

Айзек Азимов. С-шлюз
 Isaac Asimov. "C-Chute", 1951
 Перевод В. Гольдеса, И. Оганесовой
------------------

 В каюту, куда поместили полковника Энтони Уиндема и других
пассажиров, проникал шум боя. На некоторое время наступила тишина,
корабль замер, а это означало, что противники сражаются - находясь на
астрономическом расстоянии друг от друга, нанося мощные удары,
отражаемые защитными силовыми полями.
 Никто не сомневался в том, каким будет конец. Земной корабль был
всего лишь торговым судном, на которое спешно поставили вооружение, а
прежде чем члены команды выгнали пассажиров с палубы, полковник успел
заметить, что их атакует легкий крейсер клоро.
 Прошло меньше получаса, и начались короткие, но ощутимые толчки,
которых он ждал. Пассажиров болтало из стороны в сторону, когда
корабль пытался маневрировать, словно океанский лайнер, попавший в
шторм. Однако космос был спокойным и безмолвным. Просто пилот изо всех
сил старался избежать прямого попадания, из чего следовало, что
защитные экраны не выдержали перегрузок.
 Полковник Уиндем опирался на свою алюминиевую палку и думал о
том, что, хоть он и провел всю свою жизнь в народном ополчении, ему
так и не довелось принять участия ни в одном сражении; и сейчас
наконец-то, став толстым и хромым стариком, он оказался в самом сердце
боевых действий - командир, у которого в подчинении нет ни одного
солдата.
 Очень скоро гнусные чудовища - клоро - ступят на борт корабля.
Такова их манера вести бой. Им, конечно, ужасно мешают космические
скафандры, и они понесут большие потери, зато получат корабль землян.
Уиндем подумал о пассажирах, и на мгновение в мозгу промелькнуло:
"Если бы они были вооружены, а я мог встать во главе нашей маленькой
армии..."
 Он быстро отбросил эту бесполезную мысль. Портер явно перепуган
до смерти, да и юноша Лебланк не в лучшем состоянии. Братья Полиоркеты
- проклятье, он даже не может отличить одного от другого - устроились
в уголке и, не обращая никакого внимания на остальных, тихо себе
разговаривают. Вот Мален - совсем другое дело: сидит совершенно прямо
и, похоже, ничего не боится, его лицо вообще лишено каких бы то ни
было эмоций. Впрочем, человеку ростом в пять футов вряд ли
когда-нибудь доводилось держать в руках оружие...
 Совершенно бессмысленные размышления - какая польза от таких
вояк!
 А вот еще Стюарт - насмешливая улыбочка и сарказм, которым
пронизаны все его заявления... Уиндем искоса посмотрел на Стюарта -
тот приглаживал своими неестественно белыми руками песочные волосы.
Что толку от его искусственных рук?
 Полковник почувствовал, как содрогнулся корабль - с ним
состыковалось другое космическое судно. Через пять минут из коридора
донесся шум сражения. Один из братьев Полиоркетов что-то крикнул и
метнулся к двери. Другой позвал его:
 - Аристид! Подожди! - И бросился следом.
 Все произошло слишком быстро. Аристид выскочил из двери в
коридор. И вспыхнул на одно короткое мгновение, не успев даже
вскрикнуть от боли. Уиндем, который стоял у двери, в ужасе смотрел на
бесформенные, почерневшие останки молодого человека. Как странно - всю
свою жизнь полковник был военным, но до сих пор ему ни разу не
доводилось видеть насильственной смерти.
 Понадобились совместные усилия всех остальных пассажиров, чтобы
затащить внутрь каюты отчаянно сопротивлявшегося второго брата.
 Постепенно шум сражения стих.
 - Ну вот и все, - сказал Стюарт. - Теперь они оставят двоих клоро
на борту и отправят нас на одну из своих планет. Мы превратились в
военнопленных.
 - Неужели их здесь будет только двое? - удивленно спросил Уиндем.
 - Так у клоро принято, - ответил Стюарт. - А почему вы
спрашиваете, полковник? Намерены возглавить бесстрашный рейд и
отобрать корабль у врага?
 - Черт побери, уже и полюбопытствовать нельзя, - покраснев,
заявил Уиндем.
 Но из его попыток напустить на себя важный вид, исполненный
чувства собственного достоинства, ничего не вышло. И ему это было
прекрасно известно. От хромого старика мало прока.
 Кроме того, Стюарт, по всей вероятности, хорошо знал клоро. Он
ведь жил среди инопланетян и наверняка успел изучить их обычаи.

 Джон Стюарт с самого начала объявил, что клоро всегда ведут себя
как джентльмены. Через двадцать четыре часа плена он повторил свои
слова, сгибая и разгибая пальцы рук и наблюдая за движением мягкой
синтеплоти.
 Ему нравилось, что у остальных его слова вызвали возмущение. Люди
созданы для того, чтобы им причинять боль; самые настоящие вонючки -
все до единого. И руки у них сделаны из того же материала, что и тело.
 Вот, например, Энтони Уиндем, особенно он. Полковник Уиндем - так
он сам себя называл, и Стюарт был готов ему поверить. Полковник в
отставке, который дрессировал отряд деревенских ополченцев на зеленой
лужайке лет сорок назад, и при этом настолько ничем не выделялся, что
его не позвали назад на службу, даже когда на Земле во время первой
межзвездной войны возникла чрезвычайная ситуация.
 - Чертовски неприятные вещи вы тут рассказываете про нашего
врага, Стюарт. Я совсем не уверен, что мне нравится ваше отношение.
 Казалось, Уиндем с трудом выталкивает слова сквозь свою аккуратно
подстриженную бородку. Голова у него была выбрита в соответствии с
современной армейской модой, только теперь возле круглой лысины
появилась короткая седая щетина. Отвислые дряблые щеки да красные
прожилки на массивном носу придавали старику какой-то неопрятный вид,
словно его неожиданно и слишком рано разбудили.
 - Чушь собачья, - заявил Стюарт. - Вам нужно только развернуть
данную ситуацию на сто восемьдесят градусов. Представьте себе, что
корабль землян взял в плен лайнер клоро. Как вы думаете, какая судьба
ждала бы всех гражданских лиц, находящихся на борту?
 - Я ни секунды не сомневаюсь, что наши солдаты стали бы соблюдать
все законы ведения межзвездной войны, - важно проговорил Уиндем.
 - Если не считать того, что таковых законов не существует.
Высадив на борт захваченного корабля команду, как вы думаете, стали бы
мы заботиться о том, чтобы обеспечить тех, кто остался в живых,
атмосферой с высоким содержанием хлора, оставили бы им личные вещи,
отдали бы в их распоряжение самую удобную каюту, и так далее, и так
далее, и так далее?
 - Заткнитесь, ради всего святого! - рявкнул Бен Портер. - Если я
еще услышу ваши "и так далее", я просто свихнусь.
 - Извините! - сказал Стюарт, не испытывая ни малейших угрызений
совести.
 У Портера было тонкое лицо, украшенное похожим на клюв носом, на
котором блестели капельки пота, и он так усердно кусал щеку изнутри,
что в какой-то момент даже поморщился от боли. Прижал язык к больному
месту и стал ужасно похож на клоуна.
 Стюарту надоело дразнить товарищей. Уиндем был совсем
неподходящей мишенью, а Портер мог только корчиться и страдать. Все
остальные просто молчали. Деметриос Полиоркет удалился в страну
безмолвного, нестерпимого горя. Похоже, он так и не заснул ночью. По
крайней мере, когда Стюарт просыпался, чтобы повернуться на другой бок
- он и сам спал ужасно неспокойно - с соседней койки до него
доносилось тихое бормотание Полиоркета, где доминировал один и тот же
тоскливый стон: "О, мой брат!" Сейчас он сидел на своей койке, время
от времени его покрасневшие от слез и бессонницы глаза на широком,
смуглом, небритом лице останавливались на других пленниках, а потом он
закрывал лицо загрубевшими мозолистыми руками, так что был виден
только затылок, заросший курчавыми жесткими волосами. И медленно
раскачивался из стороны в сторону - только теперь, когда все
проснулись, не произносил ни звука.
 Клод Лебланк безуспешно пытался читать письмо. Он был самым
молодым из шести пленников, может быть, даже не успел закончить
колледж, и возвращался на Землю, чтобы жениться. Стюарт заметил, как
юноша тихо плакал утром, а его розовощекая физиономия превратилась в
мордашку несправедливо обиженного ребенка. У него были почти белые
волосы, огромные голубые глаза и полные губы - красивое, женственное
лицо. Интересно, подумал Стюарт, какая девушка могла согласиться стать
его женой? Он видел фотографию этой девушки. Впрочем, кто на корабле
ее не видел? Хорошенькая, без каких бы то ни было запоминающихся черт
- все портреты невест похожи друг на друга. Однако Стюарту казалось,
что, будь он девушкой, наверняка выбрал бы себе в спутники жизни
человека больше похожего на мужчину.
 И еще Рэндольф Мален. Стюарт никак не мог понять, что же это за
человек. Он единственный из всей шестерки достаточно долго прожил на
планетах Арктура. Сам Стюарт, к примеру, пробыл там ровно столько,
сколько требовалось, чтобы прочитать в провинциальном университете
серию лекций по астроинженерии. Полковник Уиндем путешествовал от
туристической фирмы Кука, Портер намеревался купить замороженные
инопланетные овощи для своих консервных заводов на Земле, а братья
Полиоркеты пытались заниматься фермерством на Арктуре, но после двух
сезонов сдались и, умудрившись получить небольшую прибыль,
возвращались на Землю.
 Рэндольф Мален провел в системе Арктура семнадцать лет. И как
только путешественникам удается быстро узнать друг о друге самые
разнообразные подробности? Маленький человечек практически все время
молчал. Он был исключительно вежлив, всегда сторонился, стараясь дать
дорогу другому, и, казалось, его словарь состоял только из слов
"спасибо" и "извините". Однако каким-то образом стало известно, что он
отправляется на Землю впервые за семнадцать лет.
 Маленький человечек, даже чересчур аккуратный - это немного
раздражало. Например, проснувшись сегодня утром, он старательно
заправил койку, побрился, принял душ и оделся. Складывалось
впечатление, что на его многолетние привычки никак не повлиял тот
факт, что он стал пленником клоро. Нужно признать, что поведение
Малена не было демонстративным, и он ни в коей мере не показывал, что
не одобряет неряшливости других. Одетый в свой консервативный костюм,
Мален сидел на койке, сложив руки на коленях - вот-вот готов начать за
что-нибудь извиняться. Тонкая полоска растительности над верхней губой
не добавляла характера, только усиливала впечатление сдержанности. Он
был похож на карикатурное изображение бухгалтера.
 "Самое забавное то, - думал Стюарт, - что он и есть бухгалтер".
Стюарт заметил запись в судовом журнале: "Рэндольф Флюэллен Мален;
специальность: бухгалтер; место работы: "Прайм Пейпер Бокс Компани",
Арктур-2, Новая Варшава, Тобайас-авеню, 27".

 - Мистер Стюарт?
 Стюарт поднял голову.
 Это был Лебланк. Нижняя губа у него немного дрожала, и Стюарт
заставил себя вспомнить, что человек временами должен испытывать
сострадание к ближнему.
 - В чем дело, Лебланк?
 - Вы не могли бы мне сказать, когда нас отпустят?
 - А я-то откуда знаю?
 - Все говорят, будто вы жили на планете клоро, а еще вы недавно
сказали, что они всегда ведут себя как джентльмены.
 - Ну да. Но ведь даже джентльмены воюют, чтобы победить.
Возможно, нас на некоторое время интернируют.
 - Это же может длиться годы! Маргарет ждет. Она подумает, что я
умер!
 - Надеюсь, нам позволят связаться с Землей, когда мы прибудем на
их планету.
 - Послушайте, если вы так много знаете про этих мерзавцев, -
хриплым от возбуждения голосом заговорил Портер, - скажите, что они
станут с нами делать? Чем будут кормить? Где возьмут кислород? Не
сомневаюсь, они нас убьют. - И, словно эта мысль только сейчас пришла
ему в голову, он добавил. - Меня тоже ждет жена.
 Стюарт слышал, как он говорил о своей жене за несколько дней до
нападения клоро; особого впечатления на него эти разговоры не
произвели. Руки Портера с обкусанными ногтями вцепились в рукав
Стюарта, беспрерывно теребили его и дергали. Стюарт резко, с
отвращением отодвинулся. Ему были неприятны эти уродливые руки. Его
охватывало отчаяние от одной только мысли, что эти чудовища могут быть
настоящими, в то время как его собственные, белые, безупречной формы
руки - всего лишь имитация, рожденная из инопланетного латекса.
 - Нас не убьют. Если бы это входило в намерения клоро, они бы
давно с нами покончили. Знаете, мы ведь тоже берем клоро в плен, так
что здравый смысл подсказывает, что с пленниками следует обращаться
хорошо, если хочешь, чтобы с твоими согражданами тоже обходились
гуманно. Они сделают все, что в их силах. Еда, возможно, будет и не
самой лучшей, однако клоро лучше нас разбираются в химии. В этой
области они истинные мастера. Клоро выяснят, в какой пище мы нуждаемся
и сколько нам нужно калорий. Мы выживем. Они об этом позаботятся.
 - Не знаете, почему во мне растет уверенность, что вы
симпатизируете этим зеленым тварям, Стюарт? - проворчал Уиндем. - Меня
просто тошнит, когда я слышу, как землянин так прекрасно отзывается об
этих типах. Послушайте, приятель, по-моему, вы забыли о том, что такое
лояльность.
 - Я лоялен по отношению к тому, кто честен и благороден, вне
зависимости от внешнего вида существа, обладающего этими качествами. -
Стюарт вытянул вперед свои руки. - Вы вот это видите? Их сделали
клоро. Я прожил на одной из их планет шесть месяцев. Мои руки были
изуродованы взрывом кондиционера в моей квартире. Мне показалось, что
кислорода, которым меня обеспечивают, недостаточно - на самом деле все
было в полнейшем порядке - и решил немного покопаться в установке. В
том, что произошло, мне некого винить, кроме самого себя. Никогда не
следует соваться в приборы, сделанные не на твоей родной планете.
Когда один из клоро надел атмосферный скафандр и добрался до меня,
спасти мои руки уже было невозможно.
 Они вырастили - специально для меня - руки из синтеплоти и
сделали операцию. Знаете, что это означает? Это означает, что им
пришлось построить оборудование и изобрести питательные растворы,
которые могли бы функционировать в кислородной атмосфере. И еще это
означает, что их хирурги вынуждены были сделать сложнейшую операцию,
надев атмосферные скафандры. И вот я снова с руками. - Стюарт
неожиданно рассмеялся и потряс почти бесполезными кулаками. - Руки...
 - И вы готовы ради этого предать Землю? - спросил Уиндем.
 - Предать Землю? Вы спятили! Я многие годы ненавидел клоро за то,
что они для меня сделали. Раньше, до несчастного случая, я был пилотом
на трансгалактических линиях. А теперь? Работа в конторе, время от
времени лекции. Мне понадобилось немало времени, чтобы понять, что я
один во всем виноват, а клоро поступили со мной невероятно благородно.
У них есть свой этический кодекс, и он ничем не отличается от нашего.
Если бы не глупость кое-кого из их представителей - да и наших,
конечно - мы бы не воевали. А после того как все закончится...
 Полиоркет вскочил на ноги и сжал руки в кулаки. Его глаза метали
молнии.
 - Мне совсем не нравится то, что вы говорите, мистер.
 - Хотелось бы знать почему?
 - Потому что ты тут расхваливаешь этих зеленых ублюдков. Клоро
хорошо с тобой обращались, да? А вот по отношению к моему брату они
вели себя не так благородно. Они его убили. Знаешь, пожалуй, я тебя
прикончу. Я понял: ты наверняка шпионишь для этих зеленух.
 И он бросился на Стюарта.
 Тот даже не успел поднять руки, чтобы защититься от разъяренного
фермера.
 - Что, черт подери...
 Потом Стюарт схватил Полиоркета за запястье и выставил плечо,
чтобы помешать тому дотянуться до своего горла. Рука из синтеплоти
оказалась практически бесполезной, Полиоркет легко вырвался.
 Уиндем вопил что-то неразборчивое, а Лебланк взмолился своим
нежным голоском:
 - Перестаньте! Ну перестаньте же!
 Но именно коротышка Мален обхватил фермера сзади за шею и
попытался оттащить его от Стюарта. Без особого результата; Полиоркет,
казалось, и не заметил, что маленький человечек висит у него на шее.
Ноги Малена болтались в воздухе, так что он беспомощно мотался из
стороны в сторону. Но он не разжимал рук и мешал Полиоркету, так что в
конце концов Стюарт вырвался и схватил алюминиевую палку Уиндема.
 - А ну, отвали, Полиоркет! - крикнул он.
 А потом с трудом перевел дух, опасаясь нового нападения. Пустой
алюминиевый цилиндр почти ничего не весил, пользы от него было бы
совсем немного, но это все равно лучше, чем рассчитывать на свои
слабые руки.
 Мален отошел в сторону, но остался настороже. Он тяжело дышал, а
его одежда была в беспорядке.
 Секунду Полиоркет не шевелился. Просто стоял, глядя в пол.
 - Бессмысленно все это, - проговорил он наконец. - Я должен убить
клоро. А ты думай, о чем говоришь, Стюарт. Станешь болтать лишнее - и
у тебя будут серьезные неприятности. Очень болезненные, уж можешь мне
поверить.
 Стюарт вытер пот со лба и бросил палку Уиндему; тот схватил ее
левой рукой, потому что в правой у него был зажат носовой платок,
которым он усиленно приводил в порядок свою лысину.
 - Господа, нам следует избегать подобных стычек, - произнес
Уиндем. - Подумайте о нашем престиже. Не забывайте, у нас общий враг.
Мы все являемся представителями Земли и должны вести себя
соответствующим образом - мы же правящая раса Галактики. Негоже нам
унижать себя перед низшими существами.
 - Ну хорошо, полковник, - устало перебил его Стюарт, - не могли
бы вы отложить продолжение речи до завтра? - А затем повернулся к
Малену: - Спасибо вам.
 Он стеснялся своих слов, но не мог не выразить свою
благодарность. Поступок маленького путешественника поразил его до
глубины души.
 - Не стоит благодарить меня, мистер Стюарт, - тихо, почти
шепотом, но сухо сказал Мален. - Я не мог поступить иначе. Это было
только логично. Если нас интернируют, вы нам пригодитесь в качестве
переводчика - вы же единственный знаете клоро и их повадки.
 Стюарт поморщился. Очень бухгалтерские рассуждения, слишком
логические, бесцветные, лишенные жизни. Риск - и выгода, которую можно
получить в результате. Все сбалансировано - активы и пассивы. Ему было
бы приятнее, если бы Мален бросился ему на помощь из-за... ну и по
какой причине? Из чистого самоотверженного благородства?
 Стюарт беззвучно рассмеялся. Почему он ждет от людей идеализма
вместо честной, неприкрытой мотивации, направленной на соблюдение
собственной выгоды?

 Полиоркет впал в ступор. Горе и ярость сжигали его изнутри, но он
не умел облечь их в слова и выпустить на свободу. Если бы он был
Стюартом, с длинным болтливым языком, то смог бы выговориться, и тогда
ему, может быть, стало бы лучше. Вместо этого он сидел тут, в каюте
захваченного корабля, а часть его души умерла: у него больше нет
брата, Аристида больше нет...
 Все произошло так быстро. Если бы можно было вернуться назад,
если бы у него была одна лишняя секунда... он бы схватил Аристида,
удержал бы его, спас...
 Он ненавидел клоро. Два месяца назад он что-то смутно о них
слышал, но не более того, теперь же так сильно их ненавидел, что с
радостью отдал бы жизнь за возможность убить парочку этих тварей.
 - А из-за чего началась война? - спросил Полиоркет, не поднимая
головы.
 Он боялся услышать голос Стюарта, потому что ненавидел его, но
ответил Уиндем, лысый полковник:
 - Основной причиной, сэр, был спор за право владения рудниками в
системе Уандотт. Клоро посягнули на собственность Земли.
 - Там хватило бы места и тем и другим, полковник!
 Полиоркет поднял голову и злобно оскалился. Ну не способен этот
Стюарт долго помалкивать. Снова открыл свою пасть, безрукий инвалид,
умник, дружок клоро.
 - Разве это повод для войны, полковник? - продолжал Стюарт. - Мы
же не можем существовать на одних и тех же планетах. Нам нечего делать
там, где атмосфера богата хлором, а от наших - кислородных - им тоже
нет никакой выгоды. Хлор смертельно опасен для нас, для них смертельно
опасен кислород. Нет ни малейшего смысла воевать. Наши расы не имеют
ничего общего. Да, и мы, и они намерены добывать железо на
планетоидах, лишенных атмосферы, но в Галактике таких - миллионы.
Разве это повод для войны?
 - Существует понятие планетарной чести... - проговорил Уиндем.
 - Планетарное удобрение, вот что это такое. Как можно оправдывать
этими глупыми рассуждениями столь бессмысленную войну? Вести ее можно
только на пограничных постах. Рано или поздно дело закончится
переговорами, с которых следовало начинать. Ни мы, ни клоро от этой
войны ничего не выигрываем.
 Полиоркет, хоть и неохотно, был вынужден признать - не вслух,
естественно - что согласен со Стюартом. Какое им с Аристидом было дело
до того, где Земля или клоро добывают железо? Неужели ради этого
стоило умирать? Неужели из-за этого погиб Аристид?
 Неожиданно прозвучала предупредительная сирена.
 Полиоркет вскинул голову и медленно поднялся, обнажив зубы в
хищной усмешке. Возле двери могло находиться только одно существо. Он
ждал - руки напряжены, сжаты в кулаки. Стюарт бросился к нему.
Полиоркет заметил это и усмехнулся. Пусть только клоро зайдет, и тогда
ни Стюарт, ни один другой ублюдок не сможет его остановить. Подожди,
Аристид, подожди всего одну минутку, и я начну за тебя мстить.
 Дверь открылась, и на пороге возникло существо, полностью
спрятанное в бесформенную пародию на скафандр. Зазвучал странный,
неестественный, но достаточно приятный голос:
 - Мой товарищ и я, земляне, мы обеспокоены...
 Существо вдруг замолчало, потому что Полиоркет с диким ревом
метнулся к нему. Его движение не было заранее рассчитанным, им двигала
слепая животная ярость. Темноволосая голова опущена, сильные руки
расставлены в стороны, а поросшие короткими волосками пальцы скрючены,
словно готовясь задушить первого, кто попадется на пути. Стюарт, не
успев ничего предпринять, в единую долю секунды был отброшен на
какую-то койку.
 Клоро, не особенно напрягаясь, мог бы остановить Полиоркета или
отойти в сторону, позволив урагану двигаться своим путем. Он не сделал
ни того ни другого. Откуда-то возникло оружие, из которого вылетел
розовый луч и коснулся землянина. Полиоркет споткнулся и рухнул на
пол, тело замерло в том положении, в котором было за секунду до
выстрела - одна нога поднята - точно его моментально парализовало. Он
свалился на бок и так и остался лежать, а его живые, дикие,
исполненные ненавистью глаза метали молнии.
 - Через некоторое время с ним все будет в порядке, - произнесло
существо. Казалось, клоро просто отмахнулся от нападения Полиоркета.
Он заговорил снова: - Мой товарищ и я, земляне, мы обеспокоены
возникшим в этом помещении волнением. Вы в чем-то нуждаетесь, мы можем
вам как-нибудь помочь?
 Стюарт сердито потирал коленку, которую ушиб, когда падал на
койку.
 - Нет, спасибо, клоро.
 - Послушайте, - зло процедил Уиндем, - это чертовски
возмутительно. Мы требуем, чтобы вы нас освободили!
 Крошечная голова клоро, похожая на головку насекомого,
повернулась в сторону толстого старика. Не очень приятное зрелище,
если тебе не доводилось видеть клоро раньше. Существо было ростом с
человека, но верхняя часть его тела - шея - напоминала тонкий стебель,
на который насажена голова, похожая на опухоль. Тупой треугольный
хобот спереди, а по обе стороны - выпуклые глаза. И все. Места для
мозга, да и самого мозга здесь не было. То, что у клоро
соответствовало мозгу, находилось в животе - по земным представлениям
- так что голова являлась только органом чувств. Скафандр клоро почти
точно повторял очертания его головы, за двумя полукруглыми прозрачными
стеклами были видны глаза. Стекло казалось зеленоватого цвета из-за
того, что внутри скафандра содержалась атмосфера, богатая хлором.
 В данный момент один из глаз внимательно уставился на Уиндема, и
старик съежился под этим взглядом, но продолжал настаивать на своем:
 - Вы не имеете нрава держать нас в плену. Мы же гражданские лица.
 Голос клоро, какой-то искусственный, доносился из небольшого
приборчика, покрытого хромированной сеточкой и укрепленного у него на
груди - опять же, с точки зрения землян. Эта звуковая коробочка
действовала при помощи сжатого воздуха, контролируемого одним или
двумя тонкими, раздвоенными щупальцами, которые росли из верхней части
тела и были, благодарение Богу, спрятаны внутри скафандра.
 Клоро сказал:
 - Вы что, серьезно все это говорите, землянин? Вы наверняка
слышали о войне, знаете, что такое законы военного времени и
военнопленные.
 Он быстро подергал головой в разные стороны - внимательно
разглядывая присутствующих сначала одним, а потом и вторым глазом.
Стюарт был уверен, что каждый из глаз посылает свою собственную
информацию мозгу, который сводит ее воедино.
 Уиндему было нечего сказать. Как и всем остальным. Клоро, у
которого четыре основные конечности примерно соответствовали ногам и
рукам, в своем скафандре отдаленно напоминал человека, если, конечно,
не поднимать голову выше груди... но кто же знает, о чем он думает?
 Все молча наблюдали за тем, как инопланетянин повернулся и вышел
из каюты.

 Портер откашлялся и с трудом проговорил:
 - О Господи, вы чувствуете запах хлора? Если они ничего с этим не
сделают, мы все умрем, у нас сгорят легкие.
 - Заткнитесь, - велел ему Стюарт. - В нашей атмосфере хлора так
мало, что и комар бы его не заметил, а если что-то и есть, через
несколько минут все будет в порядке. Кроме того, немного хлора вам не
повредит. Он прикончит вирус, вызвавший вашу простуду.
 - Стюарт, - тоже кашляя, сказал Уиндем, - я считаю, вы должны
были сказать вашему приятелю клоро, чтобы они нас отпустили. Вы не
очень-то храбро себя вели в его присутствии, так что нечего важничать
сейчас, когда этот урод ушел.
 - Вы же слышали, что он сказал, полковник, Мы военнопленные, а
обменом военнопленных занимаются дипломаты. Придется нам подождать.
 Лебланк, который смертельно побледнел, когда в каюту вошел клоро,
вскочил на ноги и бросился в туалет. Все слышали, как его вырвало.
 Пока Стюарт пытался придумать, что же можно сказать, чтобы
заглушить неприятные звуки, заговорил Мален. Он покопался в маленькой
коробочке, которую вытащил из-под подушки, и сказал:
 - Возможно, мистеру Лебланку стоит принять успокоительное, прежде
чем он отправится спать. У меня есть тут несколько таблеток, я с
удовольствием с ним поделюсь. - И тут же попытался объяснить, почему
проявляет такое великодушие: - Иначе он не даст нам заснуть ночью.
 - Очень разумно, - согласился Стюарт. - Приберегите-ка еще
таблеточку для нашего сэра Ланселота. - Он подошел к Полиоркету,
который по-прежнему лежал на полу, опустился рядом с ним на колени и
спросил: - Тебе удобно, малыш?
 - Стюарт, так вести себя - дурной тон, - объявил Уиндем.
 - Ну, если вас настолько сильно беспокоит судьба бедолаги, почему
бы вам с Портером не перетащить его на койку?
 Он им помог. Теперь руки Полиоркета судорожно дергались. Судя по
тому, что было известно Стюарту про действие нервно-паралитического
оружия клоро, в данный момент Полиоркет испытывал ужасную боль, словно
все его тело пронзали тысячи иголок.
 - И советую с ним не церемониться, - сказал Стюарт. - Идиотизм
этого придурка чуть не стоил нам всем жизни. И ради чего?
 Он отодвинул застывшее тело Полиоркета и уселся рядом с ним на
край койки.
 - Ты меня слышишь?
 Глаза Полиоркета горели яростью. Он чуть приподнял руку, потом
бессильно уронил ее.
 - В таком случае слушай внимательно. Не вздумай еще раз выкинуть
что-нибудь подобное. Потому что тогда мы все можем умереть. Если бы ты
был клоро, а он - землянином, мы уже давно превратились бы в
бездыханные трупы. Так что постарайся запомнить одну простую вещь. Мы
сожалеем о том, что твой брат погиб, но он сам был виноват.
 Полиоркет попытался подняться, и Стюарт толкнул его назад на
койку.
 - Нет, лежи и слушай, - сказал он. - Возможно, больше мне не
представится такой удобной возможности заставить тебя выслушать
внимательно то, что я говорю. Твой брат не имел никакого права
покидать каюту, отведенную пассажирам. Ему все равно некуда было бы
идти. Он просто оказался в гуще боя. Мы же не знаем наверняка, что он
погиб от выстрела клоро. Это мог быть и солдат землян.
 - О, послушайте, Стюарт... - запротестовал Уиндем.
 - А у вас есть доказательства? - резко повернулся к нему Стюарт.
- Вы видели стрелявшего? Можете определить по останкам, чей луч сразил
несчастного - клоро или землян?
 Полиоркет вновь обрел дар речи; впрочем, его непослушный язык с
трудом справлялся со звуками.
 - Проклятый, вонючий ублюдок, дружок зеленух...
 - Я? Мне известно, какие мысли бродят у тебя в голове, Полиоркет.
Ты решил, что сможешь облегчить свою душу, набив мне морду. Так вот,
если ты это сделаешь, нам всем придет конец.
 Стюарт встал и прислонился спиной к стене. Сейчас он был один
против всех.
 - Никто из вас не знает клоро настолько хорошо, насколько их знаю
я. То, что они отличаются от нас в физическом отношении, не имеет
никакого значения. Существенно лишь различие темпераментов. Например,
они не понимают нашего отношения к сексу. Для них аналогичный акт
всего лишь биологический рефлекс, вроде дыхания. Они не придают этому
процессу никакого значения. А вот социальные группы являются очень
важным предметом. Не следует забывать, что предки клоро имели много
общего с нашими насекомыми. Поэтому они неизменно считают, что любая
попавшаяся им на глаза группа землян, объединенная по той или иной
причине, является социальным сообществом.
 А для них это имеет принципиальное значение. По правде говоря, я
не знаю точно, что именно это означает. Такое не дано понять ни одному
землянину. Но, вследствие своих взглядов, клоро никогда не разбивают
группы людей, как мы стараемся не разделять мать и ее детей, если,
конечно, у нас есть такая возможность. Сейчас с нами так
трогательно-нежно обращаются, возможно, только потому, что клоро
считают, будто мы страдаем из-за смерти одного из нас - они испытывают
чувство вины.
 Запомните вот что: нас интернируют вместе и будут держать вместе
все время. Лично мне эта перспектива не по душе. Добровольно я не
выбрал бы ни одного из вас в сокамерники, и, думаю, никто из вас не
выбрал бы меня. Но тут мы ничего не можем поделать. Клоро не в
состоянии понять, что мы оказались вместе на борту этого корабля
совершенно случайно.
 А это означает, что нам следует вести себя прилично. Имейте в
виду, речь тут идет не о цветочках и птичках и прочих глупостях. Как
вы полагаете, что произошло бы, если бы клоро пришли сюда немного
раньше и обнаружили, что Полиоркет собирается меня прикончить? Не
знаете? Ну а что бы вы подумали о матери, которая пытается задушить
своих детей?
 Надеюсь, вам понятно. Они убили бы нас, посчитав извращенцами и
чудовищами. Уловили? А ты, Полиоркет? Ты все понял? Так что давайте
будем обзывать друг друга, как нам вздумается, но никаких оскорблений
действием. А теперь, если не возражаете, я приведу свои руки в
порядок, верну им прежнюю форму - мои синтетические руки, которые я
получил благодаря клоро и которые один из моих соплеменников допытался
испортить.

 С точки зрения Клода Лебланка, самое худшее было уже позади. Он
сумел справиться с первым потрясением, когда его практически от всего
мутило; но хуже всего ему было от мысли, что он покинул Землю.
Отправиться в колледж, находящийся на другой планете - здорово,
настоящее приключение, позволившее ему оказаться вне сферы влияния
матери! Месяц спустя, когда он окончательно привык к новой обстановке,
его переполняло самое настоящее счастье.
 А потом, во время летних каникул, он уже больше не был Клодом,
скромным учеником; теперь он превратился в Лебланка, космического
путешественника. И эксплуатировал эту идею на полную катушку.
Настоящий, сильный мужчина рассказывал о звездах, скачках через
гиперпространство, обычаях и природе других миров; благодаря этому он
чувствовал себя уверенно с Маргарет. Она полюбила его за те опасности,
с которыми он столкнулся...
 А вот в ситуации, в которую он попал сейчас, по правде говоря,
вел он себя не так чтобы очень здорово. Лебланк это понимал, ему было
стыдно. Ему ужасно хотелось быть похожим на Стюарта.
 Он подошел к Стюарту во время обеда и сказал:
 - Извините, мистер Стюарт.
 Стюарт поднял голову:
 - Как вы себя чувствуете?
 Лебланк понял, что начал краснеть. Он легко краснел и, смущаясь
из-за этого, становился пунцовым.
 - Гораздо лучше, спасибо. Мы тут обедаем. Я принес вам вашу
порцию.
 Стюарт взял из его рук банку - стандартный космический рацион:
искусственная, концентрированная, питательная и совершенно безвкусная
еда. Она нагревалась, когда вы открывали банку, но ее можно было есть
и холодной, если возникала необходимость. И хотя к банке прилагались
ложка с вилкой, ее содержимое было такой консистенции, что вполне
можно было есть пальцами и при этом не слишком испачкаться.
 - Вы слышали мою маленькую речь? - спросил Стюарт.
 - Да, сэр. Я хочу, чтобы вы знали - вы можете на меня
рассчитывать.
 - Ну что ж, хорошо. А теперь идите ешьте.
 - Нельзя остаться с вами?
 - Пожалуйста, оставайтесь.
 Некоторое время они молча ели. Потом Лебланк выпалил:
 - Вы так уверены в себе, мистер Стюарт! Наверное, просто
замечательно быть таким!
 - Уверен в себе? Ну уж нет - вон кто у нас никогда не теряет
уверенности.
 Лебланк с удивлением проследил за взглядом Стюарта.
 - Мистер Мален? Этот коротышка? Нет!
 - Вы со мной не согласны?
 Лебланк покачал головой, а потом внимательно посмотрел на
Стюарта, пытаясь понять, не смеется ли тот над ним.
 - Он просто ледышка. В нем нет никаких чувств. Он похож на
маленькую счетную машинку. У меня он вызывает отвращение. А вот вы,
мистер Стюарт, совсем не такой. У вас внутри бушуют чувства, но вы их
контролируете. Я бы очень хотел быть похожим на вас.
 Мален подошел к ним, словно понял, что говорят о нем, хотя он,
вне всякого сомнения, ничего не слышал. Его банка с едой оставалась
практически нетронутой. Над ней еще поднимался легкий пар, когда Мален
уселся на корточки рядом со Стюартом.
 Голос бухгалтера, как и всегда, напоминал шелест ветра в кустах:
 - Мистер Стюарт, как вы думаете, сколько времени займет наше
путешествие?
 - Не знаю, Мален. Клоро, естественно, постараются избегать
оживленных торговых маршрутов и, чтобы избавиться от преследования,
предпримут больше скачков через гиперпространство, чем обычно. Меня не
удивит, если пройдет целая неделя. А почему вы спрашиваете? Не
сомневаюсь, у вас на это есть вполне определенная причина?
 - Да, конечно. - Казалось, сарказм Стюарта совершенно не
затрагивает Малена. - Просто мне пришло в голову, что было бы разумно
экономить продовольствие.
 - Продовольствия и воды нам хватит на месяц. Я проверил это в
первую очередь.
 - Понятно. В таком случае я доем содержимое этой банки.
 Что он и сделал, аккуратно воспользовавшись вилкой и время от
времени прикладывая платок к абсолютно чистым губам.

 Часа через два Полиоркет сумел подняться на ноги. Его немного
качало. Не приближаясь к Стюарту, он обратился к нему с того места,
где стоял:
 - Ты, вонючий шпион зеленых ублюдков, последи-ка за собой!
 - Ты слышал, что я говорил, Полиоркет?
 - Слышал. А еще я прекрасно слышал, что ты плел про Аристида. Я
не стану тратить на тебя силы, потому что ты всего лишь болтливый
мешок, надутый вонючим воздухом. Только рано или поздно ты слишком
разойдешься и лопнешь - тебе придет конец.
 - Буду ждать с нетерпением, - сказал Стюарт.
 Тяжело опираясь на свою палку, к ним подковылял Уиндем.
 - Ну-ну, - произнес полковник с наигранной веселостью, которой
безуспешно пытался прикрыть беспокойство, отчего оно было заметно еще
больше. - Не следует забывать, что мы все земляне, черт побери, и
пусть вас это поддерживает и вдохновляет. Мы не должны унижаться перед
проклятыми клоро. Поставим крест на всех наших разногласиях и будем
помнить только, что мы являемся гражданами Земли, которым следует
объединиться против инопланетных подонков.
 Стюарт непристойно выругался.
 Портер стоял сразу за Уиндемом. Они вот уже целый час о чем-то
шептались с бритоголовым отставным воякой, и сейчас Портер с
возмущением произнес:
 - Вы можете, конечно, умничать, Стюарт, только вряд ли это
поможет. Выслушайте полковника. Мы тут с ним обсуждали сложившуюся
ситуацию.
 Портер смыл грязь с лица, намочил волосы и зачесал их назад. Это,
однако, не избавило его от небольшого подергивания правого уголка рта
и не сделало руки с заусеницами более привлекательными.
 - Ладно, полковник, - сказал Стюарт. - Что вы там надумали?
 - Я бы хотел, чтобы собрались все, - сказал Уиндем.
 - Ну хорошо, зовите их.
 Очень быстро подошел Лебланк, за ним, не торопясь, последовал
Мален.
 - А этот нужен? - спросил Стюарт, махнув рукой в сторону
Полиоркета.
 - Конечно. Мистер Полиоркет, не могли бы вы присоединиться к нам?
 - Отвяжитесь.
 - Ладно, - бросил Стюарт, - оставьте его в покое. Лично мне он не
нужен.
 - Нет, нет, - сказал Уиндем, - это дело касается всех землян.
Мистер Полиоркет, вы должны к нам присоединиться.
 Полиоркет перекатился на край койки.
 - Мне и отсюда все прекрасно слышно.
 - Как вы думаете, они - я имею в виду клоро - прослушивают нашу
каюту? - спросил Уиндем у Стюарта.
 - Нет, с какой стати?
 - Вы уверены?
 - Естественно, уверен. Они же не знали, что произошло, когда
Полиоркет на меня набросился. Просто услышали шум.
 - А может, они специально постарались сделать вид, что наша каюта
не прослушивается.
 - Знаете, полковник, я ни разу в жизни не слышал, чтобы клоро
сознательно кого-нибудь обманули...
 - Эта вонючка просто обожает клоро, - перебил его Полиоркет.
 - Давайте не будем начинать все сначала, - поспешно проговорил
Уиндем. - Вот что я хочу вам сказать, Стюарт: мы тут с Портером
обсуждали наши проблемы и пришли к выводу, что вы достаточно хорошо
знаете клоро и можете придумать способ повернуть наш корабль в сторону
Земли.
 - Вы ошибаетесь. Я ничего не могу придумать.
 - Может быть, существует какая-нибудь возможность отбить корабль
у этих зеленых уродов, - предположил Уиндем. - Ну, скажем, у них есть
какое-нибудь слабое место. Черт побери, вы же должны понимать, о чем я
говорю.
 - Скажите мне, полковник, что вас так беспокоит? Ваша собственная
шкура или интересы Земли?
 - Меня возмущает ваш вопрос! Я хочу, чтобы вы знали: несмотря на
то что я, как и любой другой человек, забочусь о собственной
безопасности, в первую очередь я думаю о Земле. И считаю, что все
остальные со мной согласны.
 - Совершенно верно, - мгновенно подтвердил Портер. Лебланк
казался обеспокоенным, весь вид Полиоркета выражал презрение. На лице
Малена не отразилось ничего.
 - Отлично, - кивнул Стюарт. - Конечно, я совершенно точно знаю,
что мы не сможем отобрать у них корабль. Они вооружены, а мы нет. Но
вот что я вам скажу: вам наверняка известно, почему клоро постарались
захватить корабль, не повредив его. Дело в том, что им необходимы
корабли. Они лучше нас, землян, разбираются в химии, зато мы добились
гораздо больших успехов в астроинженерии. Наши корабли больше, мощнее,
и у нас их много. По правде говоря, если бы команда нашего судна с
уважением относилась к военным аксиомам, они должны были бы взорвать
корабль, как только возникла опасность захвата.
 - И погубить пассажиров? - Лебланк пришел в ужас.
 - А почему бы и нет? Вы же слышали нашего симпатягу полковника.
Каждый из нас ставит интересы Земли выше собственной вонючей ничтожной
жизни. Какой толк Земле от того, что мы остались в живых? Никакого.
Принесет ли вред этот корабль, попав в руки клоро? Уж можете не
сомневаться!
 - В таком случае почему, - спросил Мален, - наши отказались
взорвать корабль? Наверняка у них была причина.
 - Естественно, была. У наших военных существует жесткий закон: ни
в коем случае нельзя допускать, чтобы соотношение жертв, понесенных
землянами и их врагами, было не в пользу Земли. Если бы они взорвали
корабль, погибли бы двадцать военных и семь гражданских лиц, в то
время как враг вообще не понес бы никаких потерь. Следовательно,
произошло скорее всего вот что: мы пустили их на борт корабля, убили
двадцать восемь клоро - не сомневаюсь, что не меньше - а после этого
позволили им захватить корабль.
 - Болтовня, болтовня, болтовня, - оскалился Полиоркет.
 - Во всем этом есть еще и мораль, - продолжал Стюарт. - Нам не
отобрать корабль у клоро. Но мы могли бы напасть на них и отвлекать
ровно столько времени, сколько понадобится кому-нибудь из нас, чтобы
испортить двигатель.
 - Что? - крикнул Портер, и Уиндем испуганно махнул ему рукой,
чтобы тот вел себя потише.
 - Испортить двигатель, - повторил Стюарт. - То есть уничтожить
корабль. Мы же все этого хотим, не так ли?
 - Не думаю, что что-нибудь получится, - побелевшими губами
прошептал Лебланк.
 - Ну, тут нельзя быть ни в чем уверенным, пока не попробуешь. А
разве мы что-нибудь теряем, предпринимая такую попытку?
 - Наши жизни, черт вас подери! - взревел Портер. - Ты, безумный
маньяк, ты спятил!
 - Если я маньяк, - сказал Стюарт, - и безумен, следовательно, я
спятил. Только, по-моему, вы забыли одну истину: в случае нашей смерти
- а вероятность такого исхода крайне велика - не пропадет ничего, что
представляло бы для Земли ценность; а вот если уничтожим корабль,
Земля от этого лишь выиграет. Разве настоящий патриот будет
колебаться, какой ему должно сделать выбор? Кто из здесь
присутствующих готов поставить собственные интересы выше интересов
своей планеты? - Он замолчал и оглядел всех по очереди. - Не
сомневаюсь, что про вас этого сказать ни в коем случае нельзя,
полковник Уиндем?
 Уиндем закашлялся.
 - Дорогой мой, дело вовсе не в этом. Наверняка существует
возможность сохранить корабль для Земли, не рискуя при этом нашими
жизнями, как вы полагаете?
 - Отлично. Может быть, вы скажете нам всем, что нужно делать?
 - Давайте подумаем. На борту корабля находится всего два клоро.
Если бы кто-нибудь из нас смог к ним подобраться и...
 - Каким образом? Весь корабль заполнен хлором. Придется надеть
скафандр. Сила тяжести в отсеках врага увеличена до привычных им
величин, так что тот придурок, что согласится отправиться к клоро,
будет ползти, словно металлическая муха, тяжелая и неповоротливая. Да,
конечно, можно попытаться подобраться к ним незаметно - это все равно
что посоветовать скунсу двигаться по ветру.
 - Ну, в таком случае нужно отказаться от этой затеи, - голос
Портера дрожал. - Послушайте, Уиндем, и речи не может быть о том,
чтобы уничтожить корабль. Лично я достаточно высоко ценю свою жизнь.
Если кто-нибудь из вас попытается выкинуть какую-нибудь глупость, я
позову клоро и все им расскажу.
 - Великолепно, - сказал Стюарт, - вот наш герой номер один.
 - Я хочу вернуться на Землю, однако... - проговорил Лебланк.
 - Не думаю, что у нас есть серьезные шансы уничтожить корабль,
если только... - перебил его Мален.
 - Герои номер два и три. А как насчет тебя, Полиоркет? Вот
реальная возможность прикончить парочку клоро.
 - Я хочу удавить их собственными руками, - прорычал фермер, сжав
могучие кулаки. - Подожди, попаду на их планету, тогда пришью целую
дюжину.
 - Самое время давать подобные обещания, - усмехнулся Стюарт. - А
как насчет вас, полковник? Разве вы не хотите бок о бок со мной
шагнуть в пасть смерти, покрыв себя славой?
 - Стюарт, вы ведете себя цинично и некрасиво. Совершенно
очевидно, что, если наши товарищи не согласны с вашим планом, у вас
ничего не выйдет.
 - Если только я один не управлюсь, не так ли?
 - Вы этого не сделаете, слышите? - мгновенно вставил Портер.
 - Конечно, не сделаю, - согласился с ним Стюарт. - Я не
утверждал, что являюсь героем. Я всего лишь самый обычный патриот и
готов отправиться на любую планету, где, меня примут и где я смогу
пересидеть войну.

 - По правде говоря, существует способ удивить клоро, - задумчиво
проговорил Мален.
 На его слова никто не обратил бы внимания, если бы не Полиоркет.
Он грубо рассмеялся и, указав коротким указательным пальцем с грязными
ногтями на Малена, фыркнул:
 - Мистер бухгалтер!.. Ну давайте, выкладывайте, мистер бухгалтер.
И вам захотелось произнести речь? Вам тоже вздумалось побренчать
пустыми, бессмысленными словами? - Он повернулся к Стюарту и зло
проговорил: - Пустая брехня! А ты, трепло безрукое, вообще ни на что
не способен, кроме болтовни.
 Мален подождал, пока Полиоркет замолчит, и только тогда заговорил
снова, обращаясь к Стюарту:
 - Возможно, нам удастся подобраться к клоро снаружи. В этой каюте
наверняка есть С-шлюз.
 - А что это такое? - спросил Лебланк.
 - Ну... - начал Мален, а потом замолчал, не зная, что сказать.
 - Это такое сокращение, приятель, - насмешливо проговорил Стюарт:
- Полностью он называется "санитарный шлюз". О С-шлюзах не принято
говорить, но онй есть на всех кораблях, во всех больших каютах. Это
всего лишь воздушные шлюзы, через которые наружу выбрасываются трупы.
Похороны в космосе. Благородная печаль, опущенные головы, капитан
произносит речь, которая берет всех за душу - на Полиоркета она не
произвела бы никакого впечатления, только ужасно разозлила бы.
 - Воспользоваться этим, чтобы покинуть корабль? - Лебланк
поморщился.
 - А почему бы и нет? Вы что, суеверны? Я вас слушаю, Мален.
 Маленький человечек терпеливо ждал своей очереди.
 - Оказавшись снаружи, - продолжил он, - можно войти в корабль по
одной из паровых труб - если, конечно, повезет. И тогда в рубку
управления явится нежданный гость.
 - Как это вы придумали такую штуку? - удивленно посмотрел на него
Стюарт. - Что вы можете знать о паровых трубах?
 Мален кашлянул:
 - Вы имеете в виду мою бумажную профессию? Ну... - Он слегка
покраснел, помолчал немного, а потом заговорил бесцветным, лишенным
каких бы то ни было эмоций голосом: - Наша компания, которая выпускает
нарядные коробочки для подарков и всякие безделушки, несколько лет
назад стала производить коробочки для конфет в виде космических
кораблей. Она была устроена таким образом, что стоило потянуть за
веревочку, как в небольших резервуарах с воздухом возникали отверстия,
из которых вырывался сжатый воздух - и космический корабль,
разбрасывая конфеты, начинал летать по комнате. Специалисты по
торговле утверждали, что дети с удовольствием будут, с одной стороны,
играть с кораблем, а с другой - собирать конфеты.
 На самом деле этот проект потерпел полнейший крах. Корабли били
посуду, а пару раз даже нанесли детям травмы. Кроме того, дети не то
чтобы с удовольствием собирали конфеты - они устраивали из-за
сладостей настоящие баталии. В общем, идея оказалась, мягко говоря,
неудачной. Мы потеряли кучу денег.
 Однако, пока эти космические корабли разрабатывались, всем было
страшно интересно. Эта новая игра отвратительно сказывалась на
качестве работы и моральном духе нашей конторы. На некоторое время мы
все превратились в специалистов по паровым трубам. Я прочитал
множество книг о строительстве космических кораблей. В свободное от
работы время, естественно.
 - Знаете, идея-то киношная, прямо как в боевиках, - проговорил
Стюарт. Он был явно заинтересован. - Но, может быть, из нее что-нибудь
и получится, если у нас, конечно, найдется лишний герой. Есть такой?
 - А как насчет вас? - спросил Портер, в голосе которого звучало
высокомерие. - Вы тут насмехаетесь над нами, отпускаете дешевые
шуточки. Что-то я не заметил, чтобы вы рвались в бой.
 - А я не герой, Портер, и не скрываю этого. Моя главная цель -
остаться в живых. Но вы все - благородные патриоты. Полковник ведь так
сказал, кажется? Как насчет вас, полковник? Вы же тут у нас заводила.
 - Если бы я был моложе, - сказал Уиндем, - и если бы у вас, черт
побери, были здоровые руки, я бы с удовольствием набил вам морду, сэр.
 - Вот уж в этом я ни секунды не сомневаюсь. Только вы не ответили
на мой вопрос.
 - Вам прекрасно известно, что в мои годы и с такой ногой... - он
хлопнул рукой по коленке, - я не в состоянии проделывать подобные
вещи, как бы сильно мне этого ни хотелось.
 - Ну да, - сказал Стюарт, - а я безрукий, как охарактеризовал
меня Полиоркет. Значит, мы с вами не считаемся. А остальные? Что
помешает им совершить этот героический акт?
 - Послушайте, - воскликнул Портер, - я хочу, чтобы вы объяснили
мне, что вы тут обсуждаете! Как может человек пройти по паровой трубе?
А что, если клоро воспользуются трубой в тот момент, когда кто-нибудь
из нас будет находиться внутри?
 - Ну, Портер, в этом как раз и заключается прелесть риска. Самое
интересное.
 - Он же заживо сварится, как рак!
 - Очень симпатичное сравнение, но, к сожалению, совершенно
неверное. Пар будет идти по трубе совсем недолго, может быть,
несколько секунд, скафандр выдержит. Однако пар вырывается со
скоростью в несколько сотен миль в минуту, так что вас выбросит наружу
еще прежде, чем вы успеете вспотеть. Если быть до конца честным, вы
окажетесь в открытом космосе достаточно далеко от корабля, так что
сможете больше не опасаться клоро. Надеюсь, вы понимаете, что в такой
ситуации вернуться на корабль вам вряд ли удастся.
 Портер весь взмок.
 - И не надейтесь напугать меня, Стюарт.
 - Я вас не напугал? Значит, вы готовы отправиться на задание? А
вы хорошо себе представляете, что значит оказаться в открытом космосе?
Там не будет никого, совсем никого. Сначала вас станет на довольно
большой скорости бросать из стороны в сторону, но вы этого не
заметите. Вам покажется, что вы замерли на месте. Только звезды
мечутся вокруг, превращаясь в светящиеся пятна и полосы. Они не
остановятся. Они даже не замедлят движения. А потом откажет
обогревательная система скафандра, затем кончится кислород - вы будете
умирать очень, очень медленно. У вас будет масса времени на раздумья.
Ну а если захочется покончить со всем этим поскорее, можно расстегнуть
скафандр. Только удовольствия вы все равно не получите. Я видел лица
тех, у кого скафандры порвались в результате несчастного случая -
ужасающее зрелище. С другой стороны, разумеется, быстро. А потом...
 Портер отвернулся и нетвердыми шагами отошел от Стюарта. Тот
спокойно, почти весело продолжал:
 - Еще одна неудача. Ну, кто готов заплатить самую высокую цену за
то, чтобы стать героем?
 - Давай, давай, болтай, мистер Трепло, - сказал Полиоркет, и его
резкий голос сделал слова еще злее. - Давай, пустозвон, чего замолк?
Очень скоро я выбью тебе все зубы, подожди чуть-чуть. Я думаю, кое-кто
с удовольствием ко мне присоединится, а, мистер Портер?
 Портер посмотрел на Стюарта, словно соглашаясь с Полиоркетом, но
промолчал.
 - А ты, Полиоркет? Ты же у нас парень что надо, крутой мужик.
Помочь тебе надеть скафандр?
 - Я скажу, когда мне понадобится твоя помощь.
 - Лебланк?
 Молодой человек отшатнулся от него.
 - Вы же хотите вернуться к Маргарет.
 Лебланк только покачал головой.
 - А как насчет вас, Мален?
 - Ну, я попробую.
 - Что?
 - Я сказал "да", я попробую. Ведь это же я все придумал.
 - Вы что, серьезно? - Стюарт был потрясен. - Почему?
 Мален поджал губы:
 - Потому что никто другой не хочет.
 - Но это же не уважительная причина. Особенно для вас.
 Мален пожал плечами.
 За спиной Стюарта застучала по полу алюминиевая палка Уиндема.
 - Вы действительно намерены туда отправиться?
 - Да, полковник.
 - В таком случае, проклятье, я хочу пожать вашу руку. Вы... вы
настоящий представитель Земли, клянусь небесами. Сделайте это,
одержите победу или умрите, я буду свидетелем вашего подвига.
 Мален смущенно вытащил руку из трепещущей от энтузиазма ладони
полковника Уиндема.
 А Стюарт просто стоял и смотрел. Он попал в весьма
затруднительную ситуацию. По правде говоря, он оказался в самом
необычном из всех положений на свете. Такого с ним еще никогда не
случалось.
 Он не знал, что сказать.

 Атмосфера, в которой пребывали пленники, изменилась. Вместо
отчаяния и мрачной тоски всех охватило взволнованное единение
заговорщиков. Даже Полиоркет принялся рассматривать скафандры и
высказался - коротко, хриплым голосом - какой считает самым
подходящим.
 У Малена возникли проблемы - скафандр висел на нем мешком, даже
несмотря на то что все застежки были затянуты на максимум.
 Стюарт неловко держал тяжелый шлем, искусственные руки были не в
состоянии надежно за него ухватиться.
 - Если у вас чешется нос, лучше почесать его сейчас, -
посоветовал он. - Боюсь, следующая возможность представится не скоро.
- Он не сказал: "Возможно, никогда".
 - Думаю, следует взять запасной баллон с кислородом, - бесцветным
голосом проговорил Мален.
 - Хорошая идея.
 - С ограничивающим подачу кислорода вентилем.
 Стюарт кивнул:
 - Да, да, понятно. Если вас отбросит от корабля, вы попробуете
воспользоваться запасным баллоном в качестве реактивного двигателя,
при помощи которого можно будет попытаться вернуться к кораблю.
 Они надели шлем Малену на голову и прикрепили ему на пояс
запасной баллон. Полиоркет и Лебланк подняли бухгалтера над отверстием
С-шлюза. Внутри царил пугающий мрак, поскольку металлическая обшивка
была выкрашена в черный похоронный цвет. Стюарту показалось, что он
уловил какой-то специфический запах - всего лишь шутки чересчур
разгулявшегося воображения.
 Когда Мален уже почти был в трубе, Стюарт неожиданно постучал
рукой по шлему:
 - Вы меня слышите?
 Мален кивнул.
 - Воздух поступает нормально? Никаких проблем?
 Мален жестом успокоил его.
 - В таком случае не забудьте: вы не должны пользоваться
радиоприемником, вмонтированным в скафандр. Клоро могут уловить
сигнал.
 Стюарт неохотно отошел в сторону.
 Сильные руки Полиоркета опустили Малена, и наконец они услышали,
как металлические подошвы коснулись внутренней стенки шлюза. Внешняя
крышка захлопнулась, силоксановая прокладка с тихим шуршанием встала
на место, надежно запечатав С-шлюз.
 Стюарт стоял возле рубильника, контролирующего выход из шлюза.
Потянул рубильник на себя, и стрелка прибора, определяющего давление
внутри трубы, метнулась к нулю. Крошечная красная точка показывала,
что шлюз открыт. Потом точка погасла, а стрелка медленно добралась до
отметки пятнадцать фунтов.
 Они снова открыли крышку, труба была пуста.
 Первым заговорил Полиоркет.
 - Вот так коротышка! - Фермер с изумлением огляделся по сторонам.
- Такой невзрачный, а с характером!
 - Послушайте, давайте-ка подготовимся, - перебил его Стюарт. -
Существует вероятность, что клоро заметили, как мы открывали и
закрывали шлюз. Если это так, они обязательно захотят проверить, что
тут происходит, нужно будет прикрыть Малена.
 - Каким образом? - спросил Уиндем.
 - Они заметят, что Малена нигде нет. Мы скажем, что он вышел
ненадолго. Клоро знают, что земляне обладают весьма странным качеством
- обожают в полнейшем одиночестве проводить время в туалете. Так что
не станут проверять. Если нам удастся их в этом убедить...
 - А если они захотят подождать, пока Мален вернется, или
пересчитают скафандры? - спросил Портер.
 - Будем надеяться, что они не станут этого делать, - пожав
плечами, ответил Стюарт. - И вот еще что, Полиоркет, постарайся вести
себя тихо, когда они появятся.
 - Когда этот парень там? - фыркнул Полиоркет. - Ты думаешь, я
кто? - Он без всякой злобы посмотрел на Стюарта и почесал затылок. -
Знаешь, я ведь потешался над ним. Считал, что он... ну, вроде старой
бабы. Стыдно как-то.
 Стюарт откашлялся и сказал:
 - Знаете, я тут говорил всякое разное, теперь мне кажется, что
забавного в моих речах было маловато. Я хочу извиниться.
 Он отвернулся и с мрачным видом отошел к своей койке. Услышал,
что за ним кто-то идет; его дернули за рукав. Оказалось, что это
Лебланк.
 - Я постоянно думаю о том, что мистер Мален пожилой человек, -
сказал Лебланк.
 - Ну уж это точно. Кажется, ему лет сорок пять или все пятьдесят.
 - Как вы полагаете, мистер Стюарт, может быть, мне следовало
пойти вместо него? - спросил Лебланк. - Я ведь здесь самый молодой.
Мне совсем не нравится мысль о том, что я позволил пожилому
человеку... отправиться туда и не пошел сам. Я чувствую себя ужасно.
 - Понимаю. Если он погибнет, это будет настоящей трагедией.
 - Но ведь он сам вызвался. Мы же его не заставляли, правда?
 - Не пытайтесь снять с себя ответственность, Лебланк. Вам от
этого легче не станет. Потому что у него-то как раз было меньше всего
причин, чтобы рисковать жизнью, меньше, чем у всех остальных.
 Стюарт сидел и молча думал.

 Ноги Малена потеряли опору, и он начал соскальзывать вниз, все
быстрее и быстрее. Он знал, что воздух выталкивает его наружу, тащит
за собой, поэтому изо всех сил уперся руками и ногами в стену, чтобы
немного замедлить движение. Предполагается, что трупы выбрасывают в
открытый космос, подальше от корабля, но он-то не был трупом - пока
еще.
 Ноги его свободно болтались. Затем раздался щелчок - ботинок с
магнитом на подошве прилепился к корпусу корабля, в то время как все
остальное тело напоминало пробку, которая вылетела из бутылки с
шампанским. Мален на мгновение застыл на краю открытого шлюза -
неожиданно произошла смена ориентации, теперь он почему-то смотрел на
корабль сверху вниз - потом сделал шаг назад, и в этот момент крышка
шлюза аккуратно и совершенно самостоятельно вернулась на свое место.
 Малена охватило ощущение нереальности всего происходящего.
Неужели это он стоит на внешней обшивке корабля? Нет, конечно же, не
Рэндольф Ф. Мален. Совсем немногие могут похвастаться тем, что им
довелось выходить в открытый космос. Даже те, кто почти всю свою жизнь
провел на космических кораблях.
 Вдруг он понял, что испытывает боль. Выскочив из шлюза так, что
одна нога оказалась прочно прикрепленной к корпусу, Мален словно
сложился пополам. Он попытался пошевелиться, очень осторожно, и
обнаружил, что его движения стали какими-то беспорядочными и что он
практически не в состоянии их контролировать. Вроде бы ничего себе не
сломал, хотя все мышцы с левой стороны отчаянно болели.
 Тут Мален окончательно пришел в себя и заметил, что небольшие
фонарики, встроенные в комбинезон возле запястий, зажжены. Именно
благодаря их свету удалось разглядеть внутренности С-шлюза. Он с
опаской подумал, что клоро на борту корабля могут заметить два
крошечных световых пятна, двигающихся вдоль корпуса. И нажал на кнопку
у себя на поясе.
 Мален и представить себе не мог, что, стоя на корабле, не сможет
разглядеть его корпус. Но вокруг царил полнейший мрак. Были, конечно,
звезды - яркие крошечные точки, лишенные измерения. И больше ничего.
Нигде. Внизу же не было даже звезд - не удавалось разглядеть
собственные ноги.
 Мален отклонился назад, чтобы посмотреть на звезды, и у него тут
же закружилась голова. Звезды медленно плыли. Точнее, звезды стояли на
месте, а вращался корабль, но Мален никак не мог заставить себя в это
поверить. Они плыли. Он проследил глазами - вниз, за корабль. На
другой стороне появились другие звезды. Черный, пустой горизонт. О
существовании корабля можно было догадываться лишь по темному пятну,
где царила абсолютная тьма.
 Хотя... Да вот же одна звезда, почти у него под ногами! Он,
наверное, мог бы до нее дотянуться; и тут Мален понял, что это
отражение на сверкающей, словно зеркало, металлической поверхности.
 Они неслись вперед со скоростью несколько тысяч миль в час -
звезды, корабль, он сам. Впрочем, разве это имеет какое-нибудь
значение? Для него существовали только тишина, мрак и медленное
вращение ярких точек. Он не мог отвести от них взгляда...
 Неожиданно Мален ударился головой, упрятанной в шлем, о корпус
корабля - раздался тихий звон маленьких колокольчиков.
 Его охватила паника, и он принялся водить вокруг себя онемевшими
руками в грубых силиконовых перчатках. Снабженные мощными магнитами
ботинки по-прежнему надежно удерживали его на корпусе, зато все
остальное тело откинулось назад так, что колени согнулись почти под
прямым углом. Вне корабля не существовало никакой силы тяжести. Если
отклониться назад, никакая сила не станет тянуть верхнюю часть тела
вниз и не подскажет суставам, что они принимают неестественное
положение.
 Он отчаянно прижался к корпусу, и тогда его торс метнулся вверх,
но не прекратил своего движения, заняв вертикальное положение - теперь
Мален упал вперед.
 Он попытался повторить свое упражнение, только очень медленно,
развел руки в стороны, чтобы сохранить равновесие, прижал их к корпусу
корабля и вскоре сумел сесть на корточки. Осторожно начал
выпрямляться. Медленно. Еще чуть-чуть. И еще. Руки помогают удержаться
в вертикальном положении...
 И вот он уже стоит, его немного подташнивает, и кружится голова.
 Мален огляделся по сторонам. О Господи, а где же паровые трубы?
Не видно. Черное на черном, пустота на пустоте. На одно короткое
мгновение пришлось включить фонарики на запястьях. В космосе не
возникло никаких лучей, только эллиптические, резко очерченные пятна
голубой стали подмигивали ему, отражая свет. Там, где лучи попадали на
клепку, появлялась тень - черная, как сам космос, похожая на острый
нож. А световые пятна были четкими, ясными и не рассеивались.
 Мален пошевелил руками; его тело тут же чуть качнулось в
противоположную сторону - действие и противодействие. И тут он увидел
паровую трубу, ее гладкие, цилиндрические бока.
 Он было двинулся к ней, но магниты прочно держали ноги. Тогда он
напряг правую, потянул, с трудом приподнял, не забывая ни на минуту,
что должен контролировать еще и положение тела. Нога висела всего в
трех дюймах над корпусом, действие магнитов почти прекратилось; шесть
дюймов - и Малену показалось, что нога, вдруг став самостоятельной,
вот-вот улетит в непроглядный мрак.
 Он снова начал медленно ее опускать, почувствовал действие
магнита. Когда подошва находилась в двух дюймах от поверхности, он
потерял над ней контроль, и нога снова намертво приклеилась к корпусу;
раздался резкий гудящий звук. Его скафандр еще больше усиливал
вибрацию, отчего в ушах Малена зазвенело.
 Он остановился, охваченный ужасом. Дегидраторы, которые
контролировали атмосферу внутри скафандра, не справились со своей
задачей - лоб и подмышки Малена покрылись потом.
 Он подождал несколько секунд, а потом снова поднял ногу - всего
на один дюйм, усилием воли постарался удержать ее в этом положении,
затем передвинул горизонтально вперед. Это оказалось совсем легко -
движение шло перпендикулярно линиям распространения магнитного поля -
только приходилось постоянно следить за тем, чтобы нога не падала на
обшивку корабля резко: требовалось делать все очень медленно,
осторожно.
 Мален тяжело дышал, каждый шаг давался с трудом, причинял
отчаянные страдания. Коленные сухожилия скрипели, бок пронзала
нестерпимая боль.
 Мален остановился, подождал, чтобы высох пот. Если изнутри
запотеет шлем скафандра, он окажется совершенно беспомощным. Затем
снова включил фонарики и увидел впереди паровую трубу.
 На корабле их было четыре, располагались они по кольцу под углом
девяносто градусов друг к другу и служили для "точной регулировки"
курса корабля. Грубая регулировка производилась мощными двигателями,
находящимися спереди и сзади, которые позволяли набирать необходимую
скорость и обеспечивали торможение, а для совершения
гиперпространственных скачков имелись гиператомные устройства. Однако
время от времени возникала необходимость уточнения направления полета,
и тогда за дело принимались паровые трубы. Они могли изменить движение
корабля - отправить его вверх, вниз, направо или налево. Используя их
попарно, при определенном соотношении мощности каждого двигателя можно
было направить корабль в любую сторону.
 Это приспособление не удавалось улучшить вот уже несколько веков,
поскольку оно было невероятно простым. Атомный котел нагревал воду,
содержащуюся в закрытом резервуаре, она превращалась в пар, менее чем
за секунду пар достигал таких температур, что разлагался на кислород и
водород, а затем на электроны и ионы. Устройство функционировало
превосходно, поэтому никого не интересовало, какие именно процессы там
идут.
 В определенный момент срабатывал клапан, пар начинал вырываться
наружу, возникал короткий, невероятно сильный импульс. А корабль,
словно по волшебству, поворачивался в противоположном направлении
относительно собственного центра тяжести. Как только корабль занимал
нужное положение, его фиксировал другой, такой же мощный, импульс,
направленный в противоположную сторону, который компенсировал
вращательный момент. Корабль продолжал движение на той же скорости,
только в противоположном направлении.
 Мален подобрался к краю паровой трубы, И неожиданно посмотрел на
себя со стороны - крошечная пылинка, балансирующая на яйце, несущемся
сквозь космос со скоростью десять тысяч миль в час.
 Впрочем, потоков воздуха, которые могли бы сорвать и унести его с
поверхности этого яйца, не было, а магнитные подошвы держали даже
слишком надежно.
 Снова включив фонарик, Мален наклонился, чтобы заглянуть в трубу,
и корабль резко ушел вниз - человек снова потерял ориентацию. Он
всплеснул руками, машинально пытаясь удержаться, и тут понял, что
вовсе не падает. В космосе вообще нет ни верха, ни низа, а есть только
то, что растерявшийся разум определяет как верх и низ.
 Труба была достаточных размеров, чтобы туда мог забраться
человек, ведь иногда возникает необходимость проведения ремонтных
работ. В свете своих фонариков Мален заметил ступеньки внутри, совсем
рядом с тем местом, где он находился. Он с облегчением вздохнул, хотя
теперь и само дыхание давалось ему с трудом. В некоторых кораблях
лестниц не было.
 Мален подобрался поближе, чувствуя, как корабль раскачивается,
пытаясь выскользнуть из-под него. Снова иллюзия. Затем он нащупал
ступеньку рукой, оторвал ноги от обшивки и забрался внутрь трубы.
 Отвратительный комок в желудке, появившийся там с самого начала,
теперь причинял невыносимые мучения. Если сейчас клоро вздумают
изменить направление движения корабля, если пар начнет вырываться
наружу...
 Он этого все равно не услышит и ничего не узнает. Вот он держится
рукой за ступеньку, пытаясь осторожно, ощупью отыскать следующую... -
а через мгновение окажется в открытом космосе, один, не сводя глаз с
черной точки, пустоты среди звезд, которая только что была кораблем.
Возможно, на короткие секунды его окружит рой пляшущих ледяных
кристаллов, переливающихся радужным сиянием в свете его наручных
фонариков; они медленно приблизятся к нему и исполнят свой изысканный
танец, привлеченные массой тела, словно крошечные планеты к такому же
крошечному Солнцу.
 Мален почувствовал, как весь снова покрылся испариной, а еще он
понял, что ужасно хочет пить. Заставил себя не думать об этом.
Придется подождать до того момента, когда можно будет снять скафандр -
если до этого вообще когда-нибудь дойдет дело.
 Ступенька... следующая... еще одна. Сколько их здесь? Рука
соскользнула, и Мален с изумлением посмотрел на сверкающую в свете
фонарика перчатку.
 Лед?
 А почему бы ему не быть? Перегретый пар, хотя и обладает
невероятно высокой температурой, входит в соприкосновение с металлом
при практически абсолютном нуле. Импульс занимает всего долю секунды,
за это время металл не успевает нагреться выше температуры замерзания
воды. Образуется слой льда, который постепенно испаряется в вакуум.
Только скорость, с которой происходит процесс, предотвращает плавление
труб и резервуара с водой.
 Наконец рука Малена коснулась последней ступеньки. Он снова
включил фонарики. И с нарастающим ужасом посмотрел на отверстие
диаметром всего в полдюйма, из которого вырывается пар. Сейчас оно
казалось совершенно безобидным, мертвым. Впрочем, достаточно
микросекунды, чтобы все изменилось...
 Отверстие закрывал внешний клапан, который крепился на
центральной втулке, на пружинах, подсоединенных к корпусу корабля. Под
могучим натиском пара пружины разжимались перед тем, как
преодолевалась огромная инерция всего корабли. Пар проникал во
внутреннюю камеру, и, хотя общее количество энергии не менялось, она
прикладывалась в течение некоторого времени, так что существенно
уменьшалась опасность того, что корпус будет пробит.
 Мален крепко уперся ногами в ступеньку и нажал на внешний клапан,
так что тот слегка подался. Пружина была очень жесткой, но Малену
требовалось лишь немного отжать ее для того, чтобы просунуть отвертку.
 Он еще раз напрягся, надавил сильнее, чувствуя, как тело начинает
вращаться в противоположном направлении. Уперся изо всех сил и
аккуратно переключил контрольное реле, освобождающее пружину. Как
здорово, что он запомнил все инструкции из книг!
 Наконец Мален оказался в переходном шлюзе, довольно просторном -
опять же для удобства проведения ремонтных работ. Теперь его не
выбросит в открытый космос. Если паровая установка и заработает,
Малена только прижмет к внутренней стене - достаточно сильно, чтобы
превратить в бесформенную массу. Он умрет быстро и, по крайней мере,
совсем ничего не почувствует.
 Очень медленно Мален отцепил запасной баллон с кислородом. Теперь
между ним и рубкой управления был только внутренний люк. Он открывался
наружу, в космос, а во время движения пара закрывался еще плотнее,
никакой опасности. И никакой возможности открыть снаружи.
 Мален приподнялся, прижав согнутую спину к стенке. Дышать стало
тяжелее. Запасной кислородный баллон висел под странным углом. Мален
взял в руки металлический шланг и принялся колотить по крышке люка.
Вибрация стала распространяться по корпусу корабля. Снова и снова...
 Это должно привлечь внимание клоро. Им придется выяснить, что
здесь происходит.
 У него, конечно же, нет никакой возможности узнать, когда они
соберутся это сделать. Обычно полагается заполнить воздухом переходный
шлюз, чтобы надежно закрыть внешний люк. Но в данный момент внешний
люк был распахнут, так что разность давлений будет недостаточной,
чтобы заставить его захлопнуться. Воздух просто выйдет наружу.
 Мален продолжал стучать. Посмотрят ли клоро на манометр, заметят
ли, что стрелка стоит практически на нуле, или посчитают, что так и
должно быть?

 - Он ушел полтора часа назад, - сказал Портер.
 - Знаю, - отозвался Стюарт.
 Они нервничали, не находили себе места, но напряженность в
отношениях исчезла. Словно все чувства сейчас были сосредоточены на
том, что происходило снаружи, на корпусе корабля.
 Портеру было ужасно не по себе. Его жизненная философия не
отличалась особой сложностью: позаботься о себе сам, поскольку никто
другой за тебя этого не сделает. Теперь он уже не был так уверен в
справедливости своего постулата, и это его раздражало.
 - Думаете, они его поймали? - спросил он.
 - Ну, если бы это произошло, мы бы узнали, - ответил Стюарт.
 Портер понял, что остальные не рвутся вступать с ним в беседу, и
ему стало жаль себя. Он прекрасно понимал товарищей, потому что ничем
не заслужил их уважения. В течение нескольких секунд Портер приводил
самому себе доводы, оправдывавшие его поведение. Ведь и остальные тоже
были напуганы. Человек имеет право бояться. Никто не хочет умереть. По
крайней мере, он не сломался, как Аристид Полиоркет. И не плакал, как
Лебланк. Он...
 Но ведь Мален находится сейчас там, снаружи, в паровой трубе.
 - Послушайте, почему он это сделал? - Остальные пленники
повернулись к нему, не понимая, но Портеру было все равно. Его
настолько беспокоил этот вопрос, что он больше не мог сдерживаться. -
Я хочу знать, почему Мален рискует жизнью?
 - Этот человек, - ответил ему Уиндем, - настоящий патриот.
 - Нет, ничего подобного! - Портер был близок к истерике. - У
коротышки нет никаких чувств. Им двигают только уважительные причины,
и я хочу знать какие, потому что...
 Он не закончил предложения. Мог ли он сказать вслух, что, если
эти причины достаточно серьезны для бухгалтера средних лет, они могут
оказаться серьезными и для него?
 - Он просто невероятно храбрый человек, хоть и ростом не вышел, -
сказал Полиоркет.
 Портер вскочил на ноги.
 - Подождите, - быстро проговорил он. - Мален может там застрять.
Что бы он ни делал, возможно, ему не справиться одному. Я... я готов
пойти за ним.
 Его трясло, он со страхом ждал реакции острого на язык,
язвительного Стюарта. Стюарт не сводил с него глаз - вероятно, был
удивлен.
 - Давайте дадим ему еще полчаса, - тихо ответил Стюарт.
 Портер с изумлением огляделся по сторонам. На лице Стюарта не
было ничего похожего на насмешку. Оно даже показалось Портеру
дружелюбным. Вообще все смотрели на него дружелюбно.
 - А потом...
 - А потом желающие пойти вслед за Маленом будут бросать жребий.
Есть еще добровольцы, кроме Портера?
 Все подняли руки. И Стюарт тоже.
 Но Портер был счастлив. Он вызвался первым. И с нетерпением ждал,
когда пройдут эти полчаса.

 Клоро застал Малена врасплох. Внешний люк распахнулся, и в нем
появилась длинная, тощая, змеиная, практически безголовая шея клоро,
который был не в силах бороться с потоком вырывающегося наружу
воздуха.
 Кислородный баллон Малена отлетел в сторону, почти оторвался.
Прошло всего одно короткое мгновение паники, а потом он подтянул
баллон к себе, против воздушного потока, подождал немного, пока первая
ярость немного улеглась, и с силой обрушил на врага.
 Мален попал прямо по тонкой жилистой шее, сломал ее. Сам он
забрался повыше, так что воздушный поток не представлял для него
никакой опасности, снова поднял баллон и на этот раз нанес удар по
голове, превратив уставившиеся на него глаза в отвратительную, жидкую
массу. Из того, что осталось от шеи, брызнула зеленая жидкость.
 Малена затошнило, но он держался изо всех сил.
 Отвернувшись, сделал несколько шагов назад и, схватившись одной
рукой за рукоять запорного устройства, начал его вращать. Через
несколько мгновений, когда резьба кончилась, автоматически сработала
пружина, и крышка захлопнулась. Теперь включатся насосы, и вскоре
рубка управления снова заполнится воздухом.
 Мален переполз через изуродованного клоро в рубку. Она была
пуста.
 Он не успел этого до конца осознать, потому что тут же упал на
колени. Подняться ему удалось с большим трудом. Переход из состояния
невесомости в поле тяготения застал его врасплох. Кроме того, сила
тяжести здесь была привычной для клоро, а это означало, что скафандр и
обмундирование весили на пятьдесят килограммов больше, чем могло
выдержать хрупкое человеческое тело. К счастью, тяжелые, с
металлическими подошвами ботинки не приклеивались к полу - это давало
маленькую надежду на спасение. Полы и стены внутри корабля были
сделаны из сплава алюминия с пробковым покрытием.
 Мален медленно обошел рубку. Клоро со сломанной шеей упал и
теперь лежал на полу, лишь время от времени у него подергивались
разные части тела - только так и можно было догадаться, что совсем
недавно он был живым существом.
 Мален с отвращением перешагнул через него и закрыл крышку паровой
трубы.
 В рубке царила какая-то неприятная, чужая атмосфера, горели
желто-зеленые огни. Конечно же, клоро чувствовали себя здесь
прекрасно.
 Мален с удивлением и невольным восхищением подумал о том, что
клоро, вероятно, знают способ уберечь материалы от окисления под
влиянием хлора. Даже карта Земли на стене, напечатанная на блестящей
глянцевитой бумаге, казалась совершенно новенькой и нетронутой. Он
подошел поближе, стараясь разглядеть знакомые очертания континентов...
 Краем глаза заметил движение. Тяжелый скафандр делал его
неповоротливым, но он все равно постарался быстро развернуться -
насколько это было возможно. И дико завопил. Клоро, которого он считал
мертвым, медленно поднимался на ноги.
 Его безжизненная шея висела под странным углом, во все стороны
торчали порванные, изуродованные ткани, но руки были вытянуты вперед,
щупальца на груди извивались, точно змеиные жала.
 Клоро, конечно же, был слеп. Сломав ему шею, Мален лишил его всех
органов чувств, а частичная асфиксия на некоторое время вывела клоро
из строя. Но мозг, расположенный в районе живота, остался в целости и
сохранности. Клоро был жив.
 Мален отшатнулся от него. Обошел, стараясь - неуклюже и не очень
успешно - ступать на цыпочках, хотя и знал, что раненый клоро лишен
способности слышать тоже. Инопланетянин, спотыкаясь, не разбирая пути,
метался по рубке. Налетел на стену и начал сползать на пол.
 Мален отчаянно оглядывался по сторонам в поисках оружия, но
ничего не нашел. У клоро была кобура, но он не решался к ней
потянуться. И почему он только не схватился за нее сразу? Идиот!
 Дверь в рубку открылась почти бесшумно. Малан повернулся, его
трясло.
 Вошел второй клоро, живой, абсолютно целехонький. Он постоял в
дверном проеме несколько мгновений, щупальца у него на груди замерли и
напряглись, длинная, похожая на стебель шея вытянута вперед. Мерзкие,
пугающие глаза сначала уставились на Малена, затем на полуживого
товарища.
 Потом он потянулся за оружием.
 Мален, полностью не отдавая себе в этом отчета, сделал такое же
быстрое и совершенно рефлекторное движение. Он вытянул трубку шланга
запасного кислородного баллона, который снова закрепил у себя на
поясе, когда вошел в рубку, и повернул кран. Даже не стал уменьшать
давления. Струя кислорода вырвалась с такой силой, что Мален с трудом
удержался на ногах.
 Он видел струю кислорода - бледное облако на зеленом фоне. Враг,
который пытался выстрелить, так и не успел вытащить своего оружия.
 Клоро вскинул вверх руки. Широко раскрыл маленький клюв, но не
произнес ни звука. Покачнулся и упал, несколько раз дернулся, а потом
замер. Мален подошел к нему и провел струей кислорода вдоль тела,
словно пытался погасить пожар. А потом поднял ногу в тяжелом ботинке и
с силой ударил по шее, растоптав ее.
 И снова повернулся к первому которо. Тот неподвижно лежал на
полу.
 Рубку заполнил кислород - его количества хватило бы, чтобы
прикончить целую армию клоро, а баллон Малена опустел. Он перешагнул
через мертвого врага, вышел из рубки и по главному коридору направился
к каюте, где томились пленники.
 Наступила реакция - Мален всхлипывал от ослепляющего,
бессмысленного ужаса.

 Стюарт устал, Неживые руки, да и все остальное - он снова вел
корабль. К ним направлялись два земных легких крейсера. Почти двадцать
четыре часа Стюарт провел в капитанской рубке, управляя кораблем
практически в одиночку. Он выбросил все оборудование клоро, привел в
порядок приборы, следящие за составом атмосферы, определил
местоположение корабля, попытался рассчитать новый курс и послал в
космос осторожные сигналы - и вскоре они получили ответ.
 Так что когда дверь в рубку открылась и вошел Мален, Стюарт
почувствовал раздражение. Он ужасно устал, ему было не до разговоров.
 - Ради всех святых, отправляйтесь-ка обратно в постель! - сказал
Стюарт.
 - Мне надоело спать, - ответил Мален, - хотя совсем недавно
казалось, что и жизни не хватит, чтобы отоспаться.
 - Как вы себя чувствуете?
 - Все тело болит. Особенно бок. - Он поморщился и огляделся по
сторонам.
 - Клоро здесь нет, - успокоил его Стюарт. - Мы выбросили их за
борт. - Он покачал головой. - Мне было их страшно жаль. С их точки
зрения, они являются человеческими существами, а мы - инопланетяне.
Естественно, меня бы не устроило, если бы они убили вас; надеюсь, вы
это понимаете.
 - Понимаю.
 Стюарт искоса посмотрел на маленького человечка, который изучал
карту Земли.
 - Я должен принести вам свои глубочайшие извинения, Мален. Потому
что не воспринимал вас всерьез.
 - Вы имели на это полное право, - ответил Мален сухим, бесцветным
голосом.
 - Нет, не имел. Никто не имеет права презирать другого человека.
Это может быть хоть в какой-то степени оправдано только после
длительного общения.
 - Вы много об этом думали?
 - Да, целый день. Наверное, я не смогу вам всего объяснить. Дело
в моих руках, - он вытянул вперед руки. - Мне было трудно жить с
мыслями о том, что у других людей они настоящие, свои. Я должен был
сделать все, что в моих силах, чтобы принизить мотивы поведения
окружающих, указать на ошибки, слабости, продемонстрировать миру их
глупость. Я должен был постоянно доказывать себе, что они не достойны
моей зависти.
 Мален смущенно поерзал на месте:
 - Не надо ничего объяснять.
 - Нет, надо! Надо! - Стюарт подбирал слова, чтобы пояснее
выразить свои мысли. - Уже много лет назад я оставил все надежды
встретить благородного человека... А потом вы отправились в С-шлюз.
 - Думаю, мне следует объяснить, что мной двигали исключительно
практические и эгоистичные побуждения. Я не позволю вам выставлять
меня в героическом свете, да еще в моих собственных глазах.
 - А это и не входит в мои намерения. Мне известно, что вы не
станете ничего делать без уважительной причины. Гораздо важнее то, как
изменились все остальные в результате вашего поступка. Компания
идиотов и фальшивок превратилась в компанию приличных людей. И никакое
это не волшебство. На самом деле они всегда были приличными людьми.
Просто у них перед глазами не было примера для подражания, а вы как
раз и стали таким примером. И я - один из таких людей. Мне тоже нужно
будет многое сделать, чтобы стать похожим на вас. Возможно, на это
уйдет вся жизнь.
 Мален отвернулся, ему было явно не по себе. Он попытался
разгладить рукав своего пиджака, который был в идеальном порядке. А
потом показал пальцем на карту:
 - Знаете, я родился в Ричмонде, штат Вирджиния. Вот здесь. И
решил отправиться туда в самую первую очередь. А вы где родились?
 - В Торонто, - ответил Стюарт.
 - А это вот здесь. По карте получается совсем рядом, правда?
 - Вы ответите на мой вопрос? - спросил Стюарт
 - Если смогу.
 - Почему вы вызвались пойти в санитарный шлюз?
 Мален сжал губы, а потом сухо проговорил:
 - А не может так сложиться, что моя достаточно прозаическая
причина разрушит тот эффект, который произвел на вас этот поступок?
 - Ну, называйте мой вопрос интеллектуальным любопытством. В
сущности, у каждого из нас были такие очевидные причины вызваться на
подвиг. Портер до смерти боялся плена; Лебланк умирал от желания
вернуться к своей любимой; Полиоркет мечтал прикончить клоро; а
Уиндем, с его собственной точки зрения, был самым настоящим патриотом.
Что касается меня... боюсь, я считал себя благородным идеалистом. И
тем не менее ни у кого мотивация не была столь сильной, чтобы
заставить надеть скафандр и отправиться в С-шлюз. Так по какой же
причине на это решились вы, именно вы?
 - А что значит "именно вы"?
 - Не обижайтесь, мистер Мален, но вы кажетесь человеком, лишенным
каких бы то ни было эмоций.
 - Неужели? - Голос Малена не изменился. Он по-прежнему оставался
тихим, однако в нем возникло какое-то напряжение. - Тут дело в
тренировке, мистер Стюарт, и в самодисциплине, а вовсе не в моей
природе. Маленький человек, человек моих размеров, не может иметь
респектабельных эмоций. Разве не смешон я был бы, если бы впал в
состояние слепой ярости? Мой рост - пять футов и полдюйма, вешу я сто
два фунта, если вас, конечно, интересуют точные цифры. Я настаиваю на
одной второй дюйма и двух фунтах.
 Могу я выглядеть благородно? А как насчет гордости? Выпрямиться в
полный рост и стать смешным? Где найти женщину, которая не оттолкнет
меня, смеясь в лицо? Естественно, мне пришлось научиться не проявлять
каких бы то ни было эмоций.
 Вы говорите об уродстве... Никто и не обратил бы внимания на ваши
руки, никто не заметил бы, что они чем-то отличаются от рук остальных
людей, если бы вы сами не сообщали о них всем и каждому. Неужели вы
считаете, что есть способ скрыть низкорослость? Именно это-то люди и
замечают в первую очередь, стоит им только посмотреть в мою сторону.
 Стюарту стало стыдно. Он вторгся в личные, самые сокровенные
мысли человека - а этого не следовало делать.
 - Простите меня... - проговорил он.
 - За что?
 - Зря я вынудил вас говорить об этом. Нужно было самому понять,
что вы... что вы...
 - Что? Пытался утвердиться таким образом? Хотел показать, что я,
несмотря на свое убогое тело, обладаю сердцем отважного великана?
 - Я не стал бы над этим смеяться.
 - А почему? Это глупая идея, и я сделал то, что сделал, совсем по
иной причине. Чего бы я добился, если бы мной двигали подобные
побуждения? Как вы думаете, что произойдет на Земле? Меня поставят
перед телевизионными камерами, опустив их пониже, конечно, чтобы можно
было показать лицо крупным планом? Или заставят взгромоздиться на стул
- а потом приколют на грудь медаль?
 - Очень даже может быть.
 - Ну и какая мне от этого польза? Все только станут причитать:
"Ой-ой-ой, какой он маленький". А потом? Я что, должен буду говорить
каждому встречному: "Знаешь, я тот самый парень, которого наградили за
невероятное мужество и отвагу в прошлом месяце?" Мистер Стюарт,
сколько нужно медалей, чтобы компенсировать недостающие восемь дюймов
роста?
 - Да, я понимаю, - задумчиво ответил Стюарт.
 Мален заговорил быстрее; в его голосе появилось сдержанное
волнение, так что теперь он немного дрожал.
 - Были дни, когда я думал, что смогу доказать им, таинственным
"им", которые и были всем остальным миром... Я собирался покинуть
Землю и открыть новые миры. Я стал бы вторым Наполеоном. Я оставил
Землю и направился к Арктуру. Ну и что я делал на Арктуре такого, чего
не мог бы сделать на Земле? Ничего. Вел бухгалтерские книги. Так что,
мистер Стюарт, я расстался с тщеславными мечтами и больше не встаю на
цыпочки, чтобы казаться выше.
 - В таком случае почему же именно вы решились выйти в шлюз?
 - Я покинул Землю, когда мне было двадцать восемь лет. Все это
время я провел в системе Арктура. Это мой первый отпуск, и впервые за
долгие годы я возвращаюсь на Землю. Собирался провести там шесть
месяцев. А вместо этого нас поймали клоро и бесконечно держали бы в
плену. Но я не мог... Они помешают мне попасть на Землю! Я должен был
изменить ситуацию, и риск здесь не имел никакого значения. Не любовь к
женщине, не страх, не идеализм и даже не ненависть - ничего подобного.
Мои чувства были гораздо сильнее всего этого.
 Он замолчал и протянул руку, словно хотел приласкать карту на
стене.
 - Мистер Стюарт, - тихо спросил Мален, - разве вы никогда не
скучали по дому?

====================



Айзек Азимов. Вера
----------------
 Isaac Asimov. "Belief", 1953
 Перевод В. Гольдеса, И. Оганесовой
---------------

 - Тебе когда-нибудь снилось, что ты летаешь? - спросил доктор
физики Роджер Туми свою жену.
 Джейн Туми подняла голову:
 - Конечно!
 Ее быстрые пальцы безостановочно проделывали ловкие манипуляции с
пряжей, в результате чего на свет рождалась изысканная и совершенно
бесполезная салфеточка. Телевизор что-то негромко бормотал, но, по давно
установившейся привычке, никто не обращал на него внимания.
 - Всем время от времени снится, что они летают. Однако со мной это
происходит постоянно, знаешь, я даже начал беспокоиться, - продолжал
Роджер.
 - Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, дорогой. Извини, -
ответила Джейн, старательно считая стежки.
 - Стоит об этом задуматься, и моментально возникает множество
вопросов. Сказать, что снится, будто ты летишь - неправильно. Ведь
крыльев-то у тебя нет; во всяком случае у меня их никогда не бывает. И
ты не прилагаешь никаких усилий. Просто паришь. Да, именно так. Паришь.
 - Когда я летаю, - заявила Джейн, - в памяти у меня не остается
никаких деталей. Если не считать одного случая, когда мне приснилось,
что я залетела на крышу мэрии - и на мне не было никакой одежды.
Почему-то в снах никто не видит, что ты совсем раздетая. Замечал? Ты
просто помираешь от смущения, а люди проходят мимо и хоть бы что!
 Джейн потянула за нитку, клубок выскочил из коробочки и покатился
по полу, но она не обратила на это внимания.
 Роджер задумчиво покачал головой. У него был длинный прямой нос, да
и вообще черты лица, на котором сейчас застыло сомнение, казались
чересчур резкими. В тридцать пять лет Роджер уже начинал лысеть.
 - Ты никогда не задумывалась о том, почему тебе снятся полеты?
 - Нет, никогда.
 Джейн Туми была миниатюрной тридцатилетней блондинкой. Ее хрупкая
красота производила впечатление далеко не сразу. Блестящие голубые
глаза, розовые щечки фарфоровой куколки...
 - Многие сны определяются реакцией нашего разума на внешние
раздражители. Далеко не всегда эта интерпретация являешься правильной -
да и происходит все в считанные доли секунды, - сказал Роджер.
 - О чем ты говоришь, дорогой? - недоуменно спросила Джейн.
 - Послушай, однажды мне снилось, что я приехал в какой-то город на
конференцию и остановился в отеле. Встретил там старых друзей. Все шло
как обычно. Вдруг раздались крики, и я, без особой на то причины,
запаниковал. Бросился к двери - не открывается! Один за другим мои
приятели исчезли. Они без труда выходили из комнаты, а я никак не мог
понять, как им это удается. Я кричал, но они не обращали на меня
внимания.
 Неожиданно я понял, что в отеле начался пожар. Я не чувствовал
запаха дыма, просто мне стало ясно, что здание загорелось. Подбежав к
окну, я увидел, что на внешней стене есть пожарная лестница. Я бросился
ко второму окну, потом к третьему, но ни одно из них не выходило на
пожарную лестницу. К этому моменту я уже оставался в комнате один.
Высунувшись в окно, я принялся звать на помощь. Никто меня не слышал.
 Затем появились пожарные машины - я заметил, что красные автомобили
мчатся к отелю. Это мне очень хорошо запомнилось. Пронзительно дребезжал
колокол пожарной тревоги, требуя, чтобы другие автомобили посторонились.
Грохот колоколов становился все громче, этот звук буквально наполнил мой
череп. Я проснулся. Оказалось, звонит будильник.
 Спрашивается: как мне мог присниться такой длинный сон, который
закончился сигналом пожарного колокола, точно совпавшим со звонком моего
будильника? Гораздо естественнее предположить, что сон начал мне сниться
в тот момент, когда зазвонил будильник, и мое ощущение времени
кардинально изменилось. Сработало какое-то устройство в мозгу, которое в
доли секунды постаралось обосновать причину шума.
 Джейн нахмурилась. И даже отложила в сторону шитье.
 - Роджер! С тех пор как ты вернулся из колледжа, ты как-то странно
себя ведешь. Плохо ешь, а теперь еще какие-то дурацкие рассуждения.
Раньше ты никогда не был таким мрачным. Тебе следует выпить соды.
 - Боюсь, это вряд ли поможет, - тихо проговорил Роджер. - Что
вызывает сны о полетах?
 - Милый, если ты не возражаешь, я бы хотела сменить тему.
 Джейн встала и твердой рукой увеличила звук в телевизоре. Молодой
джентльмен с впалыми щеками и берущим за душу тенором сладкозвучно
уверял ее в своей вечной любви.
 Роджер выключил звук и встал, загородив экран спиной.
 - Левитация! - возбужденно провозгласил он. - Вот в чем дело.
Человеческое существо может воспарить только в одном случае. Проблема
заключается в том, что люди не знают, как воспользоваться этим даром -
знание возвращается к ним лишь во сне. Именно в такие моменты человек
может подняться в воздух, может быть, на десятую долю дюйма. Этого
недостаточно, чтобы кто-нибудь заметил, но мозг получает необходимый
импульс - нам снится, что мы летим.
 - Роджер, ты бредишь. Я прошу тебя, прекрати!
 Не обращая внимания на просьбы Джейн, он продолжал:
 - Иногда мы медленно опускаемся, и ощущение пропадает. А в других
случаях неожиданно теряем контроль и падаем. Джейн, разве тебе не
снилось, что ты падаешь?
 - Да, конеч...
 - Ты висишь на стене дома или сидишь на краешке стула и вдруг
соскальзываешь вниз. Ты падаешь... а потом просыпаешься - сердце
отчаянно колотится, воздуха не хватает. А ведь ты действительно упала.
Никакого другого объяснения нет.
 На хорошеньком личике Джейн сначала появились удивление, потом
беспокойство, а затем она с облегчением рассмеялась:
 - Роджер, ты настоящий дьявол. Ловко меня провел. Ну и паршивец же
ты!
 - Что?
 - Ну ладно, хватит, больше у тебя это не получится. Я все поняла.
Ты придумал сюжет для рассказа и пытаешься опробовать его на мне. Могла
бы и раньше сообразить, что не следует тебя слушать.
 Роджер выглядел удивленным и даже слегка смущенным. Он подошел к
креслу, где сидела Джейн, и склонился над ней.
 - Нет, дорогая.
 - В самом деле, ты говоришь о том, что собираешься начать писать, с
тех самых пор, как я тебя знаю. Если ты и в самом деле придумал забавный
сюжет, почему бы тебе не изложить его на бумаге? Зачем только меня-то
пугать?
 По мере того как росло возбуждение Джейн, ее пальцы двигались все
быстрее и быстрее.
 - Джейн, это не сюжет для рассказа.
 - Но что же это еще...
 - Проснувшись сегодня утром, я упал на кровать! - Роджер смотрел на
жену, не мигая. - Мне снилось, что я летаю. Ощущение было совершенно
отчетливым, и я помню каждое мгновение полета. Я проснулся, лежа на
спине. Мне было очень удобно, и я прекрасно себя чувствовал. Только вот
мне показалось, что потолок выглядит как-то необычно. Тогда я зевнул,
потянулся и дотронулся до потолка. Я целую минуту разглядывал руку,
пальцы которой, касались потолка. А потом я перевернулся, Джейн, я не
пошевелил ни единым мускулом! Просто повернулся, потому что мне этого
захотелось. И увидел, что вишу в воздухе в пяти футах над кроватью. Ты
спала. Тогда я испугался. Я не знал, как к тебе спуститься... но стоило
только об этом подумать, и я сразу начал падать. Очень медленно! Процесс
спуска находился под полным контролем.
 Наверное, еще минут пятнадцать я оставался в постели, не
осмеливаясь пошевелиться. Потом встал, помылся, оделся и отправился на
работу.
 Джейн с трудом выдавила из себя смешок:
 - Дорогой, тебе определенно стоит записать все это. Ничего
страшного не произошло. Просто в последнее время ты слишком много
работаешь.
 - Пожалуйста, не надо банальных глупостей!
 - Многие люди слишком много работают, хотя говорить об этом и
считается банальной глупостью. В конце концов, ты просто спал на
пятнадцать минут больше, чем тебе показалось.
 - Это был не сон.
 - Конечно же, сон! Не могу даже сосчитать, сколько раз мне снилось,
что я проснулась, оделась и приготовила завтрак; а потом, когда я и в
самом деле просыпалась, оказывалось, что придется проделать то же самое
снова. Пару раз мне даже снилось, что мне все это снится, если ты
понимаешь, что я имею в виду. Здесь совсем нетрудно запутаться.
 - Послушай, Джейн. Я обратился к тебе с этой проблемой потому, что
мне больше не к кому идти. Пожалуйста, отнесись к моим словам серьезно.
 Голубые глаза Джейн широко раскрылись.
 - Дорогой, я отношусь к тебе совершенно серьезно! Ведь это ты
профессор физики, а не я. Ты разбираешься в гравитации, а не я. Отнесся
бы ты серьезно ко мне, если бы я вдруг заявила, что летаю?
 - Нет. Нет! В этом, черт возьми, все дело! Я и сам не хочу верить,
но ничего другого мне не остается. Это не было сном, Джейн. Я старался
убедить себя в том, что мне все приснилось. Ты и представить себе не
можешь, как упорно я себя уговаривал. Войдя в аудиторию, я уже не
сомневался в том, что это был самый настоящий сон... Ты не заметила во
мне ничего странного за завтраком?
 - Да, пожалуй... когда ты спросил меня...
 - Ну, ничего особенного, наверное, не произошло, иначе ты бы
обратила внимание. Так или иначе первая, девятичасовая лекция прошла
прекрасно. К одиннадцати я уже обо всем забыл. Потом, сразу после ленча,
мне потребовалась книга. Пейдж и... да ладно, это не имеет значения,
книга была нужна, и все. Она стояла на верхней полке, и мне было до нее
не достать. Джейн...
 Он замолчал.
 - Ну, продолжай, Роджер.
 - Послушай, ты когда-нибудь пыталась взять то, что находится в
одном шаге от тебя? Ты приподнимаешься и делаешь шаг в нужном
направлении, одновременно протягивая руку. Все это происходит совершенно
непроизвольно. Тело само делает необходимые движения.
 - Ну хорошо, и что из того?
 - Я потянулся за книгой и машинально сделал шаг вверх. По воздуху,
Джейн! По воздуху!
 - Я позвоню Джиму Сарлю, Роджер.
 - Черт возьми, я совершенно здоров.
 - Думаю, ему следует с тобой встретиться. Он ведь наш друг.
Собственно, это и не визит к врачу. Он просто с тобой побеседует.
 - И что это даст? - Лицо Роджера покраснело, потому что он вдруг
разозлился.
 - Посмотрим. А теперь посиди, Роджер. Пожалуйста. - Джейн
направилась к телефону.
 Он остановил ее, схватив за руку:
 - Ты мне не веришь.
 - О, Роджер...
 - Ты не веришь.
 - Я тебе верю. Конечно. Я тебе верю. Я просто хочу...
 - Да. Ты просто хочешь, чтобы Джим Сарль поговорил со мной. Вот
насколько ты мне веришь. Я говорю правду, а ты хочешь обратиться к
психиатру. Послушай, ты вовсе не должна верить мне на слово. Я могу
доказать свою правоту, доказать, что умею парить.
 - Я верю тебе.
 - Не будь дурой. Я знаю, когда меня пытаются ублажить. Встань
спокойно и смотри.
 Роджер отошел на середину комнаты и без малейшего промедления
оторвался от пола. Он висел в воздухе; носки его туфель болтались в
шести футах над ковром.
 Глаза и рот Джейн превратились в три большие буквы "О".
 - Роджер, спустись - прошептала она. - О Господи, спустись скорей,
пожалуйста.
 Он медленно поплыл вниз, его ноги бесшумно коснулись пола.
 - Ну, видишь?
 - Ой-ой-ой! Ой-ой-ой!
 Джейн, не отрываясь, смотрела на мужа, в ее глазах застыл ужас.
 На экране телевизора полногрудая женщина беззвучно пела о том, что
она просто мечтает воспарить в небеса с одним парнем.

 Роджер Туми сидел, уставившись в темноту спальни.
 - Джейн, - прошептал он.
 - Что?
 - Ты не спишь?
 - Нет.
 - Я тоже не могу заснуть. Я все время держусь за изголовье кровати,
чтобы быть уверенным в том... ну, ты знаешь.
 Его рука нервно дернулась, и он осторожно коснулся лица жены. Джейн
вздрогнула, словно ее ударило электрическим током, и отпрянула в
сторону.
 - Извини, я немножко нервничаю, - сказала она.
 - Да ничего, я все равно собираюсь вставать.
 - Зачем? Тебе нужно выспаться.
 - Все равно не получается, нет никакого смысла не давать спать еще
и тебе.
 - Может, ничего и не произойдет. Может, это не должно случаться
каждую ночь. Ведь позавчера все было в порядке.
 - Откуда мне знать? А если я просто не поднимался так высоко? Или
не просыпался, поэтому ничего и не замечал. В любом случае теперь все
изменилось.
 Роджер сидел на кровати, спустив ноги, обхватив руками колени и
положив на них голову. Потом отбросил простыню в сторону и потерся щекой
о мягкую фланель пижамы.
 - Теперь все будет иначе. Я постоянно об этом думаю. Стоит мне
заснуть и перестать за что-нибудь держаться, я обязательно взлечу.
 - Не понимаю, почему ты так в этом уверен? Ведь полет должен
требовать определенных усилий.
 - В том-то и дело, что это совсем не так.
 - Но тебе же приходится преодолевать тяготение?
 - Приходится, только при этом я не прилагаю никаких усилий. Видишь
ли, Джейн, если бы я только мог понять механизм того, что со мной
происходит, я бы так не переживал.
 Он немножко поболтал ногами и встал.
 - Не хочу больше об этом говорить.
 - Я тоже, - пробормотала Джейн и заплакала.
 Отчаянно стараясь подавить рыдания, она сдавленно всхлипнула, и
Роджеру стало еще хуже.
 - Прости меня, Джейн, - сказал он. - Прости, что нарушаю твой
покой.
 - Нет, не трогай меня. Просто... просто оставь одну.
 Он сделал несколько неуверенных шагов в сторону от кровати.
 - Куда ты? - спросила Джейн.
 - На диван, в кабинет. Ты мне поможешь?
 - Как?
 - Я хочу, чтобы ты меня привязала.
 - Привязала?
 - Да, веревками. Так, не очень крепко, чтобы я мог ворочаться.
Поможешь?
 Босые ноги Джейн уже искали в темноте тапочки.
 - Ладно, - со вздохом согласилась она.

 Роджер Туми сидел в маленькой каморке, которая считалась его
кабинетом, и смотрел на кипу контрольных работ, сложенных на столе. В
данный момент он не очень ясно представлял себе, как сможет их
проверить.
 Он успел прочитать пять лекций по электричеству и магнетизму с той
первой ночи, когда обнаружил, что умеет летать. Каким-то образом ему
удавалось доводить лекции до конца, хотя далеко не всегда все шло
гладко. Студенты часто задавали дурацкие вопросы, из чего Роджер сделал
вывод, что его лекции потеряли прежнюю стройность.
 Сегодня ему удалось избежать необходимости читать лекцию благодаря
тому, что он устроил неожиданную контрольную работу. Он не стал
утруждать себя составлением нового варианта; просто воспользовался тем,
который предлагал своим студентам несколько лет назад.
 Теперь ему предстояло проверить работы и оценить их. Зачем? Разве
имеет значение то, что в них написано? Да и вообще, имеют ли
какой-нибудь смысл все постулаты физики? И уж если на то пошло, в чем
они заключаются и существуют ли на самом деле?
 Может быть, это вовсе не гармоничные законы, а сплошная путаница,
из которой нельзя сделать никаких разумных выводов? И Вселенная,
несмотря на то что утверждают эти законы, есть исходный хаос,
дожидающийся того момента, когда явится Дух и наведет порядок?
 Ко всему прочему Роджера сильно донимала бессонница. Даже
привязавшись к дивану, он не спал как следует; если ему и удавалось
ненадолго заснуть, его постоянно преследовали сны.
 В дверь постучали.
 - Кто там? - сердито крикнул Роджер.
 После короткой паузы последовал неуверенный ответ:
 - Это мисс Хэрроуэй, доктор Туми. Я принесла письма, которые вы
диктовали.
 - Ну, тогда заходите скорее, не стойте в дверях.
 Секретарша приоткрыла дверь на минимально необходимое расстояние и
протиснула свое худое, невзрачное тело в кабинет. В руках она держала
стопку бумаг. К каждому листочку была скрепкой прикреплена копирка и
конверт с адресом.
 Роджеру не терпелось поскорее от нее избавиться. В этом и
заключалась его ошибка: когда секретарша направилась к столу, он
потянулся за письмами и почувствовал, что приподнимается со стула.
Сохраняя сидячее положение, Роджер скользнул на два фута вперед, и
только тогда сообразил, что происходит. Он заставил себя резко
опуститься вниз и чуть не потерял равновесия. Однако это уже не имело
значения.
 Ни малейшего.
 Мисс Хэрроуэй выпустила из рук письма, и они разлетелись в разные
стороны. Потом она вскрикнула, повернулась, ударилась плечом о дверь,
вылетела в коридор и помчалась прочь, громко стуча высокими каблуками.
 Роджер встал, потирая ушибленное бедро.
 - Проклятье! - выругался он.
 Его все время преследовала мысль о том, какое впечатление он
произвел на несчастную секретаршу. Он видел себя ее глазами: здоровенный
мужчина медленно поднимается над своим столом и, продолжая сохранять
сидячее положение, летит к ней.
 Он поднял разбросанные письма и закрыл дверь в кабинет. Было уже
довольно поздно, коридор давно опустел; мисс Хэрроуэй вряд ли станет
рассказывать кому-нибудь о том, что видела. И все же Роджер с
беспокойством ждал, что вокруг его кабинета начнет собираться толпа.
 Однако ничего особенного не произошло. Возможно, мисс Хэрроуэй
выскочила из коридора и грохнулась в обморок. Роджер подумал, что ему
следовало бы проверить, все ли с ней в порядке, но потом он решил
послать свою чересчур щепетильную совесть к дьяволу. Пока он не выяснит,
что же такое с ним происходит, почему не прекращается этот ужасный
кошмар, особенно высовываться не следует.
 Нужно сидеть очень тихо, и так уже сделано достаточно глупостей.
 Роджер просмотрел письма: по одному каждому крупному
физику-теоретику страны. Местные корифеи вряд ли сумели бы справиться с
его проблемой.
 Интересно, подумал он, поняла ли мисс Хэрроуэй, о чем письма? Он
надеялся, что нет. Письма были сознательно составлены с использованием
множества специальных терминов; возможно, их было даже больше, чем
требовалось. Частично для того, чтобы продемонстрировать скромность;
частично, чтобы подчеркнуть тот факт, что он сам, Роджер Туми, является
серьезным ученым.
 Он разложил письма по конвертам. Лучшие физики страны... Смогут ли
они что-нибудь сделать?

 В библиотеке царила тишина. Роджер Туми закрыл журнал
"Теоретическая физика" и мрачно уставился на заднюю обложку. Журнал
"Теоретическая физика"!.. Что, в конечном счете, понимают авторы той
наукообразной галиматьи, которая напечатана в журнале? Эта мысль
расстроила Роджера. Еще совсем недавно он считал этих людей образцом для
подражания.
 К тому же он жил, следуя их философии и кодексу чести. Вместе с
Джейн, которая все более неохотно ему помогала, Роджер сделал кое-какие
измерения. Он попытался обследовать феномен со всех сторон, выразить
свои новые возможности в конкретных цифрах. Короче говоря, принялся
атаковать проблему единственно известным ему способом - надеясь
установить связь между новым явлением и вечными законами, которым должна
следовать Вселенная.
 (Должна следовать. Лучшие умы так считают.)
 Только вот измерять было нечего. Ему не требовалось прилагать
никаких усилий, чтобы взлететь. Дома - Роджер, конечно же, не решался
проводить свои эксперименты на открытом воздухе - он так же легко
доставал потолок, как и приподнимался над полом всего на дюйм, просто
подъем продолжался чуть дольше. Если бы у него было достаточно времени,
он мог бы подниматься бесконечно; добраться до Луны, например, если
возникнет необходимость.
 Он поднимал на себе груз. Процесс замедлялся, но дополнительных
усилий не требовалось.
 Однажды он подошел к Джейн, держа в одной руке часы.
 - Сколько ты весишь? - спросил Роджер.
 - Сто десять фунтов, - ответила она, с подозрением посмотрев на
мужа.
 Он схватил ее за руку. Джейн попыталась оттолкнуть его, но он не
обратил на это внимания, и они начали медленно подниматься вверх, Джейн
прижалась к Роджеру, побелев от ужаса.
 - Двадцать две минуты и тридцать секунд, - заявил он, когда его
голова коснулась потолка.
 Оказавшись снова на полу, Джейн вырвала руку и выбежала из комнаты.
 Несколько дней назад Роджер заметил возле аптеки весы. На улице
никого не было, поэтому он встал на весы и опустил монетку. Хотя он и
предполагал нечто подобное, но все равно был потрясен, когда увидел, что
стрелка остановилась на отметке в тридцать фунтов.
 С тех пор он постоянно таскал с собой мелкие монетки и при каждом
удобном случае взвешивался. В те дни, когда дул свежий ветер, он весил
больше, словно кто-то беспокоился, чтобы его не унесло.
 Изменения происходили совершенно автоматически. Его вес постоянно
находился в границах между максимальным удобством и безопасностью.
Однако Роджер был в состоянии управлять левитацией - примерно так же,
как дыханием. Стоя на весах, он изменял свой вес от нормального до,
естественно, нуля.
 Купив весы, Роджер попытался измерить скорость, с которой он мог
менять свой вес. Из этой затеи ничего не вышло. Стрелка за изменениями
не поспевала. Единственное, в чем Роджеру удалось убедиться, так это в
ограниченных возможностях купленных весов.
 Ну и какой из этого всего следует вывод?
 Он встал и, опустив плечи, направился к выходу из кабинета, по
дороге стараясь незаметно касаться столов, стульев, стены. Ему это было
необходимо. Контакт с вещами успокаивал - так Роджер убеждался, что все
еще касается ногами пола. Если он перестанет чувствовать рукой стол или
пальцы скользнут по стене - дело дрянь.
 В коридоре, как обычно, было полно студентов. Роджер не обращал на
них внимания, а они уже привыкли к тому, что с ним не следует
здороваться. Роджер понимал, что кое-кто считает его странным, а многие
стали хуже к нему относиться.
 Он прошел мимо лифта, которым теперь практически перестал
пользоваться - в особенности когда нужно было спуститься вниз. Лифт
начинал опускаться, а Роджер всегда поднимался в воздух. Он тщательно
готовился к моменту начала движения, но все равно подскакивал вверх, и
люди начинали подозрительно на него коситься.
 Когда Роджер подошел к лестнице и уже протягивал руку к перилам, он
споткнулся. Ужасная неприятность. Три недели назад он покатился бы по
ступенькам.
 На этот раз автоматическая система сработала безотказно:
наклонившись вперед и раскинув руки с растопыренными пальцами, согнув
ноги в коленях, Роджер спланировал вниз, как самолет, заходящий на
посадку. Или как марионетка на веревочках.
 Он был слишком ошеломлен и испуган, чтобы что-нибудь исправить. В
двух футах от окна, в конце пролета, он автоматически остановился и
завис в воздухе.
 В это время на лестнице находилось двое студентов, которые в ужасе
прижались к стене, наверху - трое, и еще один застыл на площадке, перед
висящим преподавателем, так близко, что они могли коснуться друг друга.
 Наступила тишина. Все смотрели на него.
 Роджер выпрямился, опустился и побежал вниз по ступенькам,
отталкивая попадающихся по дороге студентов. У него за спиной слышались
громкие удивленные восклицания.

 - Доктор Мортон хочет поговорить со мной? - Роджер повернулся в
своем кресле, крепко держась за одну из ручек.
 Новая секретарша факультета кивнула:
 - Да, доктор Туми. - С этими словами она быстро вышла.
 За короткое время, что прошло с того момента, как уволилась мисс
Хэрроуэй, она уже успела выяснить, что с доктором Туми что-то не так.
Студенты его избегали. На лекциях передние ряды оставались незанятыми,
зато последние были заполнены перешептывающимися юношами и девушками...
 Роджер заглянул в маленькое зеркало, висевшее на стене возле двери.
Поправил пиджак и стряхнул ниточки, приставшие к обшлагам - впрочем, это
не слишком помогло. В последнее время он заметно похудел, хотя и не мог
с точностью сказать, на сколько именно, Да и вообще, выглядел неважно,
как будто постоянно вступал в спор с собственным пищеварением, и оно
всякий раз одерживало победу.
 У него не было никаких неприятных предчувствий относительно
предстоящей беседы с деканом факультета. Роджеру удалось выработать
достаточно циничное отношение к случаям своей левитации. Судя по всему,
свидетели не стали никому ничего рассказывать. Мисс Хэрроуэй определенно
промолчала. И у него не было никаких оснований считать, что студенты с
лестницы разболтали то, что видели.
 Поправив галстук, он вышел из своего кабинета.
 Кабинет доктора Филиппа Мортона находился совсем неподалеку, вдоль
по коридору, что вполне устраивало Роджера. Он постоянно приучал себя
двигаться как можно медленнее: чуть-чуть приподняв ногу, ставил ее перед
собой и оценивал результат, потом, не теряя бдительности, делал
следующий шаг. Так и шел, шаркая ногами и не поднимая глаз от пола.
 Увидев Роджера, доктор Мортон нахмурился. У него были маленькие
глазки, неровно подстриженные редкие усики и мятый костюм. Он имел очень
неплохую репутацию в научном мире и был склонен предоставлять решение
проблем обучения своим преподавателям.
 - Вы знаете, Туми, - без всяких предисловий начал декан, - я
получил очень странное письмо от Линуса Диринга. Вы писали ему, - он
заглянул в листок, лежащий на столе, - двадцать второго прошлого месяца?
Это ваша подпись?
 Роджер посмотрел и кивнул. Он попытался прочитать перевернутое
письмо Диринга. Несколько неожиданный поворот. На письма, отосланные в
день инцидента с мисс Хэрроуэй, пришли ответы только от четырех физиков.
 Три из них состояли из одного абзаца, в котором говорилось примерно
следующее: "Я действительно получил ваше письмо от двадцать второго.
Боюсь, что ничем не смогу вам помочь". В четвертом от Баллантайна из
Северо-западного технологического настойчиво рекомендовалось обратиться
в институт психиатрических исследований. Роджер не знал, это попытка
помочь или насмешка.
 Диринг из Принстона был пятым. Роджер очень на него рассчитывал.
 Доктор Мортон громко откашлялся и поправил очки.
 - Я хочу прочитать вам это письмо. Садитесь, Туми, садитесь, не
стойте. В письме говорится: "Дорогой Фил..." - доктор Мортон быстро
посмотрел на Роджера и глупо улыбнулся. - Линус и я познакомились на
одном из семинаров в прошлом году. Мы с ним немного выпили. Очень
симпатичный человек.
 Он снова поправил очки и вернулся к письму:
 - "Дорогой Фил, работает ли на вашем факультете некий доктор Роджер
Туми? Вчера я получил от него очень необычное письмо. Ума не приложу,
как к нему отнестись. Поначалу я хотел просто выбросить письмо, посчитав
самой обычной чушью, но потом подумал, что, раз доктор Туми работает у
вас на факультете, вы должны его знать. Вполне возможно, что кто-то
использует бумагу с печатью факультета для каких-то махинаций. Поэтому я
прикладываю письмо доктора Туми, чтобы вы сами с ним разобрались.
Надеюсь, когда вы окажетесь в наших краях..." Ну, остальное носит личный
характер.
 Доктор Мортон сложил письмо, снял очки, положил их в кожаный
футляр, который, в свою очередь, засунул в нагрудный карман пиджака,
потом переплел пальцы и откинулся на спинку кресла.
 - Надеюсь, - продолжал он, - нет необходимости зачитывать вам ваше
письмо. Что это было? Шутка? Розыгрыш?
 - Доктор Мортон, - серьезно проговорил Роджер. - Это не шутка. И не
розыгрыш. Я разослал письма многим физикам. Содержание говорит само за
себя. Я наблюдал случаи... левитации и хочу, чтобы была предпринята
попытка сделать теоретическое обоснование этого явления.
 - Левитация! В самом деле?
 - Тут все абсолютно честно, доктор Мортон.
 - Вы сами наблюдали левитацию?
 - Конечно.
 - Никаких скрытых проводов или веревочек? Никаких зеркал?
Послушайте, Туми, вы ведь не являетесь экспертом по подобным фокусам.
 - Была проведена вполне научная серия опытов. Возможность обмана
исключается.
 - Вы могли бы проконсультироваться со мной, Туми, прежде чем
посылать эти письма.
 - Возможно, тут вы правы, доктор Мортон, но, откровенно говоря,
меня беспокоило, что вы можете... не проявить особого энтузиазма.
 - Ну, благодарю вас. Надеюсь, все обстоит именно так, как вы
утверждаете. Однако писать на бланке нашего факультета... Вы меня
удивили, Туми. Послушайте, вы вправе делать все, что хотите - ведь это
ваша собственная жизнь. Если вы верите в левитацию - ради Бога, но
только в свободное от работы время. Подобные вещи несовместимы с
истинной наукой - по-моему, это любому ученому очевидно - и я бы хотел,
чтобы ради благополучия факультета, да и всего колледжа, вы постарались
это усвоить.
 Кстати, Туми, в последнее время вы заметно похудели. Да и выглядите
не лучшим образом. На вашем месте я бы обратился к врачу. К специалисту
по нервным болезням.
 - Может быть, лучше сразу к психиатру? - с горечью спросил Роджер.
 - Ну, это уже ваше дело. В любом случае немного отдыха...
 В этот момент зазвонил телефон, и секретарша взяла трубку. Она
поймала взгляд своего босса, и доктору Мортону пришлось оторваться от
разговора с Роджером.
 - Да... доктор Смайзерс да... м-м-м... Да... Относительно кого?..
Ну, по правде говоря, он как раз сейчас сидит у меня... Да... Да,
немедленно.
 Он положил трубку и задумчиво посмотрел на Роджера.
 - Ректор хочет видеть нас обоих.
 - По какому вопросу, сэр?
 - Он не сказал. - Доктор Мортон встал и направился к двери. - Вы
идете, Туми?
 - Да, сэр. - Роджер осторожно выпрямился, на всякий случай
зацепившись ногой за край письменного стола.

 Ректор Смайзерс был высоким, стройным человеком с удлиненным лицом
аскета. Он слегка присвистывал, когда произносил шипящие звуки - похоже,
дантист поленился как следует подогнать вставные зубы.
 - Закройте дверь, мисс Брайс, - сказал ректор, - некоторое время я
не буду отвечать на телефонные звонки. Садитесь, джентльмены. - Он важно
посмотрел на посетителей и добавил: - Думаю, нам следует сразу перейти к
делу. Не знаю, что именно выделывает доктор Туми, но он должен
немедленно это прекратить.
 Доктор Мортон удивленно взглянул на Роджера:
 - А в чем, собственно, дело?
 Роджер мрачно пожал плечами:
 - В этом вопросе от меня ничего не зависит. - Похоже, он недооценил
способность студентов распускать самые разнообразные слухи.
 - Ну ладно, ладно, - в голосе ректора появилось нетерпение. - Я не
знаю, в какой степени можно доверять дошедшим до меня слухам, но
создается впечатление, что в вас проснулись таланты иллюзиониста; вы
решили продемонстрировать несколько дурацких фокусов, забыв, вероятно,
что такое поведение не соответствует духу нашего учебного заведения.
 - Мне об этом ничего не известно, - заявил доктор Мортон.
 Ректор нахмурился:
 - Похоже, вы еще ничего не слышали. Просто поразительно, насколько
часто руководство остается в неведении относительно вопросов, которые
будоражат студенческие массы в нашем колледже. Раньше я этого не
понимал. Мне и самому довелось услышать об этом совершенно случайно,
только благодаря тому, что я перехватил репортера, который явился к нам,
чтобы взять интервью у "доктора Туми, летающего профессора".
 - Что? - воскликнул доктор Мортон.
 Роджеру не оставалось ничего иного, как затравленно слушать.
 - В газету позвонил один из наших студентов. Я тут же предложил
репортеру покинуть территорию колледжа, а студента попросил зайти ко мне
в кабинет. Если верить его словам, доктор Туми летал - я использую слово
"летал", потому что студент упрямо стоял на своем - вниз, вдоль
лестничного пролета, а потом обратно. Он утверждает, что тому было не
менее дюжины свидетелей.
 - Я только спустился вниз, - пробормотал Роджер.
 Ректор Смайзерс нетерпеливо расхаживал взад и вперед по ковру
своего кабинета. Он пришел в невероятное возбуждение от собственных
слов.
 - Вот что я вам скажу, Туми. Я не имею ничего против любительского
театра. Мне часто приходится бороться с излишней серьезностью и
чрезмерной чопорностью, царящими в нашем учебном заведении. Я всячески
приветствую дружеские отношения между преподавателями и студентами,
никогда не возражал против общения вне стен колледжа. Пожалуйста,
устраивайте для них любые представления в своем собственном доме. Вы
можете себе представить, что будет с нашим колледжем, если
безответственная пресса начнет печатать подобные статьи? Болтовню о
летающих тарелках заменят дурацкие бредни о летающем преподавателе. Не
сомневаюсь, доктор Туми, что, если репортеры до вас доберутся, вы будете
все категорически отрицать.
 - Я понимаю, мистер Смайзерс.
 - Надеюсь, нам удастся избежать неприятных последствий этого
инцидента. Я должен попросить вас со всей строгостью, соответствующей
моему положению, никогда не повторять вашего... э-э... спектакля. Если
же это произойдет, вам придется подать в отставку. Вы меня понимаете,
доктор Туми?
 - Да, - сказал Роджер.
 - В таком случае до свидания, джентльмены.
 Доктор Мортон повел Роджера обратно в свой кабинет. На этот раз он
выпроводил секретаршу и плотно закрыл за ней дверь.
 - Боже мой, Туми, - прошептал он. - Неужели это безумие имеет
какое-то отношение к вашему письму о левитации?
 Роджер чувствовал, что еще немного, и нервы у него не выдержат.
 - Разве это не очевидно? Я ведь о себе писал в письмах.
 - Вы умеете летать? Я хотел сказать, вы обладаете способностью
левитировать?
 - Верно и то и другое.
 - Я ничего подобного... никогда... черт возьми, Туми, значит, мисс
Хэрроуэй действительно видела, как вы летали?
 - Однажды. Это произошло случайно...
 - Конечно. Теперь мне все ясно. Она впала в такое истерическое
состояние, что я ничего не мог понять. И сказала, что вы на нее
набросились. Получалось, что она обвиняет вас в... в... - Доктор Мортон
слегка смутился. - Ну, я ей не поверил. Понимаете, она была хорошей
секретаршей, но отнюдь не из тех, на кого мог бы обратить внимание
молодой человек. По правде говоря, я даже испытал облегчение, когда она
уволилась. В какой-то момент у меня появилось подозрение, что в
следующий раз она возьмет в руки маленький пистолет или начнет обвинять
меня. Так вы... вы умеете летать, правда?
 - Да.
 - А как вы это делаете?
 Роджер покачал головой:
 - В том-то и заключается моя проблема. Я и сам не знаю.
 Доктор Мортон позволил себе улыбнуться:
 - Надеюсь, вы не станете отрицать действие закона тяготения?
 - Понимаете, получается так, что я вынужден отрицать закон
тяготения. Это как-то связано с антигравитацией.
 На лице доктора Мортона появилось справедливое возмущение - он
понял, что его шутку восприняли всерьез, и решил, что Роджер Туми
вздумал над ним поиздеваться.
 - Послушайте, Туми, тут не над чем смеяться.
 - Смеяться! Господи Боже, доктор Мортон, неужели я похож на
человека, которому смешно?
 - Ну... вам следует отдохнуть, это понятно... Вы немножко
отвлечетесь и забудете об этих глупостях. Не сомневаюсь, что именно так
все и будет.
 - Никакие это не глупости. - Роджер опустил голову, а потом
добавил, немного спокойнее: - Вот что я вам скажу, доктор Мортон: не
хотите ли вы заняться изучением этой проблемы, вместе со мной? Речь ведь
идет о новых горизонтах в физике. Я не знаю, как эта штука работает; мне
не приходит в голову никакого разумного объяснения. Может быть,
вдвоем...
 На лице доктора Мортона был написан ужас.
 - Я знаю, сама идея кажется вам совершенно дикой, - спокойно сказал
Роджер. - Но я могу показать. Все абсолютно законно. Мне бы самому
хотелось, чтобы это было не так.
 - Ну, ну. - С этими словами доктор Мортон вскочил со стула. - Не
нужно напрягаться. Вы нуждаетесь в отдыхе. Не думаю, что целесообразно
ждать до июня. Отправляйтесь-ка домой, прямо сейчас. Я позабочусь о том,
чтобы вы продолжали получать жалованье. Что касается вашего курса,
полагаю, я с ним справлюсь - вы же знаете, когда-то мне уже приходилось
его читать.
 - Доктор Мортон, это важно!
 - Я знаю. Знаю. - Доктор Мортон потрепал Роджера по плечу. - Тем не
менее, мой мальчик, вы выглядите не лучшим образом. Откровенно говоря, у
вас просто ужасный вид. Отдохните хорошенько.
 - Я могу левитировать, - Роджер вновь повысил голос. - Вы
просто-напросто пытаетесь от меня избавиться, потому что не верите ни
одному моему слову. Вы думаете, я лгу? Посудите сами, зачем мне это?
 - Мой мальчик, стоит ли так волноваться? Давайте я сделаю один
телефонный звонок. Кто-нибудь отвезет вас домой.
 - Повторяю, я могу левитировать! - заорал Роджер.
 Доктор Мортон густо покраснел.
 - Послушайте, Туми, давайте не будем больше об этом говорить. Меня
совершенно не интересует, можете вы взлететь в воздух в данную минуту
или нет.
 - Вы хотите сказать, что не поверите своим глазам, даже если
увидите, что я могу подняться в воздух?
 - В левитацию? Конечно, нет! - взревел декан факультета. - Если я
увижу, что вы летаете, то отправлюсь к окулисту или психиатру. Я скорее
поверю в собственное безумие, чем в то, что законы физики...
 Голос его пресекся, он громко фыркнул.
 - Ну, как я уже говорил, давайте положим конец дискуссии.
Подождите-ка, я сейчас позвоню...
 - В этом нет никакой необходимости, сэр. Никакой необходимости, -
сказал Роджер. - Я ухожу. В отпуск. До свидания.
 Он повернулся и быстро вышел - вот уже несколько дней он не
позволял себе перемещаться так стремительно. Декан Мортон стоял,
опираясь обеими руками о свой стол, и с облегчением смотрел на
удаляющуюся спину доктора Роджера Туми.

 Когда Роджер вернулся домой, он обнаружил, что в гостиной его
поджидает Джеймс Сарль, доктор медицины. Доктор разжигал трубку, которая
почти полностью скрывалась в его большом кулаке. Он потушил спичку, и
его красное лицо расплылось в улыбке.
 - Привет, Роджер. Ты что, теперь живешь затворником? Не звонил мне
целый месяц!
 Черные брови Джеймса Сарля срослись на переносице, придавая ему
грозный вид, что каким-то необъяснимым образом помогало доктору легко
находить нужный тон в общении с пациентами.
 Роджер повернулся к Джейн, с ногами забравшейся в кресло. У нее на
лице застыло выражение бесконечной усталости, которое стало характерным
в последнее время.
 - Зачем ты его вызвала? - спросил, обращаясь к ней, Роджер.
 - Подожди минутку, не торопись, - вмешался Сарль. - Никто меня не
вызывал. Я встретил Джейн утром в центре города и сам напросился в
гости. Ты же видишь, я вешу на тридцать фунтов больше, чем она. Она
просто не смогла мне отказать.
 - И вы, конечно, встретились случайно? Ты что, всегда заранее
договариваешься о своих случайных встречах?
 - Ладно, не буду отпираться, - рассмеялся Сарль. - Она рассказала
мне немного о том, что у вас здесь происходит.
 - Мне очень жаль, если ты против, Роджер, - устало сказала Джейн, -
но впервые за все время у меня появилась возможность поговорить с
человеком, который в состоянии понять.
 - А с чего ты взяла, что он понимает? Скажи мне, Джим, ты ей
поверил?
 - Ну, поверить в такую историю совсем не просто, - ответил Сарль. -
Вряд ли ты станешь с этим спорить. Однако я пытаюсь.
 - Ладно, предположим, я летаю. Предположим, я взлечу прямо сейчас.
Что ты станешь делать?
 - Может быть, в обморок упаду. Или скажу: "О Господи!" А может
быть, стану хихикать, как дурачок. Почему бы тебе не попробовать? Тогда
и узнаем.
 Роджер пристально посмотрел на него:
 - Ты и в самом деле этого хочешь?
 - А почему бы и нет?
 - Те, кто уже видели это, кричали, убегали или застывали на месте
от ужаса. Ты уверен, что выдержишь, Джим?
 - Думаю, да.
 - Ну что ж. - Роджер медленно поднялся на два фута вверх и проделал
в воздухе несколько замысловатых па. Он продолжал висеть над полом,
оттянув носочки и изящно разведя руки в стороны, сотворив таким образом
мрачноватую пародию на балетную фигуру.
 - Лучше, чем Нижинский (1), не так ли, Джим?
 Сарль не сделал ничего из того, что предполагал Роджер. Только едва
успел подхватить трубку, которую выронил от удивления. Он вообще никак
не отреагировал.
 Джейн закрыла глаза. Из-под ее ресниц медленно потекли слезы.
 - Спускайся, Роджер, - попросил Сарль.
 Роджер послушно сел на стул и заявил:
 - Я разослал письма нескольким знаменитым физикам, где подробно
описал возникшую ситуацию. А еще в них говорится, что феномен следует
самым тщательным образом изучить. Большинство просто не ответило на мои
письма. А один написал старине Мортону письмо, в котором интересовался,
мошенник я или сумасшедший.
 - О, Роджер, - прошептала Джейн.
 - Ты думаешь, это плохо? Ректор пригласил меня сегодня к себе в
кабинет. И сказал, чтобы я прекратил свои дешевые трюки. Один раз,
спускаясь по лестнице, я споткнулся и, чтобы не упасть, совершенно
машинально пролетел над ступеньками на следующую площадку. Мортон
заявил, что не поверит в мою способность левитировать, даже если я
взлечу у него на глазах. Увидеть - еще не значит поверить, заявил он, а
потом предложил мне отпуск. Я не собираюсь возвращаться в колледж.
 - Роджер, - прошептала Джейн, широко открыв свои голубые глаза. -
Ты это серьезно?
 - Я не могу вернуться. Меня от них тошнит. Ученые!
 - А что ты станешь делать?
 - Не знаю. - Роджер закрыл лицо руками, потом сдавленным голосом
пробормотал: - Ты скажи мне, что делать, Джим. Ведь ты психиатр, Почему
они мне не верят?
 - Возможно, причина в самозащите, Роджер, - медленно проговорил
Сарль. - Люди стараются не иметь дела с тем, чего не в состоянии понять.
Даже несколько столетий назад, когда многие действительно верили в
существование сверхъестественных сил - ну, скажем, в способность летать
на помеле - считалось, что подобные штуки доступны лишь тем, кто продал
душу дьяволу. И сейчас люди думают так же. Они могут не верить в
дьявола, но всякую странность считают злом. И будут бороться против веры
в левитацию - или испугаются до смерти, если им представят неоспоримые
доказательства. Такова реальность, поэтому давай посмотрим правде в
глаза.
 - Ты говоришь об обычных людях, а я - об ученых, - покачав головой,
сказал Роджер.
 - Ученые тоже люди.
 - Ты же понимаешь, о чем я. Я столкнулся с неким феноменом. Это не
колдовство. И я не заключал сделки с дьяволом. Джим, должно же
существовать естественное объяснение тому, что со мной происходит. Мы
еще далеко не все знаем о сущности гравитации. Да и вообще мало что о
ней знаем. Не кажется ли тебе, что с некоторой натяжкой можно
предположить существование некоего биологического метода нейтрализации
тяготения? Возможно, со мной произошла какая-то мутация. У меня есть...
ну, назовем это мышцей... которая может уничтожить гравитацию. Во всяком
случае, она в состоянии компенсировать воздействие силы тяготения на мою
персону. Ну так исследуйте это явление! Зачем сидеть сложа руки? Если
удастся открыть антигравитацию... Это же будет колоссальным достижением
для всего человечества!
 - Подожди-ка, Роджер, - перебил его Сарль. - Давай немного подумаем
вместе. Почему ты так переживаешь из-за этого? Джейн утверждает, что ты
чуть с ума не сошел в первый день, еще до того, как выяснилось, что
ученые проигнорировав твои письма, а начальство тобой крайне недовольно.
 - Именно так, - пробормотала Джейн.
 - Ну почему же так произошло? - продолжал Сарль. - Ты стал
обладателем новой, удивительной способности; теперь ты свободен от сил
гравитации, которые притягивают каждого из нас к земле.
 - Только не нужно прикидываться дураком, - проворчал Роджер. - Я
был в ужасе. Не мог понять, как это происходит. И сейчас не понимаю.
 - Именно, мой мальчик! Ты столкнулся с необъяснимым явлением -
поэтому оно и показалось тебе ужасным. Ты ведь ученый, физик. Ты знаешь,
как устроена Вселенная. Или, если лично тебе известно не все, существуют
другие люди, которые уж точно знают. Даже если какие-то детали до сих
пор вызывают сомнения, ты уверен - настанет день, когда ученые найдут
ответ на все. Здесь ключевое слово - "знать". Это часть твоей жизни.
Сейчас ты столкнулся с явлением, которое, по твоему мнению, противоречит
базовым законам Вселенной. Ученые говорят: две массы притягивают друг
друга в соответствии с определенным правилом математики. Это неоспоримое
свойство материи и пространства. Никаких исключений быть не может. А
теперь оказалось, что ты как раз и есть такое исключение.
 - Вот уж точно! - мрачно воскликнул Роджер.
 - Видишь ли, Роджер, - продолжал Сарль, - впервые за всю свою
историю человечество располагает неоспоримыми законами. Я говорю о
законах, которые невозможно нарушить. В примитивных культурах шаман
может использовать заклинание, чтобы вызвать дождь. И даже если дождь не
пойдет, это вовсе не будет означать, что колдовство несостоятельно.
Просто шаман неправильно воспроизвел заклинание, нарушил какое-нибудь
табу или оскорбил своего бога. В современных теократических культурах
заповеди верховного божества считаются нерушимыми. Однако, если человек
нарушает заповеди и все равно преуспевает, из этого вовсе не следует,
что данная религия плоха. Пути Господни неисповедимы: впереди грешника
ждет кара.
 На сегодняшний день, тем не менее, у нас есть законы, которые
действительно не могут быть нарушены: один из них - гравитация. Эти
законы действуют даже в том случае, если человек забывает произнести
вслух формулу, в качестве заклинания.
 Роджер криво улыбнулся:
 - Ты ошибаешься, Джим. Нерушимые законы нарушаются постоянно. В тот
момент когда открыли радиоактивность, казалось, что этого явления просто
не может существовать в природе. Энергия возникает из пустоты,
невероятное количество энергии! Звучало так же анекдотично, как и идеи о
левитации.
 - Радиоактивность есть объективное явление, которое можно изучать и
воспроизводить. Уран засветит пленку у кого угодно. Трубка Крукса (2)
может быть построена всяким, кто захочет получить поток электронов
определенного вида. Ты...
 - Я пытался связаться...
 - Знаю. Но можешь ты, например, посоветовать мне, что я должен
сделать, чтобы научиться летать? - спросил Сарль.
 - Конечно, нет.
 - Следовательно, остальным остается лишь наблюдать, не имея
возможности поставить аналогичный эксперимент. Таким образом, твоя
левитация попадает в один ряд с эволюцией звезд - о ней можно рассуждать
теоретически, но невозможно доказать ее реальность экспериментальным
путем.
 - И тем не менее многие ученые посвящают всю свою жизнь
астрофизике.
 - Ученые - обычные люди. Они не могут добраться до звезд, поэтому
довольствуются тем, что имеют. С тобой дело обстоит гораздо проще. Ты же
здесь, у них под боком - но тот факт, что они не в состоянии разобраться
с причинами, позволяющими тебе левитировать, будет приводить их в
бешенство.
 - Джим, они ведь даже не пытались. Ты говоришь так, словно меня уже
изучали. Пойми, Джим, они и не собираются вникать в суть проблемы.
 - А им это ни к чему. Твоя способность левитировать - лишь часть
целого класса явлений, которые люди напрочь отметают. Телепатия,
ясновидение, предсказание будущего и тысячи других сверхъестественных
способностей практически никогда серьезно не изучались, хотя о них
поступали сообщения, подтвержденные множеством свидетелей. Эксперименты
Рейна с экстрасенсами не слишком заинтересовали других ученых - скорее
его опыты вызвали раздражение. Несомненно, ученым вовсе не нужно тебя
изучать, чтобы убедиться, что у них нет никакого желания заниматься этой
проблемой. Они и так это знают.
 - Тебе это кажется смешным, Джим? Физики отказываются исследовать
факты, поворачиваются спиной к правде. А ты сидишь здесь, ухмыляешься и
отпускаешь остроумные замечания.
 - Нет, Роджер, я знаю, это очень серьезно. И не намерен выступать в
роли адвоката. Я просто размышляю вслух. Неужели ты сам не понимаешь,
что я пытаюсь заставить тебя посмотреть правде в глаза? Забудь о своих
идеалах и теориях, о том, что люди должны делать. Хорошенько поразмысли
над тем, что они делают. В тот самый момент, когда человек начинает
принимать факты, перестает себя обманывать, все проблемы, как правило,
исчезают. По меньшей мере удается посмотреть на них с правильной точки
зрения, после чего задача становится разрешимой.
 Роджер беспокойно заерзал на своем месте.
 - Обычные психиатрические бредни! Все равно что положить руку
пациенту на лоб и сказать: "Ты должен верить - и тогда исцелишься!" А
если бедняга не исцелился, так это потому, что недостаточно верил. При
такой постановке вопроса знахарь никогда не проигрывает.
 - Может быть, ты и прав, но попробовать-то не грех. Так в чем
заключается твоя проблема?
 - Давай не будем заниматься ерундой. Тебе прекрасно известно, в чем
заключается моя проблема.
 - У тебя появилась способность к левитации. В этом дело?
 - Ну, для начала неплохо. Сгодится в первом приближении.
 - Роджер, постарайся быть посерьезнее. Впрочем, ты, вероятно, прав.
Первое приближение. В конечном счете ты ведь имеешь дело именно с этой
проблемой. Джейн рассказывала мне, что ты ставишь эксперименты.
 - Эксперименты! Видит Бог, Джим, я не ставлю никаких экспериментов.
Просто плыву по течению. Мне требуются первоклассные специалисты и
оборудование, настоящая исследовательская группа, а у меня нет ни
малейшей возможности все это получить.
 - Значит, в этом заключается твоя проблема? Второе приближение.
 - Я понимаю, к чему ты клонишь, - сказал Роджер. - Моя проблема
состоит в том, чтобы создать исследовательскую группу. Но я же пытался!
До тех пор, пока не устал от собственных попыток.
 - А как ты пытался?
 - Рассылал письма, просил. Да брось, Джим, у меня нет ни малейшего
желания выступать в роли твоего пациента. Тебе и так хорошо известно,
что я делал.
 - Да, я знаю, ты говорил людям: "У меня возникла проблема. Помогите
мне". А ты пробовал подойти к решению задачи по-другому?
 - Послушай, Джим. Я ведь имею дело со зрелыми учеными.
 - Конечно. Именно поэтому ты и считаешь, что прямо
сформулированного запроса вполне достаточно. Однако все теории
противоречат фактам, которые ты им изложил. Мы уже говорили о
трудностях, возникающих в связи с твоими просьбами-сообщениями. Когда ты
выходишь на улицу и поднимаешь вверх руку, сигнализируя о том, что
просишь кого-нибудь тебя подвезти, ты делаешь прямой запрос, однако
большинство машин проезжает мимо, не останавливаясь. Мораль в данном
случае состоит в том, что прямой запрос не дал желаемого результата. Так
в чем же твоя проблема? Третье приближение!
 - Чтобы найти другой подход, который приведет к успеху? Ты хочешь
услышать от меня именно это?
 - И ведь услышал, не так ли?
 - Иными словами, ты утверждаешь: я и без тебя знал, что нужно
делать?
 - А ты знал? Ты готов уйти из колледжа, бросить работу и свою
науку. Куда подевалось твое упорство, Роджер? Ты что, всегда
отказываешься от борьбы после того, как первый же эксперимент терпит
неудачу? Когда первая теория, которая приходит тебе в голову,
оказывается неверной? Тебе следует применить к отношениям с людьми тот
метод, который принято использовать в экспериментальной физике.
 - Хорошо. Что ты предлагаешь? Взятки? Угрозы? Слезы?
 Джеймс Сарль встал:
 - Ты в самом деле хочешь услышать совет?
 - Давай, советуй.
 - Сделай так, как тебе порекомендовал доктор Мортон. Возьми отпуск
и пошли левитацию к дьяволу. Это проблема далекого будущего. Спи в своей
постели и взлетай - или не взлетай, неважно. Забудь о левитации, смейся
над ней или получай удовольствие. Делай все что угодно, только перестань
беспокоиться, потому что это - не твоя забота. Вот что самое главное.
Левитация не является твоей непосредственной проблемой. Посвяти
свободное время размышлениям о том, как заставить ученых изучать то, что
они изучать не хотят. Именно в этом и заключается твоя главная задача.
Что ты сделал, чтобы ее решить?
 Сарль подошел к вешалке и взял пальто. Роджер отправился его
проводить. Они немного помолчали. Потом, не поднимая глаз, Роджер
признался:
 - Возможно, ты прав, Джим.
 - Попробуй, а потом позвони мне. До свидания, Роджер.

 Роджер Туми открыл глаза и, мигая, посмотрел на яркий утренний
свет, заливавший спальню.
 - Эй, Джейн, ты где? - позвал он.
 - В кухне, - долетел до него приглушенный голос Джейн. - Где я еще
могу быть?
 - Иди сюда, пожалуйста.
 Она вошла.
 - Знаешь, бекон сам не поджарится.
 - Послушай, а я прошлой ночью летал?
 - Понятия не имею. Я спала.
 - Да, много от тебя толку. - Он засунул ноги в тапочки и встал с
постели. - Мне кажется, я не летал.
 - Может, ты забыл, как это делается? - В голосе Джейн появилась
неожиданная надежда.
 - Ничего я не забыл. Смотри! - Он взлетел в воздух и медленно
переместился в гостиную. - У меня просто возникло чувство, что я не
летал. Мне кажется, это продолжается уже три ночи подряд.
 - Ну хорошо, - сказала Джейн и вернулась к плите. - Месячный отпуск
пошел тебе на пользу. Если бы я с самого начала позвонила Джиму....
 - Пожалуйста, давай не будем начинать все заново. Боже мой,
месячный отпуск!.. Только в прошлое воскресенье я понял, что нужно
делать. С тех пор и перестал нервничать. Вот и все.
 - А что ты собираешься делать?
 - Каждый год, весной, Северо-западный технологический устраивает
серию семинаров по физике. Я приму в них участие.
 - Ты собираешься поехать в Сиэтл?
 - Да.
 - А что они там будут обсуждать?
 - Не имеет значения. Я хочу повидаться с Линусом Дирингом.
 - Но ведь именно он назвал тебя сумасшедшим, или я ошибаюсь?
 - Верно. - С этими словами Роджер засунул себе в рот здоровенный
кусок яичницы. - Тем не менее Линус Диринг лучше всех.
 Он потянулся за солью, взлетев на несколько дюймов над стулом и не
обратив на это никакого внимания.
 - Мне кажется, я нашел к нему подход.

 Весенние семинары в Северо-западном технологическом получили
национальную известность с тех пор, как на физический факультет
университета пришел работать Линус Диринг. Он был постоянным
руководителем семинаров - благодаря Дирингу все происходящее становилось
особенно значимым и интересным. Он представлял выступающих, вел
дискуссии, подводил итог выступлениям и был душой общества на
заключительном обеде в конце каждой рабочей недели.
 Все это Роджер Туми знал по рассказам своих коллег. Сам он ни разу
не участвовал в семинарах, но теперь мог увидеть знаменитого физика в
деле. Профессор Диринг был смуглым человеком несколько ниже среднего
роста, с роскошными, вьющимися каштановыми волосами. Когда профессор
Диринг молчал, казалось, что его большой тонкогубый рот хитро улыбается.
Выступая, он говорил свободно и быстро, без каких бы то ни было записей,
а комментировал все с видом превосходства, который его слушатели
принимали как должное.
 По крайней мере так было утром первого дня семинара. Во время
дневного заседания слушатели начали замечать в его манере некоторую
неуверенность. Более того, в том, как профессор сидел на сцене, слушая
доклады, включенные в повестку дня, была какая-то неловкость.
Периодически он бросал косые взгляды в сторону последних рядов
аудитории.
 Роджер Туми устроился на самом последнем ряду и напряженно наблюдал
за происходящим. Временный переход к нормальному состоянию, который
начался, когда ему показалось, что он нашел выход из положения, подходил
к концу. В поезде до Сиэтла поспать не удалось - все время мерещилось,
как он поднимается в воздух, подчиняясь ритму стучащих по рельсам колес,
медленно выплывает в коридор, а потом просыпается под отчаянные вопли
проводника. Поэтому Роджер плотно задвинул занавески и застегнул их, но
ничего этим не добился, чувство безопасности не приходило; он не мог
заснуть как следует, только время от времени проваливался в тяжелое, не
дающее отдыха забытье.
 Роджер дремал днем, когда мимо окон проносились горы, и прибыл в
Сиэтл вечером; у него ужасно затекла шея, болело все тело, а настроение
было ужасным.
 Он слишком поздно принял решение отправиться на семинар и не смог
получить комнату в институтском общежитии. Жить с кем-то вместе - об
этом и думать было нечего. Роджер снял номер в отеле, закрыл на замок
дверь, потом окна, придвинул кровать к стене, а шкафчик - к другой
стороне кровати и только после этого смог заснуть.
 Наутро он не помнил, снились ли ему сны, а оглядевшись по сторонам,
убедился, что по-прежнему лежит в своем убежище. Ему стало немного
легче.
 Семинары традиционно проводились во время пасхальных каникул, и
студенты на них не присутствовали. Около пятидесяти физиков сидело в
аудитории, рассчитанной на четыреста человек; они расположились по обе
стороны главного прохода, поближе к кафедре. Роджер устроился в самом
последнем ряду, где его не заметили бы случайные люди, которым взбрело
бы в голову заглянуть в аудиторию сквозь застекленную дверь, а
присутствующим пришлось бы развернуться на сто восемьдесят градусов,
чтобы на него посмотреть. Кроме, естественно, того, кто находился за
кафедрой - и профессора Диринга.
 Роджер не слушал докладов. Он полностью сосредоточился на том,
чтобы не пропустить те редкие моменты, когда Диринг находился на кафедре
один; когда только Диринг мог его увидеть.
 По мере того как Диринг все больше и больше нервничал, Роджер
чувствовал себя увереннее. Во время подведения итогов дневного заседания
он выступил на максимум.
 Профессор Диринг вдруг замолчал посреди абсолютно бессмысленной и
неправильно построенной фразы. Присутствующие, которые уже некоторое
время смущенно ерзали на своих сиденьях, замерли и удивленно на него
посмотрели.
 Диринг поднял руку и, задыхаясь, выкрикнул:
 - Вы! Вы, там!
 Роджер Туми сидел совершенно спокойно - посреди прохода. Он удобно
устроился, закинув ногу на ногу и использовав воздух вместо стула.
 Когда Диринг замахал руками, Роджер быстро скользнул в сторону. К
тому времени как к нему повернулись все пятьдесят голов, он мирно сидел
на самой обычной деревянной скамейке.
 Роджер огляделся по сторонам, затем посмотрел на указующий палец
Диринга и встал на ноги.
 - Вы обращаетесь ко мне, профессор Диринг? - спросил он, причем его
голос дрогнул совсем незаметно, ему удалось скрыть волнение.
 - Чем это вы там занимаетесь? - возмущенный Диринг явно не выдержал
напряжения и взорвался.
 Кое-кто из присутствующих встал, чтобы получше видеть происходящее.
Ученые физики так же точно обожают, когда прерываются их любимые
сборища, как и игроки в бейсбол.
 - А я ничем таким не занимаюсь, - сказал Роджер. - Не понимаю, о
чем вы говорите.
 - Убирайтесь! Покиньте аудиторию!
 Диринг оказался во власти разбушевавшихся эмоций, иначе он никогда
бы такого не сказал. Роджер в ответ вздохнул и решил воспользоваться
представившейся ему возможностью. Громко и отчетливо, стараясь
перекричать нарастающий шум, он заявил:
 - Я, профессор Роджер Туми из колледжа Карсон, являюсь членом
Американской ассоциации физиков. Я попросил разрешения присутствовать на
этих семинарах, получил положительный ответ и заплатил за регистрацию. Я
нахожусь здесь потому, что имею на это право, и намерен присутствовать
на всех заседаниях семинара.
 - Убирайтесь! - только и мог выдавить из себя Диринг.
 - И не подумаю, - ответил Роджер. Он заставил себя разозлиться, его
трясло от возмущения. - Хотелось бы знать, по какой причине я должен
покинуть аудиторию? Что я сделал?
 Диринг, буквально лишившись дара речи, попытался пригладить
дрожащей рукой волосы.
 - Если вы попытаетесь выгнать меня с семинара без всякой на то
причины, - не сдавался Роджер, - я подам на университет в суд.
 - Объявляю заседание первого дня весеннего семинара, посвященного
новым достижениям физики, закрытым, - быстро проговорил Диринг. -
Следующее заседание состоится здесь же, завтра, в девять часов.
 Роджер поспешно покинул аудиторию.

 Вечером в дверь его номера постучали. Роджер удивился, замер в
кресле.
 - Кто там?
 Ему ответили тихим, быстрым шепотом:
 - Могу я с вами поговорить?
 Голос принадлежал Дирингу. Название гостиницы, в которой
остановился Роджер, и номер его комнаты, естественно, имелись у
секретаря семинара. Роджер совсем не ожидал, что события начнут
разворачиваться так быстро.
 Он открыл дверь и церемонно произнес:
 - Добрый вечер, профессор Диринг.
 Диринг вошел в номер и огляделся по сторонам. На нем было легкое
пальто, но он явно не собирался его снимать, как не собирался
расставаться и со шляпой, которую держал в руке.
 - Профессор Роджер Туми из колледжа Карсон, - сказал он. -
Правильно?
 - Да. Садитесь, профессор.
 Диринг остался стоять.
 - Ну и чего вы добиваетесь?
 - Не понимаю, о чем вы.
 - А я уверен, что вы все прекрасно понимаете. Вы не стали бы просто
так устраивать свои дурацкие фокусы. Вы или желаете выставить меня на
посмешище, или собираетесь втянуть в какую-то аферу. Так вот учтите: у
вас ничего не выйдет. И не пытайтесь прибегнуть к силе - у меня есть
друзья, которым известно, куда я направился. Советую вам во всем
признаться, а после этого покинуть город.
 - Профессор Диринг! Это моя комната. Если вы пришли, чтобы
оскорблять меня, прошу вас удалиться.
 - Вы собираетесь продолжать это... это преследование?
 - Я вас вовсе не преследую, сэр.
 - А не тот ли вы Роджер Туми, который написал мне письмо, где
говорилось о левитации? Вы предлагали мне заняться исследованием этого
феномена.
 Роджер удивленно посмотрел на Диринга:
 - О каком письме вы ведете речь?
 - Вы что, отрицаете это?
 - Конечно, отрицаю. Что вы от меня хотите? У вас есть письмо?
 Профессор Диринг поджал губы:
 - Ладно, об этом не будем. Вы отрицаете, что на сегодняшнем
заседании семинара вы подвесили себя на невидимых проводах?
 - На проводах? Что за чепуха?
 - Вы левитировали!
 - Не могли бы вы, профессор Диринг, оставить меня в покое? Похоже,
вы немного не в себе.
 - Значит, вы отрицаете, что левитировали на моих глазах сегодня
утром? - Голос профессора сорвался.
 - Вы, очевидно, сошли с ума. Хотите сказать, что я устроил фокус в
вашей аудитории? Я никогда там раньше не был и вошел туда после вас. Вы
нашли какие-нибудь провода или другие приспособления, когда я ушел?
 - Я не знаю, как именно вы это проделали, и мне все равно. Вы
продолжаете отрицать, что левитировали?
 - Конечно, отрицаю.
 - Я вас видел. Зачем вы лжете?
 - Вы видели, как я левитировал? Профессор Диринг, не объясните ли
вы мне, как такое может быть? Полагаю, вы достаточно знаете о природе
сил тяготения, чтобы понимать, что левитация - полнейшая чушь, если
только речь не идет об открытом космосе. Вы решили подшутить надо мной?
 - Боже праведный! - визгливо закричал Диринг. - Почему вы не хотите
сказать мне правду?
 - А я не лгу. Вы что, полагаете, что я могу поднять руку,
произнести магическое заклинание... а потом... взлечу? - С этими словами
Роджер начал медленно подниматься в воздух и остановился только в тот
момент, когда его голова коснулась потолка.
 Голова Диринга дергалась.
 - Вот! Вот... вот...
 Роджер улыбаясь опустился на пол:
 - Вряд ли о таком явлении можно говорить серьезно.
 - Вы снова это сделали... Вы только что это сделали...
 - Что сделал, сэр?
 - Вы левитировали! Вы только что левитировали!
 Лицо Роджера приняло озабоченное выражение.
 - Похоже, вы больны, сэр.
 - Я видел то, что я видел.
 - Вам следует отдохнуть. Слишком много работы...
 - Это не галлюцинация!
 - Может быть, хотите чего-нибудь выпить? - Роджер направился к
своему чемодану, а Диринг, выпучив глаза, неотрывно следил за его
ногами. Носки туфель Роджера находились в двух дюймах от пола и ни разу
не опустились ниже.
 Диринг плюхнулся в кресло, которое освободил Роджер.
 - Да, пожалуйста, - слабым голосом попросил он.
 Роджер протянул ему бутылку виски. Диринг сделал пару больших
глотков и слегка поперхнулся.
 - Ну как, лучше?
 - Послушайте, - сказал Диринг, - неужели вы нашли способ
нейтрализовать тяготение?
 Роджер пристально посмотрел на него:
 - Возьмите себя в руки, профессор. Если бы я овладел
антигравитацией, то не стал бы играть с вами в игры. И уже давно
находился бы в Вашингтоне. Я представлял бы из себя страшно важный
военный секрет. Я бы... в общем, здесь бы меня не было! Это же очевидно!
 Диринг вскочил на ноги:
 - И вы собираетесь сидеть на последнем ряду на всех оставшихся
заседаниях семинара?
 - Конечно.
 Диринг кивнул, нахлобучил на голову шляпу и стремительно выскочил в
дверь.

 В течение трех последующих дней профессор Диринг не
председательствовал на заседаниях семинара. Его отсутствия никто не
объяснил. Роджер Туми, в котором надежда боролась с дурными
предчувствиями, сидел среди других физиков и старался держаться
незаметно. В этом, однако, он не слишком преуспел. Необъяснимые наскоки
Диринга обратили на него внимание аудитории, а достойное и уверенное
поведение принесло славу Давида, выступившего против Голиафа.
 В четверг вечером после отвратительного обеда Роджер вернулся к
себе в гостиницу и остановился в дверном проеме, поставив одну ногу на
порог. Его поджидал профессор Диринг. С ним был еще один человек в
серой, надвинутой на лоб шляпе, который расположился на кровати Роджера.
 Неловкую тишину прервал незнакомец:
 - Заходите, Туми.
 Роджер вошел в номер и закрыл за собой дверь.
 - Что здесь происходит?
 Незнакомец вытащил бумажник и показал Роджеру удостоверение в
пластиковом футляре.
 - Меня зовут Кэннон, я работаю на ФБР.
 - Я вижу, вы пользуетесь влиянием в правительстве, профессор
Диринг, - усмехнулся Роджер.
 - Немного, - не стал спорить Диринг.
 - Ну что, я под арестом? В чем заключается мое преступление?
 - Зачем же так волноваться? - успокоил его Кэннон. - Мы просто
собираем о вас кое-какие данные, Туми. Это ваша подпись?
 Он, протянул Роджеру письмо так, чтобы Роджер смог его разглядеть,
но не вырвал из рук. Это было письмо, которое Роджер написал Дирингу, а
тот, в свою очередь, отправил Мортону.
 - Да.
 - А как насчет этих? - Федеральный агент показал ему стопку других
писем.
 Роджер понял, что Кэннон собрал все письма, за исключением,
естественно, тех, что Роджер не решился послать и разорвал.
 - Да, письма написаны мной, - устало проговорил он.
 Диринг фыркнул.
 - Профессор Диринг сказал нам, что вы способны парить.
 - Парить? Это еще, черт возьми, что значит?
 - Парить в воздухе, - серьезно ответил Кэннон.
 - И вы верите в подобную чушь?
 - Я здесь вовсе не для того, чтобы верить или нет, доктор Туми, -
заявил Кэннон. - Я представляю правительство Соединенных Штатов.
Выполняю задание. И на вашем месте я не стал бы упрямиться.
 - А как я могу сотрудничать с вами в подобном деле? Если бы я
пришел к вам и заявил, что профессор Диринг может парить в воздухе, вы
бы моментально посадили меня в сумасшедший дом.
 - Профессора Диринга по его собственной просьбе осмотрел психиатр.
Кроме того, правительство уже достаточно давно прислушивается к мнению
профессора Диринга. А еще могу добавить, что у нас есть свидетельства из
независимых источников.
 - И в чем же они заключаются?
 - Несколько студентов из вашего колледжа видели, как вы парили. И
еще одна женщина, которая раньше работала секретарем у декана вашего
факультета. Мы собрали все показания.
 - Ну и что же? - спросил Роджер. - По-вашему, эти показания можно
предъявить конгрессменам?
 - Доктор Туми, - вмешался профессор Диринг, - вы ничего не
выигрываете, отрицая тот факт, что умеете левитировать. Ваш собственный
декан признает, что вы в состоянии сделать нечто подобное. Он просил
меня официально уведомить вас, что в конце учебного года ваш контракт
будет аннулирован. Он не стал бы делать это просто так.
 - Не имеет значения, - сказал Роджер.
 - Почему вы не признаете, что я видел, как вы левитировали?
 - А зачем мне это признавать?
 - Я хочу обратить ваше внимание, доктор Туми, - снова вступил в
разговор Кэннон, - что, если вам удалось создать устройство, способное
компенсировать тяготение, это будет представлять колоссальный интерес
для правительства.
 - В самом деле? Я полагаю, вы уже достаточно покопались в моем
прошлом, чтобы выяснить, нет ли у меня порочащих связей.
 - Расследование, - холодно ответил агент, - еще только началось.
 - Ладно, - не стал больше отпираться Роджер, - давайте сделаем
гипотетическое предположение. Допустим, я признаю, что могу
левитировать. Допустим, я не знаю, как мне это удается. Допустим, мне
нечего предложить правительству, кроме собственного тела и неразрешимой
проблемы.
 - Откуда вы знаете, что она неразрешима? - нетерпеливо перебил его
Диринг.
 - Я уже однажды обращался к вам с предложением изучить этот
феномен, - кротко заметил Роджер. - Вы отказались.
 - Послушайте, - Диринг говорил быстро, настойчиво, - в данный
момент у вас нет работы. Я могу предложить вам должность
адъюнкт-профессора физики на моем факультете. Ваши лекционные часы будут
минимальны. Мы посвятим все время исследованию левитации. Как вы к этому
относитесь?
 - Звучит привлекательно, - ответил Роджер.
 - Я думаю, можно с уверенностью сказать, что правительство окажет
нам неограниченную поддержку.
 - И что я должен для этого сделать? Просто признать, что могу
левитировать?
 - Я знаю, что можете. Я вас видел. Покажите мистеру Кэннону.
 Ноги Роджера поднялись вверх, а тело вытянулось в горизонтальной
плоскости, на высоте головы Кэннона. Потом он повернулся - казалось,
Роджер Туми прилег отдохнуть на правом боку.
 Шляпа Кэннона свалилась на кровать.
 - Он парит! - заорал федеральный агент.
 - Ну вы видите? - от волнения Диринг заговорил неразборчиво.
 - Да, не вызывает никакого сомнения...
 - Тогда доложите об этом. Напишите о том, что вы видели, вы меня
слышите? Сделайте полный доклад. Там, наверху, не посмеют сказать, что
со мной что-то не в порядке. Я ни на минуту не сомневался, что видел
это.
 Но он не был бы сейчас так счастлив, если бы его слова полностью
соответствовали истине.

 - Я даже не знаю, какой климат в Сиэтле, - причитала Джейн, - мне
нужно сделать миллион разных дел!
 - Требуется моя помощь? - донесся голос Джима Сарля из глубин
удобного мягкого кресла.
 - Да какой от тебя прок?.. Боже мой! - Джейн вылетела из комнаты -
однако, в отличие от мужа, контакта с полом она не теряла.
 Вскоре в комнату вошел Роджер Туми:
 - Джейн, ящики для книг прибыли? А, привет, Джим. Ты давно пришел?
Куда подевалась Джейн?
 - Я пришел минуту назад, а Джейн выскочила в соседнюю комнату. Мне
пришлось уговаривать полицейского, чтобы он впустил меня. Дружище, да
твой дом просто окружен!
 - М-м-м, - рассеянно промычал Роджер. - Я им про тебя рассказал.
 - Знаю. Мне пришлось дать клятву о сохранении секретности. Я
объяснил им, что все равно помалкивал бы, поскольку тут возникает вопрос
профессиональной этики. Почему бы тебе не предоставить упаковку вещей
грузчикам? Ведь платит-то правительство, не так ли?
 - Грузчики все перепутают, - заявила Джейн, стремительно влетая в
комнату и плюхаясь на диван. - Мне просто необходимо выкурить сигарету.
 - Ладно, Роджер, кончай темнить, - сказал Сарль, - рассказывай, как
у тебя все это получилось.
 - Как ты и говорил, Джим, - смущенно улыбнулся Роджер, - я бросил
переживать из-за пустяков и приложил все силы к решению ключевой
проблемы. Сначала мне казалось, что у меня есть выбор между двумя
возможностями. Все будут постоянно думать, что я либо мошенник, либо
безумец - Диринг сформулировал эти варианты в своем первом письме к
Мортону. Ректор колледжа пришел к выводу, что я мошенник, а Мортон
заподозрил, что я спятил.
 Предположим теперь, что я продемонстрировал бы им свои истинные
возможности. Ну, Мортон рассказал мне, что произошло бы в этом случае:
либо они сочли бы меня мошенником, либо решили бы, что сами спятили.
Мортон так и сказал... Если бы он увидел, что я летаю, он скорее поверил
бы в собственное безумие, чем тому, что видит. Конечно, наверное, это
была всего лишь риторика. На самом деле человек не поверит в собственное
сумасшествие до тех пор, пока существует хотя бы самая слабая надежда на
то, что он ошибается. Именно на это я и рассчитывал.
 Поэтому и изменил тактику. Я отправился на семинар Диринга. И не
сказал ему, что могу парить; просто показал, а потом все время отрицал,
что я это делал. Теперь альтернатива стала очевидной. Либо я лгал, либо
он - не я, обрати внимание, а он - спятил. Совершенно очевидно, что он
скорее поверил бы в левитацию, чем усомнился в собственной разумности,
когда оказался перед реальным выбором. Отсюда вытекают и все его
остальные действия: агрессивность на семинаре, поездка в Вашингтон,
предложение работы - все это было направлено лишь на то, чтобы
подтвердить, что он остается в здравом уме, а вовсе не для того, чтобы
помочь мне.
 - Иными словами, ты сделал так, что твоя левитации стала его
проблемой, - сказал Сарль.
 - Ты именно об этом думал, когда разговаривал со мной тогда, Джим?
- с любопытством спросил Роджер.
 Сарль покачал головой:
 - У меня были кое-какие смутные предположения, но каждый человек
должен сам решать свои проблемы, если рассчитывает на то, чтобы они были
решены эффективно. Как тебе кажется, Роджер, смогут они теперь
разобраться в принципах левитации?
 - Не знаю, Джим. Я все равно не могу описать субъективные аспекты
данного феномена. Однако это уже не имеет значения. Мы будем их
исследовать - чего я и добивался. - Он стукнул правым кулаком по ладони
левой руки. - Главное, я смог заставить их помочь мне.
 - В самом деле? - негромко проговорил Сарль. - Я бы сказал,
главное, что ты заставил их просить тебя им помочь, а это уже совсем
другое дело.

___
1. Нижинский Вацлав Фомич (1889 - 1950) - русский артист балета,
балетмейстер. (Здесь и далее примеч. пер.)

2. Катодно-лучевая трубка, названная в честь сэра Вильяма Крукса (1832 -
1919), английского физика и химика.

==================



Айзек Азимов. Выведение Человека?
----------------
 Isaac Asimov. "Breeds there a man ... ?", 1951
 Перевод В. Гольдеса, И. Оганесовой
 OCR: Владимир Весленко
----------------

 Сержант полиции Манкевич разговаривал по телефону и удовольствия
от этого не получал. Точнее, не разговаривал, а с тоской выслушивал
исполненный негодования голос на другом конце провода.
 - Да, все было именно так! - устало отбивался сержант. - Он вошел
и сказал: "Посадите меня в тюрьму, потому что я хочу покончить с
собой"... Что поделаешь? Да, он произнес именно эти слова. Мне тоже
они кажутся странными... Послушайте, мистер, внешность этого парня
подходит под ваше описание. Вы мне задали вопрос, и я вам на него
отвечаю... Да, у него действительно есть шрам на правой щеке, и он
сообщил, что его зовут Джон Смит. Он не говорил, что он доктор... Ну,
естественно, неправда. На свете нет людей по имени Джон Смит. Во
всяком случае, в полицейский участок они не попадают... Сейчас он в
тюрьме... Да я вовсе не шучу! Сопротивление офицеру полиции; нападение
и оскорбление действием; умышленное нанесение ущерба. Как минимум три
причины для задержания... Меня не интересует, кто он такой... Хорошо,
я подожду у телефона.
 Манкевич посмотрел на офицера Брауна и закрыл рукой микрофон
телефонной трубки. В его ладони вполне мог бы поместиться и весь
телефонный аппарат. Грубоватое лицо сержанта под густой шапкой светлых
волос покраснело и покрылось испариной.
 - Неприятности! - проворчал сержант Манкевич, - Ничего, кроме
неприятностей в полицейском участке! Уж лучше бы я нес обычную
патрульную службу.
 - Кто это? - спросил Браун.
 Он только что вошел, и его не слишком интересовало происходящее.
К тому же Браун тоже считал, что сержант гораздо лучше выглядел бы не
за письменным столом, а на посту, под дождем или снегом, где-нибудь в
пригороде.
 - Тип по имени Грант. Из Оук-Ридж. По междугородной. Глава
какого-то учреждения - не понял какого - а теперь пошел звать еще
кого-то... и это по семьдесят пять центов за... Алле!
 Манкевич поудобнее перехватил трубку.
 - Послушайте, - заговорил сержант, - давайте я расскажу вам все с
самого начала. Я хочу, чтобы вы знали, как оно было, а если вам что-то
не по нраву, так пришлите сюда кого-нибудь из своих людей. Этот парень
не хочет адвоката. Он утверждает, что желает остаться в тюрьме, и меня
это вполне устраивает, мистер.
 Вы будете меня слушать или нет? Он явился вчера, подошел прямо ко
мне и заявил: "Офицер, посадите меня в тюрьму, потому что я собираюсь
покончить с собой". Ну а я ему ответил: "Мистер, не стоит этого
делать, иначе вам придется жалеть до конца жизни".
 ...А я совершенно серьезен. Просто передаю дословно, что я тогда
сказал. Я и не утверждаю, что это было очень остроумно, но у меня
здесь достаточно своих проблем, если вы понимаете, о чем я говорю.
Неужели вы думаете, что мне больше делать нечего, как выслушивать
всяких там психов, которые приходят и...
 ...Вы дадите мне закончить? Так вот, я сказал, что не могу
посадить его в тюрьму за то, что он хочет покончить с собой, поскольку
это не является преступлением. А он ответил: "Но я не хочу умирать".
На что я заявил: "Послушайте, дружище, идите-ка вы отсюда". Понимаете,
если кто-то хочет покончить с собой, ладно, не хочет - хорошо, его
дело, но меня вовсе не привлекает перспектива утирать чужие слезы.
 ...Да, а что же я еще делаю?.. Тогда он спросил: "А если я
совершу преступление, вы меня арестуете?" Я ответил: "Если вас поймают
и кто-нибудь выдвинет обвинение, а вы не сможете собрать достаточно
денег для залога, мы посадим вас за решетку. А теперь оставьте меня в
покое". Тогда он схватил чернильницу и, прежде чем я успел ему
помешать, вылил чернила прямо на стол.
 ...Совершенно верно! Иначе почему бы мы обвинили его в нанесении
умышленного ущерба? Чернила перепачкали мне брюки!
 ...Да, нападение и оскорбление действием тоже! Я встал, чтобы
немного его вразумить, а он лягнул меня по голени и поставил синяк под
глаз. Нет, я ничего не выдумываю. Приезжайте и посмотрите на мое лицо!
 ...В ближайшие дни он предстанет перед судом. Думаю, во вторник.
Получит не менее трех месяцев, если только в дело не вмешается
психиатр. Я и сам считаю, что ему в сумасшедшем доме самое место.
 ...Считается, что его зовут Джон Смит. Другого имени он не
называл.
 ...Нет, сэр, его нельзя отпустить, не предприняв определенных
официальных шагов.
 ...Ладно, поступайте, как считаете нужным, приятель! Я всего лишь
делаю свою работу.
 Сержант Манкевич со стуком положил трубку на место, а потом,
бросив на телефон свирепый взгляд, начал набирать какой-то номер.
 - Что такое КАЭ? Я тут разговаривал по телефону с одним типом, и
он утверждает... Нет, я не шучу, болван! Когда я захочу пошутить,
подам тебе специальный знак. Что означает это сокращение?
 Он выслушал ответ, слегка побледнел, а потом тихо пробормотал:
"Спасибо" и повесил трубку.
 - Второй тип оказался главой Комитета по атомной энергии, -
сообщил он Брауну. - Наверное, они переключили меня на Вашингтон.
 Браун вскочил на ноги:
 - Может быть, нашим Джоном Смитом интересуется ФБР. Может быть,
он из этих лунатиков-ученых. - Брауна вдруг потянуло на философию. -
Им не следует подпускать подобных типов к секретным материалам и
данным. Все шло отлично, пока про атомную бомбу знал только генерал
Гроувз. Стоило же им связаться с учеными...
 - А заткнулся бы ты! - прорычал Манкевич.

 Доктор Освальд Грант не сводил глаз с белой линии, отмечавшей
границу скоростной дороги. Он вел машину так, словно она была его
смертельным врагом. Впрочем, он всегда так ездил. Грант был высоким
угловатым человеком с отсутствующим выражением лица. Его колени почти
касались руля, а костяшки пальцев становились белыми от напряжения
всякий раз, когда ему приходилось совершать поворот.
 Инспектор Дэррити сидел рядом, скрестив ноги так, что носок
левого ботинка упирался в дверь. Когда он уберет ногу, на двери
останется песочного цвета след. Инспектор ловко перебрасывал
коричневый перочинный нож из одной руки в другую. Несколько минут
назад он раскрыл кривое сверкающее лезвие и начал чистить ногти, но
резкий поворот чуть не стоил ему пальца, тогда Дэррити пришлось
закрыть нож.
 - Расскажите мне о Рэлсоне.
 Доктор Грант на мгновение оторвал глаза от дороги и тут же снова
уставился в ветровое стекло.
 - Я знаком с ним с тех пор, как он защитил докторскую диссертацию
в Принстоне. Блестящий ученый.
 - Да? Блестящий? Почему ученые называют друг друга "блестящими"?
Неужели среди них нет заурядных людей?
 - Множество. Я, например. Но Рэлсон не из этого числа. Спросите
Оппенгеймера. Спросите Буша. Он был одним из младших наблюдателей в
Аламогордо.
 - Хорошо. Он блестящий ученый, А как насчет личной жизни?
 Грант немного помолчал.
 - Мне об этом ничего не известно.
 - Вы знаете его еще со времен Принстона. Сколько лет прошло с тех
пор?
 Вот уже два часа, как они ехали по скоростной дороге из
Вашингтона на север, и за это время обменялись лишь несколькими
фразами. Теперь Грант почувствовал, что обстановка изменилась, и
твердая рука закона взяла за воротник его пальто.
 - Он получил степень в сорок третьем году.
 - Значит, вы с ним знакомы восемь лет.
 - Верно.
 - И ничего не знаете о его личной жизни?
 - Жизнь человека принадлежит только ему самому, инспектор. Рэлсон
всегда неохотно общался с другими людьми. Многие так себя ведут.
Ученые работают с большим напряжением, а когда у них появляется
свободное время, предпочитают проводить его с теми, кто не имеет
отношения к науке.
 - Рэлсон принадлежит к какой-нибудь известной вам организации?
 - Нет.
 - Не говорил ли он что-нибудь такое, что могло бы вызвать
сомнения в его лояльности? - поинтересовался инспектор.
 - Нет! - вскричал Грант
 Они снова замолчали.
 - Насколько важен Рэлсон для атомных исследований? - спросил
после долгой паузы Дэррити.
 Грант еще сильнее сгорбился над рулем и ответил:
 - Это ключевая фигура. Конечно, незаменимых людей не бывает, но
Рэлсон всегда занимал особое положение. Он обладает поразительным
инженерным мышлением.
 - Что вы имеете в виду?
 - Как теоретик он не слишком силен, зато в состоянии вдохнуть
жизнь в устройства, теоретическое существование которых обосновано
другими. В этом и заключается его уникальность. Раз за разом мы
сталкиваемся с проблемой, которую необходимо решить в самое короткое
время. Никто ничего не может предложить, потом появляется Рэлсон и
говорит: "А почему бы вам не попробовать сделать так?" И уходит. Его
даже не интересует, будет ли работать его изобретение. Однако еще не
было случая, чтобы он ошибся. Он всегда прав! Всегда! Может быть, со
временем мы бы и сами решили задачу, но на это ушли бы месяцы
кропотливой работы. Не представляю, как у него это получается. Да и
спрашивать Рэлсона совершенно бесполезно. Он просто посмотрит на тебя
и скажет: "Это же очевидно" - и уйдет. Конечно, после того как он все
расскажет, ситуация действительно становится очевидной.
 Инспектор не прерывал Гранта, но сразу задал следующий вопрос:
 - А с головой у него все в порядке? За ним не замечалось никаких
странностей?
 - Когда имеешь дело с гением, постоянно ждешь от него необычных
поступков, не так ли?
 - Может быть. Но насколько необычно вел себя этот конкретный
гений?
 - Этот, конкретный, ни с кем не разговаривал. А иногда и вовсе не
работал.
 - Оставался дома или отправлялся порыбачить?
 - Нет. Приходил в лабораторию, садился за свой стол и просто
сидел. Временами так продолжалось по несколько недель. Рэлсон не
отвечал на вопросы, даже не поднимал взгляда, если кто-нибудь пытался
с ним заговорить.
 - А бывало так, что он совсем не приходил на работу?
 - Вы хотите сказать, до настоящего случая? Никогда!
 - Он не упоминал о намерении покончить с собой? Не заявлял, что
будет чувствовать себя спокойно только в тюрьме?
 - Нет.
 - Вы уверены, что этот Джон Смит и есть Рэлсон?
 - Почти. У него на правой щеке след от химического ожога, который
ни с чем не перепутаешь.
 - Хорошо. Пожалуй, мне все ясно. Теперь остается только
переговорить с ним.
 На этот раз тишина наступила надолго. Доктор Грант следовал за
извивающейся линией дороги, а инспектор Дэррити перебрасывал
перочинный нож из одной руки в другую.

 Дежурный охранник открыл окошко и посмотрел на посетителей.
 - Мы можем привести его сюда, инспектор.
 - Не надо, - Доктор Грант покачал головой. - Лучше мы сами его
навестим.
 - Вы считаете такое поведение нормальным для Рэлсона, доктор
Грант? - поинтересовался Дэррити. - Он что, способен напасть на
охранника, когда тот будет выводить его из камеры?
 - Не знаю, - ответил Грант.
 Охранник развел в стороны мозолистые ладони. Наморщил толстый
нос.
 - Мы даже не входили к нему после того, как получили телеграмму
из Вашингтона. Однако, по-моему, это совсем не наш клиент. Я буду
только рад, если вы его заберете.
 - Мы переговорим с ним в камере, - заявил Дэррити.
 Они шли по узкому коридору, по обеим сторонам которого находились
зарешеченные камеры. На них смотрели пустые, равнодушные глаза.
Доктору Гранту стало немного не по себе.
 - И все это время его держали здесь? - спросил он.
 Дэррити промолчал.
 Наконец охранник, который вел их за собой, остановился:
 - Вот его камера.
 - Это доктор Рэлсон? - спросил Дэррити.
 Доктор Грант молча посмотрел на человека, лежащего на койке.
Когда они подошли к камере, тот приподнялся на локте; казалось, он
пытается вжаться в стену, чтобы стать невидимым. Редкие, песочного
цвета волосы, хрупкое тело, пустые, голубые глаза. На правой щеке
розоватый шрам в форме головастика.
 - Да, - наконец сказал доктор Грант, - это Рэлсон.
 Охранник открыл дверь и вошел внутрь, но инспектор Дэррити жестом
предложил ему выйти.
 Рэлсон молча наблюдал за происходящим. Он подобрал под себя ноги
и еще сильнее попытался прижаться к стене. На горле отчаянно заходил
кадык.
 - Доктор Элвуд Рэлсон? - негромко спросил Дэррити.
 - Что вам нужно? - К удивлению инспектора, у Рэлсона оказался
густой баритон.
 - Может, перейдем в другое помещение? Мы хотели бы задать вам
несколько вопросов.
 - Нет! Оставьте меня в покое!
 - Доктор Рэлсон, - вмешался Грант, - я приехал сюда, чтобы
попросить вас вернуться на работу.
 Рэлсон посмотрел на ученого, и в его глазах промелькнуло какое-то
чувство, отличное от страха.
 - Привет, Грант. - Он встал с койки. - Послушайте, я пытался
убедить их перевести меня в камеру, где стены обиты каким-нибудь
мягким материалом. Походатайствуйте за меня, а? Грант, вы же меня
знаете, я не стал бы настаивать, если бы отчаянно в этом не нуждался.
Только жестокая необходимость заставляет меня обратиться к вам с такой
просьбой. Я не могу находиться рядом с этими твердыми стенами, все
время возникает желание... начать биться... - Он с силой ударил
ладонью по серой каменной стене.
 Дэррити задумался, вытащил свой перочинный нож и открыл
сверкающее лезвие. Потом тщательно поскреб ноготь большого пальца и
спросил:
 - Вы бы не хотели встретиться с врачом?
 Рэлсон ничего не ответил. Он, не отрываясь, следил за сверкающим
металлом - рот чуть приоткрылся, губы стали влажными, неровное дыхание
с хрипом вырывалось из груди.
 - Уберите это! - с трудом выговорил он наконец.
 - Что убрать? - удивленно спросил Дэррити.
 - Нож. Не держите его передо мной. Я не могу на него смотреть.
 - А почему? - Дэррити выставил перед собой нож. - С ним
что-нибудь не так? Это хороший нож.
 Рэлсон прыгнул вперед. Дэррити сделал быстрый шаг назад и левой
рукой перехватил кисть ученого. Поднял нож высоко в воздух.
 - В чем дело, Рэлсон? Что вам нужно?
 Грант начал было протестовать, но Дэррити только отмахнулся от
него.
 - Что вы хотите, Рэлсон?
 Рэлсон тянулся вверх, за ножом, однако сильная рука инспектора
заставила его согнуться.
 - Дайте нож, - прошептал он.
 - Зачем, Рэлсон? Что вы собираетесь с ним делать?
 - Пожалуйста. Я должен... - В его голосе звучала мольба. - Я
должен покончить счеты с жизнью.
 - Вы хотите умереть?
 - Нет. Но я должен.
 Дэррити сильно толкнул его. Рэлсон отлетел назад, плюхнулся на
койку так, что та протестующе заскрипела. Медленно, глядя Рэлсону в
глаза, Дэррити сложил перочинный нож и засунул его в карман. Рэлсон
молча закрыл лицо руками, его плечи задрожали.
 Из коридора послышались крики - другие заключенные начали
реагировать на шум, возникший в камере Рэлсона. Вбежал охранник.
 Дэррити повернулся к нему:
 - Все в порядке.
 Он вытирал руки большим белым носовым платком.
 - Я думаю, придется пригласить врача.

 Доктор Готфрид Блуштейн был смуглым невысоким человеком,
говорящим с легким австрийским акцентом. Ему не хватало лишь маленькой
козлиной бородки - так обычно изображают на карикатурах психиатров.
Доктор Блуштейн внимательно изучал Гранта, оценивал его, делая лишь
одному ему понятные выводы - теперь это происходило машинально, всякий
раз, когда он знакомился с новым человеком.
 - Вы нарисовали довольно любопытную картину. Рассказали об очень
талантливом ученом, может быть, даже гении. Он чувствовал себя
неловко, общаясь с другими людьми, не вписывался в научную среду, хотя
его успехи ни у кого не вызывали сомнений. Возможно, он нашел иное
окружение, в котором ему было комфортно.
 - Я вас не понимаю.
 - Мало кому удается отыскать близких по духу людей в том месте,
где приходится работать. Достаточно часто люди пытаются компенсировать
недостаток общения, играя на музыкальных инструментах, отправляясь в
горы или вступая в какой-нибудь клуб. Иными словами, создается совсем
другой круг общения, в котором такой человек чувствует себя как дома.
И это окружение может не иметь ни малейшего отношения к его основной
работе. Так человек пытается вносить разнообразие в свою жизнь -
далеко не худший способ. - Психиатр улыбнулся и добавил: - Я,
например, собираю марки и являюсь активным членом Американского
общества филателистов.
 Грант покачал головой:
 - Я не знаю, чем Рэлсон занимался вне стен лаборатории.
Сомневаюсь, что у него была своя компания.
 - Ничего не поделаешь, жаль. Все мы находим самые разные
возможности расслабиться и получить от жизни удовольствие. Он же
должен был отдыхать, не так ли?
 - Вы беседовали с доктором Рэлсоном?
 - Относительно его проблем? Нет.
 - А собираетесь?
 - Конечно. Однако он провел здесь всего неделю. Необходимо дать
ему возможность прийти в себя. Рэлсон находился в состоянии крайнего
возбуждения, когда прибыл к нам; практически бредил. Дадим ему
возможность отдохнуть и привыкнуть к нашему санаторию. После этого я с
ним поговорю.
 - Вы сможете вернуть его на работу?
 - Ну откуда мне знать? - Блуштейн улыбнулся. - Пока я даже еще не
понял, чем он болен.
 - А не могли бы вы избавить его от желания покончить с собой - с
остальными проблемами можно было бы разобраться позднее?
 - Не исключено. Но я вряд ли скажу вам что-нибудь определенное до
тех пор, пока несколько раз подробно с ним не поговорю.
 - Как вы думаете, сколько это займет времени?
 - В подобных случаях, доктор Грант, заранее предсказать результат
невозможно.
 - Делайте все, что считаете нужным, - вздохнул Грант. - Только не
забывайте, что судьба этого человека имеет для нас огромное значение.
 - Я постараюсь сделать все, что в моих силах. Но мне понадобится
ваша помощь, доктор Грант.
 - В каком смысле?
 - Вы способны добыть для меня информацию, которая, возможно,
отнесена к разряду совершенно секретной?
 - Какого рода информация вас интересует?
 - Количество самоубийств среди ученых, занимающихся ядерной
физикой, начиная с 1945 года. И еще, много ли физиков-ядерщиков
бросили работу, перешли в другие области или вообще оставили занятия
наукой.
 - Это имеет отношение к Рэлсону?
 - А вам не приходило в голову, что в таком же депрессивном
состоянии могут находиться и другие ученые?
 - Ну, на этот вопрос я могу вам ответить и сам: работу бросили
многие, что вполне естественно.
 - Почему вы считаете это нормальным?
 - Видите ли, доктор Блуштейн, современные исследования в области
ядерной физики связаны с колоссальным напряжением душевных и
физических сил. Мы работаем на правительство и на военных. Нам
запрещено говорить о работе; приходится постоянно следить за тем,
чтобы не сболтнуть лишнего. Естественно, как только возникает
возможность перейти в какой-нибудь университет, где можно по
собственному усмотрению выбирать часы работы, тематику, писать статьи,
которые не нуждаются в одобрении КАЭ, участвовать в конференциях,
проводящихся не за закрытыми дверями... ну и тому подобное, многие с
радостью принимают такие предложения.
 - И навсегда отказываются от работы по своей основной
специальности?
 - Можно найти работу в области мирного применения атомной
энергии. Впрочем, я знаком с одним человеком, который бросил работу
совсем по другой причине. Однажды он пожаловался мне, что стал очень
плохо спать. Как только он гасил свет, ему начинало казаться, что он
слышит крики, доносящиеся из Хиросимы. Насколько я знаю, теперь этот
человек работает простым продавцом в галантерейном магазине.
 - А вы сами не слышите криков?
 Грант кивнул:
 - Да, не очень-то приятно осознавать, что в том страшном,
трагическом событии есть и твоя толика вины.
 - А что чувствует Рэлсон?
 - Он никогда не говорил на подобные темы.
 - Иными словами, если его и посещали такие мысли, он даже не мог
спустить пар.
 - Наверное, тут вы правы.
 - И все же исследования необходимо продолжать, не так ли?
 - Конечно.
 - А что сделали бы вы, доктор Грант, если бы были вынуждены
совершить то, что вам кажется невозможным?
 - Не знаю, - пожав плечами, ответил Грант.
 - Кое-кто в подобной ситуации кончает с собой.
 - Вы хотите сказать, что Рэлсон попал именно в такую ситуацию?
 - Я не знаю. Не знаю. Сегодня вечером я поговорю с доктором
Рэлсоном. Естественно, ничего не могу вам обещать, но как только у
меня появится хоть какая-то ясность, я вам немедленно сообщу.
 Грант встал:
 - Благодарю вас, доктор. Я постараюсь выяснить то, что вас
интересует.

 После трех недель, проведенных Элвудом Рэлсоном в санатории
доктора Блуштейна, ученый выглядел гораздо лучше. Его лицо даже слегка
округлилось, а из глаз исчезло прежнее выражение полнейшего отчаяния.
Однако он был без галстука и ремня. Из туфель заботливые санитары
вынули шнурки.
 - Как вы себя чувствуете, доктор Рэлсон? - спросил Блуштейн.
 - Отдохнувшим.
 - С вами хорошо обращаются?
 - Мне не на что жаловаться, доктор.
 Блуштейн автоматически потянулся к ножу для открывания писем,
который он постоянно вертел в руках в минуты задумчивости, но пальцы
наткнулись на пустоту. Естественно, нож был надежно спрятан, как и все
остальные предметы, имеющие острые грани. На столе лежали лишь бумаги.
 - Пожалуйста, присаживайтесь, доктор Рэлсон. Расскажите мне о
проявлениях вашей болезни.
 - Вас интересует, по-прежнему ли я хочу покончить с собой? Ответ
- да. Временами становится лучше, иногда хуже, видимо, в зависимости
от того, о чем я думаю. Но это желание всегда со мной. Вы не в
состоянии мне помочь.
 - Возможно, вы правы. Существует немало ситуаций, в которых я
бессилен. И все же мне хотелось бы узнать о вас побольше. Вы занимаете
важное положение...
 Рэлсон презрительно фыркнул.
 - Вы так не считаете? - с интересом спросил Блуштейн.
 - Не считаю. На свете нет важных людей. Разве вы возьметесь
утверждать, что в природе существует один-единственный важный микроб?
 - Я вас не понимаю.
 - А я на другое и не рассчитывал.
 - Мне кажется, что за вашим несколько странным заявлением стоят
серьезные размышления. Было бы весьма любопытно узнать, как вы пришли
к таким выводам.
 Впервые за весь разговор Рэлсон улыбнулся. Однако улыбка
получилась неприятной. Его ноздри побелели.
 - Знаете, доктор, за вами очень забавно наблюдать, - сказал он. -
Вы так старательно выполняете свой долг. Вам приходится меня слушать,
изображая интерес и симпатию, а на самом деле вы их не чувствуете,
разве не так? Похоже, я могу нести полнейшую чепуху, но все равно буду
обеспечен внимательной аудиторией.
 - А почему вы не верите, что мой интерес может быть настоящим,
что, естественно, не исключает и чисто профессионального любопытства?
 - Не верю, и все тут.
 - Почему же?
 - У меня нет ни малейшего желания обсуждать всякую ерунду.
 - Вы бы предпочли вернуться к себе в комнату?
 - Если не возражаете... Нет! - Голос Рэлсона неожиданно наполнила
ярость. Он вскочил на ноги, но тут же снова сел. - Почему бы мне вас
не использовать? Я не люблю разговаривать с людьми. Они глупы. Они
практически ничего не понимают. Они могут часами тупо смотреть на
самые очевидные вещи и при этом ничего не замечать. Если я заговариваю
с ними, они не понимают, теряют терпение, смеются. А вы вынуждены
слушать. Это же ваша работа. Вы не можете меня прервать и заявить, что
я спятил, даже если в действительности будете так считать.
 - Я с удовольствием и огромным интересом выслушаю все, что вы
посчитаете нужным мне рассказать.
 Рэлсон сделал глубокий вдох:
 - Вот уже почти год я знаю то, что известно всего нескольким
людям. Возможно, в настоящий момент никого из них уже не осталось в
живых. Вы слышали, что человеческая культура развивается
скачкообразно? Всего за два поколения в городе с населением триста
тысяч человек появилось невероятное количество литературных и
художественных гениев самого высшего разряда - при обычных
обстоятельствах столько рождается за целое столетие в миллионных
нациях. Я говорю об Афинах времен Перикла.
 А вот и другие примеры; Флоренция правления Медичи, Англия времен
Елизаветы, Испания - эмиров Кордовы, мощное реформаторское движение
среди израильтян в восьмом и седьмом веках до нашей эры. Вы понимаете,
что я имею в виду?
 Блуштейн кивнул:
 - Я вижу, вас интересует история.
 - А почему бы и нет? Надеюсь, не существует закона, согласно
которому я должен заниматься только исследованиями в области ядерной
физики и волновой механики?
 - Конечно, продолжайте, пожалуйста.
 - Поначалу мне казалось, что я сумею разобраться во внутренней
сути исторических циклов, проконсультировавшись со специалистом. И я
несколько раз встретился с профессиональным историком. Пустая трата
времени!
 - А как его звали, вашего профессионального историка?
 - Разве это имеет значение?
 - Может быть, и не имеет, если вы считаете подобную информацию
личной. Что он вам сказал?
 - Он заявил, что я ошибаюсь: лишь дилетанту кажется, что история
развивается скачками. После более внимательного изучения великих
цивилизаций Египта и Шумера обнаружилось, что они не возникли из
ничего, а были созданы на основе прошлых цивилизаций, достаточно
преуспевших в развитии искусств. Он сказал, что перикловы Афины
появились не на пустом месте, а уже были достаточно развитым городом -
в противном случае эпоха Перикла не оставила бы столь значительный
след.
 Тогда я поинтересовался, почему же после Перикла Афины перестали
быть центром мировой культуры, а он мне ответил, что причина падения
Афин заключалась в эпидемии чумы и войне со Спартой. Я начал задавать
ему вопросы о других культурных скачках, которые всякий раз
заканчивались смутой; а в некоторых случаях даже сопровождались
войнами и кровопролитием. Этот ученый историк оказался точно таким же,
как и все остальные. Истина была у него под самым носом - наклонись и
подбери, но он не мог или не хотел этого сделать.
 Взгляд Рэлсона опустился:
 - Иногда они заявляются ко мне в лабораторию, доктор, и говорят:
"Мы не можем, черт побери, избавиться от такого-то и такого-то
эффекта, а он ужасно нам мешает. Что делать, Рэлсон?" Показывают мне
свои приборы и диаграммы, а я отвечаю: "Это же очевидно. Почему бы вам
не, поступить так-то и так-то? Даже младенец в состоянии решить такую
задачу". Знаете, потом я всегда ухожу, потому что не переношу
удивления, которое появляется на их тупых лицах. Но они снова находят
меня и говорят: "Оно работает, Рэлсон. И как вы только догадались?" Я
не в состоянии им это объяснить, доктор - вы же не станете
рассказывать кому-нибудь, что вода мокрая. Я так ничего и не смог
растолковать тому историку. Да и вам тоже. Пустая трата времени.
 - Вы хотите вернуться в свою комнату?
 - Да.
 После того как Рэлсона увели, Блуштейн долго сидел в своем
кабинете и размышлял. Его пальцы сами нашли дорогу в верхний правый
ящик письменного стола и достали нож для открывания писем. Психиатр
начал нетерпеливо вертеть его в руках. Наконец поднял телефонную
трубку и набрал нигде не зарегистрированный номер, который ему дал
Грант.
 - Говорит Блуштейн, - без всяких предисловий начал он. -
Существует некий историк, который около года назад консультировал
доктора Рэлсона. К, сожалению, мне неизвестна его фамилия. Я даже не
знаю, работает ли он в каком-нибудь университете. Если возможно его
найти, мне бы хотелось с ним побеседовать.

 Тадеуш Милтон, профессор истории, задумчиво посмотрел на
Блуштейна и провел рукой по седым волосам.
 - Ко мне пришли какие-то правительственные агенты, которым я
сообщил, что действительно встречался с Рэлсоном, - сказал историк. -
Однако меня практически ничто с этим человеком не связывает. Если уж
быть до конца точным, я разговаривал с ним всего несколько раз, и мы
обсуждали ряд профессиональных вопросов, вот и все.
 - А как он на вас вышел?
 - Рэлсон написал письмо; почему именно мне, а не кому-нибудь
другому, я не знаю. Примерно тогда же в одном научно-популярном
журнале вышла серия моих статей. Возможно, он их прочитал и поэтому
захотел со мной встретиться.
 - Понятно. А на какую тему были статьи?
 - Размышления о целесообразности циклического подхода к истории.
Можно ли утверждать, что каждая цивилизация должна следовать
определенным законам развития и упадка точно так же, как и отдельная
личность.
 - Я читал Тойнби (1), доктор Милтон.
 - Ну, тогда вы понимаете, что я имею в виду.
 - Когда доктор Рэлсон консультировался с вами, - спросил
Блуштейн, - касалось ли это циклического подхода к истории?
 - Хм-м, в некотором смысле. Конечно, он не профессиональный
историк и некоторые его представления об исторических и культурных
тенденциях звучат весьма драматично... я бы даже сказал вульгарно.
Простите меня, доктор, если я задам вопрос, не имеющий отношения к
нашему разговору. Рэлсон является одним из ваших пациентов?
 - Доктор Рэлсон неважно себя чувствует и находится в моем
санатории. Надеюсь, вы понимаете: все, о чем мы тут с вами говорим,
строго конфиденциально.
 - Естественно. Прекрасно понимаю. Однако ваш ответ многое
разъясняет. Некоторые идеи Рэлсона носят иррациональный характер.
По-моему, он считал, что существует некая связь между так называемыми
культурными скачками и разного рода катастрофами. Действительно,
проследить подобные связи удается довольно часто. Величайший
национальный подъем иногда совпадает с великими трагедиями. В качестве
примера можно привести Нидерланды. В начале семнадцатого столетия там
жили великие художники, государственные деятели и исследователи - а
ведь именно в это время Нидерланды вели смертельную борьбу с самой
могущественной европейской державой того времени. Когда над самими
Нидерландами нависла страшная угроза, эта удивительная страна
создавала империю на Дальнем Востоке, строила крепости на северном
побережье Южной Америки, на юге Африки и в Северной Америке.
Нидерланды сумели отразить все атаки Англии с моря. А потом, когда
внешние враги были отброшены и установилась политическая стабильность,
наступил упадок.
 Да, конечно, такие случаи известны. Сообщества, как и отдельные
личности, могут достигать расцвета в периоды жесточайших кризисов,
после чего, когда все проблемы разрешены, начинается разложение.
Однако доктор Рэлсон - подобное часто происходит со слишком
увлекающимися людьми - начал путать причину и следствие, именно здесь
ему изменило чувство реальности. Он заявил, что не война и опасности
стимулируют "культурные скачки", а как раз наоборот. Утверждал, что
всякий раз, когда некое сообщество людей выказывало слишком большие
способности и жизненную силу, неизбежно начиналась война, которая
исключала возможность дальнейшего процветания.
 - Понимаю, - пробормотал Блуштейн.
 - Боюсь, я посмеялся над его теориями. Может быть, именно поэтому
он так и не пришел на встречу, о которой мы с ним условились. А чуть
раньше он с ужасно важным видом спросил меня, не считаю ли я странным,
что такая слабая раса, как люди, сумела стать доминирующей на земле,
тогда как в ее пользу говорил лишь избыточный разум. Вот тут-то я и
расхохотался. Возможно, этого делать не следовало.
 - Ваша реакция была совершенно естественной, - успокоил историка
Блуштейн. - Не буду больше отнимать у вас время. Вы мне очень помогли.
 Они пожали друг другу руки, и Тадеуш Милтон ушел.

 - Вот, - сказал Дэррити, - то, что вы просили: число самоубийств
среди ученых за последнее время. Эта информация вам что-нибудь
говорит?
 - Скорее мне следовало бы задать вам такой вопрос, - мягко
возразил Блуштейн. - ФБР не производило тщательное расследование?
 - Тут можно поставить на кон весь национальный долг - они
действительно самоубийцы. Ошибка исключена. Расследование проводилось
людьми из другого департамента. Количество самоубийств в четыре раза
превышает обычный уровень, учитывая возраст, социальный статус,
экономическое положение и все такое прочее.
 - А как насчет британских ученых?
 - Примерно то же самое.
 - В Советском Союзе?
 - Кто же может ответить на этот вопрос? - Инспектор наклонился
вперед. - Док, надеюсь, вы не думаете, что Советы изобрели лучи,
которые заставляют людей совершать самоубийство? Вот что подозрительно
- в наш список попали только те ученые, которые занимаются ядерными
разработками.
 - В самом деле? Может быть, тут нет ничего странного. Ядерные
физики, вне всякого сомнения, страдают от чрезмерных нервных
перегрузок. Впрочем, трудно говорить об этом с уверенностью, не
исследовав данный вопрос самым тщательным образом.
 - Вы хотите сказать, что они жертвы собственных комплексов? -
устало спросил Дэррити.
 Блуштейн состроил гримасу:
 - Психиатрия в последнее время стала слишком популярной. Все
говорят о комплексах, неврозах, психозах, маниях и тому подобном. То,
что у одного человека вызывает комплекс вины, на другого действует как
снотворное. Если бы я мог поговорить с человеком, который находится на
грани самоубийства, возможно, мне удалось бы разобраться в причинах
его критического состояния.
 - Вы же разговариваете с Рэлсоном.
 - Разговариваю.
 - А у него есть комплекс вины?
 - Не слишком ярко выраженный. Не удивлюсь, если окажется, что его
стремление к смерти уходит корнями в прошлое. Когда Рэлсону было
двенадцать лет, у него на глазах под колесами автомобиля погибла мать.
Отец медленно умирал от рака. Однако я не берусь утверждать, что
перенесенные травмы оказали непосредственное влияние на его нынешнее
состояние.
 - Хочу верить, вы предпримете конкретные шаги, док, - взяв шляпу,
сказал Дэррити. - Грядут важные события, куда важнее атомной бомбы. И
хотя я не понимаю, как такое может быть...

 Рэлсон отказался присесть.
 - Я плохо спал прошлой ночью, доктор.
 - Надеюсь, - сказал Блуштейн, - причина не в наших с вами
разговорах.
 - Я в этом не уверен. Они заставляют меня возвращаться все к той
же проблеме, которая кажется совершенно неразрешимой. Как вы думаете,
приятно ощущать себя частью культуры микробов?
 - Мне не приходилось размышлять на эту тему... по-моему, микроб
должен чувствовать себя совершенно нормально.
 Рэлсон его будто не слышал.
 - Культура, чей разум является предметом изучения... - медленно
проговорил он. - Мы рассматриваем все виды жизни с точки зрения
генетики. Берем дрозофилу и скрещиваем особь с красными глазами с
особью с белыми глазами, а потом ждем, что получится. Нам абсолютно
наплевать на красные глаза и белые глаза, мы просто пытаемся
установить, как действуют базовые генетические принципы. Вы понимаете,
что я имею в виду?
 - Конечно.
 - Даже у людей нам удается выявить определенные физические
характеристики. Существуют губы Габсбургов, гемофилия, которая
началась с королевы Виктории и была унаследована ее потомками из
испанской и русской королевских семей. Мы даже можем проследить
развитие слабоумия в Джуксах и Калликаках (2). О них вы узнали из
курса биологии в колледже. Но людей нельзя выводить, как мушек.
Человек живет слишком долго. Пройдут столетия, прежде чем можно будет
сделать какие-то определенные выводы. Как жаль, что нет такой
человеческой расы, которая воспроизводилась бы с недельными
интервалами, не правда ли?
 Он подождал ответа, но Блуштейн только улыбнулся.
 - Однако именно так относились бы к нам существа,
продолжительность жизни которых исчисляется тысячелетиями. Для них мы
размножаемся достаточно быстро. Они станут изучать, как генетически
передаются музыкальные способности, интеллект и тому подобное. Причем
все эти качества интересовали бы их не более, чем нас - белые и
красные глаза дрозофилы.
 - Весьма интересная идея, - вставил Блуштейн.
 - Это не идея. Это правда. Для меня она очевидна, а как
расцениваете ее вы... мне наплевать. Оглянитесь по сторонам! Взгляните
на планету Земля. Кто мы такие, чтобы хозяйничать здесь после того,
как даже динозавров постигла неудача? Конечно, мы обладаем
интеллектом, но что такое интеллект? Мы считаем разум очень важной
штукой только потому, что им обладаем. Если бы тираннозавру пришлось
выбирать качества, необходимые для того, чтобы его племя заняло
доминирующее положение на Земле, он бы, несомненно, остановился на
силе и размерах. И ему есть что предоставить в качестве доказательства
своей правоты - тираннозавры продержались куда дольше, чем сможем
протянуть мы.
 Разум не имеет решающего значения, когда речь идет о выживании.
Слон с этой точки зрения выглядит весьма неубедительно рядом с
ласточкой, хотя он гораздо умнее птицы. Собака добилась многого под
защитой человека, но ей далеко до обычных мух, покончить с которыми
мечтают все люди. Или взять в качестве примера приматов. Маленькие
дрожат от страха перед своими врагами; что же до больших, то им едва
удается выжить. Павианы добились наилучших результатов, да и то
благодаря клыкам, а не уму.
 На лбу Рэлсона выступили мелкие капельки пота.
 - Совсем нетрудно догадаться, что человек менялся в соответствии
с желаниями существ, нас изучающих. В целом, приматы живут недолго.
Естественно, продолжительность жизни более крупных особей больше -
таков общий принцип. Однако человек живет в два раза дольше других
крупных обезьян; существенно больше, чем горилла, хотя масса человека
куда меньше. Мы позднее достигаем зрелости. Возникает очевидное
предположение, что нас самым тщательным образом селектировали, чтобы
для каких-то неизвестных нам целей увеличить продолжительность нашей
жизни.
 Рэлсон неожиданно вскочил на ноги и потряс кулаком над головой:
 - Тысячу лет назад, как и вчера...
 Блуштейн быстро нажал на кнопку.
 Несколько секунд Рэлсон боролся с вбежавшим в кабинет санитаром в
белом халате, а потом позволил себя увести. Блуштейн посмотрел вслед
пациенту, грустно покачал головой и поднял телефонную трубку. Ему
довольно быстро удалось связаться с Дэррити.
 - Инспектор, вы должны быть готовы к тому, что процесс
выздоровления может занять длительное время.
 Он немного послушал, а потом со вздохом ответил:
 - Да, мне известно, что положение критическое.
 Голос в трубке звучал напряженно:
 - Доктор, вы не понимаете, насколько серьезна нынешняя ситуация.
Доктор Грант приедет и все вам объяснит.

 Доктор Грант осведомился о самочувствии Рэлсона, а потом попросил
разрешения с ним переговорить. Блуштейн только покачал головой.
 - Мне поручено ознакомить вас с положением, которое в настоящий
момент создалось в ядерных исследованиях, - заявил Грант.
 - Чтобы я понял важность того, что мы здесь делаем?
 - Именно. Ситуация отчаянная. Я вынужден напомнить вам...
 - О необходимости хранить строжайшую секретность. Да, знаю. Вы
уже достаточно мне рассказали, так что я нисколько не сомневалось в
том, что мы все оказались в чрезвычайно сложном положении. Однако вам,
вне всякого сомнения, должно быть известно, что подобные вещи долго
скрывать не удается.
 - И тем не менее в некоторых случаях хранить тайну просто
необходимо.
 - Безусловно. Так в чем же заключается очередной секрет?
 - Существует... или, по меньшей мере, есть надежда создать защиту
от атомной бомбы.
 - Это и есть ваш секрет? Да ведь такую новость следует немедленно
сообщить всем людям!
 - Послушайте, доктор Блуштейн. В данный момент эта возможность
существует только на бумаге. Все равно как формула E= mc2 может не
иметь никакого практического значения. Мы вселим в души людей надежду,
а потом будем вынуждены ее отнять. С другой стороны, если станет
известно, что мы практически изобрели защиту, у кого-то может
возникнуть желание начать и выиграть войну еще до того, как эта защита
будет введена в действие.
 - В последнее верится с трудом. Однако я вас отвлек. В чем суть
этой защиты, или вы уже и так сказали мне слишком много?
 - Нет, мне разрешено рассказать вам все, что потребуется - Рэлсон
нам совершенно необходим, и как можно быстрее!
 - Ну, тогда давайте рассказывайте. Я тоже буду знать секрет, совсем как
член кабинета министров.
 - Вам и так уже известно больше, чем большинству из них.
Послушайте, доктор Блуштейн, я постараюсь все объяснить вам на
непрофессиональном языке. До некоторых пор военная наука одинаково
развивала как оружие нападения, так и оружие защиты. Так продолжалось
до изобретения пороха. Потом защита взяла свое. Средневековый рыцарь в
доспехах превратился в нынешнего человека, который спрятался в танке,
место каменного замка занял бетонный бункер. Одно и то же, только
степень поражения другая.
 - Прекрасно, вы все отлично объяснили. Но с изобретением атомной
бомбы степень поражения увеличилась на много порядков, не так ли? Тут
для защиты потребуется нечто большее, чем сталь и бетон.
 - Верно. Только мы не в состоянии построить стены нужной толщины.
И у нас кончились материалы необходимой прочности. Значит, следует
забыть о стенах и материалах. Если атакует атом, в качестве защиты
нужно выставить тоже атом. Мы используем саму энергию - силовое поле.
 - А что такое, - мягко спросил Блуштейн, - силовое поле?
 - Мне бы очень хотелось рассказать вам. Сейчас это лишь
математические выкладки. Энергия может быть направлена таким образом,
что образуется нематериальная стена инерции - так утверждает теория.
На практике мы не знаем, как это сделать.
 - Вы пытаетесь создать стену, сквозь которую невозможно
проникнуть? Даже атомам?
 - Даже атомным бомбам. Единственное ограничение - количество
направленной энергии. Можно предположить, что силовое поле не
пропустит и радиоактивное излучение: гамма-лучи будут от него
отражаться. Мы мечтаем о создании защитных экранов над всеми городами;
в обычной ситуации на поддержание такого поля потребуется минимальная
энергия. Гораздо важнее другое: на распознавание коротковолнового
излучения уйдут лишь доли миллисекунды; ну, скажем, если потребуется
засечь массу плутония, соответствующую атомной боеголовке. Все это
теоретически допустимо.
 - И вам необходим Рэлсон?
 - Потому что только он в состоянии быстро решить практические
вопросы - если это вообще возможно. Сейчас каждая минута на счету. Вы
знаете, в какое время мы живем. Атомная защита должна появиться до
того, как начнется атомная война.
 - Вы так уверены в способностях Рэлсона?
 - Как ни в чем другом. Это удивительный человек, доктор Блуштейн.
Он всегда оказывается прав. Никто не знает, как ему это удается.
 - Нечто вроде интуиции, не так ли? - На лице психиатра появилось
беспокойство. - Мышление, выходящее за пределы обычных человеческих
возможностей. Верно?
 - Я не буду делать вид, что понимаю, как он добивается подобных
успехов.
 - Дайте мне поговорить с ним еще раз. Я сообщу вам о результатах.
 - Хорошо, - Грант встал, собираясь уходить, Затем, словно
вспомнив что-то, добавил: - Должен предупредить, доктор: если в самое
ближайшее время вы не добьетесь существенного улучшения, комитет
намерен забрать у вас Рэлсона.
 - И попытать успеха с другим психиатром! Если у них именно такие
намерения, я не буду препятствовать. Однако ни один квалифицированный
специалист не пообещает вам быстрого выздоровления.
 - Мы скорее всего прекратим попытки его вылечить, а просто вернем
на работу.
 - Этого я и боялся, доктор Грант. У вас ничего не выйдет. Только
погубите Рэлсона и все.
 - Мы в любом случае вряд ли сумеем добиться каких-нибудь
положительных результатов.
 - А так остается какой-то шанс, верно?
 - Надеюсь. Кстати, я бы попросил вас не упоминать о том, что мы
собираемся забрать доктора Рэлсона.
 - Обещаю, и спасибо за предупреждение. До свидания, доктор Грант.

 - В прошлый раз я вел себя как дурак, не правда ли, доктор? -
хмуро спросил Рэлсон.
 - То есть вы не верите в то, что говорили мне тогда?
 - Верю! - Хрупкое тело Рэлсона задрожало от напряжения. Он
метнулся к окну, и Блуштейну пришлось развернуть свое кресло, чтобы не
потерять пациента из виду. Окна защищали надежные решетки. Рэлсон не
мог выпрыгнуть. Стекло было небьющимся.
 Темнело, на небе появились первые звезды. Рэлсон долго смотрел на
них, потом повернулся к Блуштейну и ткнул пальцем в сторону звезд.
 - Каждая из них - инкубатор. Они поддерживают температуру на
нужном уровне. Разные эксперименты - разные температуры. А планеты,
которые вращаются вокруг звезд, представляют из себя мощные культуры,
содержащие разнообразные питательные смеси и жизненные формы.
Экспериментаторы стараются быть экономными - кем бы они ни были и в
чем бы ни заключались их эксперименты. Они вырастили множество
различных жизненных форм в этом конкретном инкубаторе. Динозавры во
влажном тропическом климате, и мы сами среди ледников. Они меняли
траекторию движения Солнца, а мы пытались понять физику этого явления.
Физику!.. - Его губы изогнулись в презрительной усмешке.
 - Разве возможно по собственному желанию менять траекторию
движения Солнца? - усомнился доктор Блуштейн.
 - Почему бы и нет? Это то же самое, что огонь в камине. Вы
думаете, микробы понимают, отчего меняется количество тепла? Кто
знает? Может быть, они тоже изобретают теории. Может быть, они создали
свою космогонию, описывающую вселенские катастрофы, в которых
сталкивающиеся электрические лампочки приводят к появлению
многочисленных чашек Петри. Может быть, они думают, что существует
некое высшее божество, снабжающее их пищей и теплом, которое
возвещает: "Плодитесь и размножайтесь!"
 И мы, как и они, размножаемся, не зная зачем. Мы подчиняемся так
называемым законам природы, которые есть лишь наша жалкая
интерпретация сил, недоступных скудному пониманию человека.
 А теперь они решили поставить самый грандиозный эксперимент из
всех, что продолжается вот уже двести лет. Они подтолкнули развитие
механики в Англии восемнадцатого века, так мне кажется. Мы назвали это
явление индустриальной революцией. Все началось с пара, потом
появилось электричество, а завершилось открытием атома. Интересный
эксперимент, но вышел из-под контроля. Именно поэтому им и приходится
прибегать сейчас к таким жестким мерам, чтобы покончить с ним.
 - И как они планируют это сделать? - поинтересовался Блуштейн. -
У вас есть соображения?
 - Вы спрашиваете меня, как они планируют покончить с нами?
Посмотрите на сегодняшний мир - неужели не ясно, что положит конец
нашей технологической эре! Люди ужасно боятся атомной войны и готовы
на все, чтобы предотвратить ее; и в то же время подавляющее
большинство считает, что атомная война неизбежна.
 - По-вашему, экспериментаторы организуют атомную войну, хотим мы
того или нет, чтобы покончить с технологической эрой, а потом начать
все заново. Я вас правильно понял?
 - Да. Разве это не логично? Когда мы стерилизуем инструменты,
микробы знают, что их убивает? И зачем? Экспериментаторы каким-то
образом умеют разжигать наши эмоции, управлять нами - как им это
удается, выше нашего понимания.
 - Скажите, - попросил Блуштейн, - не здесь ли причина вашего
стремления к смерти? Вы считаете, что близится время гибели
цивилизации и ничто не может это предотвратить?
 - Я не хочу умирать, - ответил Рэлсон, - просто нет иного выхода.
- В его глазах появилось страдание. - Доктор, если вы вырастили новые,
очень опасные микробы, такие страшные, что их необходимо держать под
строжайшим контролем, разве вы не постараетесь насытить агар (3), к
примеру, пенициллином на определенном расстоянии от центра посева этих
микробов? Каждый микроб, который удалится от этого центра на слишком
большое расстояние, погибнет. Естественно, вы ничего не имеете против
тех микробов, которых вам пришлось убить; более того, вы даже можете
не знать, что кому-то из них удалось так сильно переместиться от
центра. Все происходит совершенно автоматически.
 Доктор, мы окружены пенициллиновым кольцом. Когда в своих
изысканиях человек уходит слишком далеко в сторону и проникает в
истинный смысл бытия, он попадает в гибельный пенициллин - его ждет
неизбежная смерть. Эта штука работает медленно, но остаться в живых
очень трудно. - Рэлсон печально улыбнулся и добавил: - Могу я
вернуться в свою комнату, доктор?

 Доктор Блуштейн зашел в палату Рэлсона на следующий день утром.
Комната была совсем маленькой и невзрачной. Стены обиты серым мягким
материалом, никаких металлических предметов. Два маленьких окна почти
под самым потолком - до них Рэлсону не добраться. Прямо на полу,
покрытом толстым ковром, лежит матрас. В общем, пациенту практически
невозможно покончить счеты с жизнью. Даже его ногти были коротко
подстрижены.
 - Добрый день, доктор Рэлсон. Я бы хотел с вами поговорить.
 - Здесь? Я даже не могу предложить вам присесть.
 - Ничего страшного. У меня сидячая работа, так что постоять для
разнообразия весьма полезно. Доктор Рэлсон, я всю ночь думал о том,
что вы сказали мне вчера и во время наших предыдущих разговоров.
 - И намерены назначить лечение, которое позволило бы мне
избавиться от заблуждений?
 - Нет. Просто я хочу задать несколько вопросов и указать на ряд
моментов, вытекающих из ваших теорий, которые, надеюсь, вы простите
меня... вы могли не заметить.
 - Да?
 - Видите ли, доктор Рэлсон, с тех пор как вы поделились со мной
своими теориями, я знаю то, что известно вам. Однако у меня не
возникло мыслей о самоубийстве.
 - Вера всегда сильнее разума, доктор. Вы должны безраздельно
поверить.
 - А вам не кажется, что дело тут в способности к адаптации?
 - Что вы имеете в виду?
 - Биология ведь не ваше поле деятельности, доктор Рэлсон. И хотя
вы блестящий физик, ваша аналогия с бактериальными культурами не
является исчерпывающей. Вам наверняка известно, что можно вывести
микробы, на которые не будет воздействовать ни пенициллин, ни другие
антибиотики.
 - Ну и что?
 - Экспериментаторы, которые занимаются выведением людей, работают
с нами уже многие и многие поколения, верно? Но эта конкретная
популяция, изучаемая ими в течение двух последних веков, явно не
собирается вымирать. Скорее нас можно сравнить с сильным,
жизнеспособным вирусом. Прежние источники высокой культуры были
сосредоточены в отдельных городах или на ограниченных площадях - и
существовали одно, максимум два поколения. Нынешняя популяция
распространилась по всему миру. Эти микробы оказались очень заразными.
Вам не кажется, что они сумели выработать иммунитет к пенициллину?
Иными словами, методы, которыми экспериментаторы пользовались, чтобы
истребить данный источник культуры, могут сейчас не сработать?
 Рэлсон покачал головой:
 - На мне их система работает в лучшем виде.
 - Возможно, лично у вас иммунитет по какой-то причине просто не
выработался. Или вы наткнулись на области с очень высоким содержанием
антибиотика. Подумайте обо всех людях, которые пытаются объявить
атомное оружие вне закона и создать некую форму правления, способную
поддерживать постоянный мир. Последние годы было предпринято много
подобных попыток - и ничего страшного не произошло.
 - Однако никому не удается остановить надвигающуюся атомную
войну.
 - Да, но, может быть, требуется еще одно, совсем минимальное
усилие. Между тем никто из тех, кто ратует за мир, не покончил жизнь
самоубийством. Все больше и больше людей приобретают иммунитет. Вы
знаете, чем сейчас занимается ваша лаборатория?
 - Я не хочу знать.
 - Вы должны знать. Они пытаются изобрести силовое поле, которое
остановит атомную бомбу. Доктор Рэлсон, если я выращиваю
жизнеспособный и опасный вирус, то должен понимать, что, даже
придерживаясь всех мер предосторожности, мне следует быть готовым к
тому, что он вырвется на свободу и начнется ужасная эпидемия. Вполне
может быть, что для них мы бактерии - и весьма опасные - иначе они с
таким упорством не старались бы покончить с нами после каждого
эксперимента.
 Они ведь не слишком разворотливы, не так ли? Для них тысяча лет,
как для нас один день. К тому моменту, когда они сообразят, что мы
выбрались из агара и прошли через пенициллин, будет уже поздно, и они
нас не остановят. Они помогли нам познать атом. Если мы сумеем
воздержаться от применения его друг против друга, вполне может
оказаться, что экспериментаторы с нами не справятся.
 Рэлсон встал:
 - В моей лаборатории действительно работают над силовым полем?
 - Да, пытаются. Но им необходима ваша помощь.
 - Нет. Я не могу.
 - Вы нужны, чтобы в очередной раз указать на то, что кажется вам
столь очевидным, а им совершенно недоступно. Не забывайте: или вы
поможете, или экспериментаторы покончат с людьми раз и навсегда.
 Рэлсон сделал несколько быстрых шагов в сторону и уставился в
пустую серую стену.
 - Это же будет полным поражением, - пробормотал он. - Если люди
попытаются построить силовое поле, то, прежде чем проект будет
завершен, всех настигнет смерть.
 - Однако некоторые могут обладать иммунитетом, не правда ли? Да и
в любом случае нам всем грозит гибель. А ваши коллеги пытаются спасти
нас.
 - Я попробую помочь, - заявил Рэлсон.
 - Вы по-прежнему хотите покончить с собой?
 - Да.
 - Но вы постараетесь этого не делать, не так ли?
 - Да, постараюсь, доктор. - Губы Рэлсона задрожали. - За мной
нужно будет постоянно следить.

 Блуштейн поднялся по лестнице и протянул свой пропуск охраннику,
стоявшему в вестибюле. Его уже один раз проверяли у наружных ворот, но
сейчас охранник снова сверял пропуск, фотографию и подпись. Спустя
полминуты дежурный вернулся в маленькую будочку и кому-то позвонил.
Блуштейну было предложено немного подождать; он присел, но уже через
несколько минут ему пришлось снова встать, чтобы поздороваться с
доктором Грантом.
 - Похоже, даже президенту Соединенных Штатов было бы совсем не
просто сюда войти, - заметил психиатр.
 Худощавый физик улыбнулся:
 - Если бы он явился без предупреждения.
 Они вошли в лифт и поднялись на двенадцатый этаж.
 В кабинете, куда Грант привел Блуштейна, окна выходили на три
стороны света. Звукоизоляция была полной, работал кондиционер. Вся
мебель была сделана из полированного ореха.
 - Боже мой! - воскликнул Блуштейн. - Совсем как кабинет
президента крупной компании. Наука становится большим бизнесом?
 Грант явно смутился:
 - Да, понимаю, но правительство нелегко расстается с деньгами, а
конгрессменов крайне трудно убедить в серьезности работы, если в
кабинетах нет полированных поверхностей.
 Блуштейн присел и почувствовал, как удобное кресло обхватило его
тело.
 - Доктор Элвуд Рэлсон согласился вернуться на работу, - сказал он.
 - Замечательно. Я надеялся, что вы пришли сообщить мне именно эту
чудесную новость.
 На радостях Грант предложил психиатру сигару, от которой тот,
однако, отказался.
 - Тем не менее, - предупредил Блуштейн, - он по-прежнему серьезно
болен. С ним необходимо обращаться очень бережно.
 - Конечно, мы сделаем все, что в наших силах.
 - Это не так просто, как вам кажется. Я хочу рассказать вам о проблемах
Рэлсона, чтобы вы поняли, насколько сложна ситуация, в которой мы все
находимся.
 Он продолжал говорить. Грант слушал его, сначала с беспокойством,
а потом со все возрастающим удивлением.
 - Из ваших слов, доктор Блуштейн, вытекает, что Рэлсон безумен.
Вряд ли от него будет какая-нибудь польза. Он сумасшедший.
 Блуштейн пожал плечами:
 - Тут все зависит от того, как лично вы определяете понятие
"безумие". Это неудачный термин, старайтесь не использовать его. У
Рэлсона есть заблуждения, несомненно. А вот окажут ли они влияние на
его способности - заранее предсказать невозможно.
 - Но ни один человек в здравом уме...
 - Пожалуйста! Пожалуйста, давайте не будем пускаться в длинные
дискуссии по поводу того, как психиатрия определяет вменяемость и тому
подобные вещи. Да, у человека несколько необычные представления;
однако мне дали понять, что талант Рэлсона заключается именно в его
умении найти решение проблемы, которое лежит вне стандартных подходов.
Я вас правильно понял?
 - Да. Это я вынужден признать.
 - Разве мы с вами можем судить о правильности его выводов и идей?
Разрешите поинтересоваться, не было ли у вас в последнее время желания
покончить с собой?
 - Пожалуй, нет.
 - А у других ученых здесь?
 - Нет, конечно, нет.
 - И тем не менее я бы предложил вот что: до тех пор пока не будет
закончено исследование силового поля, за всеми учеными, участвующими в
проекте, необходимо установить постоянное наблюдение, здесь и дома.
Может быть, организовать все таким образом, чтобы они не уходили после
работы домой. В кабинетах такого типа легко устроить небольшие
спальни...
 - Спать на работе? Они никогда на это не согласятся.
 - Конечно. Но если вы не станете сообщать истинные причины, а
скажете, что нововведение связано с проблемами безопасности. "Проблемы
безопасности" - замечательная вещь, не так ли? А за Рэлсоном
необходимо следить в первую очередь.
 - Конечно.
 - Впрочем, это далеко не самое главное. Мы должны сделать еще
кое-что, чтобы меня не мучила совесть - на тот случай, если теории
Рэлсона все-таки имеют под собой какие-то основания. На самом деле я в
них не верю. Они действительно являются заблуждением, но, даже если
это и так, необходимо выяснить, что послужило причиной этих
заблуждений. Что в сознании Рэлсона, в его прошлом, в нынешней жизни
привело к тому, что они возникли? Этот вопрос не имеет очевидного
ответа. Возможно, уйдут годы серьезной работы психоаналитиков, чтобы
его получить. А до тех пор Рэлсона вылечить не удастся. На данном же
этапе мы можем сделать лишь некоторые разумные предположения. У него
было несчастливое детство - что тем или иным путем заставило его
столкнуть лицом к лицу со смертью. Кроме того, ему так и не удалось
вступить в дружеские отношения с другими детьми или, когда он стал
старше, со взрослыми. Рэлсон всегда чересчур нетерпимо относился к
тому, что они слишком медленно - с его точки зрения - соображают. Чем
бы ни отличалось его мышление от мышления других людей, возникла
стена, отделившая Рэлсона от всех остальных, вроде того силового поля,
которое вы пытаетесь построить. По этим же причинам он был лишен
возможности жить нормальной сексуальной жизнью. Рэлсон так и не
женился, у него никогда не было подружек. Естественно предположить,
что Рэлсон компенсировал эти свои неудачи тем, что стал считать других
людей неполноценными. Тут он недалек от истины, если судить с точки
зрения интеллектуальных способностей. Существуют очень многие аспекты
человеческой личности, в которых он ничем не выделялся. Да и вообще
людей, превосходящих во всем других, попросту нет. Поэтому Рэлсон и не
получал столь необходимого ему уважения и почитания. Многие считали
его странным и даже смешным - и это в еще большей степени убеждало
Рэлсона в том, что человеческая раса весьма и весьма несовершенна. И
самый лучший способ доказать это - объявить, что человечество есть
колония бактерий для неких высших существ, которые и проводят над
этими бактериями эксперименты. Отсюда безумное желание покончить с
собой, разорвав тем самым все связи с человечеством; чтобы больше не
иметь ничего общего с ничтожными особями, образ которых Рэлсон создал
в своем сознании. Понимаете?
 Грант кивнул:
 - Бедняга.
 - Да, очень жаль. Если бы в детстве о нем кто-нибудь
позаботился... Во всяком случае, сейчас только к лучшему, что доктор
Рэлсон не поддерживал дружеских отношений с людьми, которые здесь
работают. Он слишком болен, чтобы общаться с ними. Вы должны
организовать дело так, чтобы он входил в контакт только с вами. Я уже
заручился его согласием. Видимо, он считает, что вы не так глупы, как
все остальные.
 - Меня это вполне устраивает, - слабо улыбнулся Грант.
 - Надеюсь, вы будете соблюдать осторожность. Не станете говорить
с ним ни о чем, кроме работы. Если Рэлсон начнет излагать свои теории,
в чем я сильно сомневаюсь, отвечайте что-нибудь невнятное и меняйте
тему. Кроме того, проследите, чтобы ему на глаза не попадались острые
предметы. Не позволяйте подходить к окну, не оставляйте без внимания
его руки. Вы меня понимаете? Я оставляю своего пациента под вашу
ответственность, доктор Грант.
 - Я сделаю все, что в моих силах, доктор Блуштейн.

 В течение двух месяцев Рэлсон и Грант жили вместе в кабинете
последнего. На окна поставили решетки, деревянную мебель заменили на
мягкую. Рэлсон размышлял, лежа на диване, а необходимые вычисления
делал на легкой дощечке, которую ставил на подушку.
 На дверях кабинета Гранта постоянно висела табличка с надписью:
"Не входить". Еду оставляли перед дверью. Ближайший туалет был закрыт
для посторонних, а дверь между ним и кабинетом Гранта сняли. Сам Грант
перешел на электрическую бритву. Он каждый вечер следил за тем, чтобы
Рэлсон принимал снотворное, и засыпал только после того, как
убеждался, что его коллега уже спит.
 Утром Рэлсону приносили отчеты о проделанной работе. Он читал их,
а Грант наблюдал за ним, делая вид, что занят собственными проблемами.
 Потом Рэлсон откладывал бумаги в сторону и отрешенно смотрел в
потолок.
 - Что-нибудь новое? - спрашивал Грант.
 Рэлсон в ответ только качал головой.
 Однажды Грант предложил:
 - Я попрошу очистить здание между первой и второй сменами. Вам
необходимо посмотреть экспериментальную установку.
 Теперь по ночам Грант и Рэлсон бок о бок, словно привидения,
вышагивали по пустому зданию. Грант ни на секунду не выпускал руки
Рэлсона. Однако после каждого такого путешествия Рэлсон только качал
головой. Несколько раз он принимался что-то писать, но после
нескольких кривых строк отбрасывал дощечку в сторону.
 Так продолжалось до тех пор, пока он вдруг не исписал полстраницы
- быстро, не останавливаясь. Грант подошел к коллеге. Рэлсон поднял
взгляд и дрожащей рукой закрыл записи.
 - Пригласите Блуштейна.
 - Что?
 - Я сказал: "Пригласите Блуштейна". Доставьте его сюда.
Немедленно!
 Грант взялся за телефон.
 Теперь Рэлсон начал писать, лишь изредка отвлекаясь на то, чтобы
вытереть тыльной стороной ладони влажный от пота лоб.
 - Он приедет? - спросил Рэлсон дрогнувшим голосом.
 - Его нет в кабинете, - ответил Грант, который тоже начал
беспокоиться.
 - Позвоните ему домой, разыщите Блуштейна!
 Грант снова взялся за телефонную трубку, а Рэлсон тем временем
отбросил в сторону очередной исписанный листок. Пять минут спустя
Грант сказал:
 - Блуштейн уже на пути к нам. Что случилось? Вам плохо?
 Рэлсон с трудом пробормотал:
 - Нет времени... не могу говорить...
 Он писал, чертил какие-то кривые диаграммы - его руки словно
отказывались ему подчиняться.
 - Диктуйте! - предложил Грант. - Я буду писать.
 Рэлсон только отмахнулся. Он уже не мог говорить. Схватив левой
рукой правую, словно это был кусок дерева, он попытался нацарапать
что-то еще, вздрогнул и вдруг повалился на свои записи.
 Грант осторожно вытащил бумаги и уложил Рэлсона на диван. И не
отходил от него до тех пор, пока не пришел Блуштейн.
 - Что произошло? - с порога спросил психиатр.
 - Я думаю, он жив, - ответил Грант, хотя к этому моменту Блуштейн
и сам успел в этом убедиться.
 Грант обо всем ему рассказал.
 Блуштейн сделал укол, и они стали ждать. Наконец Рэлсон открыл
пустые глаза и застонал. Психиатр наклонился к нему:
 - Рэлсон.
 Руки Рэлсона потянулись к врачу и вцепились в его пиджак:
 - Доктор, заберите меня обратно.
 - Так и будет. Прямо сейчас. Как я понимаю, вы решили задачу
создания силового поля?
 - Да, я там написал, Грант.
 Грант тем временем листал бумаги. На его лице была растерянность.
 - Там не все, - слабым голосом сказал Рэлсон. - Больше я записать
не сумел. Вы должны поработать сами. Заберите меня отсюда, доктор!
 - Подождите, - попросил Грант. И прошептал, обращаясь к
Блуштейну: - Нельзя ли оставить его здесь до тех пор, пока мы не
организуем испытания? Я не понимаю большую часть того, что он написал.
Почерк ужасно неразборчивый. Спросите у него, почему он думает, что
подобная конструкция будет работать.
 - Спросить у него? - тихо проговорил Блуштейн. - Вы же сами
говорили, что он всегда знает, как нужно решать практические задачи.
 - Спросите меня в любом случае, - вмешался Рэлсон, услышавший
часть их разговора.
 Его глаза вдруг широко открылись и загорелись безумным огнем.
 Блуштейн и Грант повернулись к нему.
 - Они не хотят силового поля. Они! Экспериментаторы! До тех пор
пока я не понимал, как это сделать, все оставалось без изменения. До
тех пор пока я не начал рассматривать одну идею - ту идею, что
записана на этих листках, - не прошло и тридцати секунд с того
момента, как она пришла мне в голову, и я почувствовал... я
почувствовал... доктор...
 - Что? - спросил Блуштейн.
 - Я все глубже погружаюсь в пенициллин. - Рэлсон снова перешел на
шепот. - Чем дольше я писал, тем быстрее и глубже погружался. Я был
так... глубоко. Именно тогда я понял, что нахожусь на правильном пути.
Заберите меня отсюда.
 Блуштейн выпрямился.
 - Я должен увезти его с собой, Грант. У нас нет выбора. Если вы
сумеете разобраться в том, что он написал - считайте, что вам повезло.
Если нет - ничем не могу вам помочь. Рэлсон теперь для вас бесполезен:
его ждет немедленная смерть, если он попытается что-нибудь еще
написать.
 - Но он умирает от чего-то воображаемого! - возразил Грант.
 - Предположим. Однако разве это имеет значение? Смерть есть
смерть.
 Рэлсон потерял сознание и не слышал последнюю часть их разговора.
Грант мрачно посмотрел на коллегу, а потом произнес:
 - Ну что ж, забирайте его.

 Десять ведущих ученых института мрачно смотрели на освещенный
экран, где сменяли друг друга слайды. Грант, нахмурившись, наблюдал за
ними.
 - Мне кажется, идея достаточно проста, - сказал он. - Среди вас
есть математики и инженеры. Записи похожи на дурацкие каракули, однако
за ними стоит мысль. Первый лист написан достаточно четко - это
хорошая подсказка. Еще раз изучите каждую страницу. Записывайте все
идеи, даже самые безумные, которые придут вам в голову при чтении.
Никаких консультаций; я хочу, чтобы вы сделали собственные,
независимые выводы.
 - А откуда вы знаете, доктор Грант, что в этих каракулях есть
какой-то смысл? - спросил один из ученых.
 - Потому что они принадлежат Рэлсону.
 - Рэлсону? Я думал...
 - Вы думали, он болен, - перебил Грант. Ему пришлось кричать,
чтобы перекрыть поднявшийся шум. - Знаю. Он и в самом деле заболел.
Это записи человека, стоящего на пороге смерти. Больше Рэлсон ничего
не сможет нам подсказать. Где-то в этих бумагах содержится решение,
как создать силовое поле. Если мы не найдем его, то будем отброшены
назад лет на десять.
 Они принялись за работу. Прошла ночь. И еще одна. Три ночи...
 Грант посмотрел на результаты и покачал головой:
 - Остается только поверить вам на слово. Не могу сказать, что я
понимаю все, что здесь написано.
 Лоу, который в отсутствие Рэлсона считался лучшим инженером
института, пожал плечами:
 - Мне это тоже не до конца понятно. Если установка и сработает,
почему - он не объяснил.
 - Ему не хватило времени. Вы можете построить генератор по этому
описанию?
 - Могу попытаться.
 - А не хотите посмотреть на то, что придумали другие?
 - Их версии меня не убеждают.
 - Надеюсь, вы все тщательно проверили? - на всякий случай спросил
Грант.
 - Конечно.
 - И настроены прямо сейчас начать работу?
 - Да. Однако должен признаться, что не слишком рассчитываю на
успех.
 - Я тоже.

 Конструкция росла. Хэл Росс, старший механик, которого назначили
начальником проекта, практически забыл про сон. В любое время дня и
ночи его можно было найти на строительной площадке. Он стоял и,
задумчиво глядя под ноги, почесывал свой совершенно лысый затылок.
 Только в самом начале он задал несколько вопросов:
 - Что это такое, доктор Лоу? Никогда не видел ничего подобного.
Зачем нужна эта штука?
 - Вы знаете, где находитесь, Росс. Вам хорошо известно, что здесь
не принято интересоваться лишним. Пожалуйста, впредь ничего у меня не
спрашивайте.
 Росс больше не задавал вопросов. Однако вскоре стало ясно, что
ему совсем не нравится конструкция, созданием которой он руководил. Он
называл ее уродливой и неестественной. Но продолжал работать.

 Однажды позвонил Блуштейн.
 - Как Рэлсон? - спросил Грант.
 - Не очень. Желает участвовать в испытаниях генератора силового
поля.
 - Наверное, это естественно, - с некоторым сомнением ответил
Грант. - В конце концов, это ведь его детище.
 - Мне придется приехать вместе с ним.
 Гранта эта перспектива не слишком обрадовала.
 - Знаете, испытания могут оказаться очень опасными. Хотя пуск
пробный, вы не должны забывать, что мы имеем дело с колоссальными
энергиями.
 - Ну, мы будем подвергаться опасности не больше, чем вы, -
ответил Блуштейн.
 - Хорошо. Список наблюдателей должен быть утвержден Комитетом и
ФБР, я внесу вас в него.

 Блуштейн огляделся по сторонам. Генератор силового поля занимал
центральную часть огромной экспериментальной лаборатории, все
остальное пространство было освобождено. Он не заметил соединений с
резервуаром, где содержался плутоний, служивший источником энергии, но
из обрывков разговоров психиатр понял - он знал, что задавать вопросы
Рэлсону не следует - что это соединение проходит под полом.
 Сначала наблюдатели обошли машину, обмениваясь непонятными
репликами, а потом все собрались на галерее. Блуштейн заметил по
меньшей мере трех генералов и целую свиту военных чинов помельче.
Психиатр предпочел остановиться в стороне, у высокого ограждения -
главным образом ради Рэлсона.
 - Вы уверены, что хотите остаться? - спросил Блуштейн.
 В лаборатории было достаточно тепло, но Рэлсон так и не снял
пальто и даже поднял воротник. Впрочем, Блуштейн сильно сомневался,
что кто-либо из коллег узнает Рэлсона.
 - Я останусь, - сказал физик.
 Блуштейн был доволен. Ему хотелось посмотреть испытания.
 В этот момент к нему кто-то обратился:
 - Здравствуйте, доктор Блуштейн.
 Сначала психиатр никак не мог вспомнить, кто это с ним
поздоровался, но потом сообразил.
 - Инспектор Дэррити!.. Что вы здесь делаете?
 - То же самое, что и все остальные. - Инспектор показал на
собравшихся людей. - Нет никаких шансов заставить их очистить
помещение, чтобы исключить возможность несчастного случая. Однажды я
стоял совсем рядом с Клаусом Фуксом (4) - вот как с вами. - Дэррити
подбросил перочинный нож в воздух и привычно ловким движением поймал
его.
 - Да, где теперь найдешь безупречную систему безопасности? Когда
человек даже не может доверять своему собственному подсознанию... Вы
будете стоять рядом со мной, не так ли?
 - Почему бы и нет? - Дэррити улыбнулся. - Вы ведь очень хотели
попасть сюда, верно?
 - Не ради себя, инспектор. Пожалуйста, уберите куда-нибудь ваш
нож!
 Дэррити с удивлением посмотрел на Блуштейна. Быстро убрал нож и
более внимательно посмотрел на его спутника, а потом тихонько
присвистнул:
 - Здравствуйте, доктор Рэлсон.
 - Добрый день, - хрипло ответил Рэлсон.
 Блуштейна не удивила реакция Дэррити. С тех пор как Рэлсон
вернулся в санаторий, он похудел на двадцать фунтов. Его лицо
избороздили морщины, и оно приобрело желтоватый оттенок - теперь
ученый выглядел лет на шестьдесят.
 - Скоро начнется эксперимент? - спросил Блуштейн.
 - Похоже, уже начинают, - ответил Дэррити.
 Он повернулся и подошел к перилам заграждения. Блуштейн взял
Рэлсона за локоть и попытался отвести его в сторону, но Дэррити
негромко сказал:
 - Оставайтесь здесь, док, я не хочу, чтобы вы бродили по
лаборатории.
 Блуштейн посмотрел по сторонам. На лицах застывших людей
появилось выражение нетерпения и тревоги. Он узнал высокую худощавую
фигуру Гранта - физик полез в карман за спичками, чтобы зажечь
сигарету. Молодой человек, сидевший за пультом управления, напряженно
ждал.
 Послышалось негромкое гудение, и воздух наполнился слабым запахом
озона.
 - Смотрите! - сдавленно проговорил Рэлсон.
 Блуштейн и Дэррити посмотрели в ту сторону, куда указывал палец
ученого. Создалось впечатление, будто генератор начал мерцать, будто
над ним поднялся нагретый воздух. Железный шар, на манер маятника,
прошел через зону мерцающего воздуха.
 - Он замедлился, да? - взволнованно спросил Блуштейн.
 Рэлсон кивнул:
 - Они измеряют высоту подъема, чтобы подсчитать потерю момента.
Болваны! Я же сказал, что генератор будет работать.
 - Не нужно так переживать, доктор Рэлсон, Только смотрите, и все.
 Маятник прекратил раскачиваться, застыв в верхнем положении.
Мерцание над генератором стало интенсивнее - в этот момент, по дуге,
шар опять начал движение вниз.
 Снова и снова раскачивался маятник, и с каждым разом амплитуда
его колебаний уменьшалась. Когда шар входил в зону мерцающего воздуха,
раздавался четкий звук. И вдруг наступил момент, когда шар отразился.
Сначала вяло, словно соприкоснулся с чем-то мягким, потом удар
получился звонким, как если бы ему преградило дорогу стальное
препятствие, так что шум разнесся по всей лаборатории.
 Маятник остановили. Генератор теперь окружала такая плотная
пелена, что его едва можно было разглядеть.
 Грант отдал приказ, и запах озона вдруг стал острым, наполнил все
помещение. Послышались восклицания, люди начали показывать пальцами.
 Блуштейн, взволнованный, как и все остальные, перегнулся через
перила. На том месте, где только что находился генератор, появилось
огромное зеркало в форме полусферы. Оно было идеально округлым и
чистым. Блуштейн заметил в нем свое отражение - маленький человечек,
стоящий на балконе. Он видел отблески флюоресцентных светильников.
Изображение было на удивление четким и контрастным.
 - Смотрите, Рэлсон! Оно отражает энергию. Оно отражает волны
света, как зеркало. Рэлсон...
 Психиатр повернулся:
 - Рэлсон!.. Инспектор, где Рэлсон?
 - Что? - Дэррити удивленно посмотрел на Блуштейна. - Я его не
видел.
 Инспектор начал отчаянно озираться:
 - Ну, он не мог уйти далеко. Сейчас ему отсюда не выбраться. Вы
идите в ту сторону. - Тут Дэррити похлопал себя по бедру, засунул руку
в карман и растерянно добавил: - Пропал мой нож.
 Блуштейн нашел Рэлсона внутри маленького кабинета,
принадлежавшего Хэлу Россу. Кабинет находился неподалеку от балкона,
но, учитывая все обстоятельства, в нем никого не было - сам старший
механик на испытаниях не присутствовал. Отличное место для финала
долгой борьбы Рэлсона с желанием покончить с собой.
 Блуштейн постоял несколько мгновений на пороге, а потом
отвернулся. Он заметил Дэррити, выходящего из такого же кабинета по
другую сторону балкона, и поманил его к себе.

 Доктор Грант дрожал от возбуждения. Он закурил, дважды затянулся,
бросил сигарету на пол и затоптал. Потом не выдержал, достал следующую
- ее постигла судьба предыдущей. Теперь он возился с третьей.
 - Даже лучше, чем мы могли рассчитывать, - говорил он. - Завтра
проведем эксперимент с огнестрельным оружием. Я в результатах уверен,
но необходимо соблюдать намеченный план экспериментов. Мы не станем
возиться с винтовками, а сразу попробуем выстрелить из базуки. А может
быть, и нет. Сначала придется построить мощные заграждения, чтобы
решить проблему рикошета.
 Он выбросил третью сигарету.
 - А потом мы попробуем настоящую атомную бомбу, - сказал один из
генералов.
 - Естественно. В районе Эниветока уже начато строительство
бутафорского городка. Можно прямо там построить генератор и сбросить
на него атомную бомбу. Внутри разместим животных.
 - А вы уверены в том, что, если запустить поле на полную
мощность, оно выдержит прямое попадание атомной бомбы?
 - Более того, генерал, поле не возникнет до тех пор, пока не
будет сброшена бомба. Излучение плутония активирует силовое поле за
миг до взрыва. Так, как мы сделали в конце сегодняшнего эксперимента.
В этом и заключается главная идея!
 - Знаете, - заявил профессор из Принстона, - здесь есть и
некоторые недостатки. Когда поле запущено на полную мощность, все, что
находится внутри, оказывается в полной темноте - во всяком случае,
солнечные лучи туда не проникнут. Кроме того, противник может пускать
безобидные радиоактивные снаряды, чтобы периодически включать силовое
поле. Это приведет к быстрому истощению ресурсов.
 - Ну, - возразил Грант, - с подобными проблемами мы справимся.
Теперь, когда главная задача решена, нас ничто не остановит.
 Наблюдатель, представляющий Великобританию, подошел к Гранту,
чтобы пожать ему руку.
 - С сегодняшнего дня я могу быть спокойным за Лондон, - сказал
он. - Остается просить ваше правительство, чтобы оно разрешило мне
ознакомиться с принципами работы генератора. То, что я видел,
произвело на меня огромное впечатление. Сейчас ваше открытие кажется
неизбежным и очевидным, но кому впервые пришла в голову эта
замечательная идея?
 Грант улыбнулся:
 - Этот вопрос не раз задавался раньше в связи с устройствами
доктора Рэлсона...
 Физик повернулся, почувствовав у себя на плече чью-то руку.
 - Доктор Блуштейн! Чуть было не забыл. Я хочу поговорить с вами.
 Он отвел маленького психиатра в сторону и зашептал ему на ухо:
 - Послушайте, нельзя ли убедить Рэлсона встретиться с этими
людьми? Это же его триумф.
 - Рэлсон мертв, - сказал Блуштейн,
 - Что?
 - Вы можете отлучиться на некоторое время?
 - Да... да... Господа, мне нужно на несколько минут покинуть вас.
 Он торопливо зашагал вслед за Блуштейном.
 Агенты из ФБР уже взяли ситуацию под контроль. Не привлекая
особого внимания, они перекрыли вход в кабинет Росса. Снаружи
собралась толпа, люди возбужденно обсуждали подробности поразительного
эксперимента. А внутри находился ответ на ряд вопросов - смерть.
 Охрана расступилась, давая Гранту и Блуштейну пройти, затем снова
перекрыла вход.
 Грант приподнял простыню.
 - Теперь он кажется умиротворенным, - заметил он.
 - Я бы даже сказал, счастливым, - кивнул Блуштейн.
 - Орудием самоубийства, - бесцветным голосом произнес Дэррити, -
был мой нож. Я совершил ошибку и напишу об этом в рапорте.
 - Нет-нет, - возразил Блуштейн. - Он был моим пациентом, и я несу
за него всю полноту ответственности. В любом случае он не прожил бы и
недели. С тех пор как Рэлсон изобрел генератор, он медленно умирал.
 - Следует ли сообщать обо всем правительству? Может, забудем о
его безумии? - спросил Грант.
 - Боюсь, это невозможно, - отрезал Дэррити.
 - Я все ему рассказал, - печально проговорил Блуштейн.
 Грант перевел взгляд с одного на другого.
 - Я поговорю с директором. Если потребуется, обращусь к
президенту. Я считаю, что нет никакой необходимости упоминать о
самоубийстве или о сумасшествии. Этот человек должен войти в историю
как изобретатель генератора силового поля. Наш долг, по меньшей мере,
сделать для него это. - Он даже скрипнул зубами.
 - Рэлсон оставил записку, - вмешался Блуштейн,
 - Записку?
 Дэррити протянул ему листок бумаги:
 - Самоубийцы почти всегда так поступают. Здесь изложена причина,
по которой он покончил с собой.
 Записка была адресована Блуштейну. В ней говорилось:
 "Генератор работает; я знал, что так и будет. Условия сделки
выполнены. Теперь он у вас есть, и вы больше во мне не нуждаетесь.
Поэтому я ухожу. Вам не нужно беспокоиться о человеческой расе, док.
Вы были правы. Они слишком долго выводили нас, слишком сильно
рисковали. Мы выбрались из питательного раствора, и они не в силах
остановить нас. Я знаю. Вот и все, что я могу сказать: я знаю".
 Ниже было нацарапано его имя, за которым следовала последняя
строчка:
 "Если людей, обладающих иммунитетом против пенициллина, окажется
достаточное количество..."
 Грант хотел смять записку, но Дэррити остановил его.
 - Следует сохранить для архива, - сказал он.
 Грант вернул листок инспектору и грустно произнес:
 - Бедный Рэлсон! Он умер, продолжая верить в эту ерунду.
 Блуштейн кивнул:
 - Да. Как я понимаю, Рэлсону будут устроены роскошные похороны, а
о самом факте изобретения сообщат без упоминания о помешательстве и
самоубийстве. Однако я не сомневаюсь, что людей из правительства
заинтересуют его безумные теории. Очень может быть, что они вовсе не
так уж и безумны, правда, мистер Дэррити?
 - Это же смешно, доктор! - заявил Грант. - Ни один ученый,
участвовавший в реализации данного проекта, ни разу не
продемонстрировал никакого беспокойства.
 - Расскажите ему, мистер Дэррити, - попросил Блуштейн.
 - Произошло еще одно самоубийство, - сказал Дэррити. - Нет-нет,
не ученый. Во всяком случае, у него нет степени. Это случилось сегодня
утром, и мы начали расследование, потому что думали, что есть какая-то
связь с предстоящим экспериментом. Нам ничего не удалось обнаружить, и
мы решили попридержать информацию до окончания испытаний.
 Погибший был самым обычным человеком, с женой и тремя детьми. У
него не имелось никаких причин умирать или психических отклонений. Он
бросился под машину. Свидетели уверенно заявляют, что он сделал это
совершенно сознательно. Он был ужасно искалечен и умер не сразу,
прохожие успели вызвать "скорую помощь", но напоследок он сказал:
"Теперь я чувствую себя намного лучше", а потом умер.
 - Кто это был? - вскричал Грант.
 - Хэл Росс. Тот самый парень, что построил генератор. Именно в
его кабинете мы сейчас находимся.
 Блуштейн подошел к окну. На потемневшем вечернем небе появились
первые звезды.
 - Росс ничего не знал о теориях Рэлсона. Мистер Дэррити сказал
мне, что он даже ни разу не разговаривал с Рэлсоном. По-видимому,
ученые в целом обладают иммунитетом. Иначе и быть не может - в
противном случае они бы уже давно сменили профессию. Рэлсон являлся
исключением и был подвержен действию пенициллина, но решил бороться до
конца. Вы знаете, что с ним произошло. Но что вы скажете об остальных:
тех, что принадлежат к иным слоям общества, где не происходит
постоянного отбора? Какая часть человечества обладает иммунитетом к
воздействию пенициллина?
 - Вы верите Рэлсону? - с ужасом спросил Грант.
 - Я и сам толком не знаю.
 Блуштейн посмотрел на звезды.
 Инкубаторы?

___
1. Тойнби Арнолд Джозеф (1889 - 1975) - английский историк и социолог,
создатель теории круговорота, сменяющих друг друга локальных
цивилизаций, каждая из которых проходит аналогичные стадии
возникновения, роста, надлома и разложения. (Здесь и далее примеч.
пер.)

2. Джуксы и Калликаки - фиктивные имена реальных семей, чьи истории в
течение нескольких поколений содержат множество случаев болезней,
преступности и нищеты.

3. Агар (биол.) - растительный студень, питательная среда.

4. Фукс Клаус (1911 - 1988) - немецкий шпион, принимавший участие в
создании атомной бомбы в США, затем в Англии.

===================


Инок вечного огня
Айзек Азимов
 
 Black Friar of the Flame, 1942
 
 Глаза Рассела Тимбалла сверкнули торжеством, когда он увидел обломки того, что 
всего несколько часов назад было крейсером ласинукского флота. Искореженные 
шпангоуты, выпиравшие во все стороны, убедительно свидетельствовали о 
чудовищной силе удара.
 Невысокий полный землянин вернулся в свой ухоженный стратоплан. Какое-то 
время он бесцельно крутил в руках длинную сигару, потом раскурил ее. Клубы дыма 
поплыли вверх, человек прикрыл глаза и погрузился в размышления.
 Услышав осторожные шаги, Тимбалл вскочил. Двое проскользнули внутрь, бросив 
быстрые прощальные взгляды наружу. Люк мягко закрылся, и тут же один из 
пришедших направился к пульту. Почти сразу безлюдная пустынная территория 
оказалась далеко внизу, и серебристый нос стратоплана нацелился на древний 
мегаполис Нью-Йорк.
 Прошло несколько минут.
 — Все чисто? — спросил Тимбалл. Человек за пультом кивнул:
 — Ни одного корабля тиранов поблизости. Совершенно ясно, что «Грахул» не 
успел запросить о помощи.
 — Почту забрали? — нетерпеливо поинтересовался Тимбалл.
 — Мы достаточно быстро ее отыскали. Она не пострадала.
 — Мы нашли и еще кое-что, — с горечью заметил его напарник, — кое-что другое: 
последний доклад Сиди Пеллера.
 На мгновение круглое лицо Тимбалла обмякло, изобразив что-то вроде страдания, 
но тут же вновь окаменело.
 — Он мертв! Но он пошел на это ради Земли, и, значит, это не гибель! Это 
мученичество! — Помолчав, он печально добавил: — Дайте мне взглянуть на 
донесение, Петри.
 Он взял протянутый ему простой, сложенный пополам листок, развернул и 
медленно прочитал вслух: «Четвертого сентября произведено успешное 
проникновение на борт крейсера флота тиранов «Грахул» Весь путь от Плутона до 
Земли вынужден скрываться. Пятого сентября обнаружил искомую корреспонденцию 
и завладел ею. В качестве тайника использовал кожух ракетных двигателей. 
Помещаю туда доклад вместе с почтой. Да здравствует Земля!» Когда Тимбалл читал 
последние слова, голос его странно подрагивал.
 — От рук ласинукских тиранов пал Сиди Пеллер — великомученик Земли! Но он 
будет отомщен — и во сто крат. Человеческая раса еще не до конца выродилась.
 Петри глядел в иллюминатор.
 — Как Пеллер сумел это сделать? Один человек успешно пробрался на вражеский 
крейсер, на глазах у всего экипажа выкрал документы и разбил корабль. Как ему это 
удалось? Нам никогда не узнать ничего, кроме того, о чем говорят сухие строчки его 
донесения.
 — Он выполнял приказ, — заметил Уильямс, зафиксировав управление и 
повернувшись к спутникам. — Я сам доставил ему этот приказ на Плутон. Захватить 
дипломатическую почту! Разбить «Грахул» над Гоби! Пеллер выполнил свое задание! 
Вот и все! — Он равнодушно пожал плечами.
 Атмосфера подавленности все усиливалась, пока Тимбалл не нарушил ее.
 — Забудем, об этом! — загрохотал он. — Вы уничтожили все следы пребывания 
Сиди на корабле?
 Оба его спутника кивнули. Голос Петри стал деловитым:
 — Все следы Пеллера были выявлены и деатомизированы. Они никогда не 
догадаются о присутствии человека на их корабле. Сам документ заменен заранее 
подготовленной копией, которая доведена до такого состояния, что ее нельзя 
прочесть. Она даже пропитана солями серебра именно в том количестве, которое 
остается после приложения официальной печати императора тиранов. Могу 
поклясться жизнью: ни одному ласинуку не придет в голову что катастрофа 
произошла не из-за несчастного случая, а документ не был уничтожен.
 — Хорошо! Они уже двадцать четыре часа не могут установить место падения. С 
воздуха его не засечь. Теперь передайте мне корреспонденцию.
 Тимбалл бережно, почти с благоговением взял в руки металлоидный контейнер и с 
силой сорвал крышку. Там находился слегка почерневший деформированный 
футляр.
 Документ, который он вытряхнул из футляра, с шуршанием развернулся. В 
нижнем левом углу виднелась огромная серебряная печать самого императора 
Ласинука-тирана, который, живя на Веге, правил третью Галактики. Послание было 
адресовано вице-королю Солнечной системы.
 Трое землян мрачно и внимательно пробежали глазами по изящным строчкам. 
Резкие, угловатые ласинукские буквы отливали красным в лучах заходящего солнца.
 — Что, разве я был не прав? — прошептал Тимбалл.
 — Как всегда, — согласился Петри.
 По-настоящему ночь так и не наступила. Черно-пурпурное небо потемнело совсем 
незначительно, звезды стали ненамного ярче, но, если не обращать на это внимания, 
в стратосфере не ощущалось разницы между присутствием и отсутствием Солнца.
 — Вы уже обдумали следующий шаг? — нерешительно поинтересовался Уильямс.
 — Да... и давным-давно. Завтра я навещу Пола Кейна — вот с этим, — и Тимбалл 
указал на послание.
 — Лоару Пола Кейна! — воскликнул Петри.
 — Этого... этого лоариста! — одновременно выдохнул Уильямс.
 — Лоариста, — согласился Тимбалл. — Он — наш человек!
 — Вернее сказать, он — лакей ласинуков, — возмутился Уильямс. — Кейн — глава 
лоаризма, а значит, предводитель изменников-землян, которые проповедуют 
смирение перед захватчиками.
 — Совершенно верно. — Петри побледнел, но еще держал себя в руках. — 
Ласинуки — наши явные враги, с которыми придется столкнуться в открытой битве, 
но лоаристы... это же сброд! Я скорее добровольно пойду на службу к вице-королю 
тиранов, чем соглашусь иметь что-нибудь общее с этими гнусавыми ковырялами 
древней истории Земли, которые возносят молитвы ее былому величию, но ничуть не 
озабочены теперешним вырождением.
 — Вы слишком строго судите. — Губы Тимбалла тронула едва заметная улыбка. — 
Мне и раньше приходилось иметь дело с вождем лоаристов... — Резким жестом он 
предупредил удивленные и испуганные возгласы. — Там я был очень осторожен. 
Даже вы ничего не знали, но как видите: до сих пор Кейн меня не предал. Эти 
встречи обманули мои ожидания, но кое-чему научили. Вот послушайте-ка!
 Петри и Уильямс придвинулись поближе, и Тимбалл продолжил жестким, 
деловитым тоном:
 — Первое галактическое нашествие Ласинука завершилось две тысячи лет назад 
капитуляцией Земли. С тех пор агрессия не возобновлялась, и независимые, 
населенные людьми планеты Галактики вполне удовлетворены подобным «статус-
кво». Они слишком поглощены междоусобными распрями, чтобы поддержать 
возобновление борьбы. Лоаризм заинтересован только в успешном противодействии 
новым путям мышления, для него нет особой разницы, люди или ласинуки правят 
Землей, лишь бы учение процветало. Возможно, мы, националисты, в этом 
отношении для них представляем большую опасность, чем тираны.
 Уильямс криво ухмыльнулся:
 — Я говорю то же самое.
 — А раз так, вполне естественно, что лоаризм взял на себя роль миротворца. 
Однако, если это окажется в их интересах, они не замедлят к нам присоединиться. И 
вот это, — Тимбалл похлопал ладонью по разложенному перед — ним документу, — 
поможет нам убедить их.
 Его спутники сохраняли молчание. Тимбалл продолжил:
 — У нас мало времени. Не больше трех лет. Но вы сами знаете, что надежда на 
успех восстания есть.
 — Знаем, — проворчал Петри сквозь зубы. — Если нам будут противостоять 
только те ласинуки, что находятся на Земле.
 — Согласен. Но они могут обратиться на Вегу за помощью, а нам звать некого. Ни 
одна планета людей и не подумает вступиться за нас — как и пятьсот лет назад. 
Именно поэтому мы должны перетянуть лоаристов на свою сторону.
 — А как поступили лоаристы пять веков назад, во время Кровавого восстания? — 
спросил Уильямс, не скрывая ненависти. — Бросили нас на произвол судьбы, спасая 
свою шкуру!
 — Мы не в том положении, чтобы вспоминать об этом, — заметил Тимбалл. — 
Сейчас необходимо заручиться их поддержкой... а уж потом, когда все будет 
кончено, мы посчитаемся...
 Уильямс повернулся к пульту.
 — Нью-Йорк — через пятнадцать минут, — сообщил он и добавил: — И все-таки 
мне это не нравится. На что эти пачкуны лоаристы способны? Подлые, мелкие 
душонки.
 — Они — последняя сила, объединяющая человечество, — ответил Тимбалл. — 
Очень слабая и беспомощная, но в ней — единственный шанс для Земли.
 Стратоплан уже опускался, входя в более плотные слои атмосферы, и свист 
рассекаемого воздуха перешел в пронзительный вой. Уильямс выпустил тормозные 
ракеты, и они пронзили серое покрывало облаков. Впереди, возле самого горизонта, 
показалась огромная россыпь огней Нью-Йорка.
 — Смотрите, чтобы ваши маневры не привлекли внимание ласинукской 
инспекции, и подготовьте документы. Они не должны нас поймать ни в коем случае.
 Лоара Пол Кейн откинулся на спинку своего богато украшенного кресла. Тонкими 
пальцами он играл с пресс-папье из слоновой кости, стараясь не смотреть в глаза 
сидящему напротив невысокому полненькому человеку, а в голосе, стоило ему 
заговорить, слышалась высокопарность.
 — Я больше не могу рисковать, прикрывая вас, Тимбалл. До сих пор я это делал 
ради человеческих уз, нас связывающих, но... — Он умолк.
 — Но? — повторил Тимбалл. Кейн крутил в руках пресс-папье.
 — В последнее время ласинуки ведут себя гораздо активнее. Они стали излишне 
самоуверенными. — Кейн поднял глаза. — А я не совсем свободный агент и не 
располагаю теми силой и влиянием, какие, как я вижу, вы мне приписываете. — Он 
вновь опустил глаза, а в голосе его прозвучали нотки беспокойства: — Ласинуки 
полны подозрений. Они начинают догадываться о существовании хорошо 
законспирированного подполья, и мы не можем позволить себе оказаться 
замешанными в это.
 — Знаю. Возникнет необходимость — и вы нами просто пожертвуете, как и ваши 
предшественники пять веков назад. Но на сей раз лоаризму суждено сыграть более 
благородную роль.
 — И кому польза от вашего восстания? — устало, спросил Кейн. — Неужели 
ласинуки хуже человеческой олигархии, правящей на Сантани, или диктаторов 
Трантора? Хоть ласинуки и негуманоиды, но они разумны. Лоаризм должен жить в 
мире с любой властью.
 Тимбалл улыбнулся в ответ, хотя ничего смешного сказано не было. В улыбке 
этой ощущалась едкая ирония,, и, чтобы подчеркнуть ее, он достал небольшой лист 
бумаги.
 — Вы так полагаете? Тогда прочтите. Это уменьшенная фотокопия... нет-нет, не 
трогайте, смотрите в моих руках, и...
 Его речь была прервана внезапным растерянным восклицанием собеседника. 
Лицо Кейна превратилось в маску ужаса, едва он разглядел документ.
 — Где вы это взяли? — Кейн с трудом узнал собственный голос.
 — Удивлены? Из-за этой бумажки погибли один отличный парень и крейсер «его 
рептилийского величества». Надеюсь, у вас не возникает сомнений в его 
подлинности.
 — Н-нет! — Кейн провел дрожащей рукой по лбу. — Подпись и печать императора 
невозможно подделать!
 — Как видите, ваше святейшество, — титул прозвучал явно саркастически, — 
возобновление галактической экспансии — вопрос ближайших трех лет. Первые 
шаги к ней будут предприняты уже в нынешнем году. Какими они будут, — голос 
Тимбалла сделался вкрадчиво-ядовитым, — мы скоро узнаем, поскольку приказ 
адресован вице-королю.
 — Дайте мне немного подумать. Немного подумать. — Кейн откинулся на спинку 
кресла.
 — И в этом есть необходимость? — безжалостно воскликнул Тимбалл. — Это не 
что иное, как развитие моих предположений шестимесячной давности, которые вы 
предпочли отвергнуть. Земля — мир гуманоидов, поэтому она будет уничтожена; 
очаги человеческой культуры рассеяны по окраинам ласинукской зоны Галактики, 
так что любой след человека будет уничтожен.
 — Но Земля! Земля — колыбель человеческой расы! Начало нашей цивилизации!
 — Именно! Лоаризм умирает, а гибель Земли окончательно его погубит. С его 
крушением исчезнет последняя объединяющая сила, и планеты людей, пока еще. не 
побежденные, одна за другой будут уничтожены Вторым галактическим нашествием. 
Если только, голос Кейна прозвучал бесстрастно:
 — Я знаю, что вы хотите сказать.
 — Только то, что уже говорил. Человечество должно объединиться, а сделать это 
можно только вокруг лоаризма. У всех сражающихся должна быть цель: ею должно 
стать освобождение Земли. Я могу заронить искру здесь, на Земле, но вы должны 
раздуть костер во всей заселенной людьми части Галактики.
 — Вы имеете в виду вселенскую войну... галактический крестовый поход, — 
прошептал Кейн, — но мы с вами знаем, что это невозможно. — Внезапно он резко 
распрямился. — Вы хоть знаете, насколько сегодня слаб лоаризм?
 — В мире нет ничего настолько слабого, что не могло бы усилиться. Как бы 
лоаризм ни ослаб со времен Первого галактического нашествия, но вы и поныне 
сохранили свою дисциплину и организованность — лучшую в Галактике. Ваши 
предводители, если брать в целом, — толковые люди, в этом я вынужден признаться. 
А совместно действующая группа умных людей способна на многое. Иного выбора у 
нас нет.
 — Оставьте меня, — безжизненно произнес Кейн. — На большее я сейчас не 
способен. Мне следует подумать. — Он пальцем указал на дверь.
 — Что толку от размышлений? — раздраженно воскликнул Тимбалл. — Надо 
действовать! С этими словами он исчез.
 Кейн провел ужасную ночь. Он побледнел и осунулся; глаза запали и 
лихорадочно сверкали. Но голос звучал спокойно и решительно.
 — Мы союзники, Тимбалл.
 Тимбалл холодно улыбнулся, на мгновение коснулся протянутой руки Кейна, но 
тут же уронил руку.
 — Только лишь по необходимости, ваше святейшество. Мы — не друзья;
 — А я и не говорю, что друзья. Но действовать мы должны вместе. Я уже разослал 
предварительные указания. Верховный совет их утвердит. В этом отношении я не 
предвижу осложнений.
 — Как долго мне придется ждать результатов?
 — Кто знает? Лоаристам пока еще не мешают пропагандировать. До сих пор есть 
люди, воспринимающие пропаганду: одни — с почтением, другие — со страхом, 
третьи просто поддаются ее воздействию. Но кто может знать? Человечество слепо, 
антиласинукские настроения слабы, трудно разбудить их, просто колотя в барабаны.
 — Никогда не составляло труда играть на ненависти. — Круглое лицо Тимбалла 
исказилось гримасой жестокости. — Пропаганда! Оппортунизм искренний и 
неразборчивый! К тому же, несмотря на свою слабость, лоаризм богат. Массы могут 
быть покорены словами, но тех, кто занимает высокие посты, тех, кто по-настоящему 
важен, можно соблазнить и кусочками желтого металла.
 Кейн устало махнул рукой:
 — Ничего нового вы не предложили. Подобные методы применялись еще на заре 
истории человечества. Подумать только, — горько добавил он, — нам приходится 
возвращаться к тактике варварских эпох!
 Тимбалл равнодушно пожал плечами:
 — Вы знаете лучший способ?
 — В любом случае, даже со всей этой грязью, мы можем потерпеть неудачу.
 — Нет, если план будет хорошо продуман. Лоара Пол Кейн вскочил, кулаки его 
сжались.
 — Глупость это! И вы, и ваши планы! Все это ваши многомудрые, тайные, 
уклончивые, неискренние планы! Неужто вы считаете, что заговор приведет к 
восстанию, а восстание — к победе? На что вы способны? Вынюхивать информацию, 
неторопливо подкапываться под корни. Но руководить восстанием — выше ваших 
сил. Я могу заниматься организацией, подготовкой, но руководство восстанием тоже 
не в моих силах.
 Тимбалл вздрогнул.
 — Подготовка... детальнейшая подготовка...
 — Ничего она не даст, говорю я вам. Можно иметь все необходимые химические 
ингредиенты, можно создать самые благоприятные условия — и все же реакция не 
пойдет. В психологии, точнее, в психологии масс, как и в химии, необходимо 
наличие катализатора.
 — Великий Космос, о чем вы?
 — Можете вы быть предводителем восстания? — выкрикнул. Кейн. — Крестовый 
поход — это война эмоций. Сможете ли вы контролировать и направлять эти эмоции? 
Куда вам! Вы — конспиратор, и не в ваших правилах участвовать в открытой битве. 
Могу я руководить восстанием? Я — старый и миролюбивый человек. Так кто же 
будет вождем, тем психологическим катализатором, который окажется способным 
вдохнуть жизнь в безжизненное тело ваших изумительных «приготовлений»?
 Рассел Тимбалл стиснул зубы.
 — Пораженчество! Так, значит?
 — Нет! Реализм! — резко ответил Кейн. Тимбалл озлобленно смолк, потом быстро 
повернулся и вышел.
 По корабельному времени наступила полночь, и бал был в самом разгаре: 
центральный салон суперлайнера «Пламя сверхновой» заполнили кружащиеся, 
смеющиеся, сверкающие фигуры.
 — Все это напоминает мне те трижды проклятые приемы, что устраивала моя жена 
на Лакто, — пожаловался Саммел Маронни своему спутнику. — Я-то думал, что хоть 
немного отдохну от них здесь, в гиперпространстве, но, как видите, не удалось.
 Он тяжело вздохнул и взглянул на развлекающихся с явной неприязнью.
 Маронни был одет по последней моде — от пурпурной ленты, стягивавшей 
волосы, до небесно-голубых сандалий, — но выглядел невероятно неуклюже. Его 
полная фигура была так затянута в ослепительно красивую, но ужасно тесную 
тунику, что с ним того и гляди мог случиться сердечный приступ.
 Его спутник, высокий, худощавый, облаченный в безукоризненно белый мундир, 
держался с непринужденностью, порожденной длительной практикой. Его 
подтянутая фигура резко контрастировала с нелепым внешним видом Саммела 
Маронни.
 Лактонский экспортер прекрасно осознавал это.
 — Будь оно все проклято, Дрейк, но работа у вас здесь просто изумительная. 
Одеты, словно крупная шишка, а всего и требуется — приятно выглядеть да отдавать 
честь. Кстати, сколько вам здесь платят?
 — Маловато. — Капитан Дрейк приподнял седую бровь и вопросительно 
посмотрел на лактонца. — Хотел — бы я, чтобы вы попали в мою шкуру на недельку-
другую. Тогда бы вы запели не так сладко. Если вам кажется, что угождать жирным 
вдовушкам и завитым снобам из высшего общества — значит возлежать на ложе из 
роз, то будьте добры, займитесь этим сами.
 Какое-то время он беззвучно ругался, потом любезно поклонился глупо 
улыбнувшейся ему, усыпанной драгоценностями старой ведьме.
 — Вот от этого-то у меня и появились морщины и поседели волосы, клянусь 
Ригелем.
 Маронни достал из портсигара длинную «Карену» и с наслаждением раскурил ее. 
Выпустив в лицо капитану яблочно-зеленое облако дыма, он проказливо 
усмехнулся:
 — Ни разу еще не встречал человека, который не проклинал бы свою работу, будь 
она даже такой пустяковой, как ваша, старый седой мошенник. Ах, если не 
ошибаюсь, к нам направляется великолепнейшая Илен Сурат.
 — О, розовые Дьяволы Сириуса! Мне и поглядеть-то на нее страшно. Неужто эта 
старая карга в самом деле идет к нам?
 — Определенно... Неужели вы не счастливы! Все-таки она — одна из богатейших 
женщин на Сантани и вдова к тому же. Полагаю, мундир их околдовывает. Какая 
жалость, что я женат!
 Физиономия капитана Дрейка исказилась испуганной гримасой.
 — Чтоб на нее люстра обрушилась!
 Тут он повернулся, и выражение его лица претерпело мгновенную метаморфозу, 
сменившись глубочайшим восхищением.
 — О, мадам Сурат, я уже потерял надежду увидеть вас сегодня ночью!
 Плен Сурат, шестидесятилетие которой осталось в далеком прошлом, хихикнула, 
как девица:
 — Ох, оставьте, старый соблазнитель, не заставляйте меня забыть, что я пришла 
сюда вас выбранить.
 — Ничего особо скверного, надеюсь?
 Дрейк почувствовал, как волосы на голове медленно встают дыбом. Он уже имел 
дело с жалобами мадам Сурат. Обычно дела обстояли очень скверно.
 — Скверного очень и очень много. Я только что узнала, что через пятьдесят часов 
мы совершим посадку на Землю... если только я правильно произнесла название.
 — Совершенно верно, — ответил капитан Дрейк с некоторым облегчением.
 — Но она не была указана в нашем маршруте?
 — Нет, не была. Но это, видите ли, вполне обычное дело. Через десять часов мы 
уже покинем планету.
 — Но это же невыносимо. Ведь я потеряю целый день! А мне необходимо, 
оказаться на Сантани на этой неделе, и каждый день для меня дорог. К тому же я 
никогда о Земле не слышала. Мой путеводитель... — она извлекла из сумочки 
переплетенный в кожу томик и раздраженно зашелестела страницами, — даже не 
упоминает о таком месте. И я совершенно уверена, что никто не испытывает ни 
малейшего желания там побывать. Если вы будете упорствовать в намерении тратить 
время пассажиров на абсолютно бессмысленные остановки, то мне придется 
объясниться по этому поводу с президентом компании. Должна вам напомнить, что у 
себя дома я пользуюсь некоторым влиянием.
 Капитан Дрейк неслышно вздохнул. Это был уже не первый случай, когда Илен 
Сурат напоминала ему о своем «некотором влиянии».
 — Дорогая мадам Сурат, вы правы, вы совершенно правы, вы абсолютно правы, 
но я ничего не могу поделать. Все корабли с линий Сириуса, альфы Центавра и 
шестьдесят первой Лебедя обязаны останавливаться на Земле. Это предусмотрено 
межзвездным соглашением, и даже сам президент компании, какие бы убедительные 
аргументы вы ему ни привели, в данном случае окажется бессилен.
 — К тому же, — заметил Маронни, решив, что пришло время выручать взятого в 
осаду капитана, — я полагаю, что двое из пассажиров направляются именно на 
Землю.
 — Вот именно. Я и забыл. — Лицо капитана Дрейка несколько просветлело. — Да-
да! Мы имеем вполне конкретную причину для остановки.
 — Два пассажира из более чем пяти сотен! Вот так логика!
 — Вы несправедливы, — беззаботно произнес Маронни. — В конце концов, 
именно на Земле зародилась человеческая раса. Надеюсь, вы об этом знаете?
 Патентованные накладные брови Илен Сурат взлетели вверх.
 — Да неужели? — Растерянная улыбка на ее лице тут же сменилась 
презрением. — Ах да-а, но ведь это было много тысяч лет назад. Теперь это не имеет 
никакого значения.
 — Для лоаристов имеет, а те двое, что собираются высадиться, — лоаристы.
 — Вы хотите сказать, — ухмыльнулась вдова, — что даже в наш просвещенный 
век сохранились люди, занятые изучением «нашей древней культуры»? Ведь именно 
так они о себе говорят?
 — По крайней мере, Филип Санат говорит именно так, — улыбнулся Маронни, — 
Несколько дней назад он прочитал мне длиннейшую проповедь и как раз на эту 
тему. Кстати, было довольно интересно. Что-то в этом есть. — Он добродушно 
покивал и продолжил: — А голова у него хорошая, у этого Филипа Саната. Из него 
вышел бы неплохой бизнесмен.
 — Помянешь метеорит — услышишь его свист, — неожиданно заметил капитан и 
показал головой направо.
 — Хм! — изумленно выдохнул Маронни. — Это он. Но... клянусь пространством, 
что он здесь делает?
 Филип Санат производил странное впечатление, когда стоял вот так, 
прислонившись к косяку двери. Его длинная темно-пурпурная туника — знак 
лоариста — мрачным пятном выделялась на фоне собравшихся. Его тяжелый взгляд 
остановился на Маронни, и тот помахал рукой в знак приветствия.
 Танцующие машинально расступились перед Санатом, когда он пошел вперед, а 
потом бросали ему вслед долгие удивленные и растерянные взгляды. Любой 
услышал бы возбужденный шепоток, вызванный собственным появлением. Любой, 
но не Филип Санат. Глаза его каменно смотрели перед собой, выражение 
неподвижного лица было бесстрастным.
 Филип Санат приветливо поздоровался с обоими мужчинами и после 
официального представления сухо поклонился вдове, которая взирала на него с 
открытым пренебрежением.
 — Прошу прощения, капитал Дрейк, за то, что потревожил вас, — произнес он 
низким голосом. — Я лишь хотел узнать, когда мы покинем гиперпространство.
 Капитан извлек массивный карманный хронометр.
 — Через час. Не более.
 — И тогда мы окажемся?..
 — За орбитой девятой планеты. — Плутона. Очутившись в пространстве, мы 
увидим Солнце?
 — Если знаете точное направление, то увидите.
 — Благодарю вас.
 Филип Санат сделал движение, словно намеревался уйти, но Маронни остановил 
его.
 — Побудьте с нами, Филип. Я уверен, что мадам Сурат умирает от желания задать 
вам несколько вопросов. Она проявила величайший интерес к лоаризму.
 Глаза лактонца забегали более чем подозрительно. Филип Санат с готовностью 
повернулся к вдове: на мгновение захваченная врасплох, она, казалось, потеряла 
дар речи.
 — Скажите, молодой человек, — ринулась она вперед, вновь обретя его, — 
неужели до сих пор живут люди вроде вас? Я имею в виду лоаристов.
 Филип Санат так долго смотрел на мадам Сурат, сохраняя при этом полное 
молчание, что это могло показаться невежливым. Наконец он произнес с мягкой 
настойчивостью:.
 — До сих пор существуют люди, которые стремятся сохранить культуру и образ 
жизни древней Земли. Капитан Дрейк не смог удержаться от иронии:
 — Даже под грузом культуры хозяев с Ласинука?
 — Вы хотите сказать, что Земля — ласинукский мир? — воскликнула Илен 
Сурат. — Так? — Ее голос поднялся до испуганного визга.
 — Ну да, разумеется, — недоуменно ответил капитан, сожалея, что заговорил об 
этом. — Разве вы не знали?
 — Капитан, — уже истерически кричала женщина, — вы не имеете права 
садиться! Если вы это сделаете, я вам такие неприятности устрою, такую массу 
неприятностей! Я не желаю выставлять себя напоказ перед мордами этих ужасных 
ласинуков — этих омерзительных рептилий с Веги.
 — Вам нечего бояться, мадам Сурат, — холодно заметил Филип Санат. — 
Подавляющее большинство земного населения — люди. И только один процент — 
правители-ласинуки.
 — Ох. — Помедлив, вдова оскорбление заявила: — Нет уж, я и думать не хочу, 
что Земля — такое важное место, если ею управляют не люди. И лоаризм не лучше! 
Только напрасная трата времени, вот что я вам скажу!
 К лицу Саната внезапно прилила кровь: казалось, какой-то момент он был не в 
состоянии вымолвить слово. Но справился с собой и сказал тоном проповедника:
 — Ваша точка зрения весьма поверхностна. Тот факт, что Ласинук контролирует 
Землю, ничего не значит для фундаментальных проблем самого лоаризма... — Затем 
он резко повернулся и ушел.
 Саммел Маронни тяжело вздохнул, глядя вслед удаляющейся фигуре.
 — Вы сразили его наповал, мадам Сурат. Мне никогда не приходилось видеть, 
чтобы он увиливал от спора подобным образом.
 — Он производит впечатление неплохого парня, — заметил капитан Дрейк. 
Маронни хмыкнул:
 — Мы с ним с одной планеты. Он — типичный лактонец, ничуть не лучше меня.
 Вдова сердито откашлялась:
 — Ах, давайте же сменим тему разговора, умоляю. Этот тип словно тень навел на 
всех нас. И зачем они рядятся в эти омерзительные пурпурные одеяния? Никакого 
стиля!
 Лоара Броос Порин поднял глаза навстречу юному священнослужителю.
 — Итак?
 — Меньше чем через сорок пять минут, Лоара Броос.
 Бросившись в кресло, Сенат наклонился вперед и оперся подбородком о 
стиснутый кулак. Его нахмуренное лицо раскраснелось.
 Порин поглядел на своего спутника с любящей улыбкой.
 — Опять поспорил с Саммелом Маронни, Филип?
 — Нет, не совсем. — Резким движением юноша выпрямился. — Но какая в этом 
польза, лоара Броос? Там, на верхнем этаже, сотни человеческих существ, 
бездумных, ярко разодетых, веселящихся — и полное равнодушие к Земле. Из всех 
пассажиров корабля только мы двое останавливаемся, чтобы посетить мир наших 
предков. — Его глаза избегали взгляда пожилого спутника, голос приобрел оттенок 
горечи. — А раньше тысячи людей из всех уголков Галактики ежедневно прибывали 
на Землю; Великие дни лоаризма прошли.
 Лоара Броос рассмеялся. Никто бы не подумал, что в его длинном и тощем теле 
может таиться такой душевный смех.
 — Я уже, наверное, в сотый раз все это от тебя выслушиваю. Глупости! Придет 
день, когда о Земле вспомнят все. Начнется массовое паломничество сюда.
 — Нет! Все это в прошлом!
 — Ха! Пророки гибели каркают, но им еще предстоит доказать свою правоту.
 — Им это удастся. — Глаза Саната неожиданно вспыхнули. — И знаете почему? 
Потому что Земля осквернена захватчиками-рептилиями. Женщина — мерзкая, 
пустая женщина — только что мне заявила: «Не думаю, что Земля может быть такой 
уж значительной, если на ней правят ласинуки». Она произнесла то, что миллиарды 
говорят про себя бессознательно, и я не нашел слов, чтобы опровергнуть ее.
 — И какое же ты сам предлагаешь решение, Филип?
 — Изгнать захватчиков с Земли! Снова сделать ее планетой людей! Нам уже 
приходилось сражаться с ними во время Первого галактического нашествия, две 
тысячи лет тому назад, и мы смогли их остановить, когда уже казалось, что они 
приберут к рукам всю Галактику. Теперь нам самим надо начать Второе нашествие и 
отбросить их на Вегу.
 Порин вздохнул и покачал головой:
 — Ты еще молод и горяч! Не найдется юного лоариста, который не метал бы 
молний по этому поводу. Ты это перерастешь. Перерастешь. Послушай, мальчик 
мой! — Лоара Броос поднялся и положил руку на плечо собеседнику. — Люди и 
ласинуки равно наделены разумом, и в нашей Галактике существуют только эти две 
расы разумных существ.
 Они — братья по разуму и духу и должны жить в мире. Постарайся понять это.
 Филип Санат уставился в пол, не давая понять, слышал ли он сказанное. Его 
наставник с ласковым упреком поцокал языком:
 — Ладно, станешь постарше, сам поймешь. А пока забудь обо всем этом, Филип. 
Знай, что стремления любого истинного лоариста для тебя уже близки к 
осуществлению. Через два дня трава Земли окажется у тебя под ногами. Разве этого 
не достаточно для счастья? Только подумай об этом! Когда ты вернешься, тебе 
присвоят титул «лоара». Ты станешь одним из тех, кто посетил Землю. Золотое 
солнце будет приколото к твоему плечу.
 Рука Порина скользнула к яркому желтому кругу на тунике, немому свидетельству 
его трех предшествующих визитов на Землю.
 — Лоара Филип Санат, — медленно произнес Санат, глаза его заблестели. — 
Лоара Филип Санат. Превосходно звучит, правда?
 — Ну, вот ты и почувствовал себя лучше. Но приготовься: с минуты на минуту мы 
покинем гиперпространство и увидим Солнце.
 И сразу же после его слов. мутная, давящая пелена гиперматерии, плотно 
обнимавшей со всех сторон борта «Пламени сверхновой», начала претерпевать 
странные изменения, которые знаменовали начало выхода в нормальное 
пространство. Тьма посветлела, и концентрические круги разных оттенков серого 
цвета понеслись друг за другом мимо иллюминатора со все возрастающей скоростью. 
Это была поразительная и прекрасная оптическая иллюзия, которую наука так и не 
смогла объяснить.
 Порин выключил свет, и они вдвоем сидели в темноте, наблюдая за слабо 
фосфоресцирующей, бегающей рябью. Потом с ужасающей молчаливой 
внезапностью структура гиперпространства, казалось, взорвалась крутящимся 
безумием ослепительных тонов. И тут же все снова успокоилось. В иллюминаторе 
спокойно заискрились звезды нормального пространства.
 Среди них, сверкая, выделялась самая яркая, сиявшая желтыми лучами, 
превратившими лица в бледные маски. Это было Солнце!
 Родная звезда человечества была еще так далека, что даже не имела 
выраженного диска, и тем не менее являлась уже самым ярким видимым объектом. В 
его мягком желтом свете двое людей предались неторопливым размышлениям, и 
Филип Санат почувствовал, как на него нисходит спокойствие.
 Два дня спустя «Пламя сверхновой» совершило посадку на Землю.
 Филип Санат мгновенно позабыл о священном трепете, охватившем его, едва 
сандалии впервые коснулись твердого зеленого дерна Земли, стоило ему увидеть 
ласинукских чиновников.
 Они выглядели совсем как люди, во всяком случае как гуманоиды.
 На первый взгляд человекоподобные черты преобладали над всем остальным. 
Строение ничем существенным не отличалось от человеческого. Двуногое тело с 
довольно правильными пропорциями, шея четко обозначена — все это бросалось в 
глаза. И требовалось несколько минут, прежде чем взгляд начинал выделять 
отдельные нюансы, свидетельствующие о различии между расами.
 Прежде всего обращали на себя внимание чешуйки, покрывавшие голову, и 
тусклые линии на коже, шедшие вдоль позвоночника. Лицо с плоским, широким, 
покрытым мельчайшей чешуей носом производило скорее отталкивающее 
впечатление, впрочем, ничего грубого в нем не было. Одежда отличалась простотой, 
а речь была довольно приятна для слуха. Но самое главное, в их темных, блестящих 
глазах светился подлинный разум.
 Порин подметил удивление Саната, когда тот впервые взглянул на веганских 
рептилий.
 — Вот видишь, — заметил он, — их внешность не столь чудовищна. Ну и чего ради 
должна существовать ненависть между людьми и ласинуками?
 Санат не ответил. Конечно же, наставник был прав. Слово «ласинук» так долго 
ассоциировалось в его мозгу с понятиями «чужак» и «монстр», что вопреки своим 
знаниям и логике он подсознательно ожидал увидеть этакое сверхъестественное 
существо.
 Однако пока властные, плохо говорящие по-английски ласинуки проводили 
досмотр, вызванная внешним сходством растерянность постепенно уступила место 
липкой, неотвязчивой неприязни, переходящей почти в ярость.
 На следующий день они отправились в Нью-Йорк — крупнейший город планеты. И 
в стенах этого невероятно древнего мегаполиса Санат на время позабыл обо всех 
заботах Галактики. Для него настал великий момент: он предстал перед похожим на 
башню сооружением и торжественно сказал себе:
 — Вот он, Мемориал!
 Это был величайший монумент на Земле — символ величия человеческой расы,, и 
как раз наступала среда, тот день недели, когда двоим избранным поручалось 
«охранять Вечный огонь». Двое, одни во всем Мемориале, следили за трепещущим, 
желтым пламенем, символизировавшим мужество человечества, и Порин уже 
договорился, что в этот день выбор падет на него и на Саната, поскольку они 
специально для этого проделали такое далёкое путешествие.
 С приходом сумерек они остались одни в просторном зале Вечного огня 
Мемориала. В мрачной полутьме, освещаемой только судорожными вспышками 
танцующего желтого пламени, полное умиротворение спустилось на них.
 В этом месте скапливалась некая аура, смягчавшая все душевные борения. 
Мягкие тени, подрагивая, покачивались за колоннами, тянувшимися по обе стороны 
зала, плетя свою гипнотическую сеть.
 Постепенно люди погрузились в полудрему, пристально вглядываясь в пламя 
слипающимися глазами, пока живое биение огня не превратилось в туманную 
молчаливую фигуру.
 Но из-за контраста с царившей вокруг глубочайшей тишиной малейшего звука 
оказалось достаточно, чтобы нарушить мечтательность. Санат моментально 
напрягся, больно ухватив Порина за локоть.
 — Прислушайтесь, — прошептал он, предупреждая вопрос. Порин, насильственно 
вырванный из мечтательной дремы, взглянул — на своего молодого спутника 
тревожно и пристально, потом без слов приложил руку к уху. Тишина стала еще 
более глубокой, давление ее ощущалось чуть ли не материально. Потом издалека 
донеслось едва уловимое шарканье подошв по мраморному полу. Слабый, почти на 
грани восприятия, шепот — и снова тишина.
 — Что это? — растерянно спросил Порин.
 — Ласинуки! — бросил Санат, вскакивая. Лицо его превратилось в маску 
ненависти и возмущения.
 — Не может быть! — Порин попытался придать своему голосу холодную 
уравновешенность, хотя и его внутренне трясло от злости. — Это было бы 
неслыханным оскорблением. Просто наши нервы обострились от тишины, ничего 
больше. Скорее всего это кто-то из служителей Мемориала.
 — После захода солнца, в среду? — Голос Саната звучал резко. — Это так же 
противозаконно, как и вторжение ласинуков, и еще более неправдоподобно. Мой 
долг хранителя Вечного огня все выяснить.
 Он уже собрался шагнуть в темноту, но Порин схватил его за запястье.
 — Не стоит, Филип. Повремени до рассвета. Что ты сможешь сделать там один, 
если обнаружишь ласинуков? Если ты...
 Но Санат не стал слушать дальше. Резким движением он освободился.
 — Оставайтесь здесь. Нельзя оставлять Вечный огонь без присмотра. Я скоро 
вернусь
 Он быстро пересек половину просторного, вымощенного мрамором зала и 
осторожно приблизился к стеклянной двери, ведшей на темную винтовую лестницу, 
уходившую в кромешный мрак, к пустым помещениям башни.
 Скинув сандалии, он стал красться по ступеням, бросив прощальный взгляд на 
мягкий свет Вечного огня и застывшего возле него испуганного человека.
 Перед ним оказались два ласинука, стоявших в жемчужном свете атомолампы.
 — Местечко древнее и унылое, — заметил Трет Бан Сола. Его наручная камера 
трижды щелкнула. — Скинь-ка несколько книг с полок. Они послужат 
дополнительным фоном.
 — Думаешь, стоит? — спросил Кор Вен Хаста. — Эти земные мартышки могут 
всполошиться.
 — Делай! — холодно приказал Трег Бан Сола. — Чем они нам помешают? Иди-ка 
сюда, присаживайся! — Он быстро взглянул на часы. — Ему придется выложить по 
пятьдесят кредиток за каждую минуту, что мы здесь пробудем. Так почему бы нам 
немного не отдохнуть в предвкушении кучи денег?
 — Пират Фор — болван. С чего это он решил, что мы не сможем выиграть пари?
 — Думаю, — сказал Бан Сола, — он слышал про того солдата, которого в прошлом 
году разорвали в клочья, когда он попытался ограбить земной музей. Мартышкам это 
не нравится, хотя лоаризм и отвратительно богат, клянусь Вегой. Людишек, конечно, 
призвали к порядку, но солдат-то мертв. В любом случае Пират Фор не знает, что по 
средам Мемориал пуст. И это незнание обойдется ему в круглую сумму.
 — Пятьдесят кредиток за минуту. Семь минут уже прошло.
 — Триста пятьдесят кредиток. Садись. Сыграем в картишки, а наши денежки пусть 
накапливаются.
 Трег Бан Сола достал из подсумка потрепанную колоду карт, которые, будучи 
типично и несомненно ласинукскими, носили тем не менее безошибочные следы 
земного происхождения.
 — Поставь лампу на стол, я сяду между ней и окном, — повелительно 
распорядился он, одновременно сдавая карты. — Ха! Ручаюсь, ни одному ласинуку 
еще не приходилось играть в таком месте. Что ж, удовольствие от игры только 
усилится.
 Кор Вен Хаста уселся, но тотчас же вскочил:
 — Ты ничего не слышал?
 Он вгляделся в тень по ту сторону приоткрытой двери.
 — Нет. — Бан Сола нахмурился, продолжая сдавать. — Ты, случаем, не боишься, 
а?
 — Нет, конечно. Но, знаешь, если они застукают нас в этой проклятой башне, то 
удовольствия будет мало. Бан Сола кончил сдавать.
 — Знаешь, — заметил Вен Хаста, внимательно изучая свои карты, — будет не 
слишком приятно, если об этом пронюхает вице-король. Могу представить, как из 
политических соображений ему придется извиняться перед лоаристскими вожаками. 
Тогда опять на Сириус, где я служил до того, как меня перевели сюда. И все из-за 
этих подонков...
 — Верно, подонков, — поддержал его Бан Сола. — Плодятся, как мухи, и 
бросаются друг на друга, словно свихнувшиеся быки. Взгляни только на этих 
тварей! — Он бросил карты рубашкой вверх и рассудительно заговорил: — Взгляни 
на них по-научному и беспристрастно. Что они такое? Всего лишь млекопитающие, 
каким-то образом научившиеся думать. Всего-навсего млекопитающие! И ничего 
больше.
 — Знаю. Ты уже побывал хоть на одном из человеческих миров?
 Бан Сола ухмыльнулся:
 — Побываю, и очень скоро.
 — В отпуск поедешь? — Вен Хаста выразил вежливое изумление.
 — В отпуск, клянусь чешуей. На своем кораблике! И под пальбу пушек!
 — Ты о чем?
 Глаза Вен Хасты неожиданно засверкали. Его товарищ таинственно осклабился:
 — Считается, что Об этом не должны знать даже мы, офицеры. Но ты же знаешь, 
как просачиваются новости. Вен Хаста кивнул:
 — В курсе.
 Оба невольно заговорили шепотом.
 — Ладно. Ко Второму нашествию все готово. Оно может начаться с минуты на 
минуту.
 — Не может быть!
 — Факт! Мы начнем прямо отсюда. Клянусь Вегой, во дворце вице-короля ни о 
чем больше не шепчутся. Некоторые офицеры даже затеяли тотализатор насчет 
точной даты первого выступления. Я сам поставил сотню кредиток из расчета 
двадцать к одному. Мне, правда, досталась ближайшая неделя. Можешь тоже 
вложить сотню из расчета пятьдесят к одному, если у тебя хватит нервов выбрать 
нужный день.
 — Но почему отсюда, с этих задворок галактики.
 — Стратегия разработана на родине. — Бан Сола подался вперед. — В настоящий 
момент мы оказались лицом к лицу с несколькими серьезными противниками, 
которые беспомощны и пока разобщены. Если нам удастся сохранить такое 
положение, мы легко раздавим их поодиночке. При обычных условиях человеческие 
миры скорее перегрызут друг другу глотку, чем подадут соседу руку помощи.
 Вен Хаста кивнул.
 — Вот вам типичное поведение млекопитающих. Эволюция, должно быть, здорово 
веселилась, когда наградила обезьян мозгом.
 — Но Земля имеет особое значение. Она — центр лоаризма, поскольку именно 
здесь зародилось человечество. Она — аналог нашей Системы Веги.
 — Ты в самом деле так думаешь? Да не может того быть! Чтобы в этом крохотном, 
затерянном мирке...
 — Так они утверждают. Сам я здесь недавно, поэтому не знаю. Но как бы там ни 
было, уничтожив Землю, мы уничтожим лоаризм. Историки утверждают, что именно 
лоаризм смог сплотить земные миры против нас в конце Первого нашествия. Не 
станет лоаризма — исчезнет последняя опасность объединения врагов. Наша победа 
значительно упростится.
 — Дьявольски ловко! И что нам предстоит сделать?
 — Значит, так: говорят, что все люди будут высланы с Земли и расселены по 
разным покоренным мирам. После этого мы сотрем с лица Земли все, что еще 
попахивает млекопитающими, и превратим ее полностью в ласинукский мир.
 — И когда?
 — Пока неизвестно, потому и организовали тотализатор. Но никто не заключает 
пари на срок более двух лет.
 — Слава Веге! Ставлю два к одному, что изрешечу земной крейсер раньше тебя, 
когда придет время.
 — Согласен! — воскликнул Бан Сола. — Ставлю пятьдесят кредиток.
 Поднявшись, они обменялись рукопожатием в знак заключения сделки; Вен Хаста 
бросил взгляд на часы:
 — Еще минутка — и нам нащелкает тысячу кредиток. Бедняга Пират Фор! А теперь 
пошли, ждать дальше уже вымогательство.
 Послышался негромкий смех, два ласинука направились к выходу, 
сопровождаемые шелестом длинных плащей. Они не обратили внимания на чуть 
более густую тень, прильнувшую к стене на верхней площадке лестницы, хотя едва 
не задели ее, проходя мимо, и не ощутили взгляда горящих глаз, когда начали 
бесшумно спускаться.
 С облегчением всхлипнув, лоара Броос Порин резко вскочил на ноги, когда 
увидел, что Филип Санат, спотыкаясь, бредет по залу в его сторону. Он нетерпеливо 
подбежал к нему и схватил за руки:
 — Где ты так задержался, Филип? Ты и представить не можешь, какие дикие 
мысли теснились в моей голове последний час.
 Потребовалось некоторое время, чтобы лоара Броос успокоился и смог заметить 
дрожащие руки своего спутника, его взъерошенные волосы и лихорадочно 
блестящие глаза; тотчас же все его страхи вернулись.
 Он испуганно наблюдал за Санатом и с трудом заставил себя задать вопрос, уже 
заранее опасаясь ответа. Но Саната не нужно было подталкивать. Коротко, 
отрывистыми фразами он передал подслушанный разговор, и после его рассказа 
установилось молчание безнадежности.
 Бледный как смерть лоара Броос дважды пытался заговорить, но смог выдавить из 
себя лишь несколько хриплых звуков. Наконец ему удалось сказать:
 — Но это же смерть лоаризма! Что мы можем сделать? Филип Санат рассмеялся: 
так смеются те, кто наконец-то убеждается, что им не остается ничего, кроме смеха.
 — Что мы можем сделать? Можно сообщить Всемирному совету. Но вы прекрасно 
знаете, насколько он беспомощен. Можем связаться с отдельными правительствами 
людей. Воображаю, насколько эффективными окажутся действия этих грызущихся 
между собой болванов.
 — Все это не может быть правдой! Такого просто не может быть!
 Несколько секунд Санат молчал, потом срывающимся от возбуждения шепотом 
произнес:
 — Я этого не допущу! Слышите? Я остановлю их! Нетрудно было заметить, что он 
полностью потерял контроль над собой, попав во власть своих необузданных 
эмоций;
 Крупные капли пота выступили на лбу Порина, он обхватил Саната за талию:
 — Сядь, Филип, посиди! Ты себя плохо чувствуешь?
 — Нет!
 Он оттолкнул Порина, от движения воздуха Вечный огонь яростно затрепетал.
 — Со мной все в порядке. Время идеализма, компромиссов, подхалимажа 
кончилось! Настало время силы! Нам выпал жребий сражаться, и, клянусь Космосом, 
мы победим!
 И он стремительно выбежал из помещения.
 Прихрамывая, Порин поспешил за ним:
 — Филип, Филип!
 Он остановился в дверном проеме, сраженный отчаянием. Идти дальше он не 
имел права. Пусть рухнут небеса, но кто-то должен охранять Вечный огонь.
 Но... но на что рассчитывал Филип Санат? В измученном мозгу Порина возникли 
видения той самой ночи, когда пять веков назад легкомысленные слова, драка и 
стрельба разожгли над Землей пожар, который был потушен лишь человеческой 
кровью.
 Лоара Пол Кейн проводил ночь в одиночестве. Внутренние помещения были 
пусты, неяркая, голубоватая лампа на простом строгом столе была единственным 
источником света в комнате. Сухощавое лицо Кейна было залито призрачным 
светом, подбородок покоился на сложенных руках.
 Внезапно его размышления были прерваны: с грохотом распахнулась дверь, и 
взъерошенный Рассел Тимбалл, стряхнув с себя полдюжины слуг, пытавшихся 
остановить его, ворвался в комнату. Кейн испуганно схватился рукой за горло; глаза 
его расширились, на лице отразилось смятение.
 Тимбалл успокаивающе поднял руку.
 — Все в порядке. Дайте мне только перевести дух. — Он с трудом отдышался, 
осторожно опустился в кресло и только тогда продолжил: — Ваш катализатор 
случайно подвернулся мне, лоара Пол... и знаете где? Здесь, на Земле! Здесь, в 
Нью-Йорке! В полумиле отсюда!
 Лоара Пол Кейн, сощурившись, посмотрел на Тимбалла.
 — Вы с ума сошли?
 — Вовсе нет. Я все расскажу, только не сочтите за труд, зажгите еще пару ламп. В 
этом голубом освещении вы похожи на привидение.
 Комната озарилась сиянием атомных светильников, и Тимбалл начал, рассказ:
 — Мы с Ферни возвращались с собрания. И как раз проходили мимо Мемориала, 
когда это произошло. Надо возблагодарить провидение, что случай привел нас 
именно туда и в нужное время.
 Когда мы проходили мимо, иэ бокового входа выскочил человек, прыгнул на 
мраморные ступени центральной лестницы и закричал: «Люди Земли!» Все 
повернулись и уставились на него, а вы знаете, сколько народу бывает в секторе 
Мемориала в одиннадцать часов. Не прошло и двух секунд, как он собрал вокруг 
себя толпу.
 — Кто был этот оратор, и что он делал в Мемориале? Ведь сегодня ночь среды, вы 
же знаете.
 — Ну... — Тимбалл замолчал, соображая. — Хорошо, что вы напомнили, 
получается, он — один из двух Хранителей. И он лоарист — тунику вашу ни с чем не 
спутаешь. И, вдобавок, он не с Земли!
 — Носит желтую орбиту?
 — Нет.
 — Тогда я знаю его. Это молодой приятель Порина. Продолжайте.
 — Он, значит, стоит, — Тимбалл воодушевился собственным рассказом, — стоит 
футах в двадцати над улицей. Вы даже представить себе не можете, как эффектно 
он выглядел в свете люкситов, озарявших лицо. Внушительное впечатление, но не 
то, что производят всякие мускулистые атлеты. Он скорее аскет, если вы понимаете, 
о чем я. Бледное, худощавое лицо, сверкающие глаза, длинные каштановые волосы.
 И тут он заговорил! Описать это невозможно; чтобы понять — необходимо 
слышать самому. Он начал говорить толпе о замыслах ласинуков, да так, что меня в 
дрожь кинуло. Очевидно, он узнал об этом из надежного источника, так как оказался 
знаком с деталями... О них он и говорил! Звучало это правдиво и страшно. Даже я 
стоял, синий от страха, и слушал его, а толпа... уже на второй фразе была покорена. 
Каждому из них все уши прожужжали о ласинукской опасности, но тут они впервые к 
этому прислушались.
 Он стал поносить ласинуков. Их зверства, их вероломство, их преступления — 
только он смог найти слова, которые окунули каждого из толпы в грязь, 
померзостнее венерианских океанов. Каждый раз толпа отвечала на его призывы 
ревом. «Позволим ли мы продолжаться этому?» — вопрошал он. «Никогда!» — 
вопила толпа. «Можем ли мы смириться?» — «Нет!» «Будем ли мы сопротивляться?» 
— «До самого конца!» «Долой ласинуков!» — бросал он. «Бей их!» — выла толпа.
 И я вопил так же громко, как и все остальные, совсем позабыв собственное «я»;
 Не знаю, как долго это продолжалось. Вскоре неподалеку появились ласинукские 
патрули. Толпа двинулась на них, подстрекаемая лоаристом. Вы когда-нибудь 
слышали, как воет толпа, жаждущая крови? Нет? Это самый ужасный звук в мире. 
Патрульные тоже испугались, поскольку с первого взгляда поняли, что с ними будет, 
и пустились наутек. Толпа тем временем выросла до нескольких тысяч.
 Не прошло и двух минут, как завыли сирены — впервые за сотни лет. Тут я 
пришел в себя и пробился к лоаристу, который ни на мгновение не прерывал своей 
проповеди. Нельзя было позволить ему оказаться в лапах ласинуков.
 Потом началась сплошная неразбериха. На нас бросили эскадрон моторизованной 
полиции, но мы с Ферни ухитрились улизнуть, прихватив с собой лоариста, и 
доставили его сюда. Сейчас он в наружном помещении, связанный и с кляпом во рту, 
чтобы вел себя тихо.
 На протяжении всего рассказа Кейн нервно расхаживал по комнате, то и дело 
останавливаясь, слушая со все возрастающим вниманием. Крохотные капельки 
крови выступили на его нижней губе.
 — Вы не думаете, — спросил он, — что мятеж может выйти из-под нашего 
контроля? Преждевременная вспышка... Тимбалл энергично замотал головой:
 — Их уже разогнали. Стоило молодому человеку исчезнуть, как толпа утратила 
весь пыл.
 — Убитых и раненых будет много, но... Ладно, пригласите своего юного смутьяна.
 Кейн уселся за стол, придав лицу видимость спокойствия. Филип Санат выглядел 
не лучшим образом, когда преклонил колени перед первосвященником. Его туника 
превратилась в лохмотья, лицо было разукрашено ссадинами и синяками, но пламя 
решимости по-прежнему полыхало в неистовых глазах. Рассел Тимбалл глядел на 
него, затаив дыхание, словно все еще ощущал действие магии предыдущего часа.
 Кейн ласково протянул руку:
 — Я уже наслышан о твоей дикой выходке, мой мальчик. Что так сильно на тебя 
подействовало, что заставило тебя очертя голову ринуться в бой? Это вполне могло 
стоить тебе жизни, не говоря уже о жизнях тысяч других людей.
 Во второй раз за этот вечер Санату пришлось пересказать беседу, которую он 
подслушал, — драматически и с мельчайшими подробностями.
 — Так-так, — произнес Кейн, недобро усмехнувшись, — и ты подумал, что мы 
ничего об этом не знаем? Мы давным-давно подготовились отразить эту угрозу, а ты 
был близок к тому, чтобы разбить все наши тщательные приготовления. Своим 
преждевременным вмешательством ты мог нанести непоправимый вред нашему делу.
 Филип Санат залился краской.
 — Простите мне мой глупый энтузиазм...
 — Вот именно! — воскликнул Кейн. — Однако при должном руководстве ты 
способен оказать нам серьезную помощь. Твой ораторский дар и юношеский пыл 
могут творить чудеса при умелом использовании. Согласен ли ты посвятить себя 
нашему делу?
 Глаза Саната сверкнули.
 — Разве надо еще спрашивать?
 Лоара Пол Кейн улыбнулся и украдкой бросил торжествующий взгляд на Рассела 
Тимбалла.
 — Вот и отлично. Через два дня ты отправишься к другим звездам. Тебя будут 
сопровождать мои люди. Сейчас ты устал, и тебе надо отдохнуть. Выспись 
хорошенько, так как в дальнейшем тебе потребуются все твой силы.
 — Но... но лоара Броос Порин... мой напарник у Вечного огня?
 — Я сейчас же направлю посыльного в Мемориал. Он сообщит лоаре Броосу, что 
ты в безопасности, и останется в качестве второго Хранителя до исхода ночи. 
Можешь не волноваться! Иди!
 Санат поднялся, успокоенный и безгранично счастливый, но тут Тимбалл сорвался 
с места и конвульсивным движением схватил пожилого лоариста за запястье:
 — Великий Космос! Да послушайте же! Резкий, пронзительный вой, донесшийся 
снаружи, объяснил им все. Лицо Кейна разом осунулось.
 — Военное положение! — Губы Тимбалла побелели от ярости. — Мы проиграли. 
Они воспользовались сегодняшними беспорядками, чтобы первыми нанести удар. 
Они ищут Саната, и они до него доберутся. Мышь не проскочит через их кордоны.
 — Но они его не получат! — Глаза Кейна сверкали. — Мы отведем его в Мемориал 
по туннелю. Осквернить Мемориал они не посмеют!
 — Уже посмели! — пылко выкрикнул Санат. — Нам ли прятаться от ящериц! Мы 
будем сражаться!
 — Спокойно, — прервал его Кейн. — Молча следуйте за мной.
 Стенная панель сдвинулась в сторону. Кейн исчез в проеме. Когда панель 
бесшумно вернулась на место, оставив их в холодном свете переносной атомолампы, 
Тимбалл пробормотал:
 — Если они все заранее подготовили, даже Мемориал не послужит нам защитой.
 Нью-Йорк лихорадило. Ласинукский гарнизон был приведен в полную боевую 
готовность и переведен на осадное положение. Никто не мог, проникнуть в город. 
Никто не мог покинуть его. По главным улицам разъезжали патрульные армейские 
машины, над головами проносились военные стратопланы.
 Человеческая масса бурлила без отдыха. Горожане просачивались на улицы, 
собирались небольшими кучками, рассыпавшимися при приближении ласинуков. 
Колдовские слова Саната не забылись, тут и там люди повторяли их яростным 
шепотом.
 Атмосфера, казалось, потрескивала от напряжения.
 Вице-король Земли понимал это; он сидел за столом во дворце, вознесшем свои 
шпили на Высотах Вашингтона, и смотрел из окна на Гудзон, темной лентой 
тянувшийся внизу. Наконец он обратился к замершему перед, ним ласинуку в 
форме:
 — Это должна быть решительная акция, капитан. Тут вы правы. И все же, если 
возможно, прямого разрыва отношений следует избегать. У нас катастрофически не 
хватает экипажей, и на всей планете наберется не более пяти кораблей третьего 
класса.
 — Не наша сила, а страх делают землян беспомощными, ваше 
превосходительство. Их дух окончательно сломлен. Толпа рассеивается при одном 
появлении отряда гвардейцев. Именно исходя из этих соображений мы и должны 
нанести удар немедленно. Люди начали поднимать голову, они должны сразу же 
отведать хлыста. Второе нашествие может с полным успехом начаться и 
сегодняшней ночью.
 — Согласен. — Вице-король криво улыбнулся. — Мы поймали разную мелкую 
рыбку, но... хм-м... наказание этого подстрекателя черни должно послужить 
хорошим уроком. Он, не сомневаюсь, в ваших руках.
 Капитан злобно усмехнулся:
 — Нет. У земной собаки влиятельные дружки. Он — лоарист, и Кейн...
 — И Кейн пошел против нас? — В глазах вице-короля сверкнули красноватые 
огоньки. — Глупая затея! Солдаты арестуют бунтовщиков, несмотря на него, и его 
тоже, если он вздумает протестовать.
 — Ваше превосходительство! — В голосе капитана зазвенел металл. — У нас есть 
основания предполагать, что мятежник укрылся в Мемориале.
 Вице-король приподнялся, нахмурился и опять нерешительно опустился в кресло.
 — Мемориал! Это меняет дело!
 — Необязательно!
 — Это одна из тех вещей, после которых землян будет не остановить. — В голосе 
вице-короля звучала неуверенность.
 — Смелость города берет, — решительно возразил капитан. — Быстрая атака... 
ведь преступника можно захватить и в самом зале Вечного огня... И одним ударом 
мы расправимся с лоаризмом. После столь решительного вызова необходимость в 
борьбе может и совсем отпасть.
 — Клянусь Вегой! Чтоб я сгорел, если вы не правы. Отлично! Беремся за 
Мемориал!
 Капитан отдал уставной поклон, резко повернулся и покинул дворец.
 Филип Санат вернулся в зал Вечного огня, худощавое лицо его дышало яростью.
 — Сектор целиком патрулируется ящерицами. Все улицы, ведущие к Мемориалу, 
перекрыты. Рассел Тимбалл заскрежетал зубами:
 — Что ж, они не дураки. — Загнали нас в тупик, и Мемориал их не остановит. По 
сути дела они могут решить начать операцию уже сегодня.
 Филип нахмурился, его голос зазвенел от злости.
 — А мы будем их здесь поджидать, да? Лучше погибнуть сражаясь, чем сдохнуть 
скрываясь.
 — Лучше остаться живым, Филип, — спокойно ответил Тимбалл.
 Мгновение все молчали. Лоара Пол Кейн разглядывал собственные пальцы. 
Наконец он произнес:
 — Если сейчас же начать восстание, Тимбалл, как долго вы сможете 
продержаться?
 — Пока ласинукские подкрепления не прибудут в достаточном количестве, чтобы 
нас сломить. Чтобы разбить нас, земного гарнизона, даже включая весь Солнечный 
патруль, будет недостаточно. Без помощи извне мы сможем эффективно сражаться, 
по меньшей мере, шесть месяцев. К сожалению, вопрос об этом не стоит.
 Его спокойствие казалось непоколебимым.
 — Почему же не стоит?
 Лицо Тимбалла стремительно налилось краской, и он вскочил на ноги.
 — Потому что восстание — это не просто нажатие кнопки. Ласинуки слабы. Мои 
люди знают об этом, но остальные земляне — нет. Ящерицы владеют непобедимым 
оружием — страхом. И нам не одолеть их, пока народ не переборет своего ужаса 
перед пришельцами. — Его губы скривились. — Вы просто не знакомы со всеми 
практическими сложностями. Десять лет я потратил на планирование, подготовку, 
объединение. Я располагаю армией и приличным флотом, укрытыми в Аппалачах. Я 
могу привести в движение отряды на всех пяти континентах одновременно. Но что 
толку? Все бесполезно. Если бы я смог захватить Нью-Йорк... если бы смог доказать 
остальным землянам, что ласинуков можно победить...
 — А если я сумею изгнать страх из человеческих сердец? — мягко спросил Кейн.
 — Тогда Нью-Йорк станет моим еще до рассвета. Но для этого потребуется чудо.
 — Возможно! Вы сможете пробраться сквозь кордон и оповестить своих людей?
 — Смогу, если понадобится. Но вы-то что задумали?
 — Узнаете в свое время. — Кейн лучезарно улыбнулся. — И как только это 
произойдет — выступайте!
 Тимбалл отступил назад, и в его руке внезапно оказался тонит. Его полное лицо 
теперь вряд ли можно было назвать добродушным.
 — Я воспользуюсь этим шансом, Кейн. Удачи!
 Капитан с надменным видом поднимался по опустевшим ступеням Мемориала. С 
обеих сторон его прикрывали вооруженные адъютанты.
 Он задержался на мгновение перед огромной двустворчатой дверью. Бросил 
взгляд на стройные колонны, грациозно взмывающие ввысь по обе ее стороны. В его 
улыбке ощущался робкий сарказм.
 — А ведь впечатляет... все это... верно?
 — Так точно, капитан, — последовал моментальный ответ в два голоса.
 — И таинственно темно вдобавок, если не считать слабого желтого отблеска от 
этого их Вечного огня. Видите?
 Он указал на цветные витражи окон, озаренные изнутри мерцающим светом.
 — Так точно, капитан!
 — Сейчас здесь темно, таинственно, впечатляюще... и все это будет лежать в 
руинах.
 Он рассмеялся и рукоятью сабли застучал по металлическим узорам дверей. 
Резкий звук эхом прокатился по внутренним помещениям, но ответа не последовало.
 Стоявший слева адъютант поднес к уху коммуникатор, вслушиваясь в 
доносящийся из него тихий голос, потом доложил, отдав честь:
 — Капитан, людишки скапливаются в секторе. Капитан усмехнулся:
 — Пусть! Прикажи, чтобы держали оружие наготове и стреляли вдоль проспекта, 
но только по моему приказу. Если хоть одна мартышка попробует пересечь границу, 
убивать без жалости.
 Его лающая команда была повторена через телекоммуникатор, и в сотне ярдов 
позади них ласинукские гвардейцы, выполняя распоряжение, вскинули оружие, 
внимательно наблюдая за проспектом. Ответом им было низкое, зарождающееся 
ворчание — ворчание страха. Толпа подалась назад.
 — Если дверь не откроют, — зло произнес капитан, — ее придется высадить.
 Он снова поднял саблю, опять разнесся грохот металла о металл.
 Медленно, беззвучно створки двери широко разошлись, и капитан увидел 
суровую, облаченную в пурпур фигуру.
 — Кто смеет нарушить покой Мемориала в ночь Хранителей огня? — торжественно 
вопросил лоара Пол Кейн.
 — Весьма драматично, Кейн. Отойди в сторону!
 — Назад! — Слова звучали звонко и отчетливо. — Ласинукам запрещено 
приближаться к Мемориалу.
 — Выдайте нам преступника, и мы уйдем. Станете его покрывать — мы возьмем 
его силой.
 — Мемориал не выдает преступников. Это незыблемый закон. Можете даже и не 
пытаться.
 — Прочь с дороги!
 — Ни с места!
 Ласинук раздраженно рыкнул, но тут же понял, что это бессмысленно. Улица 
вокруг была пуста, только в квартале от Мемориала вытянулась цепь солдат с 
оружием на изготовку, а дальше — земляне. Они сбились в плотную, шумящую 
толпу, в свете атомоламп виднелись бледные лица.
 — Что, — проскрипел сам себе капитан, — этот подонок еще огрызается?
 Жесткая шкура натянулась на челюстях, чешуя на черепе встопорщилась. Он 
повернулся к адъютанту с коммуникатором:
 — Прикажи дать залп над их головами!
 Ночь раскололась надвое пурпурными выплесками энергии. В наставшей тишине 
ласинук громко расхохотался. Затем он повернулся к Кейну:
 — Если ты рассчитывал на помощь этих людишек, то ты ошибся. Следующий залп 
будет на уровне голов. Если думаешь, что это блеф — проверь! — Челюсти ящера 
отрывисто щелкнули: — Прочь с дороги!
 Тонит в руке капитана нацелился на Кейна, палец застыл на курке.
 Лоара Пол Кейн медленно отступил, не спуская глаз с оружия. Капитан двинулся 
вперед. Но стоило ему сделать шаг, как внутренняя дверь распахнулась, открыв 
проход в зал Вечного огня. От притока воздуха огонь задрожал; толпа в отдалении, 
увидев это, разразилась неистовыми воплями.
 Кейн повернулся к огню, возведя очи горе. Движение его руки было быстрым и 
незаметным.
 И мгновенно Вечный огонь переменился. Он успокоился, а затем с ревом 
взметнулся к потолку слепящей пятидесятифутовой колонной. Рука лоариста — 
шевельнулась вновь, и, отвечая ее движению, цвет огня изменился, став 
карминовым. Окраска становилась все глубже, малиновый цвет огненного столба 
растекся по городу, превратив окна Мемориала в кровавые глаза.
 Мучительно текли секунды, капитан оцепенел от растерянности, людские толпы 
погрузились в благоговейное молчание.
 Потом побежал растерянный шепоток, крепнущий, растущий, сливающийся в один 
короткий призыв:
 — Долой ласинуков!!!
 Откуда-то сверху пурпуром сверкнул тонит, и капитан очнулся. Но опоздал на 
миг: удар пришелся точно по нему, и он медленно согнулся, умирая. На холодном 
лице рептилии застыло презрение.
 Рассел Тимбалл опустил тонит и хищно усмехнулся:
 — Отличная цель на фоне огня. Слава Кейну! Его выдумка подхлестнет эмоции; а 
нам только того и надо. Продолжим!
 И с прекрасной позиции на крыше дома лоары Кейна он выстрелил по стоявшему 
внизу ласинуку. В тот же миг словно сам ад выплеснулся наружу. Ниоткуда, будто 
прямо из-под земли, вырастали, как грибы сквозь асфальт, вооруженные люди. Их 
тониты засверкали со всех сторон раньше, чем испуганные ласинуки успели 
прибегнуть к своим.
 Они пришли в себя слишком поздно. Кто-то крикнул:
 «Бей гадов!»; одинокий возглас был подхвачен и мгновенно тысячегласным ревом 
вознесся к небесам. Безоружная толпа, пьянея от собственной ярости, многоглавым 
чудовищем ринулась на ласинуков. Те не дрогнули: их оружие косило людей 
сотнями. Но тысячи, десятки тысяч бежали вперед по телам павших, собственными 
телами закрывая изрыгающие пламя стволы, сокрушая ряды ласинуков, дробя кости.
 Сектор Мемориала был залит кровавым отсветом малинового пламени, стоны 
умирающих и яростные вопли победителей слились в сплошной гул.
 Это была первая битва великого восстания. По всему городу, от оконечности 
Лонг-Айленда до Джерсийских равнин, ласинуков ждала смерть. С той же быстротой, 
с какой приказы Тимбалла достигали снайперов подполья, заставляя их браться за 
оружие, слухи о чудесном превращении огня, передаваемые из уст в уста, 
заставляли нью-йоркцев поднимать головы и бросать свои жизни в единый 
гигантский тигель, именуемый «толпа».
 События развивались неуправляемо, безответственно, стихийно. С самого начала 
любые попытки тимбаллистов взять ситуацию под контроль оказались тщетными.
 Подобно могучей реке толпа разлилась по городу, и там, где она проносилась, 
живых ласинуков остаться не могло.
 — Солнце, взошедшее в то роковое утро, обнаружило повелителей Земли 
удерживающими сжимающийся круг в верхней части Манхэттена. С хладнокровием 
прирожденных воинов они сцепили руки и противостояли напирающим, вопящим 
миллионам. Но и они медленно отступали. Каждое здание ласинуки отдавали с боем, 
каждый квартал — после отчаянного сражения. Их раскалывали на изолированные 
группы, удерживавшие сначала здания, потом верхние их этажи, наконец одни 
только крыши.
 К вечеру, когда солнце уже садилось, оборонялся лишь дворец. Его отчаянная 
зашита остановила натиск землян. Сжавшееся огненное кольцо оставило за собой 
мостовые, устланные почерневшими телами. Вице-король лично руководил обороной 
из своего зала, собственными руками наводил полупереносную установку.
 И тогда, поняв, что толпа начала выдыхаться, Тимбалл воспользовался удобным 
случаем и принял командование на себя. Тяжелые орудия с лязгом двинулись 
вперед. Ядерные и дельталучевые установки, доставленные из арсеналов 
восставших, нацелили смертоносные стволы на дворец. Теперь орудиям отвечали 
орудия. И первая управляемая битва механизмов разгорелась во всей своей 
неудержимой ярости. Тимбалл был вездесущ: командовал, перебегая от одного 
орудийного расчета к другому, демонстративно стрелял из своего ручного тонита по 
дворцу.
 Под прикрытием плотного огня люди перешли в наступление и закрепились на 
стенах. Атомные снаряды проложили им дорогу в центральную башню, где бушевало 
теперь адское пламя.
 Этот пожар стал погребальным костром последних ласинуков Нью-Йорка. С 
невероятным грохотом обуглившиеся стены дворца обваливались, но за минуту до 
этого вице-король с чудовищно израненным лицом все еще был на посту, целясь в 
плотные скопления осаждающих. Когда его переносная установка выплюнула 
последнюю порцию энергии и умолкла, он вышвырнул ее в окно отчаянным и 
бесполезным жестом презрения, а сам исчез в пылающем аду.
 Сумерки опустились на дворец, и подсвеченный заревом дальних пожарищ 
затрепетал над развалинами зеленый флаг независимой Земли. Нью-Йорк снова 
принадлежал людям.
 Рассел Тимбалл. вновь появившийся той ночью в Мемориале, являл собой жалкое 
зрелище. В разодранной одежде, в крови с головы до пят, он тем не менее с 
довольным видом обводил взглядом видневшиеся вокруг следы бойни.
 Наскоро собранные из добровольцев похоронные команды и санитарные отряды 
успели лишь прикоснуться к смертоносному делу восстания.
 Мемориал превратился в импровизированный госпиталь. Пациентов было 
немного. Энергетическое оружие в большинстве случаев разит насмерть, а 
большинство раненых вскоре должны были умереть, не получив облегчения. 
Беспорядок вокруг стоял невообразимый, агонические стоны были пугающе 
созвучны отдаленным крикам опьяненных победой уцелевших.
 Лоара Пол Кейн пробился сквозь толпу к Тимбаллу:
 — Скажите, все кончено?
 — Начало положено. Земной флаг реет над развалинами дворца.
 — Это был кошмар! Этот день... он... — Лоара Кейн содрогнулся и зажмурился. — 
Если бы я знал заранее, то, наверное, предпочел бы Землю без людей и гибель 
лоаризма.
 — Да, получилось скверно. Но результат мог быть куплен и более дорогой ценой. 
Так что победа досталась нам еще дешево. Где Санат?
 — Во дворе... помогает раненым. Мы все там. Это... это... Его голос опять 
прервался. В глазах Тимбалла появилось раздражение, он нетерпеливо пожал 
плечами:
 — Я — не бессердечное чудовище, но это необходимо пережить, к тому же это 
лишь начало. Сегодняшние события мало что значат. Восстание охватило большую 
часть Земли, но в других местах отсутствует фанатичный энтузиазм жителей Нью-
Йорка. Ласинуки еще не разбиты или, точнее, еще не везде разбиты до конца, тут не 
следует заблуждаться. Сейчас Солнечная гвардия уже движется к Земле, начинается 
мобилизация сил на внешних планетах. А скоро вся Ласинукская империя нацелится 
на Землю. Счеты будут сводиться безжалостно и только кровью. Нам необходима 
помощь! — Он схватил Кейна за плечи и резко встряхнул. — Вы меня поняли? Нам 
нужна помощь! Даже здесь, в Нью-Йорке, первый восторг победы завтра пройдет. 
Нам необходима помощь!
 — Знаю, — устало произнес Кейн. — Я уже говорил с Сенатом, он готов 
отправиться сегодня. — Он вздохнул: — Если сегодняшние события могут служить 
единственным мерилом его силы как катализатора, то нам следует ожидать великих 
свершений.
 Полчаса спустя Санат забрался в небольшой двухместный крейсер и занял кресло 
штурмана рядом с Петри. Прощаясь, он протянул руку Кейну.
 — Когда я вернусь, следом за мной придет флот.
 Кейн крепко пожал руку молодого человека:
 — Мы рассчитываем на тебя, Филип. — Он сделал паузу, потом мягко закончил: — 
Желаю удачи, лоара Филип Санат!
 Санат вспыхнул от удовольствия и заерзал в кресле. Петри помахал рукой, и 
Тимбалл прокричал вслед:
 — Остерегайтесь гвардейцев!
 Люк с лязгом закрылся, и вскоре мини-крейсер с кашляющим ревом вознесся в 
небеса.
 Тимбалл следил за ним, пока корабль не превратился в точку и совсем не исчез, 
потом повернулся к Кейну:
 — Теперь все в руках провидения. Да, Кейн, как, кстати, действует эта 
штуковина, изменяющая огонь? Только не говорите, что все произошло само по себе.
 Кейн медленно покачал головой:
 — Нет! Карминовая вспышка — результат действия пакета с солями стронция. Он 
был приготовлен на всякий случай, чтобы произвести впечатление на ласинуков. Да 
и остальное — дело химии.
 Тимбалл мрачно хохотнул:
 — А вы говорили, что главное — психология масс! Кстати, на ласинуков это 
произвело впечатление, могу поклясться... да еще какое!
 В пространстве не было ничего настораживающего, но масс-детектор загудел. 
Гудок был настойчив и повелителен. Петри напрягся в кресле и сказал:
 — Мы вне метеоритных зон.
 Филип Санат подавил вздох, когда его спутник потянулся к рукоятке, приводящей 
во вращение маховик. Звездное пространство на экране визора начало 
перемещаться с медлительной важностью, и тут-то они его увидели.
 Он блеснул на солнце, точно половинка маленького оранжевого футбольного 
мяча, и Петри проворчал:
 — Если они нас заметили, нам конец.
 — Ласинукский корабль?
 — Корабль? Это боевой крейсер в пятьдесят тысяч тонн. Что он, во имя Галактики, 
здесь делает, понятия не имею. Тимбалл считал, что корабли Солнечной гвардии 
движутся к Земле.
 Голос Саната прозвучал спокойно:
 — Только не этот. Мы можем оторваться от него?
 — Пустая затея. — Пальцы Петри побелели, сжимая рукоятку акселератора. — Он 
слишком близко.
 Его слова словно послужили сигналом. Стрелка аудиометра закачалась, и 
зазвучал хриплый ласинукский голос, начав с шепота и перейдя в рев, когда луч 
сфокусировался:
 — Включить тормозные двигатели! Приготовиться к принятию на борт!
 Петри оторвался от пульта и быстро — глянул на Саната:
 — Я просто извозчик. Вам решать. Шансов у нас, что у метеорита против Солнца, 
но если вы решитесь рискнуть...
 — Рискнем, — просто согласился Санат. — Ведь не капитулировать же нам, верно?
 Его спутник ухмыльнулся, когда сработали тормозные ракеты.
 — Для лоариста неплохо! Из стационарного тонита стрелять приходилось?
 — Никогда не пробовал.
 — Ладно, учиться придется теперь. Беритесь вот за этот штурвальчик и глядите на 
экран маленького визора над ним. Что-нибудь видите?
 Скорость упала почти до нулевой, вражеский корабль надвигался.
 — Одни звезды!
 — Отлично, поворачивайте колесико... вперед, еще дальше. Попробуйте в другую 
сторону. Теперь видите корабль?
 — Да! Вот он!
 — Порядок. Теперь вводите его в центр, в перекрестие. Солнцем заклинаю, не 
выпускайте его оттуда. Теперь я попробую незаметно развернуться к этим подонкам 
ящерам, — сказал Петри, одновременно включая боковые двигатели. — Держите его 
в перекрестии.
 Ласинукский корабль медленно приближался, голос Петри упал до напряженного 
шепота:
 — Я сниму защитный экран и двинусь прямо на врага. Если нам повезет, то они 
снимут свою защиту, чтобы выстрелить, и есть шанс, что в спешке промахнутся.
 Санат молча кивнул.
 — Как увидите пурпурную вспышку тонита, в ту же секунду рвите штурвал на 
себя. Если хоть на мгновение замешкаетесь, то уже навсегда. — Петри пожал 
плечами. — Риск есть риск! — Он резко двинул рукоять акселератора вперед и 
рявкнул: — Не упускайте его!
 Ускорение с силой вдавило Саната в кресло, штурвал во вспотевших руках 
вращался неохотно. Оранжевый футбольный мяч раскачивался в центре экрана. 
Санат чувствовал, что руки дрожат, но ничего не мог поделать. Глаза слезились от 
напряжения.
 Ласинукский корабль увеличился уже до чудовищных размеров, и вдруг из его 
носа метнулся в направлении мини-крейсера пурпурный клинок. Санат зажмурился и 
рванул штурвал.
 Да так и остался сидеть, зажмурившись и ожидая чего-то. Услышав хохот Петри, 
он раскрыл глаза и вопросительно посмотрел на того.
 — Везет же новичкам, — выговорил пилот сквозь смех. — Ни разу в жизни не 
брался за оружие, а тут, как я вижу, сбил тяжелый крейсер.
 — Я его взорвал? — выдавил из себя Санат.
 — Не совсем, но из строя вывел. Нам этого достаточно. А теперь уберемся 
Подальше от Солнца и уйдем в гиперпространство.
 Высокий, облаченный в пурпур человек стоял у центрального иллюминатора, 
пристально разглядывая молчаливую планету. То была Земля — огромная и 
восхитительная.
 Возможно, мысли человека лишь ненамного омрачились бы, примись он 
вспоминать все случившееся за шесть месяцев своего отсутствия. Это началось 
подобно вспышке сверхновой. Пламенный энтузиазм распространялся, перепрыгивая 
через звездные бездны с планеты на планету со скоростью гиператомных лучей. 
Конфликтующие правительства, внезапно притихшие из-за оскорбительного 
возмущения собственных народов, снарядили флот. Столетние враги заговорили о 
мире и объединились под зеленым знаменем Земли.
 Конечно, надеяться на то, что эта идиллия продлится долго, было бы слишком 
наивно. Но пока она сохранялась, люди не знали поражений. Один флот сейчас 
находился всего в двух парсеках от самой Веги, второй захватил Луну и парил в 
одной световой секунде над Землей, где оборванные повстанцы Тимбалла 
продолжали упорное сопротивление.
 Филип Санат вздохнул и повернулся, услышав чьи-то шаги. Вошел седоволосый 
Айон Смитт из лактонского контингента.
 — По вашему лицу можно читать все новости, — заметил Санат.
 — Похоже, все бесполезно, — покачал головой Смитт. Санат опять повернулся к 
иллюминатору.
 — Вы знаете, сегодня было поймано сообщение от Тимбалла? — не оборачиваясь, 
спросил он. — Они сражаются за каждую пядь земли. Ящеры захватили Буэнос-
Айрес, похоже, вся Южная Америка попала под их пяту. Тимбаллисты теряют 
надежду и возмущаются. Я, кстати, тоже. — Он внезапно обернулся. — Вы говорили, 
что наши новые таранные корабли обеспечат победу. Тогда почему мы не атакуем?
 — По одной простой причине. — Старый солдат оперся, рукой на спинку одного из 
соседних кресел. — Подкрепления с Сантани не прибыли.
 — Я думал, они уже в пути, — удивился Санат. — Что случилось?
 — Правительство Сантани решило, что флот необходим ему для защиты 
собственных территорий. — Смитт сопроводил свои слова кривой усмешкой.
 — Значит, собственных территорий? И это когда ласинуки в пятистах парсеках от 
них? Смитт пожал плечами:
 — Оправдание, оно и есть оправдание, ему не обязательно быть осмысленным. Я 
бы не сказал, что это подлинная причина.
 Санат отбросил назад волосы, его пальцы скользнули к желтому солнцу на плече.
 — Даже так! Но мы можем сражаться и без них, у нас свыше сотни кораблей. Враг 
превосходит нас вдвое, но с таранными кораблями, с Лунной базой за спиной, с 
повстанцами, беспокоящими их с тыла...-Он погрузился в невеселые размышления.
 — Вам некого вести в битву, Филип. Эскадры, одолженные Трантором, отошли. — 
Голос Смитта срывался от бешенства. — Из всего флота я могу положиться только на 
двенадцать кораблей своего собственного отряда — на лактонцев. Ах, Филип, не 
знаете вы, какая все это грязь... никогда и не знали. Вы подвигли народы на дело, 
но правительства вам никогда не убедить. Общественное мнение вынудило их к 
сотрудничеству, но делать они будут только то, что им выгодно.
 — Не могу поверить, Смитт. Сейчас, когда победа у нас в руках?
 — Победа? Чья победа? Это именно та кость, из-за которой планеты и грызутся. 
На секретном совещании наций Сантани потребовала предоставить ей контроль над 
всеми ласинукскими мирами в секторе Сириуса, — мы еще ни об одном из них и 
понятия не имеем — и ей отказали. А-а, вы об этом и не слышали. Разумеется, там 
решили, что следует позаботиться о безопасности собственного дома, и отозвали 
свои отряды.
 Филип Санат с болью на лице отвернулся, но голос Айона Смитта тяжело, 
беспощадно рушился на него:
 — Тогда-то Трантор и понял, что он ненавидит и опасается Сантани даже больше, 
чем ласинуков. Так что теперь в любой день можно ожидать со всех планет, 
населенных людьми, команд своим флотам воздержаться от потерь, поскольку 
корабли противника возвращаются в свои порты целыми и невредимыми. — Старый 
воин грохнул кулаком по столу. — Человеческое единство расползается, как 
истлевшая тряпка. Глупо было мечтать, что эти самовлюбленные идиоты способны 
надолго объединить усилия, даже ради самых великих целей.
 Внезапно глаза Саната сузились.
 — Погодите минутку! Все еще может наладиться, если нам удастся установить 
контроль над Землей. Земля-ключ ко всей ситуации. — Его пальцы забарабанили по 
краю стола. — Это доведет народный энтузиазм, сейчас несколько запаздывающий, 
до точки кипения, и правительства... что ж, они или тоже вознесутся на этой волне, 
или же их разорвут в клочья.
 — Я знаю. Если мы победим сегодня, то, даю слово солдата, завтра мы будем на 
Земле. Противник тоже понимает это и сражаться не станет.
 — Тогда... тогда их придется заставить сражаться. А единственный способ 
вынудить противника ввязаться в бой-это не оставить ему другого выбора. Сейчас 
ласинуки увиливают от схватки, так как знают, что могут отступить в любой момент, 
когда им потребуется, но если...
 Внезапно он посмотрел вверх, лицо его раскраснелось от возбуждения.
 — Знаете, я уже несколько лет не снимал туники лоариста. Как вы думаете, ваш 
мундир мне подойдет?
 Айон Смитт скосил глаза вниз, пытаясь обнаружить у себя хоть намек на талию, и 
осклабился:
 — Да-а, может, он и не будет сидеть на вас, как влитой, но для маскировки 
сойдет. Что вы надумали?
 — Я объясню. Риск большой, но... Немедленно передайте Лунному гарнизону 
следующие распоряжения...
 Адмирал Солнечной гвардии ласинукского флота, отмеченный шрамами боевой 
ветеран, больше всего ненавидел две вещи: людей и штатских. Подобное сочетание 
в виде высокого стройного человека в плохо сидящем мундире заставило его 
раздраженно насупиться.
 Санат пытался вырваться из рук двух ласинукских солдат
 — Прикажите им отпустить меня! — выкрикнул он по-вегански. — Я безоружен.
 — Говорите, — распорядился по-английски адмирал. — Вашего языка они не 
знают. — Потом по-ласинукски отдал распоряжение солдатам: стрелять по первому 
его слову.
 Солдаты ослабили хватку...
 — Я прибыл обсудить условия перемирия.
 — Я так и решил, когда вы вывесили белый флаг. Но вы прибыли на одноместном 
крейсере, прячась от собственного флота, словно дезертир. Уверен, за весь флот вы 
говорить не можете.
 — Я говорю сам за себя.
 — Тогда я уделю вам одну — минуту. Если к концу этого срока я не 
заинтересуюсь — вас застрелят.
 Выражение адмиральского лица сделалось каменным. Санат еще раз попытался 
высвободиться, но с обратным результатом: стражники стиснули его еще сильнее.
 — Ваше положение таково, — заговорил землянин, — что вы не можете без 
серьезных потерь атаковать флот людей до тех пор, пока он контролирует Лунную 
базу; и вы не можете атаковать Лунную базу, пока в тылу у вас восставшая Земля. В 
то же время, насколько мне известно, с Веги пришел приказ выбросить людей из 
Солнечной системы любой ценой и что неудачи императора не порадуют.
 — Вы потратили десять секунд впустую, — заметил адмирал, но 
многозначительные красные пятна появились на его лбу.
 — Согласен, — последовал торопливый ответ, — но что вы скажете, если я 
предложу вам загнать в ловушку весь флот людей?
 Молчание. Санат продолжил:
 — Что, если я отдам вам Лунную базу и вы сможете окружить силы людей?
 — Продолжайте!
 Это было первое свидетельство заинтересованности, которое позволил себе 
проявить адмирал.
 — Я командую одной из эскадр и обладаю некоторой властью. Если вы 
согласитесь на мои условия, то через двенадцать часов персонал базы дезертирует. 
Двух кораблей, — землянин выразительно выставил два пальца, — достаточно, 
чтобы ее захватить.
 — Любопытно, — неторопливо произнес адмирал, — но каковы ваши мотивы? По 
каким соображениям вы на это идете?
 — Вас это не заинтересует, — процедил Санат сквозь плотно сжатые зубы. — Со 
мной плохо обошлись, отстранили от должности. К тому же, — его глаза 
сверкнули, — земляне все равно проиграли кампанию. Взамен я ожидаю 
вознаграждения... и немалого. Поклянитесь в этом — и флот ваш.
 Адмирал не скрывал презрения.
 — Существует старая ласинукская поговорка: люди неизменны только в привычке 
изменять. Постарайтесь изменить как следует, и я с вами расплачусь. Даю слово 
ласинукского солдата. Можете вернуться на свой корабль.
 Движением руки он отпустил солдат, потом задержал Саната на пороге.
 — Но помните, я рискую двумя кораблями. Они немного решают в составе моего 
флота. Но если хоть одна ласинукская голова падет благодаря людской измене...
 Чешуйки на его голове встали торчком, и Санат опустил глаза под холодным 
взглядом воина.
 Оставшись в одиночестве, адмирал долгое время сидел неподвижно. Потом 
фыркнул:
 — Ну и мерзость же эти людишки! Сражаться с ними подобно бесчестью!
 Флагман флота Людей дрейфовал в сотне миль от поверхности Луны. 
Собравшиеся на его борту командиры эскадр сидели за столом и выслушивали 
резкие обвинения Айона Смитта.
 — ...И повторяю, ваше поведение равносильно измене. Битва за Вегу разгорается, 
и если победят ласинуки, то Солнечный флот начнет сражение с преимуществом, 
которое заставит нас отступить. Если победят люди, то наше преступное 
промедление здесь оставит их фланги открытыми, а одно это сведет победу на нет. 
Сколько можно повторять: мы должны победить. С нашими новыми таранными 
кораблями...
 Заговорил синеглазый командующий транторианских частей:
 — Таранные корабли раньше никогда не применялись. Мы не можем рисковать, 
используя в генеральном сражении экспериментальное оружие.
 — Ваша точка зрения не оригинальна, Поркут. Вы... да и все остальные — просто 
трусливые предатели. Трусы! Изменники!
 Стул отлетел в сторону, когда один из присутствующих в ярости вскочил на ноги, 
остальные последовали за ним. Лоара Филип Санат, удобно устроившийся у 
центрального иллюминатора и напряженно наблюдавший за мрачной поверхностью 
Луны внизу, с тревогой обернулся, но Жем Поркут поднял узловатую руку, требуя 
внимания.
 — Хватит! — заявил он. — Я представляю здесь Трантор и выполняю 
распоряжения, получаемые только оттуда. У нас здесь одиннадцать кораблей, и один 
только космос знает, сколько еще ушло к Веге. А сколько кораблей выставила 
Сантани? Ни одного! Зачем она отозвала свою эскадру домой? Не для того ли, чтобы 
иметь преимущество при нападении на Трантор? Может, найдется человек, который 
не слышал, что они против нас замышляют? И мы не собираемся ради сомнительных 
выгод терять здесь корабли. Трантор не будет сражаться. Завтра наш отряд уходит!
 — Поритта тоже уходит. Драконианское соглашение уже двадцать лет нейтронным 
грузом висит на наших шеях. Имперские планеты отказались его пересмотреть, так 
чего ради мы станем участвовать в войне, которая ведется только ради их 
интересов?
 Один за другим угрюмые выкрики сложились в непрекращающийся рефрен:
 — Это не в наших интересах! Мы сражаться не будем! Внезапно лоара Филип 
Санат рассмеялся. Он отвернулся от Луны и смеялся над спорщиками.
 — Господа, — произнес он, — никто из вас не уйдет.
 Айрон Смитт вздохнул с облегчением и опустился в кресло.
 — И кто же нас остановит? — с презрением спросил Поркут.
 — Ласинуки! Они только что захватили Лунную базу и окружили нас.
 Комната наполнилась тревожными перешептываниями. Растерянное смущение 
быстро прошло, чей-то выкрик перекрыл голоса остальных:
 — Что с гарнизоном?
 — Гарнизон уничтожил укрепления и эвакуировался за несколько часов до 
появления ласинуков. Врагу не было оказано сопротивления.
 Молчание, воцарившееся после этого, было более пугающим, чем 
предшествовавшие ему крики.
 — Измена, — выдохнул кто-то.
 — Кто ответствен за это? — Со сжатыми кулаками и побагровевшими лицами, один 
за другим капитаны воззрились на Саната. — Кто распорядился?
 — Я, — спокойно ошеломил всех Санат.
 — Пес!
 — Лоаристская гадина!
 — Выпустить ему кишки!
 Но они тут же попятились от пары тонитов, появившихся в руках Айона Смитта. 
Неугомонный лактонец стоял, прикрывая молодого человека.
 — Я в этом тоже замешан! — прорычал он. — Теперь вам придется сражаться! 
Порой, если надо, огонь пускают против огня; так и Санат пустил измену против 
измены.
 Жем Поркут внимательно поглядел на свои руки и неожиданно захихикал:
 — Ладно, раз уж нам не увильнуть, то с тем же успехом мы можем и подраться. 
Приказы приказами, а я не собираюсь отказываться от возможности хорошенько 
вломить этим пресмыкающимся тварям.
 Мучительная пауза понемногу заполнилась стыдливыми высказываниями 
остальных — они выражали согласие и готовность.
 Два часа спустя ласинукский ультиматум был презрительно отвергнут, эскадры 
флота людей перестроились. Сотни кораблей заняли свои места, образуя 
поверхность сферы — стандартной защитной позиции для окруженного флота, — и 
битва за Землю началась.
 Космическое сражение двух близких по мощи армад во многом напоминает 
рыцарский турнир: управляемые пучки смертоносных излучений играют здесь роль 
мечей, а непробиваемые стены инертного пространства служат щитами.
 Две силы, сойдясь в смертельной схватке, заманеврировали, выбирая позицию, 
флоты разворачивались по широкой спирали. Вот тусклый пурпурный луч тонита 
яростно хлестнул по защитному экрану вражеского корабля, сразу налившемуся 
малиновым сиянием, но и собственный его экран засиял, гася энергию ответного 
удара. В момент залпа кораблю приходилось на мгновение снимать защиту, и в этот 
миг он сам представлял собою идеальную мишень. Задачей каждого командира было 
не только поразить противника, но и сохранить в этот критический момент 
собственный крейсер.
 Лоара Филип Санат хорошо знал тактику звездных войн. С тех пор как ему 
пришлось схватиться с боевым ласинукским крейсером по пути с Земли, он потратил 
много сил на изучение этого вопроса. И теперь, когда эскадры выстраивались в 
линию, он почувствовал, что у него пальцы сводит от жажды деятельности.
 Он повернулся к Смитту:
 — Я спущусь к большим излучателям. Смитт не отрывал глаз от центрального 
визира, рука его лежала на эфироволновом передатчике.
 — Идите, если хотите, только не заблудитесь по дороге. Санат улыбнулся. Личный 
лифт капитана доставил его на орудийную палубу; пятьсот футов он прошагал 
сквозь деловую толпу оружейников и инженеров, пока не достиг первого тонита. 
Свободное пространство на боевом корабле — излишняя роскошь. Санат поражался 
тесноте отсеков, в которых люди спокойно и согласованно работали, образуя 
сложнейший механизм, приводящий в действие гигантский дредноут.
 По шести ступенькам он поднялся к первому тониту и отослал бомбардира. Расчет 
заколебался было, каждый скользнул взглядом по пурпурной тунике, но в конце 
концов люди подчинились.
 Санат повернулся к координатору, сидевшему возле видеоэкрана орудия:
 — Как ты думаешь, сработаемся? У меня скорость реакции один-А. 
Классификационная карточка у меня при себе, можешь взглянуть, если хочешь.
 Координатор залился краской и ответил, заикаясь:
 — Н-нет, с-сэр! Это большая ч-честь р-работать вместе с вами, с-сэр!
 Система оповещения громыхнула: «По местам!» Установилось глубокое молчание, 
нарушаемое лишь Негромким урчанием механизмов.
 — Это орудие перекрывает полный квадрант пространства, так? — прошептал 
Санат.
 — Да, сэр.
 — Отлично. Посмотри, не сможешь ли отыскать дредноут с эмблемой в виде 
двойной звезды в положении неполного затмения.
 Они надолго замолчали. Чуткие пальцы координатора лежали на штурвале, 
осторожно поворачивая его то в одну, то в другую сторону, так что поле зрения 
постоянно смещалось. Глаза внимательно следили за выстраивающимися в боевые 
порядки вражескими кораблями.
 — Вот он, — произнес координатор. — Ха, это же флагман!
 — Именно! Наводи на него!
 Изображение вражеского флагмана заскользило в крест нитей прицела. Движения 
пальцев координатора сделались еще точнее и неуловимее.
 — В центре! — бросил он.
 В перекрестии прицела застыл крохотный овал эмблемы.
 — Так держать! — жестко распорядился Санат. — Не теряй его ни на секунду, 
пока он находится в нашем квадранте. На этом корабле вражеский адмирал, и мы 
постараемся с ним разделаться.
 Корабли двигались, уже не выдерживая строя, и Санат почувствовал 
возбуждение. Он знал, что скоро все начнется. Люди выигрывали в скорости, но 
ласинуки вдвое превосходили их численностью.
 Сверкнул мерцающий луч, затем еще один, потом сразу десяток.
 Стремительное слепящее полыхание пурпурной энергии!
 — Первое попадание! — -выдохнул Санат и попытался расслабиться.
 Один из вражеских кораблей беспомощно дрейфовал: его корма превратилась в 
груду распадающегося, добела раскаленного металла.
 Вражеских кораблей на дистанции поражения не было. Обмен выстрелами шел с 
ошеломляющей скоростью. Дважды пурпурные стрелы пролетали по самому краю 
видеоэкрана. Ощущая, как по спине побежали странные мурашки, Санат понял, что 
стреляли соседние тониты его же корабля.
 Бой достиг кульминации. Почти одновременно полыхнули две ярчайшие вспышки, 
и Санат застонал. В одной из них потонул корабль людей. Трижды нарастал 
тревожный гул — это ядерщики на нижнем уровне запускали свои машины на 
полную мощность, когда вражеское излучение задерживалось защитным экраном 
корабля.
 И вновь координатор ввел в перекрестие прицела вражеский флагман.
 Так прошел час, на протяжении которого шесть ласинукских и четыре земных 
корабля рассыпались в прах.
 По лбу координатора, заливая глаза, катился пот; пальцы наполовину потеряли 
чувствительность, но вражеский флагман не выходил из перекрестия тончайших 
волосяных нитей.
 А Санат следил, следил, не снимая пальца со спуска, и выжидал.
 Дважды флагман озарялся пурпурными сполохами: его орудия били — и тотчас же 
восстанавливался защитный экран. Дважды палец Саната начинал давить на 
гашетку и в последний момент замирал. Он чувствовал, что не успевает.
 Но все же Санат доказал свое умение и в восторге вскочил на ноги. Координатор 
тоже завопил и выпустил штурвал.
 Обратившись в гигантский погребальный костер, в пурпурное кипение энергии, 
флагман и находившийся на его борту адмирал ласинукского флота прекратили свое 
существование.
 Санат рассмеялся, и они с координатором обменялись сильным, торжествующим 
рукопожатием.
 Но торжество длилось недолго: не успел координатор произнести первых 
ликующих слов, теснившихся в горле, как видеоэкран залило бушующим пурпуром. 
Это пять кораблей с людьми одновременно взорвались, сраженные смертоносным 
потоком энергии.
 — Усилить защитные экраны! — проревел динамик. — Прекратить огонь! 
Перестроиться в таранный строй!
 Санат почувствовал, как мертвая хватка неуверенности стиснула его горло. Он 
понимал, что произошло. Ласинуки наконец-то сумели наладить управление 
гигантскими орудиями Лунной базы, чьи громадные пушки втрое превосходили по 
мощности самые крупные из корабельных установок; эти огромные орудия могли 
расстреливать земные корабли, не опасаясь возмездия.
 Рыцарский турнир завершился, теперь начиналось настоящее сражение. В нем 
люди собирались воспользоваться способом ведения боя, никогда ранее не 
применявшимся, и все мысли экипажа были об одном. Санат читал это по мрачному 
выражению лиц, ощущал это в молчании людей.
 Метод мог сработать! Но мог и не сработать!
 Флот людей вновь стягивался в сферу. Корабли медленно дрейфовали, их батареи 
молчали. Ласинуки окружали их, собираясь добить. Люди были отрезаны от внешних 
источников энергии. Противостоять гигантским орудиям Лунной базы, 
контролирующим ближний космос, они не могли, поэтому их капитуляция или 
окончательное уничтожение представлялись лишь вопросом времени.
 Тониты врага не переставая выплевывали потоки энергии, пытаясь сокрушить 
защитные экраны кораблей с людьми. Те искрили и флюоресцировали под ударами 
жестких радиационных .хлыстов.
 Санат слышал, как гудение ядерных установок поднялось до протестующего 
визга. Глаза его не могли оторваться от датчика энергии: подрагивающая стрелка 
все более заметно отклонялась вниз, к нулю.
 Координатор провел языком по пересохшим губам:
 — Думаете, нам удастся, сэр?
 — Несомненно! — Но Санат далеко не был уверен в правоте своих слов. — Нам 
необходимо продержаться еще час, и чтобы они при этом не отступили.
 Ласинуки и не отступали. Отойти назад — значило ослабить ряды нападавших, 
дать возможность внезапным ударом прорвать окружение и спасти часть флота 
людей.
 Корабли людей двигались со скоростью улитки, делая чуть больше сотни 
километров в час. Бездействующие, подстегиваемые пурпурными стрелами энергии, 
они продолжали образовывать медленно расширяющуюся сферу, так что расстояние 
между флотами даже немного сократилось.
 Санат оставил орудийную палубу и присоединился к солдатам, крепко державшим 
гигантский поблескивавший рычаг и ожидавшим команды, которая должна была вот-
вот раздаться или не раздаться никогда.
 Расстояние между противниками не превышало теперь одной-двух миль — почти 
соприкосновение по критериям космических войн. Тут-то и пришел приказ 
флагмана.
 Он отозвался во всех отсеках:
 — Иглы наружу!
 Множество рук навалилось на рычаг — и руки Саната среди прочих, — резкими 
толчками отжимая его вниз. Рычаг изогнулся величественной дугой, раздался 
оглушительный, все. заполнивший собой грохот, и корабль содрогнулся от резкого 
толчка.
 Дредноут превратился в таранный корабль!
 Носовые секции бронеплит мягко разошлись, и наружу зловеще выдвинулось 
сверкающее металлическое жало. Стофутовой длины, десяти футов в диаметре у 
основания, оно изящно сужалось к концу, точно иголка. В солнечном свете 
хромированная сталь тарана засверкала пылающим великолепием.
 Все корабли людей были оснащены точно так же. Каждый из них нес в себе 
десяти-, пятнадцати-, двадцати-, даже пятидесятитысячетонную выдвижную рапиру
 Меч-рыбы космоса!
 Там, на кораблях ласинукского флота, сейчас, должно быть, отдавались самые 
безумные приказания. Против этой: древнейшей из всех флотоводческих тактик, 
применявшейся еще на заре истории, когда враждующие триремы маневрировали и 
таранили друг друга, сверхсовременное оборудование космических кораблей 
защитой не располагало.
 Санат поспешил к экрану и пристегнулся в противоперегрузочном кресле, 
почувствовав амортизирующую упругость спинки, когда корабль рванулся вперед.
 Он не обратил на это внимания. Ему необходимо было видеть ход битвы. И не 
было ни здесь, ни во всей Галактике риска, равного тому, на который он пошел: он 
рисковал мечтой, им же созданной, уже почти достигнутой, тогда как остальные — 
разве что своими жизнями.
 Он расшевелил апатичную Галактику, он поднял ее на борьбу с рептилиями. Он 
нашел Землю стоявшей на грани гибели и отодвинул ее, почти беспомощную, от этой 
грани. Если человечеству суждено победить, то это будет победа лоары, Филипа 
Саната и никого больше.
 Он сам, Земля, Галактика слились теперь в единое целое и были брошены на 
чашу весов. А на другой лежал результат последнего сражения, безнадежно 
проигранного из-за его измены, если только тараны не внесут решающих изменений. 
Если же и они окажутся бессильны, то в величайшей катастрофе — гибели всего 
рода человеческого — будет виноват только он один.
 Ласинукские корабли бросились прочь, но недостаточно быстро. Пока они 
медленно гасили инерцию и расходились, люди успели преодолеть три четверти 
расстояния. На экране ласинукский крейсер вырос до гигантских размеров. Его 
пурпурный энергетический кнут исчез, каждая унция энергии была брошена на 
спасительную попытку быстро набрать скорость.
 И все же его изображение на экране росло, и сверкающая рапира, видимая в 
нижней части экрана, была, подобно лучезарному мечу, направлена в сердце врага.
 Санат почувствовал, что не способен больше выносить ожидания. Еще пять 
минут — и все узнают, кто он: величайший герой Галактики или же величайший ее 
преступник! Кровь мучительно стучала в висках.
 И тут свершилось. Контакт!
 Экран зарябило от хаотической ярости искореженного металла. 
Противоперегрузочные кресла застонали, когда их амортизаторы приняли на себя 
удар. Понемногу ситуация прояснилась. Сектор обзора неистово скакал, пока 
корабль медленно уравновешивался. Таран был сломан, его зазубренный остаток 
загнуло в сторону, но пропоротое им вражеское судно превратилось во вскрытую 
консервную банку.
 Затаив дыхание, Сенат шарил глазами по пространству. Ему открылось море 
разбитых кораблей, по краям уцелевшие остатки вражеского флота пытались 
спастись бегством — земные корабли преследовали их.
 Позади раздался откровенно радостный вопль, пара крепких рук опустилась ему 
на плечи. Санат повернулся. Это был Смитт — ветеран пяти войн, стоявший перед 
ним со слезами на глазах.
 — Филип, — с трудом выговорил он, — мы победили! Мы только что получили 
сообщение с Веги: флот ласинукской метрополии тоже разгромлен — и тоже 
таранными кораблями. Победа за нами! Это ваша победа, Филип! Ваша!
 Его объятия причиняли боль, но лоара Филип Санат думал не об этом. Он замер, 
охваченный экстазом, лицо его преобразилось.
 Земля стала свободной! Человечество было спасено!
 
================


А. АЗИМОВ

ЛОВУШКА ДЛЯ ПРОСТАКОВ


1

Космический корабль «Трижды Г» вырвался из пустоты гиперпространства и появился в бесконечном пространстве - времени. Вокруг него сияло огромное звездное скопление Геркулеса.
Корабль неуверенно повис, окруженный бесчисленными солнцами, каждое из которых было центром могучего поля тяготения, вцепившегося в крохотную металлическую скорлупку. Но вычислительные машины корабля не ошиблись - он оказался точно в назначенном месте. Только один день полета - обычного пространственного полета - отделял его от системы Лагранжа.
Каждый, кто был на борту, воспринял это известие по-своему. Для экипажа это означало еще один день работы, еще один день оплаты по ставкам за полетное время, а потом - отдых на поверхности. Планета, куда они направлялась, была необитаема, но отдохнуть приятно даже на астероиде. Что могли думать по этому поводу пассажиры, членов экипажа не интересовало. Пассажиров они недолюбливали и старались держаться от них подальше. Ведь это же были сплошь «головастые»!
Так оно и было - все пассажиры, кроме одного, были «головастыми». Выражаясь вежливее, это были ученые, и притом довольно разношерстная компания. Единственным чувством, которое объединяло их в тот момент, было беспокойство за свои приборы и смутное желание еще раз проверить, все ли с ними в порядке.
Ну и, пожалуй, едва заметное ощущение тревоги. И возросшего напряжения. Планета была необитаема - каждый не однажды высказывал в этом свое твердое убеждение. Но в чужую душу не влезешь: у каждого на этот счет могли быть и свои мысли.
Что касается единственного на борту корабля человека, который не принадлежал ни к экипажу, ни к ученым, то он чувствовал прежде всего смертельную усталость. С трудом поднявшись на ноги, он пытался стряхнуть с себя последние остатки космической болезни. Звали его Марк Аннунчио, и он провел в постели, почти без еды, все эти четыре дня, пока корабль находился вне Вселенной, преодолевая расстояние во много световых лет.
Но сейчас Марку уже не казалось, что он вот-вот умрет, и настало время явиться по вызову капитана. Удовольствия это Марку не доставляло: он привык делать все по-своему и видеть только то, что ему хотелось. Кто такой этот капитан, чтобы...
Его снова и снова подмывало рассказать все доктору Шеффилду и с этим покончить.
Но Марк был любопытен и знал, что все равно пойдет к капитану. Любопытство было его единственным недостатком.
Оно же было его профессией и призванием в жизни.


2

Капитану Фолленби все было нипочем. Так он обычно о себе думал. А совершать рейсы по заданию правительства ему приходилось и раньше. Прежде всего это сулило прибыль. Конфедерация не скупилась на расходы. Это означало, что корабль каждый раз проходил капитальный ремонт, что все ненадежные части заменяли новыми, что экипажу хорошо платили. Это было выгодное дело. Чертовски выгодное.
Но этот рейс был не совсем обычным.
Дело не в том, что пришлось взять на борт таких пассажиров. Он было опасался склок, истерик, невозможной тупости, но оказалось, что «головастые» лишь немногим отличаются от нормальных людей.
Дело даже не в том, что его корабль наполовину разобрали, переоборудовав в «универсальную лабораторию», как было сказано в контракте. Об этом он старался не думать.
Дело было в Малышке - далекой планете, куда они направлялись.
Экипаж, конечно, ничего не знал. Но сам капитан, хоть ему было все нипочем и так далее, начинал беспокоиться.
Только начинал...
А сейчас его больше всего раздражал этот Марк Аннунсио - так, что ли, его зовут? Капитан сердито потер руки, и его широкое, круглое лицо побагровело от гнева.
Вот наглость!
Мальчишка, которому нет еще и двадцати, пустое место по сравнению с другими пассажирами - и вдруг такое потребовать!
Что-то тут неспроста. Во всяком случае, это предстоит выяснить.
Вместо выяснения он с удовольствием взял бы кое-кого за шиворот и тряхнул бы так, чтобы зубы застучали... Но нельзя. Нельзя.
В конце концов уж очень странным был этот рейс, зафрахтованный Конфедерацией Планет, и, возможно, двадцатилетний любитель совать нос не в свое дело тоже для чего-то нужен. Но зачем он понадобился? Вот, например, у этого доктора Шеффилда, можно подумать, нет другого дела, как только носиться с этим мальчишкой, Что это значит? Кто такой этот Аннунсио?
Всю дорогу он страдал космической болезнью. А может быть, это был просто предлог, чтобы сидеть в своей каюте?
У двери прожужжал звонок.
Это он.
Спокойнее, подумал капитан. Спокойнее.


3

Входя в каюту капитана, Марк Аннунчио облизал губы, тщетно пытаясь избавиться от горечи во рту. У него слегка кружилась голова и было тяжело на сердце. В этот момент он был бы рад отказаться даже от своей работы, лишь бы снова попасть на Землю.
Он с сожалением вспомнил свою маленькую, но уютную комнату, знакомую до мелочей, где он наслаждался уединением среди себе подобных. Там стояли только кровать, стол, стул и шкаф, но к его услугам а любой момент была вся Центральная библиотека. Здесь не было ничего. Он думал, что на борту корабля можно узнать много нового. Он еще никогда не бывал на борту корабля. Но он не ожидал, что проваляется все эти долгие дни, страдая космической болезнью.
Ему до слез хотелось домой. Он чувствовал отвращение к самому себе, зная, что его глаза покраснели и слезятся и что капитан это наверняка заметит. Он чувствовал отвращение к себе, потому что знал, что мал, тщедушен и похож на мышонка.
Так оно и было. У него были шелковистые прямые волосы мышиного цвета, узкий, уходящий назад подбородок, маленький рот и острый носик. Для полного сходства не хватало только пяти-шести усиков, которые торчали бы с каждой стороны. И роста он был ниже среднего.
Но тут он увидел в иллюминаторе капитанской каюты звездное небо, и у него захватило дух.
Звезды!
Таких он никогда еще не видел!
Марк ни разу не бывал за пределами Земли. (Доктор Шеффилд говорил, что именно поэтому он и заболел космической болезнью. Марк ему не верил. Он пятьдесят раз читал в книгах, что космическая болезнь имеет психогенное происхождение. Даже доктор Шеффилд иногда пытался его обмануть.)
Он ни разу не бывал за пределами Земли и привык к земному небу. Он привык видеть разбросанные по небосводу две тысячи звезд, и из них только десять - первой величины.
Здесь же они теснились несметными толпами. В одном маленьком квадрате иллюминатора их было в десять раз больше, чем на всем земном небе. А какие яркие!
Он жадно запечатлевал в уме их расположение. Звезды потрясли его. Конечно, он знал все цифровые данные о скоплении Геркулеса, содержавшем до 10 миллионов звезд (точной переписи еще не было). Но цифры - это одно, а звезды - совсем другое.
Ему захотелось их сосчитать. Это желание внезапно охватило его с непреодолимой силой. Любопытно, сколько их здесь, все ли они имеют названия, известны ли их астрономические характеристики. Минутку...
Он отсчитывал их по сотням. Две, три... Он мог бы делать это и по памяти, но ему нравилось смотреть на реальные физические предметы, особенно такой потрясающей красоты. Шесть, семь...
Добродушный раскатистый голос капитана заставил его вспомнить, где он находится.
- Мистер Аннунсио? Рад вас видеть.
Марк вздрогнул и с негодованием повернулся к нему. Почему ему помешали считать? Показав на иллюминатор, он раздраженно сказал:
- Звезды!
Капитан повернулся и уставился на них.
- Ну и что! Что-нибудь неладно?
Марк стоял, глядя на широкую спину капитана и его толстый зад, на серую щетку волос, покрывавшую его голову, и на две большие руки с толстыми пальцами, переплетенными за спиной и ритмично похлопывавшими по блестящему пластику куртки.
«Что он понимает в звездах? - подумал Марк. - Какое ему дело до их размера, светимости, спектрального класса?»
Нижняя губа Мерка дрогнула. Этот капитан - тоже «нонкомпос». Все на этом корабле - нонкомпосы. Так их прозвали сотрудники мнемонической Службы. Нонкомпосы. Все до единого. Без счетной машины и пятнадцать в куб не возведут.
Марк почувствовал себя очень одиноким.
Он решил, что объяснять все это нет смысла, и сказал:
- Звезды здесь такие густые. Как гороховый суп.
- Это только кажется, мистер Аннунсио. (Капитан произносил «Аннунсио» вместо «Аннунчио», и это резало слух Марка.) - Среднее расстояние между звездами в самом густом скоплении - не меньше светового года. Места хватает, а? Правда, на вид тесновато. Это верно. Если выключить свет, они светят не хуже, чем триллион точек Чисхольма в осциллирующем силовом поле.
Но он не предложил выключить свет, а просить его об этом Марк не собирался.
- Садитесь, мистер Аннунсио, - продолжал капитан. - В ногах правды нет, а? Курите? Не возражаете, если я закурю? Жаль, вас на было тут утром. В шесть локального времени были прекрасно видны Лагранж-I и Лагранж-II. Красный и зеленый. Как светофор, а? Но вас не видно всю дорогу. Космическая болезнь одолела, а?
Эти «а?», которые капитан выкрикивал резким, визгливым голосом, страшно раздражали Марка. Он тихо ответил:
- Сейчас я чувствую себя хорошо.
Казалось, это не очень обрадовало капитана. Он запыхтел сигарой, уставился на Марка, сдвинув брови, и медленно сказал:
- Все равно, рад вас видеть. Немного познакомиться. Вашу руку. «Трижды Г» не первый раз в специальном правительственном рейсе. До сих пор никаких неприятностей. Никогда не имел неприятностей. Не желаю неприятностей. Понимаете?
Марк ничего не понимал и даже не пытался. Его жадный взгляд снова вернулся к звездам. Их расположение немного изменилось.
Капитан на мгновение перехватил его взгляд, нахмурился и, казалось, хотел пожать плечами. Он подошел к пульту управления, и металлическая штора, скользнув по сверкавшему звездами иллюминатору, закрыла его, как гигантское веко. Марк вскочил, закричав в бешенстве:
- Что еще такое? Я считал их, идиот!
- Считал?.. - капитан побагровел, но заставил себя вежливо продолжать. - Извините. Нам нужно поговорить о деле. На словах «о деле» он сделал едва слышное ударение. Марк знал, что он имеет в виду.
- Говорить не о чем. Я хочу посмотреть судовой журнал. Я звонил вам несколько часов назад и так и сказал. Вы меня задерживаете.
- А не скажете ли вы, зачем вам смотреть журнал, а? - спросил капитан. - Еще никто об этом не просил. Вы имеете на это право?
Марк был изумлен.
- Я имею право смотреть все, что захочу. Я из Мнемонической Службы.
Капитан запыхтел сигарой - специальной марки, выпускавшейся для космических полетов, с добавлением окислителя, чтобы не расходовать кислорода воздуха. Он осторожно ответил:
- Да? Никогда о такой не слыхал. Что это такое?
- Мнемоническая Служба, и все тут, - возмущенно ответил Марк. - Это моя работа: я должен смотреть все, что захочу, и задавать любые вопросы, какие захочу. И я на это имею право.
- Но вы не получите журнал, если я не пожелаю.
- Вашего мнения не спрашивают, вы... нонкомпос!
Терпение капитана иссякло. Он в ярости швырнул на пол сигару и растоптал ее, потом подобрал остатки и тщательно запихнул в мусоропровод.
- Куда вы гнете? - спросил он. - Кто вы вообще такой? Секретный агент? В чем дело? Выкладывайте сейчас же.
- Я сказал вам все, что нужно.
- Мне нечего скрывать, - сказал капитан, - но у меня есть свои права.
- Нечего скрывать? - завопил Марк. - А почему этот корабль называется «Трижды Г»?
- Такое у него название.
- Рассказывайте! В земном регистре такого нет. Я это знал с самого начала и собирался вас спросить.
Капитан заморгал глазами и ответил:
- Официальное название - «Георг Г. Гронди». Но все называют его «Трижды Г».
Марк рассмеялся.
- Ну вот, видите? А когда я посмотрю журнал, я поговорю с экипажем. У меня есть на это право. Спросите доктора Шеффилда.
- И с экипажем тоже, а? - капитан был вне себя от ярости. - Давайте сюда вашего доктора Шеффилда, и мы вас обоих запрем в каюте до посадки. Щенок!
Он схватил телефонную трубку.


4

Научный персонал «Трижды Г» был невелик для той работы, которая ему предстояла, и личный состав его был довольно молод. Может быть, не настолько, как Марк Аннунчио, который был сам по себе, но даже самому старшему из ученых, астрофизику Эммануэлю Джорджу Саймону, еще не было тридцати девяти. А темные густые волосы и большие блестящие глаза делали его еще моложе. Правда блеском глаз он отчасти был обязан контактным линзам.
Саймон, слишком хорошо помнивший о своем возрасте, а также и о том, что именно он назначен номинальным начальником экспедиции (о чем большинство остальных было склонно забывать), обычно напускал на себя скептическое отношение к стоявшей перед ними задаче. Вот и сейчас он, просмотрев на руках перфоленту, дав ей снова свернуться в рулон и усевшись в самое мягкое кресло в крохотной гостиной для пассажиров, вздохнул и сказал:
- Все то же самое. Ничего.
Перед ним лежали последние цветные снимки системы двойной звезды Лагранжа, но даже их красота не производила на него никакого впечатления. Лагранж-I, поменьше и чуть горячее земного Солнца, сиял ярким зелено-голубым светом, окруженный жемчужной зеленовато-желтой короной, как изумруд в золотой оправе. Он казался не больше горошины. Недалеко от него (насколько можно было судить по фотографии) находился Лагранж-II. Он был расположен так, что казался вдвое больше Лагранжа-I (на самом деле его диаметр составлял всего 4/5 диаметра Лагранжа-I, объем - половину, а масса - две трети). Его красно-оранжевые тона, к которым пленка была менее чувствительна, чем сетчатка человеческого глаза, выглядели на снимке еще тусклее, чем обычно, рядом с сиянием соседнего солнца.
Оба солнца окружала небывалая свергающая россыпь звезд скопления Геркулеса, не тонувшая в солнечном свете благодаря специальным поляризованным объективам. Это было похоже на густо рассыпанную алмазную пыль - желтую, белую, голубую и красную.
- Ничего, - вздохнул Саймон.
- А по-моему, неплохо, - отозвался сидевший в гостиной врач Гроот Новенаагль - небольшого роста, полный человек, которого никто не называл иначе, чем «Нови».
- А где Малышка? - спросил он и нагнулся над Саймоном, глядя ему через плечо слегка близорукими глазами. Саймон покосился на него.
- Она называется не «Малышка». Если вы имеете в виду планету Трою, то в этой проклятой мешанине заезд ее не видно. Эта картинка годится разве что для научно-популярного журнала. Толку от нее немного.
- Жаль... - разочарованно протянул Нови.
- А вам-то какая разница? - спросил Саймон. - Предположим, я скажу вам, что одна из этих точек - Троя. Любая. Вы все равно не отличите ее от других, так зачем вам это?
- Нет, погодите, Саймон. Пожалуйста, не изображайте такое презрение. Это же вполне законное чувство. Мы ведь будем жить на Малышке. Как знать, может быть, на ней мы и умрем...
- Нови, здесь нет ни слушателей, ни оркестра, ни микрофонов, ни фанфар - зачем ломать комедию? Мы там не умрем. Если и умрем, будем сами виноваты, да и то скорее всего - от обжорства.
Это было сказано так, как обычно люди с плохим аппетитом говорят о любителях поесть, будто скверное пищеварение неотделимо от безупречной добродетели и интеллектуального превосходства.
- Умерло же там больше тысячи человек, - тихо сказал Нови.
- Верно. Во всей Галактике умирает миллиард человек в день.
- Но не так.
- Не как?
Нови ответил, как обычно, лениво растягивая слова, хотя это стоило ему некоторого усилия:
- Решено этот вопрос обсуждать только на официальных заседаниях.
-Нечего тут и обсуждать, - мрачно сказал Саймон. - Это просто два обыкновенные звезды. Будь я проклят, если знаю, зачем вызвался лететь. Наверное, просто потому, что представился случай увидеть вблизи необычно большую звездную систему троянского типа. И еще - взглянуть на пригодную для обитания планету с двойным солнцем. Не знаю, почему я решил, что в этом есть что-нибудь удивительное.
- Потому что вы подумали о тысяче погибших мужчин и женщин, - сказал Нови и торопливо продолжал:
- Послушайте, не можете ли вы мне сказать, что такое вообще «планета троянского типа»?
Врач стойко выдержал полный презрения взгляд собеседника и добавил:
- Ладно, ладно. Ну, я не знаю. Вы тоже не всё знаете. Что вы знаете об ультразвуковых разрезах?
- Ничего, - ответил Саймон, - и, по-моему, это очень хорошо. Я считаю, что всякая информация, выходящая за пределы прямой специальности, бесполезна и требует пустой траты умственного потенциала. С точкой зрения Шеффилда я не согласен.
- А все-таки я хочу знать. Конечно, если вы можете объяснить.
- Могу. Правда, об этом говорилось в первом информационном сообщении, если вы его слушали. У большинства кратных звезд - а это значит, у трети всех звезд, - есть какие-нибудь планеты. К сожалению, они обычно непригодны для жизни. Если они достаточно далеки от центра тяготения звездной системы, чтобы иметь более или менее круговую орбиту, то на них так холодно, что их покрывают океаны жидкого гелия. Если же они достаточно близки, чтобы получать тепло, то их орбиты так неправильны, что по меньшей мере один раз за оборот они приближаются к какой-нибудь из звезд настолько, что на них и железо бы расплавилось. А здесь, в системе Лагранжа, все не так, как обычно. Обе звезды - Лагранж-I и Лагранж-II - и планета Троя со своим спутником Илионом находятся в вершинах воображаемого равностороннего треугольника. Ясно? А такое расположение, оказывается, устойчиво; только ради чего угодно, не спрашивайте меня, почему. Считайте, что это мое профессиональное мнение.
- Мне никогда не пришло бы в голову подвергать его сомнению, - пробормотал вполголоса Нови. Казалось, Саймон остался чем-то недоволен, но продолжал:
- Вся система в целом вращается вокруг общего центра. Троя всегда находится в ста миллионах миль от каждого из солнц, а солнца - в ста миллионах миль друг от друга.
Нови почесал ухо. Он был как будто не совсем удовлетворен ответом.
- Это все я знаю. Я все-таки слушал информационное сообщение. Но почему это называется «планетой троянского типа»? Что за «троянский тип»?
Тонкие губы Саймона на мгновение сжались, как будто он усилием воли сдержал резкое слово.
- У нас в Солнечной системе тоже есть такое сочетание. Солнце, Юпитер и группа мелких астероидов образуют устойчивый равносторонний треугольник, А астероидам были даны имена Гектора, Ахиллеса, Аякса и других героев троянской войны. Поэтому... Есть необходимость продолжать?
- И это все? - спросил Нови.
- Да. Теперь вы больше не будете ко мне приставать?
- О, пропадите вы пропадом.
Нови встал, оставив возмущенного астрофизика, но за мгновение до того, как его рука коснулась кнопки на дверном косяке, дверь скользнула вбок, и в гостиную вошел Борис Вернадский - широколицый, чернобровый и большеротый геохимик экспедиции, отличавшийся неумеренным пристрастием к рубашкам в мелкий горошек и магнитным запонкам из красного пластика. Не обратив никакого внимания на раскрасневшееся лицо Нови и каменное выражение на физиономии астрофизика, он сказал:
- Братья-ученые, если вы внимательно прислушаетесь, то услышите там, наверху, а капитанской каюте, такой взрыв, какого еще никогда не слыхали.
- Что случилось? - спросил Нови.
- Капитан взял в оборот Аннунчио - этого драгоценного мага и чародея, с которым так носится Шеффилд, и тот понесся наверх с налитыми кровью очами.
Саймон, до сих пор слушавший его, фыркнул и отвернулся. 
Нови сказал:
- Шеффилд? Но ведь он и сердиться не умеет. Я никогда не слышал, чтобы он повысил голос.
- На этот раз он не выдержал. Когда он узнал, что мальчишка ушел из своей каюты, не сказав ему, и что капитан его кроет... Ого-го! Вы знали, что он уже гуляет. Нови?
- Нет, не знал, но это не удивительно. Такая уж штука космическая болезнь. Когда она тебя одолевает, кажется, что вот-вот умрешь. Даже хочется, чтобы поскорее. А через две минуты все как рукой снимет, и чувствуешь себя здоровым. Слабым, но здоровым. Я утром сказал Марку, что мы завтра садимся. Вероятно, это его и вылечило. Мысль о близкой посадке на планете творит чудеса при космической болезни. Ведь мы в самом деле садимся, правда, Саймон?
Астрофизик издал невнятный звук, который можно было истолковать как утвердительное ворчание. По крайней мере так понял его Нови.
- А все-таки что случилось? - спросил Нови.
- Ну, Шеффилд живет у меня в каюте с тех пор, как мальчишка загнулся. Сидит он сегодня за столом со своими дурацкими таблицами и крутит карманную вычислительную машинку, как вдруг по телефону звонит капитан. Оказывается, мальчишка у него, и капитан желает знать, зачем такое-сякое и этакое правительство вздумало подослать к нему шпиона. А Шеффилд орет ему, что проткнет его насквозь макронивелировочной трубкой Колламора, если он что-нибудь позволит себе с мальчишкой. А потом он вылетает из каюты, бросив трубку и оставив капитана с пеной у рта от ярости.
- Вы все выдумали, - сказал Нови. - Шеффилд никогда не скажет ничего подобного.
- Ну, что-то в этом роде.
Нови повернулся к Саймону.
- Вы возглавляете нашу группу. Почему вы ничего не предпримете?
- Ну да, в таких случаях я возглавляю группу, - огрызнулся Саймон. - Если что-нибудь случается, отвечаю всегда я. Пусть разбираются сами. Шеффилд за словом в карман не полезет, а капитан никогда не вынет рук из-за спины. Яркое описание Вернадского еще не значит, что произойдет кровопролитие.
- Да, но зачем допускать ссоры в такой экспедиции? 
- Вы говорите о нашей высокой миссии? - Вернадский в притворном ужасе воздел руки и закатил глаза. - О, как страшит меня мысль о том времени, когда мы окажемся среди костей и остатков первой экспедиции!
Представившаяся всем картина не вызывала особого веселья, и все замолчали. Даже затылок Саймона - единственное, что виднелось поверх спинки кресла, - казалось, на мгновение напрягся.


5

Освальд Мейер Шеффилд, психолог, был тощ, как жердь, и обладал столь же высоким ростом, а также могучим голосом, позволявшим ему с неожиданной виртуозностью исполнять оперные арии или же спокойно, но язвительно добивать противника в споре. Когда он входил в каюту капитана, на его лице не было заметно гнева, которого можно было бы ожидать, судя по рассказу Вернадского. Он даже улыбался.
Как только он вошел, капитан набросился на него:
- Слушайте, Шеффилд...
- Минутку, капитан Фолленби, - прервал его Шеффилд. - Как ты себя чувствуешь, Марк?
Марк опустил глаза и глухо ответил:
- Все в порядке, доктор Шеффилд.
- Я не знал, что ты уже встал с постели.
В его голосе не был слышен упрек, но Марк виновато ответил:
- Я почувствовал себя лучше, доктор Шеффилд, и мне не по себе без дела. Все время, что я на корабле, я ничего не делаю. Поэтому я позвонил капитану и попросил его показать мне судовой журнал, а он вызвал меня сюда.
- Ну, хорошо. Я думаю, он не будет возражать, если ты сейчас вернешься к себе.
- Ах, не буду?.. - начал капитан.
Шеффилд ласково поднял на него глаза.
- Я отвечаю за него, сэр.
И капитан почему-то не смог ничего возразить.
Марк послушно повернулся, чтобы идти. Шеффилд подождал, пока дверь за ним плотно закроется, и повернулся к капитану:
- Какого черта, капитан?
Капитан несколько раз угрожающе качнулся всем телом и с отчетливо слышным хлопком судорожно сцепил руки за спиной.
- Этот вопрос должен задать я. Я здесь капитан, Шеффилд.
- Я знаю.
- Знаете, что это значит, а? Пока этот корабль находится в космосе, он рассматривается как планета, и мне предоставлена на нем абсолютная власть. В космосе мое слово - закон. Даже Центральный Комитет Конфедерации не может его отменить. Я должен поддерживать дисциплину, и никакие шпионы...
- Ладно. А теперь, капитан, послушайте, что я вам скажу. Вас зафрахтовало Бюро по делам периферии, чтобы вы доставили правительственную экспедицию в систему Лагранжа, находились там столько, сколько понадобится для ее работы и сколько позволит безопасность экипажа и корабля, а потом доставили нас домой. Вы подписали договор и приняли на себя некоторые обязательства. Например, вы не должны трогать или портить наши приборы.
- Кто же их трогает? - возмутился капитан, Шеффилд спокойно ответил:
- Вы. Капитан, оставьте в покое Марка Аннунчио. Вы не должны его трогать, так же как вы не трогаете монохром Саймона и микрооптику Вайо. Ясно?
Облаченная в мундир грудь капитана поднялась.
- Я не желаю выслушивать приказания на борту своего собственного корабля. Ваши разговоры - нарушение дисциплины, мистер Шеффилд. Еще слово - и вы будете арестованы в своей каюте вместе с вашим Аннунчио. Не нравится - можете обращаться в Контрольное бюро, когда вернетесь. А до тех пор - помалкивайте!
- Постойте, капитан, дайте мне объяснить, Марк - из Мнемонической Службы...
- Ну конечно, он так и говорил. Номоническая служба, номоническая служба... По-моему, это просто тайная полиция. Так вот, на борту моего корабля этого не будет, а?
- Мне-мо-ни-чес-кая Служба, - терпеливо повторил Шеффилд. - Это от греческого слова «память».
Капитан прищурился.
- Он что, все запоминает?
- Именно, капитан. Понимаете, это отчасти я виноват. Я должен был поставить вас в известность об этом. Я так и сделал бы, если бы мальчик на заболел сразу после старта. Я больше ни о чем не мог думать. И потом мне не приходило в голову, что он может заинтересоваться самим кораблем. Хотя почему же нет? Его все должно интересовать.
- Все, а? - капитан взглянул на стенные часы. - Так поставьте меня в известность сейчас, а? Без долгих разговоров. И вообще поменьше разговоров. Время ограничено.
- Это недолго, уверяю вас. Вот, капитан, вы старый космический волк. Сколько обитаемых планет входит в Конфедерацию?
- Восемьдесят тысяч, - ответил капитан не задумываясь.
- Восемьдесят три тысячи двести, - поправил Шеффилд. - Кто, по-вашему, руководит такой огромной политической организацией?
Капитан снова без колебаний ответил:
- Вычислительные машины.
- Верно. Существует Земля, где половина населения обслуживает правительство и только и делает, что считает, а на всех других планетах есть вычислительные центры. И все равно многие сведения теряются. Каждая планета знает что-то такое, чего не знают другие. Даже почти каждый человек. Возьмите нашу маленькую группу. Вернадский не знает биологии, а я ничего не понимаю в химии. Ни один из нас, кроме Фоукса, не мог бы пилотировать самый простой патрульный космолет. Поэтому мы и работаем вместе: каждый приносит те познания, которых не хватает другим. Но тут есть одна зацепка. Ни один из нас не знает точно, что именно из того, что он знает, важно для других при данных обстоятельствах. Мы же не можем сидеть и рассказывать друг другу все, что знаем. Поэтому приходится гадать, и не всегда правильно. Например, есть два факта, А и Б, которые очень хорошо вяжутся друг с другом. И А, который знает факт А, говорит Б, который знает факт Б: «Почему же ты мне это не сказал десять лет назад?». А Б отвечает: «Я не знал, что это так важно», или «А я думал, об этом все знают».
- Вот для этого и нужны вычислительные машины, - сказал капитан.
- Но их возможности ограниченны, капитан, - возразил Шеффилд. - Им нужно задавать вопросы; больше того, вопросы должны быть только такие, чтобы их можно было выразить ограниченным набором символов. А кроме того, машины все понимают буквально. Они отвечают на вопрос, который вы задаете, а не на тот, что вы при этом имеете в виду. Бывает, никому не приходит в голову задать нужный вопрос или ввести в машину нужные символы, а в таких случаях по своей инициативе она информацию не выдает. Нам, всему человечеству нужна не механическая вычислительная машина, а машина, наделенная воображением. Вот одна такая машина, капитан, - Шеффилд постучал себя пальцем по виску. - У каждого такая есть, капитан.
- Может быть, - проворчал капитан, - только я уж лучше предпочту обычную, а? Ту, что с кнопками.
- Вы уверены? Ведь у машин не бывает неожиданных догадок. А у вас бывают.
- А это относится к делу? - капитан снова взглянул на часы.
- Где-то в глубине человеческого мозга хранятся все сведения, которые ему попадаются. Сознательно он помнит очень немногое, но все они там есть, и по ассоциации могут вспомниться любые из них, а человек даже не будет знать, откуда что взялось. Это и называется догадкой, или интуицией. У некоторых людей это получается лучше, чем у других. А некоторых можно этому научить. Кое-кто почти достигает совершенства, как Марк Аннунчио и еще сотня ему подобных. Я надеюсь, что когда-нибудь их будет миллиард, и тогда Мнемоническая Служба в самом деле заработает.
- Всю свою жизнь, - продолжал Шеффилд, - эти люди ничего не делают - только читают, смотрят и слушают. И учатся делать это все лучше, эффективнее. Неважно, какие сведения они запоминают. Эти сведения могут на первый взгляд не иметь ни смысла, ни значения. Пусть кому-нибудь из мнемонистов вздумается целую неделю изучать результаты соревнований по космическому поло в секторе Канопуса за последние сто лет. Любые сведения могут когда-нибудь пригодиться. Это основная аксиома. А время от времени кто-нибудь из мнемонистов делает такие сопоставления, какие не могла бы сделать ни одна машина. Потому что ни одна машина не может располагать этими совершенно не связанными между собой сведениями, а если она их и имеет, то ни один нормальный человек никогда не задаст ей нужного вопроса. Одна хорошая корреляция, предложенная Мнемонической Службой, может окупить все затраты на нее за десять лет, а то и больше.
Капитан забеспокоился и поднял свою широкую руку:
- Погодите. Аннунчио сказал, что в земных регистрах нет корабля под названием «Трижды Г». Значит, он знает наизусть все названия, какие только есть в регистрах?
- Вероятно. Наверное, он прочитал Регистр торговых судов. В этом случае он знает все названия, тоннаж, годы постройки, порты приписка, численность экипажа и все остальное, что есть в Регистре.
- И еще он считал звезды.
- А почему бы и нет? Это тоже информация.
- Будь я проклят!
- Не исключено, капитан. Но я хочу сказать, что люди, подобные Марку, не такие, как все. Он получил необычное, ненормальное воспитание, у него выработалось необычное, ненормальное восприятие жизни. С тех пор, как в пятилетнем возрасте он поступил в Мнемоническую Службу, он впервые покинул ее территорию. Он легко возбудим, и ему можно нанести непоправимый вред. Это не должно произойти, и мне поручено следить, чтобы этого не случилось. Он - мой прибор; он ценнее, чем любой прибор на этом корабле. Таких, как он, на весь Млечный Путь всего сотня.
Лицо капитана Фолленби ясно выражало уязвленное чувство собственного достоинства.
- Ну, ладно. Значит, журнал. Строго конфиденциально, а?
- Строго. Он рассказывает все только мне, а я никому не рассказываю, если только не сделано ценное сопоставление.
Судя по виду капитана, это не совсем соответствовало тому, что он понимал под словами «строго конфиденциально», но он сказал:
- И никаких разговоров с экипажем.
После многозначительной паузы он добавил:
- Вы знаете, что я имею в виду.
Шеффилд шагнул к двери.
- Марк в курсе дела. Поверьте, экипаж от него ничего не узнает.
Когда он уже выходил, капитан окликнул его:
- Шеффилд!
- Да?
- А что такое «нонкомпос»?
Шеффилд подавил улыбку.
- Он вас так назвал?
- Что это такое, я спрашиваю!
- Просто сокращение слов «нон компос ментис». Все мнемонисты называют так всех, кто не принадлежит к Мнемонической Службе. Это относится и к вам. И ко мне. По-латыни это значит «не в своем уме». И знаете, капитан, по-моему, они правы.
Он быстро вышел.


6

На просмотр судового журнала Марку Аннунчио понадобилось секунд пятнадцать. Он ничего там не понял, но он не понимал большинство из того, что запоминал. Это его не смущало. Не смутило его и то, что журнал оказался скучным. Но Марк так и не нашел там того, что искал, и отложил журнал со смешанным чувством облегчения и неудовольствия.
Марк направился в библиотеку и просмотрел десятка четыре книг с такой скоростью, какую только позволяло развить сканирующее устройство. В детстве он три года учился так читать и до сих пор с гордостью вспоминал, как на выпускных экзаменах установил рекорд школы.
Наконец Марк забрел в лабораторный отсек и начал заглядывать то в одну, то в другую лабораторию. Он не задавал никаких вопросов и уходил, как только кто-нибудь обращал на него внимание.
Марк ненавидел их невыносимую привычку глядеть на него, как на какое-то диковинное животное. Он ненавидел их всезнающий вид, как будто стоило тратить все возможности мозга на один крохотный предмет и при этом помнить какую-то ничтожную его часть.
Конечно, со временем придется задавать им вопросы. Это его работа, а даже если бы и было иначе, он все равно бы не удержался - из любопытства. Впрочем, он надеялся выдержать до тех пор, когда они сядут на планету.
Марк был рад, что корабль находится уже в пределах звездной системы. Скоро он увидит новую планету с новыми солнцами, да еще двумя, и новой луной. Четыре объекта, каждый из которых содержит свеженькую информацию; бездна фактов, которые можно любовно собирать и сортировать...
У Марка захватило дух при одной мысли об этой бесформенной гора сведений, которая его ожидала. Ему представился собственный мозг в виде огромной картотеки с перекрестным указателем, простиравшейся бесконечно во всех направлениях. Аккуратный, четкий, хорошо смазанный механизм высочайшей точности.
Он чуть не засмеялся, подумав о тех пыльных чердаках, которые называют своим мозгом нонкомпосы. Он чувствовал это даже тогда, когда говорил с доктором Шеффилдом. А этот еще был из лучших: он очень старался все понять, и иногда это ему почти удавалось. У всех остальных пассажиров корабля были не мозги, а дровяные склады - пыльные дровяные склады, заваленные трухой, и достать оттуда можно было только то, что лежало сверху.
Бедные глупцы! Он бы их пожалел, не будь они такими злобными. Если бы они только знали, на что похожи их мозги! Если бы они это поняли!
Все свободное время Марк проводил в наблюдательных рубках, следя за приближением новых миров.
Корабль прошел недалеко от Илиона. Саймон педантично называл планету, куда они направлялись, Троей, а ее спутник - Илионом, хотя все остальные окрестили их Малышкой и Сестренкой. По другую сторону от двух солнц, в противоположной «троянской точке», находилась группа астероидов. Саймон называл их «Лагранж-Эпсилон», все остальные - Щенками.
Все эти смутные мысли пронеслись одновременно в мозгу Марка, как только он подумал об Илионе. Он почти не осознал их и пропустил как не представляющие в данный момент интереса. Еще более смутно и еще глубже в его подсознании зашевелилось еще сотен пять подобных нехитрых кличек, заменявших торжественные астрономические наименования. Некоторые из них он где-то вычитал, другие услышал в субэфирных передачах, третьи узнал из обычных разговоров, а некоторые встречались ему в последних известиях. Кое-что ему говорили прямо, кое-что было подслушано. Даже «Трижды Г», заменившее «Георга Г. Гронди», тоже стояло в этой туманной картотеке.
Шеффилд часто расспрашивал Марка о том, что происходило а его мозгу - расспрашивал очень мягко, очень осторожно.
- Мнемонической Службе нужно много таких, как ты, Марк. Миллионы, а со временем - и миллиарды, если наша раса заселит всю Галактику. А откуда они возьмутся? Полагаться на врожденный талант не приходится. Им наделены все мы, в большей или меньшей степени. Важнее всего обучение, а чтобы обучать, мы должны узнать, как это делается.
И, понуждаемый Шеффилдом, Марк следил за собой, слушал себя, изучал себя, пытаясь это осознать. Он понял, что его мозг подобен гигантской картотеке; он видел, как карточки строятся одна за другой; он заметил, как нужные сведения выскакивают по первому зову, трепеща от готовности служить. Это было трудно объяснить Шеффилду, но он старался, как мог.
И его уверенность в себе росла. Забывались тревоги его детства, первых лет Службы. Он перестал просыпаться среди ночи, весь в поту, с криком ужаса при мысли о том, что он может все забыть. Прекратились и головные боли.
Марк увидел в иллюминаторе Илион. Он был ярче, чем любая луна, какую только Марк мог себе представить. (В его мозгу в убывающем порядке проплыли цифры - отражающая способность поверхности трехсот обитаемых планет. Он почти не обратил на них внимания.)
Перед ним ослепительно сверкали огромные пятна неправильной формы. Недавно Марк подслушал, как Саймон, устало отвечая на чей-то вопрос, сказал, что когда-то это было морское дно. Тут же в мозгу Марка возник еще один факт. В первом сообщении Хидошеки Макоямы говорилось, что состав этих ярких солевых отложений - 78,6% хлористого натрия, 19,2% карбоната магния, 1,4% сульфата ка... Мысль оборвалась - она была не нужна.
На Илионе была атмосфера. Всего около 100 миллиметров ртутного столба. (Чуть больше 1/8 земной, в десять раз больше марсианской, 0,254 атмосферы Коралемона, 0,1376 - Авроры...) Он лениво следил, как растут десятичные знаки. Это было полезное упражнение, но скоро оно ему надоело. Мгновенный счет они проходили еще в пятом классе. Сейчас для него представляли трудность лишь интегралы. Иногда ему приходило в голову: это оттого, что он не знает, что такое интеграл. Мелькнуло полдюжины определений, но ему не хватало математических знаний, чтобы их понять, хотя процитировать их на память он мог.
В школе им всегда говорили: «Старайтесь не увлекаться каким-нибудь одним предметом или темой. Как только вы заинтересуетесь, вы начнете отбирать факты, а этого вы никогда не должны делать. Для вас важно все. Раз уж вы запомнили тот или иной факт, неважно, понимаете вы его или нет».
А нонкомпосы думают иначе. Зазнавшиеся дырявые мозги!
Теперь они приближались к самой Малышке. Она тоже ярко светилась, но по-своему. На севере и на юге планеты сверкали полярные шапки. (Перед глазами Марка поплыли страницы учебников палеоклиматологии Земли, но он не стал их останавливать.) Полярные шапки отступали. Еще миллион лет - и на Малышке будет такой же климат, как сейчас на Земле. Размер и масса Малышки были такими же, как у Земли, а период ее вращения составлял 36 часов.
Это был настоящий двойник Земли. А те отличия, о которых говорилось в сообщении Макоямы, были в пользу Малышки. Насколько было известно до сих пор, на Малышке ничто не угрожало человеку. Никто и не подумал бы, что там может таиться какая-то опасность.
Если бы только не то обстоятельство, что первая колония людей на этой планете погибла до последнего человека.
Хуже того, это произошло таким образом, что вся сохранившаяся информация никак не могла объяснить, что же все-таки случилось.


7

За два часа до посадки Шеффилд пришел в каюту к Марку. Сначала их поселили в одной каюте. Это был эксперимент: мнемонисты не любили находиться в обществе нонкомпосов. Даже самых лучших. Во всяком случае, эксперимент не удался. Почти сразу же после старта покрытое испариной лицо и умоляющие глаза Марка ясно показали, что ему необходимо остаться одному.
Шеффилд чувствовал себя виноватым. Он отвечал за все, что было связано с Марком, - неважно, была в этом его вина или нет. Он и ему подобные брали детей вроде Марка и своим воспитанием губили их. Их рост искусственно ускоряли. Из них делали все, что хотели. Им не разрешали общаться с нормальными детьми, чтобы они не приобрели привычки к нормальному мышлению. Ни один мнемонист еще не вступил в нормальный брак, даже в пределах своей группы.
Поэтому Шеффилд чувствовал себя страшно виноватым.
Первую дюжину таких ребят вырастили двадцать лет назад в школе Ю. Караганды. Со временем Караганда по каким-то неясным причинам покончил с собой, но другие психологи, менее гениальные но более респектабельные, и в том числе Шеффилд, успели поработать с ним и стать его учениками. Школа росла, к ней прибавились другие. Одна из них даже была основана на Марсе. В данный момент в ней училось пять человек. По последним сведениям, в живых насчитывалось 103 человека, прошедших полный курс (естественно, до конца доучивалась лишь малая часть поступавших). А пять лет назад Общепланетное правительство Земли организовало в системе Департамента внутренних дел Мнемоническую Службу.
Мнемоническая Служба уже окупилась сторицей, но об этом эмали лишь немногие. Общепланетное правительство не устраивало вокруг нее шума. Это было его уязвимое место - эксперимент, неудача которого могла дорого обойтись. Оппозиция, которую с трудом уговорили не замешивать этого вопроса в предвыборную кампанию, не упускала случая поговорить на общепланетных съездах о «разбазаривании средств налогоплательщиков». И это - несмотря на то, что существовали документальные доказательства обратного.
В условиях машинной цивилизации, заполнившей всю Галактику, трудно научиться оценивать достижения невооруженного разума. Этому нужно долго учиться. «Сколько же?» - подумал Шеффилд.
Однако в присутствии Марка следовало скрывать грустные мысли. Слишком велика опасность того, что это повлияет на его настроение. Поэтому Шеффилд сказал:
- Ты выглядишь прекрасно.
Марк, казалось, был рад с ним увидеться. Он задумчиво произнес:
- Когда мы вернемся на Землю, доктор Шеффилд...
Он запнулся, слегка покраснел и продолжал:
- То есть, если мы вернемся, я достану, сколько смогу, книг и пленок о народных обычаях и суевериях. Я почти ничего о них не читал. Я был в корабельной библиотеке - там на эту тему ничего нет.
- А почему это тебя интересует?
- Да это все капитан. Вы, кажется, говорили - он сказал, команда не должна знать, что мы посетим такую планету, на которой погибла первая экспедиция?
- Да, конечно. Ну и что?
- Потому что космолетчики считают плохой приметой посадку на такой планете, особенно если она с виду безобидна, да? Их называют «ловушками для простаков».
- Верно.
- Так говорит капитан. Но только, по-моему, это нeпpaвдa. Я помню, что есть семнадцать годных для жизни планет, с которых не вернулись первые экспедиции и не основали там колоний. И все равно потом все они были освоены и теперь входят в Конфедерацию. Взять хотя бы Сарматию - теперь это вполне приличная планета.
- Но есть и такие планеты, где постоянно происходят несчастья.
Шеффилд нарочно сказал это в утвердительной форме. «Никогда не задавайте наводящих вопросов», - таков один из Законов Караганды. Мнемонические сопоставления - не сознательное порождение разума; они не подчиняются воле человека. Как только задается прямой вопрос, появляются в изобилии сопоставления, но лишь такие, какие мог бы сделать любой более или менее сведущий человек. Только подсознание может перебросить мостик через огромные, неожиданные пробелы.
Марк попался на эту удочку, как это сделал бы на его месте любой мнемонист. Он энергично возразил:
- Нет, я о таких не слыхал. Во всяком случае, если планета вообще годится для жизни. Если она вся ледяная или сплошная пустыня - тогда другое дело. Но Малышка не такая.
- Да, не такая, - согласился Шеффилд.
- Тогда почему бы команде ее бояться? Я думал об этом все время, пока лежал в постели. Вот почему я и решил посмотреть судовой журнал. Я никогда ни одного не видел, так что все равно это было бы полезно. И, конечно, я думал, что найду там правду.
- Угу, - произнес Шеффилд.
- И, знаете, я, кажется, ошибался. Во всем журнале нигде не говорится о цели экспедиции. Это значит, что цель составляет секрет. Похоже, что он держит ее в тайне даже от других офицеров корабля. А корабль там в самом деле назван «Георг Г. Гронди».
- А как же иначе?
- Ну, не знаю. У меня были кое-какие подозрения насчет «Трижды Г», - загадочно ответил Марк.
- Ты как будто разочарован, что капитан не солгал, - сказал Шеффилд.
- Не разочарован. Пожалуй, я чувствую облегчение. Я думал... Я думал...
Он замолчал в крайнем смущении, но Шеффилд и не пытался прийти ему на помощь. Марку пришлось продолжать:
- Я думал, может быть, все мне говорят неправду, а не только капитан? Может быть, даже вы, доктор Шеффилд. Я думал, вы просто почему-то не хотите, чтобы я разговаривал с экипажем.
Шеффилд попытался улыбнуться, что ему удалось. Подозрительность была профессиональным заболеванием мнемонистов. Они жили отдельно от остальных людей и многим отличались от них. Последствия этого были ясны.
Шеффилд весело ответил:
- Я думаю, когда ты прочитаешь про народные поверья, ты увидишь, что они могут быть совершенно нелогичными. От планеты, пользующейся дурной славой, ждут зла. Если случается что-нибудь хорошее, на это не обращают внимания, а обо всем плохом кричат на каждом перекрестке, да еще с преувеличениями. Молва растет, как снежный ком.
Шеффилд подошел к гидравлическому креслу. Скоро посадка. Он без всякой надобности потрогал широкие лямки и, стоя спиной к юноше, чтобы тому не было видно его лицо, произнес почти шепотом:
- Но, конечно, хуже всего то, что Малышка совсем не такая, как те планеты.
(«Полегче, полегче. Не нажимай. Это уже не первая попытка...»)
- Нет, ничуть, - отвечал Марк. - Те экспедиции, что погибли, были не такими. Вот это верно.
Шеффилд стоял, повернувшись к нему спиной, и ждал. Марк продолжал:
- Все семнадцать экспедиций, что погибли на планетах, которые сейчас заселены, были маленькими разведочными партиями. В шестнадцати случаях причиной гибели была какая-нибудь авария с кораблем, а в семнадцатом, на Малой Коме, - неожиданное нападение местной формы жизни - конечно, не разумной. Я помню все подробности...
Шеффилд невольно затаил дыхание. Марк и в самом деле мог рассказать все подробности. Все. Процитировать на память все сообщения каждой из экспедиций, слово в слово, было для него так же легко, как сказать «да» или «нет». И он это сделает, если ему вздумается. Мнемонисты не обладают избирательностью. Это было одним из обстоятельств, которые делали невозможным их нормальное общение с нормальными людьми. По существу своему все мнемонисты - страшные зануды. Даже Шеффилд, привычный выслушивать все и не собиравшийся прерывать Марка, если тому захотелось поговорить, даже он вздохнул про себя.
- ...Но это неважно, - продолжал Марк, и Шеффилд почувствовал огромное облегчение. - Они просто были совсем не такими, как экспедиция на Малышку. Это же была настоящая колония - 789 мужчин, 207 женщин и 15 детей моложе тринадцати лет. За первый же год к ним прибавилось еще 315 женщин, 9 мужчин и двое детей. Колония просуществовала почти два года, и причина ее гибели не установлена, если не считать того, что судя по их сообщениям, это могла быть какая-то болезнь. Вот в чем действительно есть различие. Но сама Малышка ничем не выделяется, - конечно, если не говорить о...
Марк умолк, как будто это было слишком несущественно и не заслуживало упоминания. Шеффилд чуть не закричал от нетерпения, но заставил себя спокойно произнести:
- А, об этом...
Марк сказал:
- Ну, это все знают. У Малышки два солнца, а у других - по одному.
Психолог чуть не заплакал от разочарования. Опять неудача!
Но что делать? В другой раз может повезти. С мнемонистом приходится быть терпеливым, иначе от него не будет никакого толку.
Он сел в гидравлическое кресло и поплотнее пристегнулся. Марк сделал то же (Шеффилд хотел бы ему помочь, но это было бы неразумно). Он взглянул на часы. Уже сейчас они, вероятно, спиралью идут на снижение.
Кроме разочарования, Шеффилд ощущал сильное беспокойство. Марк Аннунчио поступил неправильно, начав действовать согласно своему убеждению, будто капитан и все остальные его обманывают. Мнемонисты нередко думали, что раз им известно огромное количество фактов, - значит, они знают все. Очевидно, это было их первейшее заблуждение. Поэтому они должны (так говорил Караганда!) сообщать свои сопоставления соответствующему начальству и никогда не должны действовать сами.
Но что означал этот проступок Марка? Он первым из мнемонистов покинул территорию Службы, первым расстался с себе подобными, первым оказался в одиночестве среди нонкомпосов. Как это на него подействует? Что он будет делать дальше? Не будет ли беды? И если будет, то как ее предотвратить?
На все эти вопросы доктор Освальд Мейер Шеффилд ответить не мог.


8

Тем, кто управлял кораблем, повезло. Им и, конечно, Саймону, который в качестве астрофизика и начальника экспедиции присоединился к ним по специальному разрешению капитана. Остальные члены экипажа были заняты на своих постах, а ученые на время спирального спуска к Малышке предпочли относительный комфорт своих гидравлических кресел.
Самым великолепным это зрелище было тогда, когда Малышка была еще довольно далеко, и всю ее можно было окинуть взглядом.
На севере и на юге треть планеты покрывали ледяные шапки, только начавшие свое тысячелетнее отступление. Посадочная спираль «Трижды Г» была проложена с севера на юг специально, чтобы можно было разглядеть полярные области, как настоял Саймон, хотя это была и не самая безопасная траектория. Поэтому под ними расстилалась то одна, то другая ледяная шапка. Обе они одинаково сияли в солнечных лучах: ось Малышка не имела наклона. И каждая шапка была разделена на секторы, как торт, разрезанный радужным ножом.
Одна треть была освещена обоими солнцами и сверкала ослепительно белым светом, который понемногу желтел к западу и зеленел к востоку. Восточнее белого сектора лежал следующий, вдвое уже его, освещенный только Лагранжем-I, и здесь снег горел сапфировыми отблесками, К западу еще полсектора, доступные только лучам Лагранжа-II, светились теплыми оранжево-красными тонами земного заката. Цвета полосами переходили друг в друга, отчего сходство с радугой еще усиливалось.
И, наконец, последняя треть казалась сравнительно темной, но можно было разглядеть, что и она делится на неравные части. Меньшая была в самом деле черной, а большая - слегка молочного цвета.
- Лунный свет? Ну, конечно, - пробормотал Саймон и поспешно огляделся, не слышал ли кто-нибудь. Он не любил, когда кто-то наблюдал за тем, как в его уме складываются заключения. Они должны были представать перед студентами и слушателями в готовом, законченном виде, без всяких следов рождения и развития.
Но вокруг сидели только космонавты, которые ничего не слышали. В своих полетах они всякого насмотрелись, но здесь и они отрывались от приборов лишь для того, чтобы пожирать глазами открывавшиеся перед ними чудесные картины.
Спираль спуска изогнулась, переменила свое направление на юго-западное, потом на западное, обещавшее меньше всего риска при посадке. В рубку проник глухой рев прорезаемой атмосферы - сначала резкий и высокий, но становившийся все более низким и гулким.
До сих пор в интересах научных наблюдений (и к немалому беспокойству капитана) спираль была крутой, скорость снижалась медленно, а облетам планеты не было конца. Но как только корабль вошел в воздушную оболочку Малышки, перегрузки резко возросли, а поверхность планеты как будто бросилась им навстречу.
Ледяные шапки исчезли из виду, сменившись равномерным чередованием суши и воды. Под ними все реже и реже проносился материк с гористыми окраинами и равниной посередине, как суповая миска с двумя ледяными ручками. Материк занимал половину планеты - остальное было покрыто водой.
Большая часть океана в этот момент приходилась на темный сектор, а остальное было залито красновато-оранжевым светом Лагранжа-II. В этом свете вода казалась тускло-пурпурной. Там и сям виднелись багровые точки, к северу и к югу их становилось больше. Айсберги!
Часть суши находилась в красновато-оранжевом полусекторе, другая часть была освещена ярким белым светом. Только восточное побережье казалось синевато-зеленым. Поразительное зрелище представлял восточный горный хребет. Его западные склоны были красными, восточные - зелеными.
Корабль быстро замедлял свое движение. Он в последний раз пролетел над океаном. Началась посадка.


9

Первые шаги экспедиции на новой планете были достаточно осторожными и медленными. Саймон долго разглядывал цветные фотографии Малышки, снятые из космоса с наибольшей возможной точностью. По требованию членов экспедиции снимки были розданы и им, и не один из них застонал про себя при мысли, что в порыве за комфортом лишил себя возможности видеть это великолепие в оригинале.
Борис Вернадский, что-то ворча, не отрывался от своего газового анализатора.
- По-моему, мы примерно на уровне моря, - сказал он. - Судя по величине g.
И он небрежно добавил, объясняя остальным:
- То есть гравитационной постоянной.
Большинство все равно ничего не поняло, но он продолжал:
- Атмосферное давление - около 800 миллиметров ртутного столба, значит, процентов на 5 выше, чем на Земле. И из них 240 миллиметров - кислород, а на Земле только 150. Неплохо.
Он как будто ожидал одобрительных откликов, но ученые предпочитали как можно меньше высказываться по доводу данных из чужой области. Вернадский продолжал:
- Конечно, азот. Скучно - природа повторяется, как трехлетний ребенок, который выучил только три урока. Теряешь всякий интерес, когда видишь, что планета, где есть вода, всегда имеет кислородно-азотную атмосферу. Тоска, да и только.
- Что еще в атмосфере? - раздраженно спросил Саймон. - До сих пор мы слышали только про кислород, азот и еще познакомились с собственными соображениями дядюшки Бориса.
Вернадский оперся на спинку кресла и довольно добродушно огрызнулся:
- А вы кто такой? Начальник, что ли?
Саймон, для которого руководство экспедицией сводилось к необходимости писать длинные отчеты для Бюро, покраснел и мрачно повторил:
- Что еще есть в атмосфере, доктор Вернадский?
Не глядя в свои записи, Вернадский ответил:
- От 0,01 до 1 процента водорода, гелия и двуокиси углерода - в порядке убывания. От 0,0001 до 0,001 процента метана, аргона и неона в порядке убывания. От 0,000001 до 0,00001 процента радона, криптона и ксенона в порядке убывания. Информация не очень обильная. Все, что я могу из этих цифр извлечь, - это то, что Малышка окажется богатой ураном, бедной калием, и не удивительно, что у нее такие симпатичные ледяные шапки.
Это было сказано явно в расчете на то, что кто-нибудь удивленно спросит, откуда он знает, и кто-то, конечно, спросил. Довольный Вернадский ласково улыбнулся и ответил:
- Радона в атмосфере в 10 - 100 раз больше, чем на Земле. Гелия тоже. Радон и гелий образуются при радиоактивном распаде урана и тория. Вывод: урановых и ториевых минералов в коре Малышки в 10 - 100 раз больше, чем в земной. С другой стороны, аргона более чем в 100 раз меньше, чем на Земле. Скорее всего, на Малышке вовсе не осталось первоначального аргона. На планетах такого типа аргон может образовываться только из калия-40 - одного из изотопов калия. Мало аргона - значит, мало калия. Проще пареной репы.
Один из ученых спросил:
- А насчет ледяных шапок?
Саймон, который знал ответ на этот вопрос, перебил Вернадского, собравшегося было ответить:
- Каково точное содержание двуокиси углерода?
-Ноль ноль шестнадцать миллиметра, - ответил Вернадский.
Саймон кивнул и от дальнейших разговоров воздержался.
- Ну и что? - нетерпеливо спросил тот, кто задал первый вопрос.
- Двуокиси углерода примерно вдвое меньше, чем на Земле, а она вызывает парниковый эффект. Она пропускает к поверхности коротковолновую часть солнечного излучения, но не выпускает наружу длинноволновое тепловое излучение планеты. Когда в результате вулканической деятельности содержание двуокиси углерода повышается, планета нагревается, и начинается каменноугольный период с высоким уровнем океанов и минимальной поверхностью суши. Когда растительность начинает поглощать бедную двуокись углерода и толстеть за ее счет, температура падает, образуются ледники, начинается порочный круг оледенения, и вот пожалуйста...
- Что-нибудь еще есть в атмосфере? - спросил Саймон.
- Водяные пары и пыль. И вдобавок, вероятно, в каждом кубическом сантиметре взвешено несколько миллионов возбудителей разных заразных болезней.
Он произнес это довольно весело, но по комнате прошло какое-то движение. У многих захватило дыхание. Вернадский пожал плечами и сказал:
- Пока погодите волноваться. Мой анализатор хорошо отмывает пыль и споры. И вообще это не мое дело. Предлагаю Родригесу сейчас же вырастить свои проклятые культуры под стеклом. Под хорошим толстым стеклом!


10

Марк Аннунчио бродил повсюду. Он слушал с сияющими глазами и лез везде, чтобы слышать лучше. Члены экспедиции терпели это, относясь к нему с разной степенью неприязни в зависимости от характера и темперамента. Никто с ним не заговаривал.
Шеффилд держался поблизости от Марка. Он тоже почти не разговаривал. Все его усилия были направлены на то, чтобы не попадаться Марку на глаза. Он не хотел, чтобы Марк чувствовал, будто он его преследует; он хотел, чтобы мальчик чувствовал себя свободным. Он старался, чтобы каждое его появление выглядело случайным.
Он чувствовал, что эти попытки тщетны, но что он мог поделать? Он должен следить, чтобы мальчик не впутался в беду.


11

Микробиолог Мигель Антонио Родригес-и-Лопес был смуглый человек небольшого роста с иссиня-черными длинными волосами и репутацией заправского сердцееда, как и подобало представителю латинской расы (избавиться от этой репутации он не стремился). Со своей обычной тщательностью и аккуратностью он вырастил культуры микроорганизмов из пыли, уловленной газовым анализатором Вернадского.
- Ничего, - сказал он в конце концов. - Те дурацкие культуры, которые растут, выглядят совершенно безвредными.
Ему возразили, что бактерии Малышки могут только казаться безобидными и что токсины и метаболические процессы нельзя изучать на глазок, даже вооружившись микроскопом.
Это вторжение в область его профессии возмутило его. Подняв бровь, он заявил:
- У меня на это чутье. Кто с мое поработает с микромиром, начинает чуять, есть опасность или нет.
Это было чистейшее хвастовство, но Родригес сумел подтвердить свои слова, тщательно перенеся пробы различных колоний микробов в буферные изотонические растворы и введя их концентрат хомякам, что не произвело на них никакого впечатления.
В большие контейнеры взяли пробы воздуха и впустили туда несколько мелких животных с Земли и других планет. На них это тоже не произвело впечатления.


12

Ботаником экспедиции был Невил Фоукс, державшийся весьма высокого мнения о своей красоте и подчеркивавший ее прической наподобие той, с которой древние скульпторы обычно изображали Александра Македонского; правда, наружность Фоукса сильно портил нос, куда более орлиный, чем у Александра. В течение двух суток (по счету Малышки) Фоукс совершал облет планеты на одной из атмосферных ракет «Трижды Г». Он был единственный человек на корабле, помимо экипажа, который умел управлять такой ракетой, так что задача, естественно, легла на его плечи. Казалось, Фоукс не слишком этому радовался.
Он вернулся в целости и сохранности, не пытаясь скрыть улыбку облегчения. Его облучили, чтобы стерилизовать поверхность эластичного скафандра, предназначенного для защиты от губительного действия внешней среды на планетах с нормальным давлением: в таких случаях прочный суставчатый космический скафандр был не нужен. Ракету еще сильнее облучили и укрыли пластиковым чехлом.
Фоукс с гордостью демонстрировал множество цветных снимков. Центральная равнина континента была невероятно плодородной. Реки были полноводны, горы - круты и покрыты снегом, с обычными пиротехническими эффектами солнечного освещения. При свете одного Лагранжа-II растительность казалась мрачноватой, темной, как запекшаяся кровь. Но в лучах Лагранжа-I или обоих солнц сразу яркая пышная зелень и блеск многочисленных озер (особенно на севере и на юге, у кромки отступающих ледников) заставили многих с тоской вспомнить далекую родину.
- Посмотрите, - сказал Фоукс.
Он снизился, чтобы снять луг, поросший огромными цветами ярко-алого цвета. При высоком ультрафиолетовом излучении Лагранжа-I экспозиции были по необходимости очень короткими, и несмотря на скорость ракеты, каждый цветок выделялся ярким, резким пятном.
- Уверяю вас, - сказал Фоукс, - каждый из них не меньше двух метров в поперечнике.
Все не скрывали своего восхищения цветами. Потом Фоукс добавил:
- Конечно, никакой разумной жизни.
Шеффилд поднял взгляд от фотографий. В конце концов люди и разум были его специальностью.
- Откуда вы знаете?
- Посмотрите сами, - сказал ботаник. - Вот фотографии. Никаких городов, никаких дорог, никаких искусственных водоемов, никаких признаков искусственных сооружений.
- Это значит, что нет машинной цивилизации, - возразил Шеффилд, - только и всего.
- Даже обезьянолюди построили бы хижины и разводили бы огонь, - ответил обиженный Фоукс.
- Континент в десять раз больше Африки, а вы облетели его за два дня. Вы могли многое не заметить.
- Не так уж много, - горячо возразил Фоукс. - Я пролетел над всеми значительными реками от устья до истоков и осмотрел оба побережья. Если здесь есть поселения, то они должны быть именно там.
- Если считать семьдесят два часа на два побережья по восемь тысяч миль каждое в десяти тысячах миль друг от друга, да еще много тысяч миль рек, то это был довольно-таки беглый осмотр.
- К чему эти разговоры? - вмешался Саймон. - Во всей Галактике, на ста с лишним тысячах планет, единственная обнаруженная разумная жизнь - хомо сапиенс. Вероятность разумной жизни на Трое практически равна нулю.
- Да? - возразил Шеффилд. - Таким же способом можно доказать, что и на Земле нет разумной жизни.
- В докладе Макоямы не говорилось ни о какой разумной жизни, - ответил Саймон.
- А много ли у него было времени? Это то же самое, что потыкать пальцем в стог сена и сообщить, что иглы там нет.
- О, вечная Вселенная, - раздраженно сказал Родригес, - что за дурацкие споры? Будем считать гипотезу о наличии здесь разумной жизни неподтвержденной и оставим это. Надеюсь, мы еще не кончили исследования?


13

Копии этих первых снимков поверхности Малышки были помещены в картотеку, доступ к которой был открыт для всех. После второго облета Фоукс вернулся подавленным, и последовавшее совещание проходило в куда более мрачной атмосфере.
Новые снимки обошли всех, а потом Саймон запер их в сейф, который мог открыть только он сам или же мощный ядерный взрыв.
Фоукс рассказывал:
- Оба большие реки текут в меридиональном направлении вдоль восточных отрогов западной горной цепи. Та, что побольше, вытекает из северной полярной шапки, поменьше - из южной. Притоки текут к западу с восточного хребта, пересекая всю центральную равнину. Очевидно, она имеет уклон к западу. Вероятно, этого можно было ожидать: восточная горная цепь выше, мощнее и протяженнее западной. Я не смог ее измерить, но не удивлюсь, если она не уступит Гималаям. Она похожа на хребет Ву-Чао на Гесперусе. Чтобы перелететь ее, приходится забираться в стратосферу, а обрывы... Ух!
Он заставил себя вернуться к теме разговора.
- Так вот, обе главные реки сливаются в сотне миль южнее экватора и изливаются через разрыв в западном хребте. Оттуда до океана чуть меньше восьмидесяти миль. Их устье - идеальное место для столицы планеты. Здесь сходятся торговые пути со всего континента, так что это неизбежно должен быть центр торговли. Даже если говорить о торговле только в пределах планеты, товары с восточного берега все равно пришлось бы везти морем. Преодолевать восточный хребет невыгодно. Кроме того, есть еще острова, которые мы видели при посадке. Поэтому даже если бы мы не знали широты и долготы поселения, я искал бы его именно там. А эти поселенцы думали о будущем. Именно там они и устроились.
Нови тихо сказал:
- Во всяком случае, им казалось, что они думают о будущем. От них, наверное, немного осталось?
Фоукс попытался отнестись к этому философски.0
- Прошло больше ста лет, чего же вы хотите? Но от них осталось куда больше, чем я ожидал. Дома были в основном сборными. Они обрушились, и местность заросла. Но то, что сохранилось, обязано этим ледниковому климату Малышки. Деревья - или что-то вроде деревьев - невелики и, очевидно, растут медленно. Но все равно расчищенное место заросло. С воздуха узнать его можно только потому, что молодая поросль имеет другую окраску и выглядит не так, как окружающие леса.
Он показал на одну из фотографий.
- Вот просто куча лома. Может быть, здесь когда-то стояли механизмы. А это, по-моему, кладбище.
- А останки? Кости? - спросил Нови. Фоукс покачал головой.
- Но не могли же последние, кто остался в живых, похоронить сами себя? - сказал Нови.
- Вероятно, это сделали животные, - сказал Фоукс. Он встал и отвернулся от собеседников.
- Когда я пробирался там, шел дождь. Он падал на плоские листья над головой, а под ногами была мягкая, мокрая земля. Было темно и мрачно. Дул холодный ветер. На снимках это не чувствуется, но мне казалось, что вокруг - тысяча призраков, которые чего-то ждут...
Его настроение передалось всем присутствующим.
- Прекратите! - в ярости сказал Саймон.
Острый носик Марка Аннунчио, стоявшего позади всех, прямо-таки дрожал от любопытства. Он повернулся к Шеффилду и прошептал:
- Призраки? Но не было ни одного достоверного случая... 
Шеффилд дотронулся до тощего плеча Марка.
- Это только так говорится, Марк. Но не огорчайся, что он не имел это в виду буквально. Ты присутствуешь при рождении суеверия, а это тоже неплохо, верно?


14

Вечером в тот день, когда Фоукс вернулся из второго облета, угрюмый капитан Фолленби разыскал Саймона и, откашлявшись, сказал:
- Дело плохо, доктор Саймон. Люди беспокоятся. Очень беспокоятся.
Ставни иллюминаторов были открыты. Лагранж-I уже шесть часов как закатился, и кроваво-красный свет заходящего Лагранжа-II окрашивал в багровый цвет лицо капитана и его короткие седые волосы.
Саймон, у которого вся команда вообще и капитан в особенности вызывали сдержанное раздражение, спросил:
- В чем дело, капитан?
- Уже две недели здесь. По земному счету. До сих пор никто не выходит без скафандра. Каждый раз облучаются, когда приходят обратно. Что-нибудь неладное в воздухе?
- Насколько нам известно, нет.
- Тогда почему нельзя им дышать?
- Это решаю я, капитан.
Лицо капитана и в самом деле побагровело. Он сказал:
- В договоре сказано, что я не должен оставаться, если что-нибудь угрожает безопасности корабля. А перепуганный экипаж на грани бунта мне ни к чему.
- Разве вы не можете сами управиться со своими людьми?
- В разумных пределах.
- Но что их беспокоит? Это новая планета, и мы стараемся не рисковать. Неужели они этого не понимают?
- Две недели, и все еще не хотим рисковать. Они думают, мы что-то скрываем. И они правы. Вы это знаете. Кроме того, выход на поверхность всегда необходим. Он нужен команде. Даже на голый обломок в милю шириной. Нужно отвлечься от корабля. От обычных дел. Не могу им в этом отказывать.
- Дайте мне время до завтра, - недовольно ответил Саймон.


15

На следующий день ученые собрались в обсерватории. Саймон сказал:
- Вернадский говорит, что исследования воздуха дают отрицательные результаты. Родригес не обнаружил в нем никаких патогенных организмов.
Последние его слова вызвали всеобщее сомнение.
- Но поселок умер от болезни, даю голову на отсечение, - возразил Нови.
- Возможно, - ответил сразу Родригес, - но попробуйте объяснить, каким образом. Этого не может быть. Я могу это повторять сколько угодно. Судите сами. Почти на всех планетах типа Земли зарождается жизнь, и эта жизнь почти всегда имеет белковую природу и почти всегда - или клеточную, или вирусную организацию. И только. Этим сходство исчерпывается. Вы, неспециалисты, думаете, что все равно - Земля или другая планета. Что микробы - это микробы, а вирусы - это вирусы. А я говорю, что вы не понимаете, какие бесконечные возможности разнообразия заложены в молекуле белка. Даже на Земле у каждого вида - свои болезни. Некоторые могут распространяться на несколько видов, но на Земле нет на единой патогенной формы жизни, которая могла бы угрожать всем видам. Вы думаете, что для вируса или бактерии, развивавшихся на другой планете независимо в течение миллиарда лет, со своими аминокислотами, со своими ферментными системами, со своим обменом веществ, человек окажется питательным, как конфетка? Уверяю вас, это наивно.
Нови, глубоко уязвленный тем, что его, врача, отнесли к «вам, неспециалистам», не собирался так легко отступить.
- Но человек везде несет с собой своих микробов. Кто сказал, что вирус обычного насморка не может в условиях какой-нибудь планеты дать мутацию, которая неожиданно окажется смертоносной? Или грипп. Такое случалось даже на Земле. Помните, в 2755 году...
- Я прекрасно знаю про эпидемию парамори 2755 года, - перебил Родригес. - И про эпидемию гриппа 1918 года, и про Черную Смерть. Но разве такое случалось за последнее время? Пусть это поселение было основано больше столетия назад - но ведь все равно это была не доатомная эпоха. Там были врачи. У них были запасы антибиотиков. В конце концов, они умели вызывать защитные реакции организма. Это не так уж сложно. А кроме того, сюда была послана санитарная экспедиция.
Нови похлопал себя по круглому животу и упрямо сказал:
- Все симптомы указывали на заболевание дыхательной системы: одышка...
- Я все это знаю, но я говорю вам, что это не могло быть инфекционное заболевание. Это невозможно.
- Тогда что же это было?
- Это выходит за пределы моей компетенции. Я могу сказать, что это была не инфекция. Даже мутантная. Это математически невозможно.
Он сделал ударение на слове «математически».
Среди слушателей произошло какое-то движение. Вперед, к Родригесу, проталкивался Марк Аннунчио. Он заговорил - впервые на подобном совещании.
- Математически?- живо переспросил он.
Шеффилд, пустив в ход локти и с полдюжины раз извинившись, протолкался за ним. Родригес, охваченный крайним раздражением, выпятил нижнюю губу:
- А тебе чего от меня надо?
Марк весь съежился, но переспросил, хотя уже без прежней живости:
- Вы сказали, что это математически не может быть инфекция. Я не понял - каким образом... математика...
Он умолк.
- Я высказал свое профессиональное мнение, - официальным, немного напыщенным тоном произнес Родригес и отвернулся. Ставить под вопрос профессиональное мнение было не принято: это могли позволить себе только коллеги по профессии. Во всех остальных случаях это означало подвергнуть сомнению опыт и знания специалиста. Марк знал все это, но он был сотрудником Мнемонической Службы. Все остальные в изумлении застыли, когда он дотронулся до плеча Родригеса и сказал:
- Я знаю, что это ваше профессиональное мнение, но я все-таки хотел бы, чтобы вы его объяснили.
Он не стремился быть навязчивым: он просто констатировал факт,
Родригес резко повернулся к нему.
- Ты хотел бы, чтобы я его объяснил? А кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы?
Марка немного смутила горячность, с которой это было сказано, но тут рядом с ним оказался Шеффилд, и к нему снова вернулась смелость, а вместе с ней пришел и гнев. Он не обратил внимания на Шеффилда, который что-то быстро ему зашептал, и громко сказал:
- Я - Марк Аннунчио из Мнемонической Службы, и я задал вам вопрос. Я хочу, чтобы вы объяснили свои слова.
- А я их объяснять не желаю. Шеффилд, будьте добры, уберите отсюда этого молодого психа и уложите его спать. И пусть он потом держится от меня подальше. Сопливый осел!
Последние слова были сказаны как будто про себя, но вполне явственно.
Шеффилд взял Марка за руку, но тот вырвался и завопил:
- Вы - глупец! Нонкомпос! Вы... кретин! Двуногая забывальня! Дырявые мозги! Пустите меня, доктор Шеффилд! Вы ничего не знаете, ничего не помните из тех жалких крох, которые ухитрились выучить! Вы не знаете собственной специальности! Все вы...
- Ради бога, - крикнул Саймон, - Шеффилд, уведите отсюда вашего молодого идиота!
Побагровевший Шеффилд нагнулся к Марку, схватил его в охапку, поднял на воздух и вытащил из комнаты.
За дверью Марк, из глаз которого брызнули слезы, с трудом проговорил:
- Пустите меня. Я хочу слушать... Слушать, что они говорят.
- Тебе не надо туда возвращаться. Прошу тебя, Марк, - ответил Шеффилд.
- Я не буду. Не беспокойтесь. Но...
Он не закончил.


16

В это время в обсерватории измученный Саймон говорил:
- Ладно, Все в порядке. Давайте вернемся к делу. Ну, успокойтесь! Я согласен с точкой зрения Родригеса. Она меня вполне удовлетворяет, и я не думаю, что профессиональное мнение Родригеса кто-нибудь еще здесь будет оспаривать.
 - Пусть только попробует! - проворчал Родригес. Его глаза горели сдержанной яростью.
Саймон продолжал:
- И так как инфекции бояться не приходится, я разрешаю капитану Фолленби выпустить экипаж из корабля без специальных мер предосторожности. Кажется, задержка отпуска плохо сказывается на настроении людей. Есть у кого-нибудь возражения?
Возражений не было.
- Кроме того, я не вижу причины, почему бы нам не перейти к следующему этапу исследований. Я предлагаю поставить лагерь на месте первого поселения. Я назначаю группу из пяти человек, которая переедет туда. Фоукс - он умеет водить ракету; Нови и Родригес - для обработки биологических данных; Вернадский и я, представители химии и физики. Все существенные данные по специальности остальных будут, конечно, им сообщаться, и мы будем ждать от них помощи в выборе направления работ и так далее. Со временем, возможно, там будут работать все, но пока - только эта маленькая группа. И до особого распоряжения связь между нами и основной группой на корабле будет поддерживаться только по радио. Если выяснится, что причина катастрофы, какова бы она ни была, локализована на месте поселения, вполне достаточно будет потерять пять человек.
- Но колония прежде, чем погибнуть, жила на Малышке несколько лет, - возразил Нови. - Во всяком случае больше года. Может пройти много времени, пока мы убедимся, что опасности нет.
-Мы не колония, - ответил Саймон. - Мы - группа специалистов, которая ищет причину катастрофы. Если ее можно найти, мы ее найдем, а найдя, устраним. И никаких нескольких лет на это нам не потребуется.


17

Марк Аннунчио сидел на койке, охватив руками колено и опустив голову. Глаза его были сухими, но в голосе слышалась горькая обида.
- Они меня не берут, - сказал он. - Они не хотят, чтобы я ехал с ними.
Шеффилд в полной растерянности сидел в кресле напротив юноши.
- Может быть, они возьмут тебя потом.
- Нет, - горячо возразил Марк, - не возьмут. Они меня ненавидят. И потом я хочу ехать сейчас. Я еще никогда не был на другой планете. Тут столько можно увидеть и изучить! Они не имеют права не взять меня, если я хочу.
Шеффилд покачал головой. Мнемонисты были твердо приучены к мысли, что их долг - собирать факты и что никто и ничто не может и не должно их остановить. Может быть, по возвращении на Землю стоит внести предложение - как-то ослаблять это убеждение внушением. В конце концов время от времени мнемонистам придется жить в реальном мире. Может быть, все больше и больше с каждым поколением, по мере того, как их роль в Галактике будет расти.
В виде опыта он попробовал предостеречь Марка:
- Знаешь, это может быть опасно.
- Неважно. Я должен знать. Я должен узнать все об этой планете. Доктор Шеффилд, пойдите к доктору Саймону и скажите ему, что я поеду.
- Ну, Марк!
-. Если вы не хотите, я сам пойду.
Он поднялся с постели, всерьез готовый отправиться немедленно.
- Посмотри, ты же очень возбужден.
Марк стиснул кулаки.
- Это несправедливо, доктор Шеффилд. Эту планету нашел я. Это моя планета!
Шеффилд почувствовал сильные угрызения совести. То, что сказал Марк, отчасти было правдой. Никто, кроме разве что Марка, не знал этого лучше, чем Шеффилд. И никто лучше, чем Шеффилд, опять-таки кроме Марка, не знал историю Малышки.
Только в последние двадцать лет, столкнувшись с проблемой растущего перенаселения старых планет, Конфедерация Планет приступила к систематическому исследованию Галактики. До этого человечество заселяло новые миры наугад. В поисках новых земель и лучших условий жизни мужчины и женщины отправлялись туда, где, по слухам, были пригодные для жизни планеты, или посылали туда разведочные группы добровольцев.
110 лет назад одна такая группа обнаружила Малышку. Они не сделали официального объявления об открытии, потому что не хотели, чтобы за ними последовали полчища земельных спекулянтов, предпринимателей, горнопромышленников и вообще всякого сброда. Спустя несколько месяцев некоторые холостые мужчины добились доставки туда женщин, и некоторое время колония процветала.
Только через год, когда часть людей уже умерла, а большинство остальных были больны или при смерти, они дали сигнал бедствия на ближайшую населенную планету Преторию. Преторианское правительство, которое переживало в этот момент очередной кризис, переслало весть о несчастье секторальному правительству на Альтмарк и сочло себя вправе забыть о нем.
С Альтмарка на Малышку был сразу же выслан санитарный корабль. Он сбросил на планету сыворотки и разные другие медикаменты. Садиться корабль не стал, потому что находившийся на борту врач на расстоянии поставил диагноз - «грипп» - и в своем докладе сильно преуменьшил опасность. По его словам, сброшенные медикаменты должны были прекрасно помочь справиться с болезнью. Вполне возможно, что сесть на планету не позволил экипаж корабля, опасавшийся заразы. Впрочем, об этом в официальном докладе ничего не говорилось.
Три месяца спустя с Малышки пришло последнее сообщение, гласившее, что в живых осталось только десять человек, и те уже умирают. Они умоляли о помощи. Это сообщение было переправлено на Землю вместе с докладом санитарной экспедиции. Но Центральное правительство представляло собой огромный лабиринт, в котором сообщения то и дело терялись, если не находилось какого-нибудь лично заинтересованного человека, достаточно влиятельного, чтобы довести дело до конца. А людей, заинтересованных в судьбе далекой неизвестной планеты, где умирали десять мужчин и женщин, не нашлось.
Сообщение было зарегистрировано и забыто. В течение столетия человеческая нога не ступала по поверхности Малышки.
Потом, когда началась новая шумиха вокруг галактических исследований, сотни кораблей начали там и сям бороздить огромные просторы Галактики. Сообщения об открытии новых планет сначала потекли тонкой струйкой, а потом хлынули потоком. Многие из них принадлежали Хидошеки Макояме, который дважды пролетел через звездное скопление Геркулеса. Во второй раз он и погиб, совершая вынужденную посадку. По субэфиру прилетел его напряженный, полный отчаяния голос, несший последнее сообщение: «Поверхность быстро приближается; корпус раскаляется докр...», и все оборвалось.
Год назад все накопившиеся сведения, обработка которых была уже никому не под силу, ввали в перегруженную вычислительную машину в Вашингтоне. Этому придавалось такое большое значение, что ждать очереди пришлось всего пять месяцев. Машине был задан вопрос о планетах, пригодных для жизни, и Малышка возглавила список.
Шеффилд помнил, какой восторг это вызвало. Звездная система Лагранжа была разрекламирована на всю Галактику, а один толковый молодой служащий Бюро по делам периферии, понимавший необходимость дружеской теплоты в отношении людей к планете, придумал название - «Малышка». Преимущества Малышки были стократно преувеличены. О ее плодородии, климате («вечная весна Новой Англии») и, прежде всего, о ее великом будущем шумели повсюду. «В течение миллиона лет, - кричала реклама, - Малышка будет становиться все богаче. В то время как все планеты стареют, Малышка будет молодеть по мере того, как будут отступать ледники, освобождая новые просторы суши. Всегда - новые земли; всегда - непочатые природные ресурсы!»
В течение миллиона лет!
Это был шедевр Бюро. Это должно было стать успешным началом правительственной программы колонизации. С этого, наконец-то, должно было начаться научное освоение Галактики на благо человечества.
И тут появился Марк Аннунчио. Он многое слышал обо всем этом и, как любой простой землянин, был потрясен открывающимися перспективами. Но однажды он припомнил кое-что такое, что он видел, лениво перелистывая архивные дела Бюро по делам периферии. Это был доклад санитарной экспедиции, посвященный одной планете в одной звездной системе, местонахождение и описание которой в точности совпадало с местонахождением и описанием группы Лагранжа.
Шеффилд прекрасно помнил тот день, когда Марк пришел к нему с этой новостью.
Он помнил и выражение лица государственного секретаря по делам периферии, когда эту новость сообщили ему. Он видел, как квадратная челюсть секретаря медленно отвисла, а его глаза наполнились бесконечным испугом.
Это касалось правительства! Оно собиралось отправить на Малышку миллионы людей. Оно обещало предоставлять земельные участки и ссуды на обзаведение посевным фондом, сельскохозяйственными машинами и промышленным оборудованием. Малышка должна была стать для многочисленных избирателей обетованной землей, а для остальных - воплощением мечты о новых обетованных землях.
Если по какой-нибудь причине Малышка окажется опасной для жизни, это будет означать политическое самоубийство для всех лиц в правительстве, так или иначе связанных с этим проектом. А это были немалые фигуры, помимо секретаря по делам периферии.
После нескольких дней колебаний секретарь сказал Шеффилду:
- Похоже, придется выяснить, что случилось, и как-нибудь использовать это в пропаганде. Как вы думаете, сможем мы это нейтрализовать?
- Если то, что случилось, не слишком ужасно.
- Но ведь этого не может быть? Что там могло случиться?
На лице секретаря было написано отчаяние.
Шеффилд пожал плечами.
Секретарь сказал:
- Послушайте, мы можем послать на эту планету корабль со специалистами. Конечно, добровольцев, и таких, на которых можно положиться. Мы задержим дела здесь и протянем до их возвращения. Как вы думаете, выйдет из этого что-нибудь?
Шеффилд не был в этом уверен, но ему внезапно представилось, как он летит в эту экспедицию и берет с собой Марка. Он мог бы изучить поведение мнемониста в необычной обстановке, а если благодаря Марку тайна будет раскрыта...
Что там скрывается какая-то тайна, предполагалось с самого начала. В конце концов от гриппа не умирают. А санитарный корабль не садился на планету и не мог сообщить, что там происходило на самом деле. Счастье корабельного врача, что он умер 37 лет назад, иначе теперь ему не миновать бы трибунала.
Так вот, если Марк поможет раскрыть тайну, это послужит небывалому укреплению Мнемонической Службы. Она заслужит благодарность правительства...
Но теперь...
Шеффилд подумал: а знает ли Саймон, как всплыло дело о первом поселении? В том, что этого не знает никто из экипажа, Шеффилд был уверен. Бюро не стало бы кричать об этом на каждом перекрестке.
Но воспользоваться этой историей, чтобы вырвать уступку у Саймона, было бы неразумно. Если всем станет известно, как Марк исправил ошибку Бюро («глупость», как это, несомненно, назовет оппозиция), Бюро попадет в неудобное положение. А оно может не только отблагодарить, но и отомстить. Не стоило рисковать навлечь на Мнемоническую Службу месть Бюро.
Впрочем...
Шеффилд принял решение и встал.
- Ладно, Марк. Я добьюсь, чтобы тебя взяли на место первого поселения. Я добьюсь, чтобы взяли нас обоих. А пока сиди тут и жди меня. Обещай, что ты ничего не будешь предпринимать сам.
- Ладно, - ответил Марк и снова уселся на койку.


18

- Ну, что у вас, доктор Шеффилд? - спросил Саймон. Астрофизик сидел за столом, на котором аккуратные стопки бумаг и микрофильмов окружали маленький интегратор Макфрида, и смотрел на вошедшего Шеффилда.
Шеффилд небрежно присел на тщательно застеленную койку Саймона. Он заметил недовольный взгляд астрофизика, но не смутился.
- Я не согласен с вашим выбором людей для работы на месте поселения. Получается, что вы отобрали двоих представителей точных наук и троих биологов, верно?
- Да.
- И вы думаете, что охватили все?
- О, господи! Вы хотите что-нибудь предложить?
- Я хотел бы отправиться сам.
- Зачем?
- У вас некому будет заниматься наукой о человеческой психике.
- О человеческой психике? Великий космос! Доктор Шеффилд, посылать туда даже пять человек - уже большой риск. В сущности, доктор, вы и ваш... хм... подопечный были включены в научный персонал экспедиции по распоряжению Бюро по делам периферии без всякого согласования со мной. Я буду говорить прямо; если бы спросили меня, я высказался бы против. Я не вижу, чем наука о человеческой психике может помочь в таком исследовании. Очень жаль, что Бюро пожелало провести в подобной обстановке эксперимент с мнемонистом. Мы не можем допустить таких сцен, как только что с Родригесом.
Шеффилду стало ясно: Саймон не знает о том, какое отношение имел Марк к самому решению послать эту экспедицию. Он сел прямо, уперся руками в колени, выставив локти в стороны, и напустил на себя ледяную официальность.
- Итак, вы, доктор Саймон, не видите, чем науке о человеческой психике может помочь в таком исследовании? А что если я скажу вам, что гибель первого поселения можно объяснить очень просто на основе психологии?
- Это меня не убедит. Психолог все, что угодно, может объяснить, но ничего не может доказать.
Саймон ухмыльнулся, довольный только что придуманным афоризмом. Шеффилд пропустил его мимо ушей и продолжал:
- Позвольте мне высказаться несколько подробнее. Чем Малышка отличается от всех 83 тысяч населенных планет?
- Мы еще не располагаем полной информацией. Я не могу этого сказать.
- Бросьте. Вся необходимая информация была у вас еще до того, как мы отправились сюда. У Малышки - два солнца.
- Ну, конечно.
На лице астрофизика отразилось какое-то едва заметное смущение.
- И цветных солнца, заметьте. Цветных. Знаете, что это значит? Это значит, что человек, например вы или я, стоя в свете обоих солнц, отбрасывает две тени - зелено-голубую и красно-оранжевую. Длина каждой, естественно, меняется в зависимости от времени суток. Вы изучили распределение цветов в этих тенях? Как это у вас называется - спектры отражения?
- Я думаю, - высокомерно произнес Саймон, - что они будут такими же, как спектры испускания солнц. Что вы хотите этим сказать?
- Надо было посмотреть. Может быть, некоторые длины волн поглощаются атмосферой? Или растительностью? А луна Малышки - Сестренка? Я следил за ней последние несколько ночей. Она тоже цветная, и цвета меняют свое расположение.
- Ну, конечно же, черт возьми. Она проходит два независимых цикла фаз - от каждого солнца.
- Вы и ее спектр отражения не исследовали, верно?
- Где-то он есть. Это не представляет интереса. А почему это интересует вас?
- Дорогой доктор Саймон, это давно установленный психологией факт - сочетание красных и зеленых цветов оказывает вредное влияние на психическую устойчивость. Здесь перед нами случай, где неизбежна, как мы говорим, красно-зеленая хромопсихическая ситуация, да еще при таких обстоятельствах, которые представляются человеку в высшей степени противоестественными. Вполне возможно, что хромопсихоз может в этих условиях развиться в летальную стадию, когда он вызывает гипертрофию троицыных фолликул с последующей церебральной кататонией.
 Саймон был совершенно сражен. Он пробормотал:
- Никогда ни о чем подобном не слыхал.
- Конечно, нет, - ответил Шеффилд (теперь настала его очередь быть высокомерным). - Вы не психолог. Не собираетесь же вы усомниться в моем профессиональном мнении?
- Разумеется, нет. Но из последних сообщений колонии ясно, что они умирали от чего-то вроде дыхательного расстройства.
- Верно, но Родригес это отрицает, а вы соглашаетесь с его профессиональным мнением.
- Я не говорил, что это дыхательное расстройство. Я сказал - что-то вроде. А при чем здесь ваш красно-зеленый хромо- как его бишь?
Шеффилд покачал головой.
- У вас, неспециалистов, всегда бывают неправильные представления. Если имеется какое-то физическое явление, это еще не значит, что оно не может иметь психологической причины. Самый убедительный довод в пользу моей теории - то, что хромопсихоз, как известно, проявляется сперва как психогенное дыхательное расстройство. Я полагаю, вы не знакомы с психогенными заболеваниями?
- Нет. Это за пределами моей компетенции.
- Да, пожалуй. Так вот, мои расчеты показывают, что при повышенном содержании кислорода на этой планете психогенное дыхательное расстройство не только неизбежно, но и должно проходить особенно остро. К примеру, вы наблюдали луну... то есть Сестренку в последние ночи?
- Да, я наблюдал Илион, - даже сейчас Саймон не забыл официального названия Сестренки.
- Вы подолгу, внимательно разглядывали ее? При большом увеличении?
- Да.
Саймону явно становилось не по себе.
- Ага, - ответил Шеффилд. - Так вот, цвета луны в последние несколько ночей были особенно опасны. Вы не могли не ощутить, что у вас слегка воспалена слизистая оболочка носа и слегка зудит в горле. Боли пока еще, вероятно, нет. Вы, наверное, кашляете, чихаете? Вам что-то чуть мешает глотать?
- Пожалуй, я...
Саймон проглотил слюну и сделал глубокий вдох. Потом он вскочил с искаженным лицом, стиснув кулаки:
- Клянусь великой Галактикой, Шеффилд, вы не имели права об этом молчать! Я все это чувствую. Что теперь делать, Шеффилд? Это ведь излечимо? Проклятье, Шеффилд, - он сорвался на крик, - почему вы не сказали этого раньше?!
- Потому что в том, что я сказал, - спокойно ответил Шеффилд, - нет ни слова правды. Ни единого слова. Цвет никому не приносит вреда. Сядьте, доктор Саймон. У вас довольно глупый вид.
- Вы сказали, - произнес ничего не понимающий Саймон, начиная задыхаться, - вы сказали, что это ваше профессиональное мнение...
- Мое профессиональное мнение! Господи, Саймон, почему профессиональное мнение производит такое магическое действие? Человек может солгать, или же просто чего-то не знать, даже в своей области. Специалист может ошибиться из-за незнания смежных дисциплин. Он может быть убежден в своей правоте и все-таки ошибаться. Взять хотя бы вас. Вы знаете, как устроена вся Вселенная, а я ничего не знаю, если не считать того, что звезды иногда мерцают, а световой год - это что-то очень длинное. И все равно вы благополучно проглотили такую чушь, которая уморила бы со смеху любого психолога-первокурсника. Не думаете ли вы, Саймон, что нам пора поменьше заботиться о профессиональных мнениях и побольше - о всеобщей координации действий?
Кровь медленно отпивала от лица Саймона, пока оно не стало белым, как воск. Дрожащими губами он прошептал:
- Под прикрытием профессионального мнения вы хотели меня одурачить!
- Примерно так, - ответил Шеффилд.
- Никогда еще, никогда я не... - Саймон осекся и продолжал: - Никогда не видел ничего столь гнусного и неэтичного.
- Я хотел доказать вам, что я прав.
- О, вы доказали. Вы все доказали, - Саймон понемногу приходил в себя, и его голос уже приближался к обычному. - Вы хотите, чтобы я взял с собой вашего мальчишку.
- Верно.
- Нет. Нет и еще раз нет. Такой ответ был бы до того, как вы вошли сюда, а теперь - тысячу раз нет.
- Но почему? Я хочу сказать - почему еще до того, как я сюда вошел?
- Он психически болен. Его нельзя держать вместе с нормальными людьми.
Шеффилд мрачно возразил:
- Я бы попросил вас не говорить о психических болезнях. Вы для этого недостаточно компетентны. Если уж вы так строго соблюдаете профессиональную этику, будьте добры не вторгаться в мою область в моем присутствии. Марк Аннунчио совершенно нормален.
- После этой сцены с Родригесом? Ого! Как бы не так!
- Марк имел право задать вопрос. Это его работа и его долг, Родригес не имел права хамить.
- С вашего разрешения, я должен считаться прежде всего с Родригесом.
- Почему? Марк Аннунчио знает больше Родригеса. Уж если на то пошло, он знает больше нас с вами. Что вам нужно - привезти на Землю толковый доклад или удовлетворить свое мелочное самолюбие?
- Вы говорите, что ваш мальчишка много знает. Это ничего не значит. Я согласен, что он - прекрасный попугай. Но он ничего не понимает. Мой долг - обеспечить ему доступ ко всем данным, потому что меня обязало Бюро. Они меня не спросили, но хорошо, я согласен пойти навстречу. Он получит все данные - здесь, на корабле.
- Это несправедливо, Саймон, - возразил Шеффилд. - Он должен выехать на место. Он может увидеть такое, чего не заметят ваши драгоценные специалисты.
Ледяным тоном Саймон ответил:
- Очень может быть. Тем не менее, Шеффилд, я отказываю. И нет таких доводов, которые могли бы меня переубедить.
Даже нос у астрофизика побелел от сдерживаемой ярости.
- Потому что я вас одурачил?
- Потому что вы нарушили самый святой долг специалиста. Ни один уважающий себя специалист не употребит во зло незнание другого специалиста в своей области.
- Значит, я вас одурачил.
Саймон отвернулся.
- Я прошу вас уйти. Впредь до конца экспедиции мы с вами будем общаться только по самым необходимым делам.
- Но если я уйду, - ответил Шеффилд, - об этом могут услышать остальные.
Саймон вздрогнул.
- Вы расскажете об этом?
На его губах мелькнула холодная, презрительная усмешка.
- Вы только покажете всем, какой вы негодяй.
- О, сомневаюсь, чтобы они приняли это всерьез. Все знают, что психологи непрочь пошутить. И потом, им будет не до того - так они будут смеяться над вами. Представляете - такой величественный доктор Саймон поверил, что у него болит горлышко, и взмолился о помощи, наслушавшись всякой таинственной чепухи!
- Кто вам поверит? - вскричал Саймон.
Шеффилд поднял правую руку. Между большим и указательным пальцами он держал маленький прямоугольный предмет, утыканный кнопками.
- Карманный магнитофон, - сказал он и тронул одну из кнопок. Голос Саймона произнес:
- Ну, что у вас, доктор Шеффилд?
Голос звучал напыщенно, властно и самодовольно.
- Дайте!
Саймон бросился на долговязого психолога. Шеффилд оттолкнул его.
- Не прибегайте к насилию, Саймон. Я не так уж давно занимался борьбой. Послушайте, я предлагаю вам сделку.
Саймон все еще рвался к нему, кипя яростью и забыв о собственном достоинстве. Шеффилд, медленно отступая, удерживал его на расстоянии вытянутой руки.
- Разрешите нам с Марком лететь, и никто никогда об этом не услышит.
Саймон понемногу приходил в себя.
- Тогда вы мне это отдадите? - задыхаясь, с трудом выговорил он.
- Обещаю, что отдам - и после того, как мы с Марком будем на месте поселения.
- Я должен поверить на слово вам? - Саймон постарался вложить в свои слова как можно больше презрения.
- А почему бы и нет? Во всякое случае можете поверить, что я наверняка расскажу обо всем, если вы не согласитесь. И первым это услышит Вернадский. Он будет в восторге. Вы знаете, какое у него чувство юмора.
- Можете лететь, - произнес Саймон чуть слышно. Потом он энергично добавил: - Но запомните, Шеффилд. Когда мы вернемся на Землю, вы будете отвечать перед Центральным комитетом ГАРН. Я вам это обещаю. Вас лишат всех званий...
- Я не боюсь Галактической Ассоциации Развития Науки, - раздельно произнес Шеффилд. - В конце концов в чем вы меня обвините? Не собираетесь же вы воспроизвести эту запись перед Центральным комитетом в качестве доказательства? Ну, ну, не сердитесь. Не хотите же вы, чтобы о вашей... хм... ошибке услышали самые надутые индюки на все 83 000 планет?
Он с ласковой улыбкой отступил за дверь.
Но закрыв дверь за собой, он перестал улыбаться. Жаль, что пришлось это сделать. Стоило ли дело того, чтобы нажить себе такого врага?


19

Недалеко от места первого поселения выросло семь палаток. Все они были видны с невысокого холма, на котором стоял Невил Фоукс. Люди жили здесь уже семь дней.
Фоукс взглянул на небо. Над головой нависли густые дождевые тучи. Очень хорошо. Когда эти тучи закрывают оба солнца, все предметы, освещенные рассеянным серовато-белым светом, выглядят почти нормально.
Дул свежий, влажный ветерок - совсем как в Вермонте в апреле. Фоукс был родом из Новой Англии, и это сходство было ему приятно. Через 4 - 5 часов Лагранж-I зайдет, и тучи побагровеют, а ландшафт станет тусклым и мрачным. Но Фоукс рассчитывал к этому времени вернуться в палатку.
Так близко к экватору и так прохладно! Ну, это через несколько тысяч лет изменится. По мере отступления ледников воздух будет согреваться, земля - подсыхать. Появятся джунгли и пустыни. Уровень воды в океанах поползет вверх, поглощая бесчисленные острова. Долины двух больших рек превратятся во внутренние моря, и форма единственного материка Малышки изменится, в может быть, он разделится на несколько маленьких.
Интересно, будет ли затоплено место поселения, подумал он. Вероятно, будет. Может быть, тогда над ним уже не будет тяготеть проклятье.
Он понимал, почему Конфедерации так позарез понадобилось раскрыть тайну этого первого поселения. Даже если бы дело было просто в заболевании, это нужно было доказать. Иначе кто осмелится поселиться на этой планете? «Ловушки для простаков» вызывали суеверный страх не только у космонавтов.
Да и сам он... Впрочем, его первое посещение этого места прошло благополучно, хоть он и рад был оставить позади этот дождь и мрак. Возвращаться сюда во второй раз было куда хуже. Ему не давала спать мысль о том, что его окружает тысяча загадочных смертей, от которых его отделяло только неощутимое время.
Нови с профессиональным хладнокровием врача раскопал истлевшие останки десятка первых поселенцев. Фоукс отказался взглянуть на них. Он сказал, что по этим истлевшим костям ничего нельзя определить.
- Кажется, есть какие-то ненормальности в отложении костной ткани, - сказал он, но после допроса с пристрастием признал, что замеченные им признаки могли быть вызваны и столетним пребыванием костей в сырой почве.
Перед глазами Фоукса снова встала картина, преследовавшая его даже наяву. Ему виделась неуловимая раса разумных подземных жителей, которые сто лет назад, никем не замеченные, посетили это первое поселение. Он представил себе, как они готовили бактериологическую войну, как они в своих лабораториях под корнями деревьев выращивали грибки и споры в поисках разновидности, которая жила бы в человеческом организме. Может быть, для своих экспериментов они похищали детей. А когда они нашли то, что искали, споры ядовитыми тучами бесшумно поплыли над поселением...
Фоукс знал, что все это - плод его фантазии. Он придумал все это в часы бессонницы, охваченный непонятной тревогой. Но когда он оставался один в лесу, он не раз резко оборачивался в ужасе, чувствуя на себе пристальный взгляд чьих-то глаз, скрывавшихся в сумрачной тени деревьев.
Поглощенный этими мыслями, Фоукс по привычке ботаника оглядывал окружавшую его растительность. Он нарочно пошел новой дорогой, но и здесь увидел все то же самое. Леса на Малышке были редкими и лишенными подлеска. Никакого препятствия для передвижения они не представляли. Деревья были невысоки, редко выше трех метров, хотя по толщине ствола почти не уступали земным.
Фоукс составил приблизительную схему классификации растительного мира Малышки. При этом ему не раз приходило в голову, что он, возможно, закладывает этой работой фундамент собственного бессмертия.
Например, там росло «штыковое дерево». Его громадные белые цветы привлекали каких-то насекомоподобных существ, которые строили в них свои крохотные гнезда. Потом, по какому-то совершенно непонятному Фоуксу сигналу или импульсу, все цветы того или иного дерева за ночь выбрасывали по сверкающему белому пестику в два фута длиной. Казалось, дерево внезапно ощетинивалось штыками. На следующий день цветок опылялся, и его лепестки смыкались, закрывая собой и пестик, и насекомых. Первый исследователь Макояма назвал это дерево «штыковым», но Фоукс взял на себя смелость переименовать его в «Мигранию фоуксии».
У всех деревьев была одна общая черта. Их древесина была невероятно крепкой. Биохимикам еще предстояло определить физическое состояние содержащихся в ней молекул клетчатки, а биофизикам - выяснить, как сквозь эту непроницаемую ткань может транспортироваться вода. Фоукс же по своему опыту знал, что сорванные цветы ломаются, как стекло, а ветки с трудом удается согнуть и совершенно невозможно сломать. Его перочинный нож затупился, не оставив на дереве даже царапины. Чтобы расчистить поля, первым поселенцам, очевидно, приходилось выкапывать деревья вместе с корнями.
Животных в здешних лесах по сравнению с Землей почти не было. Возможно, они погибли во время ледникового периода.
У всех насекомоподобных существ было по два крыла - маленьких пушистых перепонки. Летали они бесшумно. Кровососущих насекомых здесь, очевидно, не было.
Единственным представителем животного мира, который попался на глаза экспедиции, было внезапно появившееся однажды над лагерем крупное крылатое создание. Чтобы разглядеть его форму, пришлось прибегнуть к моментальной фотографии: зверь, очевидно, охваченный любопытством, с огромной скоростью снова и снова проносился над самыми палатками. Это было четырехкрылое существо. Передние крылья, заканчивавшиеся мощными когтями, представляли собой почти голые перепонки и, очевидно, служили для планирующего полета. Задняя пара крыльев, покрытых пухом, похожим на шерсть, совершала быстрые взмахи. Родригес предложил назвать это существо «тетраптерусом».
Фоукс отвлекся от своих воспоминаний, чтобы разглядеть траву новой разновидности, которая ему еще не попадалась. Трава росла тесными кустиками; каждый стебель вверху разветвлялся на три отростка. Фоукс вынул лупу и осторожно потрогал пальцем один из стеблей. Как и остальная трава на Малышке, она была...
И тут он услышал позади себя шорох. Ошибки быть не могло. Какое-то мгновение он внимательно вслушивался, но биение собственного сердца заглушало все остальные звуки. Тогда он резко обернулся. Тень, похожая на человеческую, метнулась за дерево.
У Фоукса захватило дыхание. Он потянулся к кобуре, но его рука двигалась как будто сквозь густую патоку.
Значит, его фантазии вовсе не были фантазиями? Значит, Малышка все-таки обитаема?
Преодолев оцепенение, Фоукс укрылся за другим деревом. Отступить он не мог. Он знал, что будет не в силах сказать остальным: «Я видел что-то живое. Возможно, это и была разгадка. Но я испугался и позволил ей скрыться».
Придется попытаться что-нибудь предпринять.
Позади того дерева, где пряталось неизвестное существо, стояло «кубковое дерево». Оно цвело - бело-кремовые цветы были обращены вверх в ожидании надвигавшегося дождя. Вдруг раздался слабый звон сломанного цветка, и кремовые лепестки, вздрогнув, повернулись вниз.
Значит, ему не показалось. За деревом кто-то был. Фоукс перевел дух и выскочил из-за своего укрытия, держа перед собой лучевой пистолет, готовый стрелять при первом же намеке на опасность.
Но его окликнул голос:
- Не стреляйте. Это я.
Из-за дерева выглянула перепуганная, но несомненно человеческая физиономия. Это был Марк Аннунчио.
Фоукс застыл на месте и уставился на него. Наконец, он смог хрипло проговорить:
- Что ты тут делаешь?
- Я шел за вами, - ответил Марк, не отрывая взгляда от пистолета.
- Зачем?
- Посмотреть, что вы делаете. Мне было интересно, что вы найдете. Я думал, если вы меня увидите, то прогоните назад.
Фоукс вспомнил, что все еще держит пистолет, и спрятал его в кобуру. Это удалось ему только с третьей попытки.
Упали первые крупные капли дождя. Фоукс грубо сказал:
- Чтобы никто об этом не узнал!
Он бросил враждебный взгляд на юношу, и они молча, держась поодаль друг от друга, направились к лагерю.


20

Некоторое время спустя к семи палаткам прибавился сборный домик, поставленный в центре лагеря. Как-то вся группа собралась в нем вокруг длинного стола.
Приближался торжественный момент, хотя все почему-то притихли. Командовал парадом Вернадский, который в студенческие годы научился сам себе готовить еду. Сняв с высокочастотного подогревателя какое-то дымящееся варево, он объявил:
- Кому калорий?
Еда была щедро разложена по тарелкам.
- Пахнет очень хорошо, - неуверенно заметил Нови. Он поднял на вилка кусок мяса. Оно было лиловатого цвета и, несмотря на то, что долго варилось, оставалось жестким. Окружающая его мелко нарезанная зелень выглядела помягче, но казалась еще менее съедобной.
- Ну, - сказал Вернадский, - ешьте! Уплетайте за обе щеки! Я пробовал - вкусно.
Он набил рот мясом и долго жевал.
- Жестковато, но вкусно.
- Не исключено, что мы от этого умрем, - мрачно сказал Фоукс.
- Ерунда, - ответил Вернадский. - Крысы питались им две недели.
- Две недели - не так уж много, - возразил Нови.
- Ну ладно, была не была, - решился Родригес. - Послушайте, и в самом деле вкусно!
Немного погодя с ним согласились все. До сих пор все живые организмы Малышки, которые можно было есть, оказывались вкусными. Зерно было почти невозможно измолоть в муку, но когда это удавалось, можно было испечь богатый белком хлеб. Несколько таких хлебов и сейчас стояло на столе. Они были темного цвета и тяжеловаты, но вовсе не плохи.
Фоукс, изучив растительность Малышки, пришел к выводу, что при должном орошении и правильном посеве один акр поверхности планеты сможет прокормить в десять раз больше скота, чем акр земной альфальфы. Это произвело большое впечатление на Шеффилда, который тут же назвал Малышку житницей сотни планет. Однако Фоукс только пожал плечами.
- Ловушка для простаков, - сказал он.
Неделей раньше вся группа была сильно встревожена: хомяки и белые мыши неожиданно отказались есть некоторые новые виды травы, только что принесенные Фоуксом. Когда небольшие количества этих трав начали подмешивать в их обычный рацион, животные стали погибать.
Разгадка тайны? Не совсем. Через несколько часов вошел Вернадский и заявил:
- Медь, свинец, ртуть.
- Что? - переспросил Саймон.
- В этих растениях. Они содержат много тяжелых металлов. Возможно, это эволюционное защитное приспособление, чтобы их не ели.
- Значит, первые поселенцы... - начал Саймон.
- Нет, этого не может быть. Большинство растений совершенно безвредно. Только эти, а их никто есть не станет.
- Откуда вы знаете?
- Не стали же их есть крысы.
- То крысы...
Только этого Вернадский и ждал. Он торжественно произнес:
- Вы видите перед собой скромного мученика науки. Я их попробовал.
- Что? - вскричал Нови.
- Только лизнул, не беспокойтесь. Нови. Я - из осторожных мучеников. В общем, они горькие, как стрихнин. Да и как же иначе? Если растение набирается свинца только для того, чтобы его не съело животное, и если животное узнает об этом только когда умрет, то какой растению от этого толк? Горечь дает сигнал опасности. А тех, кто им пренебрегает, ждет наказание.
- А кроме того, - добавил Нови, - первые поселенцы погибли не от отравления тяжелыми металлами. Симптомы были совсем другие.
Эти симптомы прекрасно знали все. Кое-кто - в популярном изложении, остальные - более подробно. Затрудненное, болезненное дыхание, и чем дальше - тем хуже. К этому сводилось все.
Фоукс отложил вилку.
- Постойте, а что если в этой еде есть какой-нибудь алкалоид, который парализует дыхательные мышцы?
- У крыс тоже есть дыхательные мышцы, - ответил Вернадский. - Их она не убила.
- А может быть, он накапливается?
- Ладно, ладно. Если почувствуете, что вам больно дышать, перейдите на обычный корабельный рацион - возможно, он вам поможет. Только берегитесь самовнушения.
- Это по моей части, - проворчал Шеффилд. - Насчет этого не беспокойтесь.
Фоукс тяжело вздохнул и мрачно положил в рот кусок мяса. Марк Аннунчио сидел на дальнем конце стола. Он ел медленнее, чем другие, и все вспоминал монографию Норриса Вайнограда «Вкус и обоняние». Вайноград разработал классификацию вкусов и запахов на основе механизма ингибирования ферментативных реакций во вкусовых сосочках. Аннунчио толком не знал, что это значит, но помнил все обозначения, характеристики и определения. К тому времени, когда он доел свою порцию, он определил вкус мяса, отнеся его одновременно к трем подклассам. Его челюсти слегка ныли от напряженного жевания.


21

Приближался вечер. Лагранж-I стоял уже низко над горизонтом. День выдался ясный, теплый, и Борис Вернадский был им доволен. Он сделал кое-какие интересные измерения, в его яркий свитер причудливо менял свои цвета от часа к часу по мере того, как солнца передвигались по небосводу.
Сейчас Вернадский отбрасывал длинную красную тень, и только нижняя ее треть, совпадавшая с тенью от Лагранжа-II, была серой. Он протянул руку, и от нее упали две тени - нечеткая оранжевая футах в 15 от него и более густая голубая в той же стороне, но футах в пяти.
Все это так ему нравилось, что у него не вызвало никакого неприятного чувства даже появление поодаль Марка Аннунчио. Вернадский отставил в сторону свой нуклеометр и помахал рукой:
- Иди сюда!
Юноша робко приблизился.
- Здравствуйте.
- Тебе чего-нибудь надо?
- Я... я просто смотрел.
- А! Ну, смотри. Знаешь, что я делаю?
Марк замотал головой.
- Это нуклеометр, - сказал Вернадский. - Его втыкают в землю, вот так. У него наверху - генератор силового поля, так что его можно воткнуть в любой камень.
Продолжая говорить, он нажал на нуклеометр, и тот на два фута погрузился в выход каменной породы.
- Видишь?
У Марка заблестели глаза, и это доставило Вернадскому удовольствие. Он продолжал:
- По бокам его стержня есть микроскопические атомные устройства, каждое из которых испаряет около миллиона молекул окружающей породы и разлагает их на атомы. Потом атомы разделяются по массе и заряду ядер, и результаты можно прямо считывать вот с этих шкал наверху. Понимаешь?
- Не очень. Но это полезно знать.
Вернадский улыбнулся и сказал:
- Мы получаем содержание различных элементов в коре. На всех водно-кислородных планетах эти цифры примерно одинаковы.
Марк серьезно сказал:
- Из тех планет, которые я знаю, больше всего кремния содержит Лепта - 32,765%. В составе Земли его только 24,862%. По весу.
Улыбка застыла на лице Вернадского. Он сухо спросил:
- Слушай, парень, ты знаешь такие цифры для всех планет?
- Нет, это невозможно. По-моему, они еще не все исследованы. В «Справочнике по коре планет» Бишуна и Спенглоу есть данные только для 21 854 планет. Их я, конечно, знаю все.
Обескураженный Вернадский продолжал:
- А на Малышке элементы распределены еще более равномерно, чем обычно. Кислорода мало - по моим данным, в среднем каких-нибудь 42,113%. Кремния тоже мало - 22,722%. Тяжелых металлов в 10 - 100 раз больше, чем на Земле. И это не местное явление: общая плотность Малышки на 5% выше земной.
Вернадский и сам не знал, зачем он все это говорит мальчишке.
Отчасти потому, что всегда приятно иметь внимательного слушателя. Когда не с кем поговорить о своей профессии, иногда становится одиноко и грустно. Он продолжал, начиная получать удовольствие от своей лекции:
- С другой стороны, легкие элементы распределены тоже более равномерно. В составе океанов здесь не преобладает хлористый натрий, как на Земле, а довольно много магниевых солей. А литий, бериллий и бор? Они легче углерода, но на Земле и на всех других планетах встречаются очень редко. А на Малышке их много. Все три этих элемента составляют около 0,4% коры, а на Земле - только 0,004%.
Марк дотронулся до его рукава.
- А есть у вас список всех элементов с их содержанием в коре? Можно его посмотреть?
- Пожалуйста.
Вернадский вынул из заднего кармана брюк сложенную бумажку, протянул ее Марку и сказал, усмехнувшись:
- Только не публикуй эти цифры раньше меня.
Марк бросил взгляд на листок и протянул его Вернадскому.
- Ты уже? - удивленно спросил тот.
- Да, - задумчиво ответил Марк. - Теперь я помню их все.
Он повернулся и пошел прочь, не попрощавшись. Вернадский поглядел ему вслед, пожал плечами, вытащил из земли свой нуклеометр и зашагал в сторону лагеря.


22

Шеффилд был более или менее доволен. Марк вел себя даже лучше, чем он ожидал. Правда, он почти не разговаривал, но это было не так важно. Во всяком случае, он проявлял интерес к окружающему и не тосковал. И не устраивал никаких сцен.
Шеффилд узнал от Вернадского, что накануне вечером Марк вполне нормально, без всякого крика побеседовал с ним о составе планетной коры. Вернадский со смехом сообщил, что Марк знает состав коры двадцати тысяч планет и что когда-нибудь он заставит парня сказать наизусть все цифры, просто чтобы посмотреть, сколько времени это займет.
Сам Марк об этом ничего Шеффилду не говорил. Все утро он просидел в палатке. Шеффилд заглянул к нему, увидел, что он сидит на койке, уставившись на свои ноги, и оставил его в покое.
Шеффилд чувствовал, что он сам нуждается в какой-нибудь оригинальной идее. На самом деле оригинальной.
До сих пор они ничего не добились. Ничего - за целый месяц. Родригес и слышать не хотел ни о какой инфекции. Вернадский совершенно не допускал мысли о пищевом отравлении. Нови яростно тряс головой при всяком упоминании о нарушениях обмена веществ. «Где доказательства?» - говорил он.
Все сводилось к тому, что любая физическая причина смерти исключалась на основании мнения специалиста. Но мужчины, женщины и дети умерли. Какая-то причина должна была существовать. Может быть, психологическая?
Еще на корабле Шеффилд воспользовался этим, чтобы разыграть Саймона. Но теперь ему было не до шуток. Может быть, что-то заставило поселенцев совершить самоубийство? Но что? Человечество колонизировало десятки тысяч планет, и это никак не сказалось на его психической устойчивости. Самоубийства и психозы были больше распространены на самой Земле, чем в любом другом месте Галактики.
Кроме того, колония отчаянно взывала о медицинской помощи. Люди не хотели умирать.
Умственное расстройство? Что-нибудь такое, что было свойственно только этой группе людей? Достаточно сильное, чтобы вызвать смерть тысячи человек? Мало вероятно. И потом как об этом узнать? Место поселения было тщательно обыскано, но ни пленок, ни записей, даже самых отрывочных, найти не удалось.
За столетие влага сделала свое дело.
Шеффилд чувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Он был беспомощен. У других, по крайней мере, были данные, с которыми можно было работать. У него не было ничего.
Он снова оказался у палатки Марка и машинально заглянул внутрь. Палатка была пуста. Он огляделся и заметил Марка, направлявшегося в лес. Шеффилд закричал ему вслед:
- Марк! Подожди меня!
Марк остановился, потом как будто хотел двинуться дальше, передумал и дал Шеффилду себя догнать.
- Куда ты собрался? - спросил Шеффилд. Даже пробежавшись, он не запыхался, - так богата кислородом была атмосфера Малышки.
- К ракете, - нехотя ответил Марк.
- Да?
- Мне до сих пор не довелось ее как следует разглядеть.
- Но ты же имел такую возможность, - заметил Шеффилд. - Когда мы летели сюда, ты не отходил от Фоукса.
- Это совсем не то, - возразил Марк. Там было много народа. Я хочу посмотреть ее один.
Шеффилд забеспокоился. Парень на что-то сердится. Лучше пойти с ним и выяснить, в чем дело. Он сказал:
- Пожалуй, и я бы непрочь поглядеть ракету. Не возражаешь, если я пойду с тобой?
Марк заколебался, потом сказал:
- Ну... Ладно. Если вам так хочется.
Приглашение прозвучало не совсем вежливо. Шеффилд спросил:
- Что это ты несешь, Марк?
- Палку. Я срезал ее на случай, если кто-нибудь вздумает меня остановить.
Он взмахнул палкой так, что она со свистом прорезала плотный воздух.
- Зачем кому-то тебя останавливать, Марк? Я бы ее выбросил. Она тяжелая и твердая. Ты можешь кого-нибудь поранить.
Но Марк шагал вперед.
- Не выброшу.
Шеффилд подумал и решил пока воздержаться от ссоры. Сначала лучше выяснить причину этой враждебности.
- Ну, как хочешь, - сказал он.
Ракета лежала на поляне. Ее светлая металлическая поверхность сверкала зелеными отблесками: Лагранж-II еще не показался над горизонтом.
Марк внимательно огляделся вокруг.
- Никого не видно, Марк, - сказал Шеффилд.
Они вошли внутрь. Это была большая ракета. Семь человек и все необходимое снаряжение она перевезла на место всего в три приема.
Шеффилд не без робости поглядел на утыканный кнопками пульт управления.
- И как это ботаник вроде Фоукса ухитрился научиться управлять этой штукой? Это так далеко от его специальности.
- Я тоже умею ею управлять, - внезапно сказал Марк.
- Ты? - Шеффилд удивленно уставился на него.
- Я смотрел, что делал доктор Фоукс, когда мы летели сюда. Я знаю все, что он делал. И потом у него есть руководство по ремонту ракеты. Я как-то стащил его и прочел.
- Очень хорошо, - весело сказал Шеффилд. - Значит, у нас есть на всякий случай еще один пилот.
Он стоял к Марку спиной и не видел, как тот замахнулся. Палка обрушилась ему на голову. Он не слышал, как Марк озабоченно произнес: «Простите, доктор Шеффилд». Собственно говоря, он даже не почувствовал удара, от которого потерял сознание.


23

Потом Шеффилд понял, что сознание вернулось к нему от сотрясения при посадке ракеты. Пока еще ничего не соображая, он смутно почувствовал сильную боль.
Откуда-то донесся голос Марка. Это было первое, что Шеффилд осознал. Он попытался перевернуться и встать на колени. В голове у него шумело.
Сначала голос Марка был для него просто набором бессмысленных звуков. Потом они начали складываться в слова. Наконец, когда он с трудом поднял веки и тут же был вынужден закрыть их снова, потому что ему стало больно от яркого света, он уже понимал целые фразы. Он стоял на одном колене, не в силах приподнять голову, и слушал, как Марк, задыхаясь, выкрикивает:
- ...Тысяча людей, и все погибли. Остались только могилы. И никто не знает, почему.
Послышался гомон, в котором Шеффилд ничего не мог разобрать. Потом прозвучал чей-то хриплый бас. Потом снова заговорил Марк:
- А как по-вашему, для чего на борту все эти ученые?
Шеффилд, превозмогая боль, поднялся на ноги и прислонился к стене. Он дотронулся до головы и увидел на руке кровь. Она запеклась в слипшихся волосах. Застонав, он качнулся вперед, нащупал засов и распахнул люк.
Трап был опущен. Шеффилд постоял у люка, пошатываясь, боясь сделать шаг.
Он понемногу начинал воспринимать окружающее. Высоко в небе стояли оба солнца, а в тысяче футов от него над низкорослыми деревьями возвышался гигантский стальной цилиндр «Трижды Г». Марк стоял у подножья трапа, окруженный членами экипажа, обнаженными по пояс и дочерна загоревшими под ультрафиолетом Лагранжа-I. (Спасибо плотной атмосфере и мощному слою озона в ее верхней части, которые задерживали ультрафиолетовое излучение, доводя его до безопасного предела!).
Космонавт, стоявший прямо перед Марком, опирался на бейсбольную биту. Другой подбрасывал и ловил мяч. Многие были в бейсбольных перчатках.
«Чудно, - пронеслась в голове Шеффилда шальная мысль, - Марк приземлился прямо на стадионе».
Марк посмотрел вверх, увидел его и возбужденно закричал:
- Ну, спросите его! Спросите! Доктор Шеффилд, правда, на этой планете уже побывала экспедиция, которая погибла неизвестно от чего?
Шеффилд попытался произнести «Марк, что ты делаешь?», но не смог. С его губ сорвался только стон. Космонавт с битой спросил:
- Мистер, правду говорит этот пузырь?
Шеффилд вцепился обеими руками в поручень трапа. Лицо космонавта поплыло у него перед глазами. Толстые губы и маленькие глазки, смотревшие из-под густых бровей, покачнулись и заплясали перед ним. Потом трап взмыл в воздух и бешено завертелся у него над головой. Он схватился за подвернувшуюся откуда-то землю и почувствовал холодную боль в скуле. Тут он перестал сопротивляться и снова потерял сознание.


24

Во второй раз он очнулся не так болезненно. Он лежал в кровати, над ним склонились два расплывшихся лица. Перед глазами у него проплыло что-то длинное и тонкое, и сквозь шум в голове он услышал:
- Теперь он придет в себя, Саймон.
Шеффилд закрыл глаза. Каким-то образом он знал, что его голова обмотана бинтами.
С минуту он полежал спокойно, глубоко дыша. Снова открыв глаза, он яснее увидел лица. Одно из них принадлежало Нови - его серьезно нахмуренный лоб разгладился, когда Шеффилд сказал:
- Привет, Нови.
Второе лицо - злое, со сжатыми губами, но с едва заметным довольным выражением глаз, - было Саймона.
- Где мы? - спросил Шеффилд.
- В космосе, доктор Шеффилд, - ледяным тоном ответил Саймон. - Вот уже два дня.
- Два дня? - Шеффилд широко открыл глаза.
- У вас было серьезное сотрясение мозга, Шеффилд, - вмешался Нови, - чуть не треснул череп. Спокойнее.
- Что случи... Где Марк? Где Марк?!
- Спокойнее. Спокойнее.
Нови положил руки на плечи Шеффилда и заставил его снова лечь.
- Ваш мальчишка в карцере, - сказал Саймон. - Если вы хотите знать, почему, то он намеренно подстрекал к бунту на корабле, из-за чего жизнь пяти человек была подвергнута опасности. Мы чуть не остались во временном лагере, потому что команда хотела лететь немедленно. Капитан еле уговорил их захватить нас.
Теперь Шеффилд начал смутно припоминать. Перед ним, как в тумане, возникли фигуры Марка и человека с битой. Марк говорил:
«...тысяча людей, и все погибли...»
Сделав огромное усилие, психолог приподнялся на локте.
- Послушайте, Саймон, я не знаю, почему Марк это сделал, но дайте мне с ним поговорить. Я все узнаю.
- В этом нет необходимости, - ответил Саймон. - Все выяснится на суде.
Шеффилд попытался оттолкнуть руку Нови, удерживавшую его в постели.
- Но зачем такая официальность? Зачем впутывать Бюро? Мы можем и сами разобраться.
- Именно это мы и собираемся сделать. По космическому законодательству, капитан уполномочен лично разбирать дела о преступлениях, совершенных в космосе.
- Капитан? Устроить суд здесь? На корабле? Саймон, вы не должны этого допустить. Это будет убийство.
- Ничуть. Это будет справедливое и уместное судебное разбирательство. Я совершенно согласен с капитаном. В интересах дисциплины суд необходим.
- Послушайте, Саймон, не надо, - вмешался обеспокоенный Нови. - Он не в таком состоянии, чтобы все это переживать.
- Очень жаль, - сказал Саймон.
-Но вы не понимаете, - настаивал Шеффилд, - за мальчика отвечаю я.
- Наоборот, я это понимаю, - ответил Саймон. - Вот почему мы ждали, пока вы придете в себя. Вас тоже будут судить вместе с ним.
- Что?
- Вы отвечаете за все его действия. Кроме того, вы были вместе с ним, когда он угнал ракету. В тот момент, когда он призывал команду взбунтоваться, вас видели у люка ракеты.
- Но он раскроил мне череп, чтобы угнать ракету. Неужели вы не видите, что это серьезное умственное расстройство? Он не несет ответственности.
- Это решит капитан, Шеффилд. Останьтесь с ним, Нови.
Он повернулся, чтобы уйти.
Шеффилд собрал все силы и крикнул:
- Саймон! Вы хотите отплатить мне за тот урок психологии, который я вам дал. Вы - ограниченный, мелочный...
Задыхаясь, он упал на подушку. Саймон, который был уже в дверях, обернулся и произнес:
- И между прочим, Шеффилд, подстрекательство к бунту на борту корабля карается смертью!


25

«Ничего себе суд!» - мрачно подумал Шеффилд. Никто не придерживался законной процедуры; впрочем, психолог был уверен, что никто ее и не знает, и меньше всего - капитан.
Все сидели в большой кают-компании, где во время обычных рейсов команда собиралась смотреть субэфирные передачи. На этот раз никто из членов экипажа сюда допущен не был, хотя научный персонал присутствовал а полном составе.
Капитан Фолленби сидел за столом как раз под субэфирным приемником. Шеффилд и Марк Аннунчио сидели отдельно левее, лицом к нему.
Капитан явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он то обменивался со «свидетелями» непринужденными репликами, то сверхофициально требовал прекратить шепот среди зрителей.
Шеффилд и Марк, увидевшиеся впервые после полета на ракете, обменялись торжественным рукопожатием. (Инициатива принадлежала Шеффилду: Марк, увидев заклеенное крест-накрест полосками пластыря выбритое место на голове Шеффилда, сначала не решился к нему подойти.)
- Простите меня, доктор Шеффилд. Простите.
- Ничего, Марк. Как с тобой обращались?
- По-моему, хорошо.
- Обвиняемые, не разговаривать! - раздался окрик капитана.
Шеффилд спокойно возразил:
- Послушайте, капитан, у нас не было адвокатов, и мы не успели подготовиться к ведению дела.
- Никаких адвокатов не нужно, - сказал капитан. - Это не суд присяжных на Земле. Это капитанское расследование. Совсем другое дело. Важны только факты, а не юридическая болтовня. Процесс может быть пересмотрен на Земле.
- Но нас к этому времени может не быть в живых, - горячо возразил Шеффилд.
- Начинаем! - объявил капитан, грохнув по столу алюминиевой скобой в виде буквы «Т».
Саймон сидел в первом ряду и слегка улыбался. Шеффилд с большим беспокойством следил за ним. Эта улыбка оставалась неизменной все время, пока вызывались свидетели, которые должны были показать, что команда ни в коем случае не должна была знать о цели экспедиции и что Марк с Шеффилдом присутствовали, когда им это говорилось. Миколог экспедиции рассказал о своем разговоре с Шеффилдом, из которого явствовало, что Шеффилд хорошо знал об этом запрете.
Было установлено, что Марк проболел большую часть полета к Малышке и что после посадки на нее он хотя и поправился, но вел себя странно.
- Как вы все это объясните? - спросил капитан.
Оттуда, где сидели зрители, вдруг раздался спокойный голос Саймона:
- Он перетрусил. Он был готов на все, лишь бы смыться с этой планеты.
Шеффилд вскочил.
- Его замечания не относятся к делу. Он не свидетель.
- Сядьте! - сказал капитан, ударив скобой по столу. Суд продолжался. Был вызван один из членов экипажа, показавший, что Марк сообщил им о первой экспедиции и что при этом присутствовал Шеффилд.
- Я требую перекрестного допроса, - вскричал Шеффилд.
- Ваша очередь потом, - сказал капитан, и космонавта выпроводили.
Шеффилд внимательно вглядывался в зрителей. Было очевидно, что не все симпатии на стороне капитана. Шеффилд был все-таки психолог, и даже при таких обстоятельствах ему пришла в голову мысль, что многие из них, вероятно, в душе рады убраться с Малышки и благодарны Марку за то, что он это ускорил. Кроме того, им, очевидно, была не по вкусу эта поспешная судебная инсценировка. Вернадский сидел, нахмурившись, а Нови поглядывал на Саймона с явным неодобрением.
Шеффилда беспокоил Саймон. Психолог чувствовал, что не кто иной, как он, уговорил капитана устроить суд, и что он может настаивать на высшей мере наказания. Шеффилд горько пожалел, что задел патологическое тщеславие этого человека.
Но больше всего Шеффилда озадачивало поведение Марка. Он не проявлял никакого беспокойства, не видно было и следов космической болезни. Марк слушал внимательно, но происходящее, казалось, не очень волновало его, как будто он знал что-то такое, по сравнению с чем все остальное ничего не значило.
Капитан стукнул по столу и сказал:
- Кажется, все. Факты установлены. Бесспорно. Можно кончать.
Шеффилд опять вскочил с места.
- Погодите. А наша очередь?
- Молчите! - приказал капитан.
- Нет, это вы молчите! - Шеффилд обратился к зрителям. - Послушайте, нам не дали возможности оправдаться. Нам даже не разрешили допросить свидетелей. Разве это справедливо?
Поднялся гомон, который не могли перекрыть даже удары молотка.
- Чего там оправдываться? - холодно произнес Саймон.
- Может быть, и нечего, - крикнул ему в ответ Шеффилд. - Но тогда что вы потеряете, если нас выслушаете? Или вы боитесь, что нам есть чем оправдаться?
Теперь стали слышны отдельные выкрики:
- Дайте ему говорить!
- Валяйте! - пожал плечами Саймон.
Капитан угрюмо спросил:
- Чего вы хотите?
Шеффилд ответил:
- Выступить в качестве собственного адвоката и вызвать свидетелем Марка Аннунчио!
Марк спокойно встал. Шеффилд повернулся вместе со стулом к зрителям и сделал Марку знак сесть.
Он решил, что не стоит подражать судебным драмам, какие показывают по субэфиру. Торжественно спрашивать имя и биографию не было никакого смысла. Лучше приступить прямо к делу. И он сказал:
- Марк, ты знал, что произойдет, если ты расскажешь команде о первой экспедиции?
- Да, доктор Шеффилд.
- Тогда зачем ты это сделал?
- Потому что нам всем нужно было убраться с Малышки, на теряя ни минуты. Это был самый быстрый способ покинуть планету.
Шеффилд почувствовал, что этот ответ произвел на зрителей невыгодное впечатление, но он мог лишь довериться интуиции. Его психологическое чутье подсказывало, что только зная что-то определенное, Марк, да и любой мнемонист, способен так спокойно держаться в подобных условиях. В конце концов все знать - это их специальность.
- Марк, почему так важно было покинуть Малышку?
Марк, на колеблясь, поглядел прямо на сидевших против него ученых и ответил:
- Потому что я знаю, отчего погибла первая экспедиция, и мы погибли бы от того же - это был только вопрос времени. Может быть, и сейчас уже поздно. Может, мы уже умираем. Может быть, мы умрем все до единого.
Шеффилд услышал шум среди зрителей, потом все стихли. Даже капитан не дотронулся до своего молотка, даже с губ Саймона сползла улыбка.
В этот момент Шеффилд думал не о том, что знает Марк, а о том что он начал действовать самостоятельно на основе того, что знает. Такое уже случилось однажды, когда Марк, придумав собственную теорию, решил изучить судовой журнал. Шеффилд пожалел, что не занялся тогда же исследованием этой тенденции. Поэтому он довольно мрачно спросил:
- Почему ты не посоветовался со мной, Марк?
Марк чуть смутился.
- Вы бы мне не поверили. Поэтому мне пришлось ударить вас, чтобы вы мне не помешали. Никто из них мне бы не поверил. Они все меня ненавидят.
- Почему ты думаешь, что они тебя ненавидят?
- Ну, вспомните, что было с доктором Родригесом.
- Это было давно. С другими же ты не сталкивался.
- Я видел, как на меня смотрит доктор Саймон. А доктор Фоукс хотел застрелить меня из лучевого пистолета.
- Что? - Шеффилд повернулся к фоуксу, забыв, в свою очередь, обо всех формальностях. - Фоукс, вы пытались застрелить его?
Побагровевший Фоукс встал, и все уставились на него.
- Я был в лесу, - сказал он, - а он подкрался ко мне. Я думал, это животное, и принял меры предосторожности. Когда я увидел, что это он, я спрятал пистолет.
Шеффилд снова повернулся к Марку:
- Это верно?
Марк упрямо продолжал:
- А когда я попросил у доктора Вернадского посмотреть кое-какие данные, которые он собрал, он сказал, чтобы я их не публиковал. Как будто я нечестный человек!
- Клянусь Землей, я же пошутил! - раздался вопль, Шеффилд поспешно сказал:
- Ну ладно, Марк, ты нам не веришь и поэтому решил действовать сам. А теперь - к делу. От чего, по-твоему, умерли первые поселенцы?
Марк ответил:
- От этого же мог бы умереть и Макояма, если бы не погиб при аварии через два месяца и три дня после своего сообщения о Малышке.
- Ладно, но от чего же?
Все затихли. Марк поглядел вокруг и сказал:
- От пыли.
Раздался общий хохот, и щеки Марка вспыхнули.
- Что ты хочешь сказать? - спросил Шеффилд.
- От пыли! Пыли, которая в воздухе! В ней - бериллий. Спросите у доктора Вернадского.
Вернадский встал и протолкался вперед.
- При чем тут я?
- Ну, конечно же, - продолжал Марк. - Это было в тех данных, которые вы мне показывали. Бериллия очень много в коре, значит, он должен быть с пылью и в воздухе.
- А что если там есть бериллий? - спросил Шеффилд. - Вернадский, прошу вас, позвольте мне задавать вопросы.
- Отравление бериллием, вот что. Когда вы дышите бериллиевой пылью, в легких образуются незаживающие гранулемы. Я не знаю, что это такое, но во всяком случае, становится все труднее дышать, и потом вы умираете.
К всеобщему шуму прибавился еще один возбужденный голос. Это был Нови:
- О чем ты говоришь? Ты же не врач!
- Знаю, - серьезно ответил Марк, - но как-то я прочитал очень старинную книгу о ядах. Такую старинную, что она была напечатана на настоящей бумаге. В библиотеке всего несколько таких, и я их просмотрел - ведь это такая диковинка.
-Ладно, - сказал Нови, - и что ты прочел? Ты можешь мне рассказать?
Марк гордо поднял голову.
- Могу сказать на память. Слово в слово. «Любой из двухвалентных металлических ионов, имеющих одинаковый радиус, может активировать в организме поразительное разнообразие ферментативных реакций. Это могут быть ионы магния, марганца, цинка, железа, кобальта, никеля и другие. Во всех этих случаях ион бериллия, имеющий такой же размер и заряд, действует как ингибитор. Поэтому он тормозит многие реакции, катализируемые ферментами. Поскольку бериллий, по-видимому, никак не выводится из легких, вдыхание пыли, содержащей соли бериллия, вызывает различные метаболические расстройства, серьезные заболевания и смерть. Известны случаи, когда однократное действие бериллия приводило к летальному исходу. Первичные симптомы незаметны, и признаки заболевания появляются иногда через три года после действия бериллия. Прогноз тяжелый».
Капитан в волнении наклонился вперед.
- Что он говорит. Нови? Есть в этом какой-нибудь смысл?
- Не знаю, прав он или нет, - ответил Нови, - но в том, что он говорит, нет ничего невероятного.
- Вы хотите сказать, что не знаете, ядовит бериллий или нет, - резко сказал Шеффилд.
- Не знаю. Никогда об этом не читал. Мне не попалось ни единого случая.
Шеффилд повернулся к Вернадскому:
- Где-нибудь бериллий применяется?
Не скрывая своего изумления, Вернадский ответил:
- Нет. Черт возьми, на могу припомнить, чтобы он где-нибудь применялся. Впрочем, вот что. В начале атомной эпохи его использовали в примитивных атомных реакторах в качестве замедлителя нейтронов вместе с парафином и графитом. В этом я почти уверен.
- Значит, сейчас он не применяется? - настаивал Шеффилд.
- Нет.
Внезапно вмешался электронщик:
- По-моему, в первых люминесцентных лампах использовались цинк-бериллиевые покрытия. Кажется, где-то я об этом слышал.
- И все? - спросил Шеффилд.
- Все.
- Так вот, слушайте. Во-первых, все, что цитирует Марк, точно. Значит, так и было написано в той книге. Я считаю, что бериллий ядовит. В обычных условиях это неважно, потому что его содержание в почвах ничтожно. Когда же человек концентрирует бериллий, чтобы применять его в ядерных реакторах, или люминесцентных лампах, или даже в виде сплавов, он сталкивается с его ядовитыми свойствами и ищет ему заменителей. Он их находит, забывает о бериллии, потом забывает и о том, что бериллий ядовит. А потом мы встречаем планету, необычно богатую бериллием, вроде Малышки, и не можем понять, что с нами происходит.
Саймон, казалось, не слушал. Он тихо спросил:
- А что значит; «Прогноз тяжелый»?
Нови рассеянно ответил:
- Это значит, что если вы отравились бериллием, вам не вылечиться.
Саймон закусил губу и откинулся в кресле. Нови обратился к Марку:
- Я полагаю, симптомы отравления бериллием...
Марк сразу же ответил:
- Могу прочесть весь список. Я не понимаю этих слов, но...
- Было среди них слово «одышка»?
- Да.
Нови вздохнул и сказал:
- Предлагаю вернуться на Землю как можно скорее и пройти медицинское обследование.
- Но если мы все равно не вылечимся, - слабым голосом произнес Саймон, - то что толку?
- Медицина сильно продвинулась вперед с тех пор, как книги печатали на бумаге, - возразил Нови, - Кроме того, мы могли не получить смертельную дозу. Первые поселенцы больше года прожили под постоянным действием бериллия. Мы же подвергались ему только месяц - благодаря быстрым и решительным действиям Марка Аннунчио.
- Ради всего космоса, капитан, - вскричал в отчаянии Фоукс, - давайте выбираться отсюда! Скорее на Землю!
Похоже было, что суд окончен. Шеффилд и Марк вышли в числе первых.
Последним поднялся с кресла Саймон. Он побрел к двери с видом человека, который уже считает себя трупом.


26

Система Лагранжа превратилась в звездочку, затерянную в оставшемся позади скоплении.
Шеффилд поглядел на это пятнышко света и со вздохом сказал:
- А такая красивая планета... Ну что ж, будем надеяться, что останемся в живых. Во всяком случае, впредь правительство будет остерегаться планет с высоким содержанием бериллия. В эту разновидность ловушки для простаков человечество больше не попадет.
Марк не ответил. Суд был окончен, и его возбуждение улеглось. В глазах его стояли слезы. Он думал только о том, что может умереть; а если он умрет, во Вселенной останется столько интересных вещей, которых он никогда не узнает!..

Перевел с английского А. Иорданский

====================


Айзек АЗИМОВ

 УРОДЛИВЫЙ МАЛЬЧУГАН



 Как всегда, прежде чем открыть тщательно запертую дверь, Эдит
Феллоуз поправила свой рабочий халат и только после этого переступила
ту невидимую линию, что отделяла реальный мир от несуществующего. При
ней были ее записная книжка и авторучка, хотя она с некоторого времени
не вела больше систематических записей, прибегая к ним только в случае
крайней необходимости.
 На этот раз она несла с собой чемодан. "Это игры для мальчиков".
- улыбнувшись, объяснила она охраннику, который давным-давно уже
перестал задавать ей какие бы то ни было вопросы и лишь махнул рукой,
пропуская ее.
 Как всегда, уродливый мальчуган сразу же почувствовал ее
присутствие и, плача, бросился ей навстречу.
 - Мисс Феллоуз, мисс Феллоуз, - бормотал он, произнося слова
мягко и слегка невнятно, в свойственной одному ему манере.
 - Что случилось, Тимми? - спросила она, проводя рукой по его
бесформенной головке, поросшей густыми коричневыми космами.
 - Джерри вернется, чтобы опять играть со мной? Мне очень совестно
за то, что произошло.
 - Не думай больше об этом, Тимми. Из-за этого ты и плачешь?
 Он отвернулся.
 - Не совсем, мисс Феллоуз. Дело в том, что я снова видел сон.
 - Опять тот же сон? - Мисс Феллоуз стиснула зубы.
 Конечно же, эта история с Джерри должна была вызвать у мальчика
старое сновидение.
 Он кивнул, пытаясь улыбнуться, и его широко растянувшиеся,
выдающиеся вперед губы обнажили слишком большие зубы.
 - Когда же я, наконец, достаточно подрасту, чтобы выйти отсюда,
мисс Феллоуз?
 - Скоро, - мягко ответила она, чувствуя, как сжимается ее сердце,
- скоро.
 Мисс Феллоуз позволила Тимми взять себя за руку и с удовольствием
ощутила теплое прикосновение грубой сухой кожи его ладони. Он повел ее
через комнаты, которые составляли Первую Секцию Стасиса, комнаты,
несомненно достаточно комфортабельные, но тем не менее являвшиеся для
семилетнего (семилетнего ли?) уродца местом вечного заключения.
 Он подвел ее к одному из окон, выходившему на покрытую
низкорослым кустарником лесистую местность (скрытую сейчас от взоров
ночной мглой). Прикрепленные к забору специальные объявления запрещали
кому бы то ни было находиться поблизости без особого на то разрешения.
 Он прижался носом к оконному стеклу.
 - Я смогу выйти туда, мисс Феллоуз?
 - Ты увидишь места гораздо лучше, красивее, чем это, - грустно
ответила она, глядя на несчастное лицо маленького заключенного.
 На его низкий скошенный лоб пучками свисали спутанные пряди
волос. Затылочная часть черепа образовывала большой выступ, голова
ребенка казалась непомерно тяжелой, склоняясь вперед, заставляла его
сутулиться. Уже начали разрастаться, растягивая кожу, надбровные дуги.
Его массивный рот гораздо больше выдавался вперед, чем широкий
приплюснутый нос, а подбородка не было и в помине, только челюстная
кость, мягко уходившая вниз. Он был слишком мал для своего возраста,
неуклюж и кривоног.
 Это был невероятно уродливый мальчик, и Эдит Феллоуз очень любила
его.
 Губы ее задрожали - она могла позволить себе сейчас такую
роскошь, ее собственное лицо находилось вне поля зрения ребенка.
 Нет, они не убьют его. Она пойдет на все, чтобы воспрепятствовать
этому. На все. Она открыла чемодан и начала вынимать оттуда одежду для
мальчика.

 Эдит Феллоуз впервые переступила порог акционерного общества
"Стасис Инкорпорейтэд" немногим более трех лет назад. Тогда у нее не
было ни малейшего представления о том, что крылось за этим названием.
Впрочем, этого в то время не знал никто, за исключением тех, кто там
работал. И действительно, ошеломляющее известие потрясло мир только на
следующий день после ее поступления, А незадолго до этого они дали
лишь лаконичное объявление, в котором приглашали на работу женщину,
обладающую знаниями в области физиологии, опытом в медицинской химии и
любящую детей. Эдит Феллоуз работала сестрой в родильном отделении и
посему пришла к выводу, что отвечает всем этим требованиям.
 Джеральд Хоскинс, доктор физических наук, о чем свидетельствовала
укрепленная на его письменном столе пластинка с соответствующей
надписью, потер щеку большим пальцем и принялся внимательно ее
разглядывать.
 Инстинктивно сжавшись, мисс Феллоуз почувствовала, что у нее
начинает подергиваться лицо.
 Сам-то он отнюдь не красавец, с обидой подумала она, лысеет,
начинает полнеть, да вдобавок выражение губ у него какое-то угрюмое,
замкнутое... Но так как сумма, предложенная за работу, оказалась
значительно выше той, на которую она рассчитывала, мисс Феллоуз решила
не торопиться с выводами...
 - Итак, значит вы действительно любите детей? - спросил Хоскинс.
 - В противном случае я не стала бы притворяться.
 - А может быть, вы любите только хорошеньких детей? Этаких
прелестных сюсюкающих херувимчиков с крошечными носиками?
 - Дети всегда остаются детьми, доктор Хоскинс, - ответила мисс
Феллоуз, - и случается, что именно некрасивые дети больше других
нуждаются в поддержке.
 - Предположим, что мы возьмем вас...
 - Вы хотите сказать, что согласны нанять меня?
 На его широком лице мелькнула улыбка, придав ему на какой-то миг
странную привлекательность.
 - Я быстро принимаю решения, - сказал он. - Пока что я еще ничего
не предлагаю вам и вполне могу отпустить вас ни с чем. А сами-то вы
готовы принять мое предложение?
 Стиснув руками сумочку, мисс Феллоуз со всей быстротой, на
которую она была способна, стала подсчитывать в уме те выгоды, которые
сулила ей новая работа, но, повинуясь внезапному импульсу, отбросила
вдруг все расчеты.
 - Да.
 - Прекрасно, Сегодня вечером мы собираемся пустить Стасис в ход,
и я думаю, что вам следует присутствовать при этом, чтобы сразу же
приступить к своим обязанностям. Это произойдет в восемь часов вечера,
и я надеюсь, что увижу вас здесь в семь тридцать.
 - Но, что...
 - Ладно, ладно. Пока все.
 По сигналу вошла улыбающаяся секретарша и выпроводила ее из
кабинета.
 Выйдя, мисс Феллоуз какое-то время молча смотрела на закрытую
дверь, за которой остался мистер Хоскинс. Что такое Стасис? Какое
отношение к детям имеет это огромное, напоминающее сарай здание,
служащие с прикрепленными к одежде непонятными значками, длинные
коридоры и та характерная атмосфера технического производства, которую
невозможно ни с чем спутать?
 Она спрашивала себя, стоит ли ей возвращаться сюда вечером или же
лучше не приходить совсем, проучив тем самым этого человека за его
высокомерную снисходительность. Но в то же время она не сомневалась,
что вернется, хотя бы только из чувства неудовлетворенного
любопытства. Она должна выяснить, при чем же здесь все-таки дети.
 Когда ровно в половине восьмого она снова пришла туда, она сразу
обратила внимание на то, что ей не понадобилось ничего о себе
сообщать. Все, кто попадался ей на пути, как мужчины, так и женщины,
казалось, отлично знали не только, кто она, но и характер ее будущей
работы. Ее немедленно провели внутрь здания.
 Она увидела доктора Хоскинса, но он, рассеянно взглянув на нее и
невнятно произнеся ее имя, даже не предложил ей сесть.
 Она сама спокойно пододвинула стул к перилам и села.
 Они находились на балконе, с которого открывался вид на обширную
шахту, заполненную какими-то приборами, представлявшими собой на
первый взгляд нечто среднее между пультом управления космического
корабля и контрольной панелью электронной счетной машины.
 В другой части шахты высились перегородки, служившие стенами для
лишенной потолка квартиры. Это был как бы гигантский кукольный домик,
внутреннее убранство которого просматривалось как на ладони с того
места, где сидела мисс Феллоуз.
 Ей ясно были видны стоявшие в одной из комнат электронная плита и
холодильная установка и расположенное в другом помещении оборудование
ванной. А предмет, который ей удалось рассмотреть в третьей комнате,
мог быть только частью кровати, маленькой кровати...
 Хоскинс разговаривал с каким-то мужчиной. Вместе с мисс Феллоуз
на балконе их было трое. Хоскинс не представил ей незнакомца, и мисс
Феллоуз оставалось лишь исподтишка разглядывать его. Это был худой
мужчина средних лет, довольно приятной наружности, у него были
меленькие усики и живые глаза, казалось, ничего не упускающие из виду.
 - Я отнюдь не собираюсь, доктор Хоскинс, делать вид, что мне все
это понятно, - говорил он. - Я хочу сказать, что понимаю кое-что лишь
в тех пределах, которые доступны достаточно интеллигентному
неспециалисту. Но, даже учитывая границы моей компетенции, я хочу
заметить, что одна сторона проблемы мне менее ясна, чем другая. Я имею
в виду выборочность. Вы в состоянии проникнуть очень далеко; допустим,
это можно понять. Чем дальше вы продвигаетесь, тем туманнее,
расплывчатее становятся объекты, а это требует большей затраты
энергии. Хорошо. Но в то же время вы не можете достичь более близкого
объекта. Вот что является загадкой для меня.
 - Если вы позволите мне воспользоваться аналогией, Девеней, я
постараюсь представить вам проблему в таком свете, чтобы она казалась
менее парадоксальной.
 Проскользнувшее в разговоре имя незнакомца помимо ее воли
произвело на мисс Феллоуз впечатление, и ей тут же стало ясно, кто он.
Это, видимо, был сам Кандид Девеней, писавший для телевизионных
новостей очерки на научные темы, тот Кандид Девеней, личным
присутствием которого были отмечены все крупнейшие события в научном
мире. Теперь его лицо даже показалось ей знакомым. Конечно же, это
именно его видела она на экране, когда объявили о посадке космического
корабля на Марс. А если это действительно тот самый Девеней, то это
могло означать только то, что доктор Хоскинс собирается сейчас
продемонстрировать нечто очень важное.
 - Если вы считаете, что это поможет, то почему бы вам и не
воспользоваться аналогией? - спросил Девеней.
 - Ну, хорошо. Итак, вам, конечно, известно, что вы не в состоянии
читать книгу со шрифтом обычного формата, если эта книга находится от
вас на расстоянии шести футов, но это сразу же становится возможным,
как только расстояние между вашими глазами и книгой сократится до
одного фута. Как вы видите, в данном случае пока действует правило -
чем ближе, тем лучше. Но если вы приблизите книгу настолько, что между
нею и вашими глазами останется всего лишь один дюйм, вы снова
потеряете способность читать ее. Отсюда вам должно быть ясно, что
существует такое препятствие, как слишком большая близость.
 - Хм, - произнес Девеней.
 - А вот вам другой пример. Расстояние от вашего правого плеча до
кончика указательного пальца правой руки составляет примерно тридцать
дюймов, и вы можете свободно коснуться этим пальцем правого плеча.
Расстояние же от вашего правого локтя до кончика указательного пальца
той же руки вполовину меньше, и если руководствоваться простейшей
логикой, то получается, что коснуться правым указательным пальцем
правого локтя легче, чем правого плеча, однако же вы этого сделать не
можете. И снова мешает та же слишком большая близость.
 - Вы разрешите использовать эти аналогии в моем рассказе? -
спросил Девеней.
 - Пожалуйста. Я только буду рад, ведь я достаточно долго ждал
кого-нибудь вроде вас, кто написал бы о нашей работе. Я дам все
необходимые вам сведения. Наконец-то наступило время, когда мы можем
разрешить всему миру заглянуть через наше плечо. И мир кое-что увидит.
 (Мисс Феллоуз поймала себя на том, что вопреки собственному
желанию восхищается его спокойствием и уверенностью. В нем угадывалась
огромная сила.)
 - Каков предел ваших возможностей? - спросил Девеней.
 - Сорок тысяч лет.
 У мисс Феллоуз перехватило дыхание.
 - Лет?!
 Казалось, сам воздух застыл в напряжении. Люди у приборов
управления почти не двигались. Кто-то монотонно бросал в микрофон
короткие фразы, смысл которых мисс Феллоуз не могла уловить.
 Перегнувшись через перила балкона, Девеней внимательно
всматривался в то, что происходило внизу.
 - Мы увидим что-нибудь, доктор Хоскинс? - спросил он.
 - Что вы сказали? Нет, мы ничего не увидим до тех пор, пока все
не свершится. Мы обнаруживаем объект косвенно, как бы по принципу
радарной установки с той разницей, что вместо электромагнитных волн
предпочитаем пользоваться мезонами. При наличии соответствующих
условий мезоны возвращаются, причем некоторая часть их отражается от
какихлибо объектов, и наша задача состоит в исследовании характера
этих отражений.
 - Должно быть, это довольно трудная задача.
 На лице Хоскинса промелькнула его обычная улыбка.
 - Перед вами результат пятидесяти лет упорных исканий. Лично я
занялся этой проблемой десять лет назад. Да, все это действительно
очень нелегко.
 Человек у микрофона поднял руку.
 - Уже несколько недель мы фиксируем один определенный момент,
удаленный от нас во времени. Предварительно рассчитав наши собственные
перемещения во времени, мы то прекращаем опыт, то воссоздаем его
заново, еще и еще раз проверяя нашу способность с достаточной
точностью ориентироваться во времени. Теперь это должно сработать
безотказно.
 Но лоб его блестел от пота.
 Эдит Феллоуз вдруг заметила, что она машинально оставила свой
стул и тоже стоит у перил, но смотреть пока было не на что.
 - Сейчас, - спокойно произнес человек у микрофона.
 Наступила тишина, продолжавшаяся ровно столько, сколько требуется
времени на один вздох, и из кукольного домика раздался пронзительный
вопль смертельно испуганного ребенка.
 - Ужас! Непередаваемый ужас!
 Мисс Феллоуз резко повернула голову в направлении крика. Она
забыла, что во всем этом был замешан ребенок.
 А Хоскинс, стукнув кулаком по перилам, голосом, изменившимся и
дрожащим от торжества, произнес:
 - Сработало.
 Подталкиваемая в спину твердой рукой Хоскинса, который не
соизволил даже заговорить с ней, мисс Феллоуз спустилась по короткой
винтовой лестнице в шахту.
 Те, кто до этого момента находился у приборов управления,
собрались теперь здесь. Они курили и, улыбаясь, наблюдали за
появившейся в главном помещении троицей. Со стороны кукольного домика
доносилось слабое жужжание.
 - Вхождение в Стасис не представляет ни малейшей опасности, -
обратился Хоскинс к Девенею. - Я сам проделывал это множество раз. На
какой-то миг у вас появится странное ощущение, которое не оказывает
абсолютно никакого влияния на организм.
 Как бы желая продемонстрировать правильность своих слов, он вошел
в открытую дверь. Напряженно улыбаясь и почемуто сделав глубокий вдох,
за ним последовал Девеней.
 - Идите же сюда, мисс Феллоуз! - нетерпеливо воскликнул Хоскинс,
поманив ее пальцем.
 Мисс Феллоуз кивнула и неловко переступила порог. Ей показалось,
что тело ее потрясла какая-то внутренняя дрожь, но как только она
очутилась внутри дома, это ощущение полностью исчезло. В доме пахло
свежей древесиной и влажной почвой.
 Теперь здесь было тихо, во всяком случае, не слышно было больше
голоса ребенка, но зато откуда-то раздавалось шарканье ног и шорох,
будто кто-то проводил рукой по дереву. Потом послышался стон.
 - Где же он? - в отчаянии воскликнула мисс Феллоуз.
 Неужели этим глупцам безразлично, что там происходит?
 Мальчик находился в спальне, или, вернее, в комнате, где стояла
кровать.
 Он был совершенно обнажен, и его забрызганная грязью грудь
неровно вздымалась. Охапка смешанной с грязью жесткой травы
рассыпалась по полу у его босых коричневых ног.
 От этой травы исходил запах земли с примесью какого-то зловония.
 Хоскинс прочел нескрываемый ужас в ее устремленных на ребенка
глазах и с раздражением произнес:
 - Не было никакой возможности, мисс Феллоуз, вытащить мальчишку
чистым из такой глубины веков. Мы вынуждены были захватить для
безопасности кое-что из того, что его окружало. Может, вы предпочли
бы, чтоб он явился сюда без ноги или части черепа?
 - Прошу вас, не надо! - воскликнула мисс Феллоуз, изнемогая от
желания прекратить этот разговор. - Почему мы бездействуем? Бедный
ребенок испуган. И он грязный.
 Она была права. Мальчик был покрыт кусками засохшей грязи и
какого-то жира, а его бедро пересекала воспаленная царапина.
 Когда Хоскинс приблизился к нему, ребенок, которому на вид было
немногим более трех лет, низко пригнулся и быстро отскочил назад. Его
верхняя губа оттопырилась, и он издал какой-то странный звук, нечто
среднее между ворчанием и кошачьим шипением.
 Хоскинс быстрым движением схватил за руки и оторвал отчаянно
кричащего и извивающегося ребенка от пола.
 - Держите его так, - сказала мисс Феллоуз. - Прежде всего ему
необходима теплая ванна. Его нужно как следует отмыть. У вас есть
здесь все необходимое? Если да, то попросите принести вещи сюда и хотя
бы вначале помогите мне с ним управиться. Кроме того, ради всех
святых, распорядитесь, чтобы отсюда убрали всю эту грязь и мусор.
 Теперь настал ее черед отдавать приказания, и чувствовала она
себя в новой роли прекрасно. И поскольку растерянная наблюдательница
уступила место опытной медицинской сестре, она взглянула на ребенка
уже другими глазами, с профессиональной точки зрения, и на какой-то
миг замерла в замешательстве. Грязь, которой он был покрыт, его вопли,
извивающееся в тщетной борьбе тело - все это куда-то отступило.
 Она рассмотрела самого ребенка.
 Это был самый уродливый мальчуган из всех, которых ей приходилось
когда-либо видеть. Он весь был невероятно безобразен - от макушки
бесформенной головы до изогнутых колесом ног.
 С помощью трех мужчин ей удалось выкупать мальчика.
 Остальные в это время пытались очистить помещение от мусора. Она
работала молча, с чувством оскорбленного достоинства, раздраженная ни
на минуту не прекращающимися криками и сопротивлением.
 Доктор Хоскинс намекнул ей, что ребенок будет некрасивым, но кто
мог предположить, что он окажется столь уродливым. И ни мыло, ни вода
не в состоянии были до конца уничтожить исходивший от него
отвратительный запах, он лишь постепенно становился слабее.
 Ей вдруг страстно захотелось швырнуть намыленного мальчишку
Хоскинсу на руки и уйти, но ее удержала от этого профессиональная
гордость. В конце концов ведь она сама согласилась на эту работу... А
кроме того, она представила, какими глазами посмотрит на нее доктор
Хоскинс, его холодный взгляд, в котором она прочтет неизбежный вопрос:
"Так, значит, вы все-таки любите только красивых детей, мисс Феллоуз?"
 Он стоял в некотором отдалении, с холодной улыбкой наблюдая за
ними. Когда она встретилась с ним взглядом, ей показалось, что
кипевшее в ее душе чувство оскорбленного достоинства забавляет его.
 Она тут же решила, что немного повременит с уходом. Сейчас это
только унизило бы ее.
 Когда кожа ребенка приняла, наконец, вполне сносный розовый
оттенок и запахла душистым мылом, она, несмотря на все переживания,
почувствовала себя лучше. Кричать мальчик уже был не в состоянии; он
лишь устало скулил, в то время как его испуганный, настороженный
взгляд быстро перебегал с одного лица на другое, не упуская из виду
никого из тех, кто находился в комнате. То, что он был теперь чист,
только подчеркивало худобу его обнаженного, дрожащего от холода после
ванны тела.
 - Дайте же, наконец, ночную рубашку для ребенка! - резко сказала
мисс Феллоуз.
 В тот же миг откуда-то появилась ночная рубашка. Казалось, что
все было подготовлено заранее, однако никто не трогался с места до ее
приказа, как будто умышленно оставляя за ней право распоряжаться и тем
самым испытывая ее.
 - Я подержу его, мисс, - подойдя к ней, сказал Девеней. - Одна вы
не справитесь.
 - Благодарю вас.
 Прежде чем удалось надеть на ребенка рубашку, им пришлось
выдержать настоящую битву, а когда мальчик попытался сорвать ее, мисс
Феллоуз сильно ударила его по руке.
 Ребенок покраснел, но не заплакал. Он во все глаза уставился на
нее, ощупывая неловкими пальцами фланель рубашки, как бы исследуя этот
неведомый ему предмет.
 "А теперь что?" - в отчаянии подумала мисс Феллоуз.
 Все они, даже уродливый мальчуган, замерли, как бы ожидая, что
она будет делать дальше.
 - Вы позаботились о пище, о молоке? - решительно спросила мисс
Феллоуз.
 Они предусмотрели и это. В комнату вкатили специальный
передвижной агрегат, состоявший из холодильного отделения, в котором
стояло три кварты молока, и нагревательного устройства; в нем имелось
также значительное количество укрепляющих средств: витаминизированные
капли, медно-кобальтово-железистый сироп и много других препаратов,
рассмотреть которые она не успела. Кроме того, там находился набор
самосогревающегося детского питания.
 Для начала она взяла одно только молоко. Электронная установка за
каких-нибудь десять секунд согрела его до необходимой температуры и
автоматически выключилась. Она налила немного молока в блюдце, не
сомневаясь в том, что уровень развития ребенка очень низок и он не
умеет обращаться с чашкой.
 Мисс Феллоуз кивнула мальчику и, обращаясь к нему, произнесла:
 - Пей, ну пей же. - Она жестом показала ему, как поднести блюдце
ко рту. Глаза ребенка следили за ее движениями, но он не шевельнулся.
 Внезапно она решилась. Схватив мальчика за руку повыше локтя, она
опустила свою свободную руку в молоко и затем провела его по его
губам, так что капли жидкости потекли по его щекам и подбородку.
 Он отчаянно завопил, но, вдруг умолкнув, начал облизывать свои
влажные губы. Мисс Феллоуз отступила назад.
 Мальчик приблизился к блюдцу, наклонился к нему и затем, быстро
оглянувшись по сторонам, как бы высматривая притаившегося врага, снова
нагнулся к молоку и начал его жадно лакать, как кошка, издавая при
этом какой-то неопределенный звук. Он даже не попытался приподнять
блюдце руками.
 Мисс Феллоуз не в силах была до конца скрыть охватившее ее при
виде этого чувство, и, видимо, кое-что отразилось на ее лице, потому
что Девеней, взглянув на нее, произнес:
 - Доктор Хоскинс, а сестра в курсе того, что происходит?
 - В курсе чего? - поинтересовалась мисс Феллоуз.
 Девеней заколебался, но Хоскинс, по выражению лица которого снова
можно было заподозрить, что все это втайне его забавляло, сказал:
 - Ну что ж, можете ей сказать.
 - Вы, по всей вероятности, даже не подозреваете, - обратился
Девеней к мисс Феллоуз, - что волею случая вы - первая в истории
цивилизованная женщина, которой пришлось ухаживать за
ребенком-неандертальцем.
 Сдерживая охвативший ее гнев, мисс Феллоуз повернулась к
Хоскинсу.
 - Вы могли бы предупредить меня заранее, доктор.
 - А зачем? Какая вам разница?
 - Речь шла о ребенке.
 - А разве это не ребенок? У вас когда-нибудь был щенок или
котенок, мисс Феллоуз? Неужели в них больше человеческого? А если бы
это оказался детеныш шимпанзе, вы бы почувствовали к нему отвращение?
Вы медицинская сестра, мисс Феллоуз. Судя по вашим документам, вы
работали три года в родильном отделении. Вы когда-нибудь отказывались
ухаживать за ребенком-уродом?
 - Вы все-таки могли бы сказать мне это раньше, - уже менее
решительно произнесла она.
 - Для того чтобы вы вовремя успели отказаться от этой работы? Не
следует ли из этого, что вы хотите это сделать теперь?
 Он холодно посмотрел ей прямо в глаза. С другого конца комнаты за
ними наблюдал Девеней, а маленький неандерталец, покончив с молоком и
вылизав начисто блюдце, поднял к ней мокрое лицо с широко раскрытыми,
о чем-то молящими глазами.
 Мальчик жестом указал на молоко, и вдруг из его рта посыпались
все время повторяющиеся одни и те же отрывистые гортанные звуки
вперемежку с искусным прищелкиванием языком.
 - А ведь он говорит! - удивленно воскликнула мисс Феллоуз.
 - Конечно, - сказал Хоскинс. - Homo neanderthalensis в
действительности является не отдельным видом, а скорее разновидностью
Homo sapiens. Так почему бы ему не уметь говорить? Вполне возможно,
что он просит еще молока.
 Мисс Феллоуз машинально потянулась за бутылкой, но Хоскинс
схватил ее за руку.
 - А теперь, мисс Феллоуз, прежде чем вы сделаете еще хоть одно
движение, вы должны сказать, остаетесь вы или нет.
 Мисс Феллоуз раздраженно высвободила руку.
 - А если я уйду, вы что, не собираетесь в этом случае кормить
его? Я побуду с ним... некоторое время.
 Она налила ребенку молока.
 - Мы намереваемся оставить вас здесь с мальчиком, мисс Феллоуз, -
сказал Хоскинс. - Это единственный вход в Первую Секцию Стасиса. Дверь
тщательно запирается и охраняется снаружи. Я хотел бы, чтобы вы
изучили систему замка, который будет, конечно, соответствующе настроен
на отпечатки ваших пальцев, так же как он настроен на отпечатки моих
собственных. Пространство наверху (он поднял взгляд к несуществующему
потолку кукольного домика) охраняется тоже, и мы будем предупреждены в
любом случае, если здесь произойдет что-либо необычное.
 - Вы хотите сказать, что я все время буду находиться под
наблюдением? - возмущенно воскликнула мисс Феллоуз, вдруг вспомнив,
как она сама рассматривала с балкона внутреннюю часть помещения.
 - О нет, - серьезно заверил ее Хоскинс, - мы гарантируем, что ни
один посторонний наблюдатель не будет свидетелем вашей частной жизни.
Все объекты в виде электронных символов передаются вычислительной
машине, и только она будет иметь с ними дело. Вы проведете с ним эту
ночь, мисс Феллоуз, а также и все последующие, впредь до особого
распоряжения. Мы предоставим вам несколько свободных часов в дневное
время и дадим вам возможность самой составить их расписание в
соответствии с вашими личными потребностями.
 Мисс Феллоуз в недоумении окинула взглядом кукольный домик.
 - А для чего все это, доктор Хоскинс? Разве мальчик представляет
собой какую-нибудь опасность?
 - Видите ли, мисс Феллоуз, все дело в энергии. Он никогда не
должен покидать это помещение. Никогда. Ни на секунду. Ни по какой
причине, даже если от этого зависит его жизнь. Даже для того, чтобы
спасти вашу жизнь, мисс Феллоуз. Вы поняли меня?
 Мисс Феллоуз гордо вскинула голову.
 - Я знаю, что такое приказ, доктор Хоскинс. Медицинская сестра
привыкает к тому, чтобы во имя долга жертвовать собственной
безопасностью.
 - Отлично. Вы всегда можете просигнализировать, если вам
что-нибудь понадобится.
 И двое мужчин покинули Стасис.



 * * *


 Обернувшись, мисс Феллоуз увидела, что мальчик, не притрагиваясь
к молоку, по-прежнему не спускает с нее настороженного взгляда. Она
попыталась жестами показать ему, как поднять блюдце ко рту. Он не
последовал ее примеру, однако на этот раз, когда она прикоснулась к
нему, он уже не закричал.
 Его испуганные глаза ни на секунду не переставали следить за ней,
подстерегая малейшее неверное движение. Она вдруг заметила, что
инстинктивно пытается успокоить его, медленно приближая руку к его
волосам, стараясь, однако, чтобы рука эта была все время в поле его
зрения. Тем самым она давала ему понять, что в этом жесте не кроется
никакой для него опасности.
 И ей удалось погладить его по голове.
 - Я хочу показать тебе, как пользоваться туалетом, - произнесла
она. - Как ты считаешь, сможешь ты этому научиться?
 Она говорила очень мягко и осторожно, отлично сознавая, что он не
поймет ни одного слова, однако надеясь на то, что сам звук ее голоса
успокаивающе повлияет на него.
 Мальчик снова защелкал языком.
 - Можно взять тебя за руку? - спросила она.
 Она протянула ему обе руки и замерла в ожидании. Рука ребенка
медленно двинулась навстречу ее руке.
 - Правильно, - кивнула она.
 Когда рука мальчика была уже в каком-нибудь дюйме от ее
собственных рук, смелость оставила его, и он отдернул свою руку назад.
 - Ну что ж, - спокойно сказала мисс Феллоуз, - позже мы попробуем
еще раз. Не хочется ли тебе посидеть? - она похлопала рукой по
кровати.
 Медленно текло время, еще медленнее продвигалось воспитание
ребенка. Ей не удалось приучить его ни к туалету, ни к кровати. Когда
мальчику явно захотелось спать, он опустился на ничем не покрытый пол
и быстрым движением юркнул под кровать.
 Она нагнулась, чтобы взглянуть на него, и из темноты на нее
уставились два горящих глаза, и она услышала знакомое прищелкивание.
 - Ладно, - сказала она, - если ты чувствуешь себя там в большей
безопасности, можешь спать под кроватью.
 Она прикрыла дверь спальни и удалилась в самую большую из трех
комнат, где для нее была приготовлена койка, над которой по ее
требованию натянули временный тент.
 "Если эти глупцы хотят, чтобы я здесь ночевала, - подумала она, -
они должны повесить в этой комнате зеркало, заменить шкаф более
вместительным и оборудовать отдельный туалет".



 * * *


 Она никак не могла заснуть, помимо своей воли напрягая слух,
чтобы не упустить ни одного звука, который мог раздаться из соседней
комнаты. Она убеждала себя в том, что ребенок не в состоянии выбраться
из дома, но, несмотря на это, ее грызли сомнения. Совершенно гладкие
стены были, безусловно, очень высоки, ну, а вдруг мальчишка лазает,
как обезьяна?
 Впрочем, Хоскинс заверил ее, что за всем происходящим внизу
следят специальные наблюдательные устройства.
 Неожиданно ей пришла в голову новая мысль: а что, если мальчик
все-таки опасен? Опасен в самом прямом смысле этого слова? Нет,
Хоскинс не скрыл бы это от нее, не оставил бы ее с ним одну, если
бы...
 Она попыталась разубедить себя, внутренне смеясь над своими
страхами. Ведь это был всего лишь трех- или четырехлетний ребенок.
Однако ей, несмотря на все усилия, не удалось обрезать ему ногти. А
что, если, когда она заснет, он вздумает напасть на нее, пустив в ход
зубы и ногти...
 У нее участилось дыхание. Как странно, и все же... Она мучительно
напрягла слух, и на этот раз ей удалось уловить какой-то звук.
 Мальчик плакал.
 Не кричал от страха или злобы, не выл и не визжал, а именно тихо
плакал, как убитый горем, глубоко несчастный одинокий ребенок.
 "Бедняжка", - подумала мисс Феллоуз, и впервые с момента встречи
с ним сердце ее пронзила острая жалость.
 Ведь это настоящий ребенок, так какое же, по сути дела, значение
имеет форма его головы? И это не просто ребенок, а ребенок
осиротевший, как ни одно дитя за всю историю человечества. Тысячи лет
назад не только умерли его родители, но безвозвратно исчезло все, что
его когда-то окружало. Грубо выхваченный из давно ушедшего времени, он
был теперь единственным во всем мире существом такого рода. Последним
и единственным.
 Она почувствовала, как ее все больше охватывает глубокое
сострадание и стыд за собственное бессердечие. Тщательно поправив
ночную рубашку, постаравшись, чтобы она по возможности лучше
прикрывала ей ноги (ловя себя в то же время на совершенно неуместной
мысли о том, что завтра же необходимо принести сюда халат), она встала
с постели и направилась в соседнюю комнату.
 - Мальчик, а мальчик! - шепотом позвала она.
 Она совсем уж было собралась просунуть под кровать руку, но,
сообразив, что он может укусить ее, решила не делать этого.
 Она зажгла ночник и отодвинула кровать.
 Несчастный ребенок, прижав колени к подбородку, комочком
свернулся в углу, глядя на нее заплаканными, полными страха глазами.
 В полумраке его внешность показалась ей менее отталкивающей.
 - Ах, ты, бедняга, бедняга, - произнесла она, осторожно гладя его
по голове, чувствуя, как мгновенно напряглось, а потом постепенно
расслабилось его тело. - Бедный мальчуган. Можно мне побыть с тобой?
 Она села рядом с ним на пол и начала медленно и ритмично гладить
его волосы, щеку, руку, тихо напевая какую-то ласковую песенку.
 Услышав ее пение, ребенок поднял голову, пытаясь разглядеть при
слабом свете ночника ее губы, как бы заинтересовавшись этим совершенно
новым для него звуком.
 Воспользовавшись этим, она притянула его поближе, и ласковым, но
решительным движением ей удалось постепенно приблизить его голову к
своему плечу. Она просунула руку под его ноги и не спеша, плавно
подняла его к себе на колени. Снова и снова повторяя все тот же один
несложный куплет и не выпуская из рук ребенка, она медленно качалась
вперед и назад, баюкая его. Он постепенно успокоился, и вскоре по его
ровному дыханию она поняла, что мальчик заснул.
 Очень осторожно, стараясь не шуметь, она подвинула на место
кровать и положила на нее ребенка. Укрыв спящего, она внимательно
посмотрела на него. Во сне его лицо казалось таким мирным, таким
ребячьим, что, право же, его безобразие как-то меньше бросалось в
глаза.
 Уже направившись на цыпочках к двери, она вдруг подумала: "А что,
если он вдруг проснется?" - и повернула назад.
 Преодолев внутреннее сопротивление и справившись с охватившими ее
разноречивыми чувствами, она вздохнула и медленно опустилась на
кровать рядом с ребенком.
 Кровать была для нее слишком мала, и ей пришлось скорчиться,
чтобы как-то улечься на ней. Кроме того, она не могла избавиться от
чувства неловкости, причиной которого было отсутствие над кроватью
тента. Но рука ребенка робко скользнула в ее ладонь, и через некоторое
время ей все-таки удалось задремать.



 * * *


 Она проснулась, как от внезапного толчка, и с трудом сдержала
чуть было не сорвавшийся с ее губ крик ужаса. Мальчик смотрел на нее в
упор широко раскрытыми глазами, и ей понадобилось довольно много
времени, чтобы вспомнить, как она очутилась на его кровати. Медленно,
не отрывая от него взгляда, она спустила на пол сначала одну, потом
другую ногу.
 Бросив быстрый испуганный взгляд в сторону лишенного покрытия
потолка, она напрягла мускулы для последнего решительного движения,
собираясь окончательно выбраться из кровати.
 Но в этот момент мальчик, вытянув руку, коснулся ее губ своими
похожими на обрубки пальцами и что-то произнес.
 Это прикосновение заставило ее отпрянуть. При дневном освещении
он был непередаваемо безобразен.
 Мальчик опять повторил какую-то фразу, а затем, открыв широко
рот, движением руки пытался показать, будто что-то вытекает у него изо
рта.
 Мисс Феллоуз задумалась, стараясь отгадать значение этого жеста,
и вдруг взволнованно воскликнула:
 - Ты хочешь, чтобы я пела?
 Мальчик молча продолжал смотреть на ее губы.
 Несколько фальшивя от напряжения, мисс Феллоуз начала ту самую
песенку, что пела ему накануне ночью, и маленький урод улыбнулся,
неуклюже раскачиваясь в такт музыке и издавая при этом какой-то
булькающий звук, который можно было истолковать как смех.
 Мисс Феллоуз незаметно вздохнула. Да, правильно говорят, что
музыка усмиряет сердце дикаря. Она может помочь...
 - Подожди немного, - сказала она, - дай мне привести себя в
порядок, это займет не больше минуты. А потом я приготовлю тебе
завтрак.
 Ни на секунду не забывая об отсутствии потолка, она быстро
покончила со своими делами. Мальчик оставался в постели, внимательно
наблюдая за ней, когда она появлялась в поле его зрения. И каждый раз
в эти моменты она улыбалась и махала ему рукой. В конце концов он тоже
помахал ей в ответ, и она нашла этот жест очаровательным.
 - Ты хочешь молочную овсяную кашу? - спросила она, покончив со
своими делами.
 Приготовление каши было делом нескольких секунд, и когда еда была
на столе, она поманила его рукой.
 Неизвестно, понял ли он значение ее жеста или же его привлек
запах пищи, но мальчик тут же вылез из кровати.
 Она попыталась показать ему, как пользоваться ложкой, но он в
страхе отпрянул. ("Ничего, у нас впереди еще много времени", -
подумала она.) Однако она настояла на том, чтобы он руками поднял
миску ко рту. Он повиновался, но действовал так неловко, что страшно
испачкался, хотя большая часть каши все-таки попала по назначению.
 На этот раз она дала ему молоко в стакане, и мальчуган,
обнаружив, что отверстие сосуда слишком мало, чтобы просунуть в него
лицо, жалобно захныкал. Она взяла его за руку и, прижав его пальцы к
стакану, заставила его поднести стакан ко рту.
 Снова все было облито и испачкано, но, как и в первый раз,
большая часть молока все-таки попала ему в рот, а что касается
беспорядка, то она привыкла и не к такому.
 К ее удивлению, освоить туалет оказалось более простой задачей,
что принесло ей немалое облегчение. На этот раз он довольно быстро
понял, чего она ждет от него. Она поймала себя на том, что гладит его
по голове, приговаривая:
 - Вот это хороший мальчик, вот это умница!
 И ребенок улыбнулся, доставив ей неожиданное удовольствие, -
"Когда он улыбается, он, право же, вполне сносен", - подумала она.
 В этот же день после полудня прибыли представители прессы. Пока
они устанавливали в дверях свою аппаратуру, она взяла мальчика на
руки, и он крепко прижался к ней. Суета испугала его, и он громко
заплакал, но, несмотря на это, прошло не менее десяти минут, пока ей
разрешили унести ребенка в соседнюю комнату.
 Она вскоре вернулась, покраснев от возмущения, и в первый раз за
восемнадцать часов вышла из домика, плотно закрыв за собой дверь.
 - Я думаю, что с вас на сегодня хватит. Теперь мне понадобится
бог знает сколько времени, чтобы успокоить его. Уходите.
 - Ладно, ладно, - произнес джентльмен из "Таймс-геральд". - А это
действительно неандерталец или какое-нибудь жульничество?
 - Уверяю вас, что это не мистификация, - раздался откуда-то сзади
голос Хоскинса. - Ребенок - настоящий Homo neanderthalensis.
 - Это мальчик или девочка?
 - Это мальчик-обезьяна, - вмешался джентльмен из "Ньюс". - Нам
сейчас показывают не что иное, как мальчика-обезьяну. Как он себя
ведет, сестра?
 - Он ведет себя точно так же, как любой другой маленький мальчик,
- отрезала мисс Феллоуз. Раздражение заставило ее стать на защиту
ребенка, - и он вовсе не мальчик-обезьяна. Его зовут... Тимоти, Тимми,
и он абсолютно нормален в своих действиях.
 Имя Тимоти было выбрано ею совершенно случайно - оно просто
первым пришло ей в голову...
 - Тимми - мальчик-обезьяна, - изрек джентльмен из "Ньюс", и, как
оказалось впоследствии, именно под этой кличкой ребенок впервые стал
известен всему миру.
 - Скажите, док, что вы собираетесь делать с этой обезьяной? -
спросил, обращаясь к Хоскинсу, джентльмен из "Глоба".
 Хоскинс пожал плечами.
 - Видите ли, моя первоначальная задача заключалась в том, чтобы
доказать возможность перенесения его в наше время. Однако я полагаю,
что он заинтересует антропологов и физиологов. Ведь перед нами
находится существо, по своему развитию стоящее на грани между животным
и человеком. Нам представляется возможность узнать многое о нас самих
и о наших предках.
 - Как долго намерены вы держать его здесь?
 - Сколько нам понадобится на его изучение плюс еще какой-то
период после завершения исследований. Не исключено, что на это
потребуется довольно много времени.
 - Не могли бы вы вывести его из дома? Тогда нам удалось бы
установить телевизионную аппаратуру и состряпать настоящее зрелище.
 - Очень сожалею, но ребенок не может покинуть пределы Стасиса.
 - А что такое Стасис?
 - Боюсь, джентльмены, что объяснение займет слишком много
времени, - Хоскинс позволил себе улыбнуться. - А вкратце суть дела
заключается в том, что время, каким мы его себе представляем, в
Стасисе не существует. Эти комнаты как бы покрыты невидимой оболочкой
и не являются в полном смысле частью нашего мира. Именно благодаря
этому и удалось извлечь, так сказать, ребенка из времени.
 - Постойте-ка, - перебил джентльмен из "Ньюс", которого явно не
удовлетворило объяснение Хоскинса, - что это вы там болтаете? Ведь
сестра свободно входит и выходит из помещения.
 - Это может сделать любой из вас, - небрежно ответил Хоскинс. -
Вы будете двигаться параллельно временным силовым линиям, и это не
повлечет за собой сколько-нибудь значительной потери или притока
энергии. Ребенок же был доставлен сюда из далекого прошлого. Его
движение происходило поперек силовых линий, и он получил временный
потенциал. Для того чтобы переместить его в наш мир, в наше время,
потребуется израсходовать всю энергию, накопленную нашим акционерным
обществом, а также, возможно, и все запасы энергии города Вашингтона.
Мы были вынуждены сохранить доставленный сюда вместе с мальчиком
мусор, и нам придется лишь постепенно, по крупицам удалять его отсюда.
 Пока Хоскинс давал объяснения, корреспонденты что-то деловито
строчили в своих блокнотах. Из всего сказанного они ровным счетом
ничего не поняли и были убеждены в том, что их читателей постигнет та
же участь: однако все звучало очень научно, а именно это и
требовалось.
 - Вы сможете дать сегодня вечером интервью? - спросил
представитель "Таймс-Геральд". - Оно будет передаваться по всем
каналам.
 - Думаю, что смогу, - быстро ответил Хоскинс, и корреспонденты
удалились.
 Мисс Феллоуз молча смотрела им вслед. Все, что было сказано о
Стасисе и о временных силовых линиях, она поняла не лучше, чем
корреспонденты. Но одно усвоила твердо. Тимми (она поймала себя на
том, что уже думает о мальчике, как о "Тимми") был действительно
приговорен к вечному заключению в стенах Стасиса, причем это вовсе не
было простым капризом Хоскинса. Видимо, и вправду невозможно было
выпустить его отсюда. Никогда.
 Бедный ребенок. Бедный ребенок.
 Внезапно до ее сознания дошло, что он все еще плачет, и она
поспешила назад, чтобы успокоить его.



 * * *


 Мисс Феллоуз не удалось увидеть выступление Хоскинса; хотя его
интервью передавалось не только в самых отдаленных уголках Земли, но
даже на станции на Луне, оно не проникло в маленькую квартирку, где
жили теперь мисс Феллоуз и уродливый мальчуган.
 На следующее утро Хоскинс спустился к ним, сияя от торжества.
 - Интервью прошло удачно? - спросила мисс Феллоуз.
 - Исключительно удачно. А как поживает... Тимми?
 Услышав, что он назвал мальчика по имени, мисс Феллоуз была
приятно удивлена.
 - Все в порядке. Иди сюда, Тимми, это добрый дядя, он тебя не
обидит.
 Но Тимми не пожелал выйти из другой комнаты, и из-за дверей
виднелся только клок его спутанных волос да время от времени робко
показывался один блестящий глаз.
 - Мальчик удивительно быстро привыкает к обстановке, право же, он
весьма сообразителен.
 - Вас это удивляет?
 - Да. Боюсь, что вначале я приняла его за детеныша обезьяны, -
секунду поколебавшись, ответила она.
 - Кем бы он там ни был, а пока что он очень много для нас сделал.
Ведь он создал славу "Стасис Инкорпорейтэд". Мы теперь на коне, да, мы
на коне.
 Видимо, ему не терпелось поделиться с кем-нибудь своим
торжеством, пусть даже с ней, с мисс Феллоуз.
 - Каким же образом удалось ему это сделать? - спросила она, тем
самым давая Хоскинсу возможность высказаться.
 Засунув руки в карманы, Хоскинс продолжал:
 - Десять лет мы работали, имея в своем распоряжении крайне
ограниченные средства, добывая где только можно буквально по пенсу. Мы
просто обязаны были создать сразу нечто очень эффектное, пусть нам для
этого пришлось все поставить на карту. Уверяю вас, это был каторжный
труд. Попытка вызвать из глубины времени этого неандертальца стоила
нам всех денег, которые удалось сколотить, где одалживая, а где и
воруя, да, да, именно воруя. На осуществление этого эксперимента пошли
средства, ассигнованные на другие цели. Их мы использовали без
разрешения. Если бы опыт не удался, со мною было совсем покончено.
 - Поэтому-то у домика нет потолка? - прервала его мисс Феллоуз.
 - Что вы сказали? - переспросил Хоскинс.
 - Вам не хватило денег на потолок?
 - А! Видите ли, это было не единственной причиной. По правде
говоря, мы не в состоянии были угадать точный возраст неандертальца.
Наши возможности четкого определения особенностей объекта, столь
удаленного во времени, пока ограниченны, и он вполне мог оказаться
существом огромного роста и дикого нрава, а в этом случае нам пришлось
бы общаться с ним на расстоянии, как с посаженным в клетку животным.
 - Но поскольку ваши опасения не оправдались, вы могли бы теперь,
мне кажется, достроить потолок.
 - Теперь да. У нас теперь много денег. Все это великолепно, мисс
Феллоуз. - Улыбка не сходила с его широкого лица, и когда он
повернулся, чтобы уйти, казалось, даже спина его улыбалась.
 "Он довольно приятный человек, когда забывается и сбрасывает
маску отрешенного от всего земного ученого", - подумала мисс Феллоуз.
 Ей вдруг захотелось узнать, женат ли он, но, спохватившись, она
постаралась отогнать от себя эту мысль.
 - Тимми, - позвала она, - иди сюда, Тимми!



 * * *


 За протекшие с того дня месяцы мисс Феллоуз все больше и больше
начинала чувствовать себя неотъемлемой частью объединенной компании
Стасис. Ей был предоставлен отдельный маленький кабинет, на двери
которого красовалась табличка с ее именем и который находился довольно
близко от кукольного домика (как она продолжала называть служившую для
Тимми жильем камеру Стасиса). Ей теперь платили намного больше, чем
вначале, а у кукольного домика был, наконец, достроен потолок и
улучшено внутреннее оборудование: была выстроена вторая туалетная
комната, и, мало того, она получила собственную квартиру на территории
Стасиса, и иногда ей даже удавалось там ночевать. Между кукольным
домиком и этой ее новой квартирой провели внутренний телефон, и Тимми
научился им пользоваться.
 Мисс Феллоуз привыкла к Тимми настолько, что даже меньше стала
замечать его безобразие. Однажды на улице она поймала себя на том, что
какой-то встретившийся на пути обыкновенный мальчик показался ей
крайне непривлекательным - у него был высокий выпуклый лоб и
выступающий вперед резко очерченный подбородок. Ей пришлось сделать
над собою усилие, чтобы избавиться от этого наваждения.
 Гораздо приятнее было привыкать к случайным посещениям Хоскинса.
Было совершенно очевидно, что он с удовольствием расставался на время
со своей становившейся все более утомительной ролью главы акционерного
общества "Стасис Инкорпорейтэд" и что ребенок, с появлением которого
было связано нынешнее процветание общества, будил в нем какие-то
особые чувства, граничащие с сентиментальностью. Но мисс Феллоуз
казалось, что ему было приятно беседовать и с ней.
 (За это время ей удалось узнать, что Хоскинс разработал метод
анализа отражения мезонного луча, проникающего в прошлое; его
изобретением был и сам Стасис. Холодность его была чисто внешней, ею
он пытался замаскировать природную доброту, и, о да, он был женат.)
 К чему мисс Феллоуз никак не могла привыкнуть, так это к мысли,
что она участвует в научном эксперименте. Несмотря на все усилия, она
все больше чувствовала себя лично связанной со всем происходящим, и
дело подчас доходило до прямых стычек с физиологами.
 Однажды, спустившись к ним, Хоскинс нашел ее в таком гневе, что,
казалось, она способна была в этот момент совершить убийство. Они не
имели права, они не имели права... Даже если это был неандерталец, все
равно это был человек, а не животное.
 Она следила за ними через открытую дверь. Почти ослепнув от
охватившей ее ярости, она прислушивалась к всхлипываниям Тимми. Вдруг
она заметила стоящего рядом Хоскинса.
 Возможно, что он уже давно находился здесь.
 - Можно войти? - спросил он.
 Коротко кивнув, она поспешила к Тимми, который тесно прижался к
ней, обвив ее своими маленькими кривыми и все еще такими худыми
ножками.
 - Вы ведь знаете, что они не имеют права проделывать подобные
опыты над человеком, - сказал Хоскинс.
 - А я решительно заявляю, доктор Хоскинс, что они не имеют права
проделывать это и над Тимми. Вы когда-то сказали мне, что именно
появление Тимми дало жизнь Стасису. Если вы чувствуете хоть каплю
благодарности, вы должны избавить беднягу от этих людей, по крайней
мере до той поры, пока он не подрастет настолько, что начнет хоть
немного больше понимать. После их манипуляций он не может спать, его
душат кошмары. Я предупреждаю вас (ярость ее вдруг достигла
кульминации), что я их больше сюда не впущу! (До ее сознания дошло,
что под конец она перешла на крик, но она уже не владела собой). Я
знаю, что он неандерталец, - несколько успокоившись, продолжала она, -
но мы их во многом недооцениваем.
 Я читала о неандертальцах. У них была своя культура и некоторые
из величайших человеческих открытий, такие, как, например,
одомашнивание животных, изобретение колеса и различных типов каменных
жерновов, были сделаны именно в их эпоху. У них, несомненно, были даже
и духовные потребности. Это видно из того, что при погребении они
клали вместе с умершими его личные вещи, - следовательно, они верили в
загробную жизнь, может быть, у них уже была какая-то религия. Неужели
все это не дает Тимми права на человеческое отношение?
 Она ласково похлопала мальчика по спине и отослала его играть в
комнату. Когда открылась дверь, взору Хоскинса представилось огромное
количество разнообразных игрушек.
 Он улыбнулся.
 - Несчастный ребенок заслужил эти игрушки, - поспешно заняв
оборонительную позицию, сказала мисс Феллоуз. - Это все, что у него
есть, и он зарабатывает их теми мучениями, которым его здесь
подвергают.
 - Нет, нет, уверяю вас, я ничего не имею против этого. Я только
подумал о том, как изменились вы сами с того первого дня, ведь вы были
весьма недовольны тем, что я подсунул вам неандертальца.
 - Мне кажется, что я не была до такой уж степени недовольна, -
тихо возразила мисс Феллоуз, но тут же умолкла.
 - Как вы считаете, мисс Феллоуз, сколько ему может быть лет? -
переменил тему Хоскинс.
 - Я не могу вам этого сказать с достаточной точностью - ведь мы
не знаем, как развивались неандертальцы, - ответила мисс Феллоуз. -
Если исходить из его роста, то ему не более трех лет, но неандертальцы
вообще были низкорослыми, а если учесть характер проделываемых над ним
опытов, то он, быть может, вовсе перестал расти. А исходя из того, как
он усваивает английский язык, можно заключить, что ему больше четырех.
 - Это правда? Я что-то не заметил в докладах ни слова о том, что
он учится говорить.
 - Он не станет говорить ни с кем, кроме меня, во всяком случае, в
настоящее время. Он всех ужасно боится, и это не удивительно. Он
может, например, попросить какую-нибудь определенную пищу. Более того,
он в состоянии высказать любое свое желание и понимает почти все, что
я говорю ему. Впрочем, не исключено, что его развитие приостановится.
(Произнося последнюю фразу, мисс Феллоуз напряженно следила за
выражением его лица, стараясь определить, насколько вовремя коснулась
она этого вопроса.)
 - Почему?
 - Каждому ребенку нужна определенная стимуляция, а Тимми живет
здесь, как в одиночном заключении. Я делаю для него все, что в моих
силах, но ведь я не все время нахожусь подле него, а кроме того, я не
в состоянии дать ему все, в чем он нуждается. Я хочу сказать, доктор
Хоскинс, что ему необходимо играть с каким-нибудь другим мальчиком.
 Хоскинс медленно наклонил голову.
 - К сожалению, у нас имеется всего лишь один такой ребенок.
Бедное дитя!
 Услышав это, мисс Феллоуз сразу смягчилась.
 - Ведь вы любите Тимми, не правда ли? - Было так приятно
сознавать, что еще кто-то испытывает к ребенку теплые чувства.
 - О да, - ответил Хоскинс, на секунду теряя самоконтроль, и за
этот краткий миг ей удалось заметить в его глазах усталость.
 Мисс Феллоуз тут же оставила намерение довести свой план до
конца.
 - Вы выглядите очень утомленным, доктор Хоскинс, - с искренним
участием произнесла она.
 - Вы так думаете? Мне придется сделать над собой усилие, чтобы
иметь более бодрый вид.
 - Мне кажется, что "Стасис Инкорпорейтэд" не дает вам ни минуты
покоя.
 Хоскинс пожал плечами.
 - Вы правы. В равной степени в этом повинны еще находящиеся у нас
в настоящее время животное, растения и минералы. Кстати, мисс Феллоуз,
вы, наверное, еще не видели наши экспонаты.
 - По правде говоря, нет... Но вовсе не потому, что это меня не
интересует. Я ведь была очень занята все это время.
 - Ну теперь-то вы уже более свободны, - повинуясь какому-то
внезапно принятому решению, сказал Хоскинс. - Я зайду за вами завтра
утром в одиннадцать и сам все покажу вам. Вас это устраивает?
 - Вполне, доктор Хоскинс, я буду очень рада, - улыбнувшись,
ответила она.
 Он кивнул и ушел, улыбнувшись в ответ.
 Весь остаток дня мисс Феллоуз в свободное от работы время что-то
про себя напевала. И в самом деле, хотя, безусловно, даже сама мысль
об этом казалась ей в высшей степени странной, но ведь все это было
похоже... почти похоже на то, что он назначил ей свидание.



 * * *


 Обаятельный и улыбающийся, он явился на следующий день точно в
назначенное время. Вместо привычного рабочего халата она надела на
этот раз платье. Кстати сказать, весьма старомодного покроя, но тем не
менее уже много лет она не чувствовала себя столь женственной.
 Он сделал ей несколько сдержанных комплиментов, и она приняла его
похвалы в столь же сдержанной манере, подумав, что это прекрасное
начало. Однако тут же ей пришла в голову другая мысль: "А собственно
говоря, начало чего?"
 Чтобы отогнать от себя эти мысли, она поспешила попрощаться с
Тимми, пообещав ему, что скоро вернется.
 Хоскинс повел ее в новое крыло здания, где она до сих пор ни разу
не была. Здесь еще сохранился запах, свойственный новым, только что
выстроенным помещениям. Доносившиеся откуда-то приглушенные звуки
достаточно красноречиво свидетельствовали о том, что строительные
работы еще не закончены.
 - Животное, растения и минералы, - снова, как накануне, произнес
Хоскинс. - Животное находится здесь - это наиболее живописный из наших
экспонатов.
 Вся внутренняя часть здания была разделена на несколько
помещений, каждое из которых представляло собой отдельную камеру
Статиса. Хоскинс подвел ее к смотровому стеклу одной из них, и она
заглянула внутрь. Существо, представившееся ее взору, показалось ей
вначале чем-то вроде покрытой чешуей хвостатой курицы. Покачиваясь на
двух тощих лапках, оно бегало по камере, быстро поворачивая из стороны
в сторону изящную птичью голову. На небольшой голове странного
существа был костный нарост, напоминающий петушиный гребень.
Пальцеобразные отростки коротких передних конечностей непрерывно
сжимались и разжимались.
 - Это наш динозавр, - сказал Хоскинс. - Он находится здесь уже
несколько месяцев, и я не знаю, когда мы сможем расстаться с ним.
 - Динозавр?
 - А вы ожидали увидеть гиганта?
 Она улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки.
 - Мне кажется, что некоторые именно так их себе и представляют. Я
знаю, что существовали динозавры небольшого размера.
 - Уверяю вас, что мы старались достать именно маленького
динозавра. Как правило, он все время подвергается исследованиям, но
сейчас, по-видимому, ему дали передышку. С его помощью удалось сделать
кое-какие интересные открытия. Так, например, он не является полностью
холоднокровным животным. Он обладает способностью, правда
несовершенной, поддерживать внутреннюю температуру тела выше
температуры окружающей среды. К сожалению, это самец. С того самого
времени, когда он появился здесь, мы не прекращаем попыток
зафиксировать другого динозавра, который может оказаться самкой, но до
сих пор нам с этим не везло.
 - А для чего нужна именно самка?
 В его глазах промелькнула откровенная насмешка.
 - В этом случае у нас появилась бы вполне реальная возможность
получить оплодотворенные яйца, а следовательно, и детенышей динозавра.
 - Ах, Да.
 Он повел ее к отделению трилобитов.
 - Перед вами профессор Дуйэн из Вашингтонского университета, -
сказал Хоскинс. - Он специалист по ядерной химии. Если мне не изменяет
память, он занимается определением изотопного состава кислорода воды.
 - С какой целью?
 - Это доисторическая вода; во всяком случае, возраст ее
исчисляется по крайней мере полумиллиардом лет. Изотопный состав
позволяет определить температуру океана в ту эпоху. Самого Дуйэна
трилобиты не интересуют, их анатомированием занимаются другие ученые.
Им повезло: ведь им нужны только скальпели и микроскопы, тогда как
Дуйэну приходится для каждого опыта устанавливать сложный
масс-спектрограф.
 - Но почему же? Разве он не может?..
 - Нет, не может. Ему нельзя ничего выносить из этого помещения до
тех пор, пока существует хоть какая-то возможность избежать этого.
 Здесь были также собраны образцы первобытной растительности и
обломки скал - это и были растения и минералы, о которых ранее
упоминал Хоскинс. У каждого экспоната имелся свой исследователь. Все
это напоминало музей, оживший музей, ставший центром активной научной
деятельности.
 - И все это находится под вашим непосредственным руководством,
доктор Хоскинс?
 - О нет, мисс Феллоуз, слава богу, в моем распоряжении большой
штат сотрудников. Меня интересует только теоретическая сторона
вопроса: сущность Времени, техника мезонного обнаружения удаленных во
времени объектов и так далее. Все это я охотно променял бы на метод
обнаружения объектов, удаленных во времени менее чем на десять тысяч
лет. Если бы нам удалось проникнуть в историческую эпоху...
 Его прервал какой-то шум у одной из отдаленных камер, откуда
донесся до них чей-то высокий раздраженный голос.
 Хоскинс нахмурился и, коротко извинившись, поспешно направился
туда. Со всей быстротой, на которую она была способна, мисс Феллоуз
почти бегом бросилась за ним.
 - Неужели вы не можете понять, что мне необходимо было закончить
очень важную часть моих исследований? - крикливо вопрошал пожилой
мужчина с красным, обрамленным жидкой бородкой лицом.
 Одетый в форму служащий, на лабораторном халате которого были
вышиты буквы "СИ" ("Стасис Инкорпорейтэд"), сказал, обращаясь к
Хоскинсу:
 - Профессор Адемевский с самого начала был поставлен в
известность, что этот экспонат будет находиться здесь только две
недели.
 - Я тогда еще не знал, сколько времени займут мои исследования, я
не пророк! - возбужденно выкрикнул Адемевский.
 - Вы ведь понимаете, профессор, что мы располагаем весьма
ограниченным пространством, - сказал Хоскинс. - Поэтому мы вынуждены
время от времени менять имеющиеся у нас образцы. Этот обломок
халькопирита должен вернуться туда, откуда он к нам прибыл. Ученые
ждут новых экспонатов.
 - Почему же я не могу получить его в личное пользование?
Разрешите мне унести его отсюда.
 - Вы знаете, что это невозможно.
 - Вам жалко отдать мне кусок халькопирита, этот несчастный
пятикилограммовый обломок? Но почему?
 - Нам не по карману связанная с этим утечка энергии! -
раздраженно воскликнул Хоскинс. - И вам это отлично известно.
 - Дело в том, доктор Хоскинс, - прервал его служащий, - что
вопреки правилам профессор пытался унести минерал с собой и чуть было
не прорвал Стасис.
 На мгновение все умолкли. Повернувшись к ученому, Хоскинс холодно
спросил:
 - Это правда, профессор?
 Адемевский неловко кашлянул.
 - Видите ли, я не думал, что это нанесет какой-либо ущерб...
 Хоскинс протянул руку и дернул за шнур, свободно висевший на
наружной стене камеры, о которой в данный момент шла речь.
 У мисс Феллоуз, которая как раз в это время разглядывала этот
ничем не примечательный, но вызвавший столь горячий спор кусок камня,
перехватило дыхание - на ее глазах камень мгновенно исчез. Камера была
пуста.
 - Я очень сожалею, профессор, - сказал Хоскинс, - но выданное вам
разрешение на исследование различных объектов, находящихся в Стасисе,
аннулируется навсегда.
 - Но погодите...
 - Я еще раз очень сожалею. Вы нарушили одно из наших самых важных
правил.
 - Я подам жалобу в Международную Ассоциацию...
 - Жалуйтесь кому угодно. Вы только убедитесь в том, что в
случаях, подобных этому, никто не заставит меня отступить.
 Он демонстративно отвернулся от продолжавшего протестовать
профессора и, все еще бледный от гнева, сказал, обращаясь к мисс
Феллоуз:
 - Вы не откажетесь позавтракать со мной?



 * * *


 Он провел ее в ту часть кафетерия, которая была отведена для
членов администрации. Он поздоровался с сидевшими за столиками
знакомыми и спокойно представил им мисс Феллоуз, испытывавшую в этот
момент мучительную неловкость. "Что они подумают?" - эта мысль не
давала ей покоя, и она изо всех сил старалась принять по возможности
деловой вид.
 - Доктор Хоскинс, у вас часто случаются подобные неприятности? -
спросила она, взяв вилку и принимаясь за еду. - Я имею в виду это
происшествие с профессором.
 - Нет, - с усилием ответил Хоскинс, - такое произошло впервые.
Мне, правда, частенько приходится спорить с желающими вынести из
Стасиса тот или иной экспонат, но до сегодняшнего дня никто еще не
пытался сделать это.
 - Мне помнится, что вы однажды говорили о том, что с этим связан
большой расход энергии.
 - Совершенно верно. Мы, конечно, постарались учесть такую
возможность, так как подобные случаи будут повторяться, и у нас
имеется теперь специальный запас энергии, рассчитанный на покрытие
утечки при непредусмотренном выносе из Стасиса какого-нибудь предмета.
Но это вовсе не означает, что нам доставит удовольствие за полсекунды
потерять годовой запас энергии. Ведь ущерб, нанесенный нашим средствам
потерей такого количества энергии, заставил бы нас на долгие годы
отложить дальнейшее претворение в жизнь планов проникновения в глубины
времени... Кроме того. вы можете себе представить, что случилось бы,
находись профессор в камере в тот момент, когда собирались прорвать
Стасис?
 - А что бы с ним в этом случае произошло?
 - Видите ли, мы экспериментировали на неодушевленных предметах и
на мышах - они бесследно исчезают. Мы полагаем, что они отправляются
назад, в глубину времени, как бы захватываемые тем объектом, который
мгновенно переносится в то время, из которого его извлекли. Поэтому
нам приходится как бы ставить на якорь те предметы, исчезновение
которых из Стасиса нам нежелательно. Что касается профессора, то он
отправился бы прямо в плиоцен вместе с исчезнувшим куском камня и
очутился бы там в то самое время, из которого мы этот камень извлекли,
плюс те две недели, что он находился у нас.
 - Как это было бы ужасно!
 - Уверяю вас, что судьба самого профессора меня мало беспокоит:
если он был настолько глуп, чтобы совершить подобный поступок, то туда
ему и дорога, это послужило бы ему хорошим уроком. Но вы только
представьте себе, какое это произвело бы впечатление на публику, если
бы факт его исчезновения стал широко известен. Достаточно только людям
узнать, что нашим опытам сопутствует столь большая опасность, как нас
мгновенно лишат средств.
 Хоскинс выразительно щелкнул пальцами и принялся мрачно ковырять
вилкой стоявшую перед ним еду.
 - А вы не могли бы вернуть его назад? - спросила мисс Феллоуз. -
Тем же способом, каким вы вначале получили этот камень?
 - Нет, потому что, как только предмет отправляется обратно, он
уже больше не фиксируется, если только дальнейшая связь с ним не
предусматривается заранее, а в данном случае у нас не было для этого
никаких оснований. Да и вообще мы никогда к этому не прибегаем. Для
того чтобы найти профессора, нужно было бы восстановить первоначальное
направление поисков, а это все равно, что забросить удочку в океан с
целью поймать одну определенную рыбу. О господи, когда я думаю о всех
мерах предосторожности, принимаемых нами, чтобы избежать несчастных
случаев, это сводит меня с ума. Каждая отдельная камера Стасиса имеет
свое прорывающее устройство - без этого нельзя, так как все они
фиксируют различные предметы и должны прекращать свои функции
независимо друг от друга. Кроме того, ни одно прорывающее устройство
не вводится в действие до последней минуты, причем мы тщательно
разработали единственно возможный способ прорыва потенциального поля
Стасиса - для этого необходимо дернуть за шнур, осторожно выведенный
за пределы камеры. А чтобы это устройство сработало, нужно приложить
значительную физическую силу, так что для этого недостаточно
случайного движения.
 - Скажите, а... не влияет ли на ход истории подобное перемещение
объектов из прошлого в настоящее время и обратно? - спросила мисс
Феллоуз.
 Хоскинс пожал плечами.
 - Если подходить к этому с точки зрения теории, то на ваш вопрос
можно ответить утвердительно, но в действительности, если исключить из
ряда вон выходящие случаи, это не имеет для развития истории никакого
значения. Мы все время что-то удаляем из Стасиса - молекулы воздуха,
бактерии, пыль. Около десяти процентов потребляемой энергии тратится
на возмещение связанной с этим утечки. Но даже перемещение во времени
сравнительно больших предметов вызывает изменения, которые быстро
сходят на нет. Возьмите хотя бы этот халкопирит из плиоцена. За его
двухнедельное отсутствие какое-нибудь насекомое могло остаться без
крова и погибнуть, что, в свою очередь, могло повлечь за собой целую
серию изменений. Наши математические расчеты указывают на то, что это
самозатухающие изменения, которые со временем становятся все менее
значительными, и постепенно все опять приходит в первоначальную норму.
 - Вы хотите сказать, что природа сама восполняет нанесенный ей
ущерб?
 - До известной степени. Если вы перенесете человека из другой
эпохи в настоящее время или, наоборот, отправите его назад в прошлое,
то в последнем случае вы нанесете более существенный ущерб. Если вы
проделаете это с обычным рядовым человеком, то рана все же может
залечиться сама. Мы ежедневно получаем множество писем с просьбой
перенести в нынешнее время Авраама Линкольна, или Магомета, или
Ленина. Это, конечно, осуществить невозможно. Даже если бы нам удалось
их обнаружить, то в этом случае перемещение во времени одного из
творцов истории человечества нанесло бы такой колоссальный ущерб
действительности, который невозможно было бы ничем компенсировать.
Существуют методы, помогающие нам делать соответствующие расчеты,
которые, в свою очередь, определяют, не слишком ли велики будут
изменения в развитии при перемещении того или иного объекта во
времени, и мы делаем все, чтобы даже не приближаться к этому пределу.
 - Значит, Тимми... - начала было мисс Феллоуз.
 - Нет, в этом отношении с ним все обстоит благополучно.
Действительность находится в полной безопасности. Но... - он бросил
быстрый пронизывающий взгляд в ее сторону, - Нет, ничего. Вчера вы
сказали мне, что Тимми необходимо общаться с детьми.
 - Да, - мисс Феллоуз радостно улыбнулась. - Я не думала, что вы
обратили внимание на мою просьбу.
 - Но почему же? Я питаю к ребенку самые теплые чувства и ценю
ваше к нему отношение. Все это меня достаточно интересует, и я вовсе
не собирался замолчать этот вопрос, не объяснив вам, как обстоит дело.
Теперь я выполнил эту задачу, вы видели, чем мы занимаемся, вам
известны теперь до некоторой степени те трудности, которые нам
приходится преодолевать, и вы должны понять, почему при всем желании
мы не можем обеспечить Тимми общество его сверстников.
 - Не можете? - растерявшись, воскликнула мисс Феллоуз.
 - Но ведь я только что вам все объяснил. У нас не было бы ни
малейшей надежды найти другого неандертальца его возраста, - на такую
невероятную удачу не приходится даже рассчитывать. А если б нам и
повезло, то совершенно неразумно было бы умножать риск, содержа в
Стасисе еще одно человеческое существо.
 - Но вы меня неправильно поняли, доктор Хоскинс, - отложив в
сторону ложку, решительно сказала мисс Феллоуз. - Я вовсе не хочу,
чтобы вы перенесли в настоящее время еще одного неандертальца. Я знаю,
что это невозможно. Но зато ведь можно привести в Стасис другого
ребенка, чтобы он играл с Тимми.
 - Ребенка человека? - Хоскинс был потрясен.
 - Другого ребенка, - отрезала мисс Феллоуз, чувствуя, как
мгновенно все ее расположение к Хоскинсу сменилось враждебностью. -
Тимми - человек!
 - Мне это даже в голову не пришло.
 - Почему? Почему вы не подумали именно об этом? Что в этом
дурного? Вы вырвали ребенка из его эпохи, обрекли его на вечное
заключение, так неужели вы не чувствуете себя в долгу перед ним?
Доктор Хоскинс, если есть в этом мире человек, который по всем
показателям, кроме биологического, может считаться отцом этого
ребенка, то это - вы. Почему же вы не хотите сделать для него такую
малость?
 - Я - его отец? - спросил Хоскинс, как-то неловко поднимаясь
из-за стола. - Если вы не возражаете, мисс Феллоуз, я провожу вас
обратно в Стасис.
 Они молча возвратились в кукольный домик. Никто из них не
произнес больше ни слова.



 * * *


 Если не считать случайных, мимоходом брошенных взглядов, прошло
много времени, пока ей снова удалось встретиться с Хоскинсом. Иногда
она жалела об этом, но когда Тимми бывал особенно грустен или молча
стоял часами у окна, за которым почти ничего не было видно, она с
возмущением думала: "Как же он глуп, этот человек!"
 Тимми говорил с каждым днем все свободнее и правильнее.
 Правда, он так и не смог полностью избавиться от присущей ему с
самого начала некоторой невнятности в произношении, в которой мисс
Феллоуз находила даже своеобразную привлекательность. В минуты
волнения он иногда по-прежнему прищелкивал, но это случалось все реже.
Должно быть, он постепенно забывал те далекие дни, что предшествовали
его появлению в нынешнем времени...
 По мере того как Тимми подрастал, интерес к нему физиологов шел
на убыль: зато теперь им стали больше заниматься психологи. Мисс
Феллоуз не была уверена в том, кто из них вызывал в ней большую
неприязнь. Со шприцами было покончено - уколы и выкачивания из
организма жидкости прекратились; его перестали кормить согласно
специально составленной диете. Но зато теперь Тимми, чтобы получить
пищу и воду, приходилось преодолевать препятствия. Он должен был
поднимать половицы, отодвигать нарочно установленные решетки, дергать
за шнуры. Удары слабого электрического тока доводили его до истерики,
и это приводило мисс Феллоуз в отчаяние.
 Она не желала больше обращаться к Хоскинсу, - каждый раз, когда
она думала о нем, перед ней всплывало его лицо, каким оно было в то
утро за завтраком. Глаза ее наполнялись слезами, и она опять не могла
удержаться, чтобы не подумать:
 "Глупый, глупый человек!"
 И вот однажды возле кукольного домика совершенно неожиданно
раздался его голос - он звал ее.
 Поправляя на ходу свой форменный халат, она не спеша вышла из
дома и, внезапно смутившись, остановилась, увидев перед собой стройную
женщину среднего роста. Благодаря светлым волосам и бледному цвету
лица незнакомка казалась очень хрупкой. За ее спиной, крепко
уцепившись за ее юбку, стоял круглолицый большеглазый мальчуган лет
четырех.
 - Дорогая, это мисс Феллоуз, сестра, наблюдающая за мальчиком.
Мисс Феллоуз, познакомьтесь с моей женой.
 (Неужели это его жена? Мисс Феллоуз представляла ее совсем
другой. Хотя почему бы и нет? Такой человек, как Хоскинс, вполне мог
для контраста выбрать себе в жены слабое существо. Возможно, это было
именно то, что ему требовалось...)
 Она заставила себя непринужденно поздороваться.
 - Добрый день, миссис Хоскинс. Это ваш.. ваш малыш?
 (Э_т_о было для нее полной неожиданностью. Она могла представить
себе Хоскинса в роли мужа, но не отца, за исключением, конечно,
того... Она вдруг поймала на себе мрачный взгляд Хоскинса и
покраснела.)
 - Да, это мой сын Джерри, - сказал Хоскинс. - Джерри,
поздоровайся с мисс Феллоуз.
 (Не подчеркнул ли он слегка слово "это"? Не хотел ли он дать ей
понять, что это его сын, а не...)
 Джерри немного подался вперед, не расставаясь, однако, с
материнской юбкой, и пробормотал приветствие. Миссис Хоскинс явно
пыталась заглянуть через плечо мисс Феллоуз в комнату, как бы ожидая
найти там нечто весьма ее интересовавшее.
 - Ну что ж, зайдем в Стасис, - сказал Хоскинс. - Входи, дорогая.
На пороге тебя ждет несколько неприятное ощущение, но это быстро
пройдет.
 - Вы хотите, чтобы Джерри тоже вошел туда? - спросила мисс
Феллоуз.
 - Конечно. Он будет играть с Тимми. Вы ведь говорили, что Тимми
нужен товарищ для игр. Может быть, вы уже забыли об этом?
 - Но... - в ее взгляде, брошенном на него, отразилось глубочайшее
удивление. - _В_а_ш мальчик?
 - А чей же еще? - раздраженно сказал он. - Разве не этого вы
добивались? Идем, дорогая. Входи же.
 С явным усилием подняв Джерри на руки, миссис Хоскинс переступила
через порог. Джерри захныкал - видимо, ему не понравилось испытываемое
при входе в Стасис ощущение.
 - Где же это существо? - тонким голоском спросила миссис Хоскинс.
- Я не вижу его.
 - Иди сюда, Тимми! - позвала мисс Феллоуз.
 Тимми выглянул из-за двери, во все глаза уставившись на
пожаловавшего к нему в гости мальчика. Мускулы на руках миссис Хоскинс
заметно напряглись.
 Обернувшись к мужу, она спросила:
 - Ты уверен, Джеральд, что он не опасен?
 - Если вы имеете в виду Тимми, то он не представляет никакой
опасности, - тут же вмешалась мисс Феллоуз. - Он спокойный и послушный
мальчик.
 - Но ведь он ди... дикарь.
 (Вот оно что! Это результат все тех же газетных историй о
мальчике-обезьяне.)
 - Он вовсе не дикарь, - с ударением произнесла мисс Феллоуз. - Он
спокоен и рассудителен именно в той степени, в какой этого можно
ожидать от пятилетнего ребенка. Очень великодушно с вашей стороны,
миссис Хоскинс, разрешить вашему мальчику играть с Тимми, и я
убедительно прошу вас не беспокоиться.
 - Я не уверена, что соглашусь на это, - раздраженно произнесла
миссис Хоскинс.
 - Мы ведь уже обсудили этот вопрос, дорогая, - сказал Хоскинс, -
и я думаю, что не стоит возобновлять наш спор.
 Спусти Джерри на пол.
 Миссис Хоскинс повиновалась. Мальчик прижался к ней спиной и
уставился на находившегося в соседней комнате ребенка, в свою очередь
не спускавшего с него глаз.
 - Тимми, иди-ка сюда, - сказала мисс Феллоуз, - иди, не бойся.
 Тимми медленно вошел в комнату. Хоскинс наклонился, что-бы
отцепить пальцы Джерри от материнской юбки.
 - Отойди немного назад, дорогая, дай детям возможность
познакомиться.
 Мальчики очутились лицом к лицу. Несмотря на то, что Джерри был
младше, он был выше Тимми на целый дюйм, и на фоне его стройной
фигурки и красиво посаженной пропорциональной головы гротескность
облика Тимми вдруг бросилась в глаза, почти как в первые дни.
 У мисс Феллоуз задрожали губы.
 Первым заговорил маленький неандерталец.
 - Как тебя зовут? - дискантом спросил он, быстро приблизив к
Джерри свое лицо, как бы желая получше рассмотреть его.
 Вздрогнув от неожиданности, Джерри вместо ответа дал Тимми
сильного тумака, Тимми, отлетев назад и не удержавшись на ногах, упал
на пол. Оба громко заревели, и миссис Хоскинс поспешила схватить
Джерри на руки, в то время как мисс Феллоуз, покраснев от
сдерживаемого гнева, подняла Тимми, стараясь успокоить его.
 - Они инстинктивно невзлюбили друг друга, - заявила миссис
Хоскинс.
 - Они инстинктивно относятся друг к другу точно так же, как любые
другие дети, будь они на их месте, - устало сказал Хоскинс. - А теперь
спусти Джерри с рук и дай ему привыкнуть к обстановке. По правде
говоря, нам лучше сейчас уйти. Мисс Феллоуз может через некоторое
время привести Джерри ко мне в кабинет, и я позабочусь, чтобы его
доставили домой.
 В последовавший за этим час дети ни на минуту не упускали друг
друга из виду. Джерри плакал и звал мать, боясь отойти от мисс
Феллоуз, и только спустя некоторое время позволил, наконец, себя
утешить леденцом. Тимми тоже получил леденец, и через час мисс Феллоуз
удалось добиться того, что оба они сели играть в кубики, правда в
разных концах комнаты.
 Когда мисс Феллоуз в этот день повела Джерри к отцу, она до такой
степени была исполнена благодарности Хоскинсу, что с трудом сдерживала
слезы.
 Мисс Феллоуз искала слова, чтобы выразить свои чувства, но
подчеркнутая сдержанность Хоскинса помешала ей высказаться. Может
быть, он до сих пор не простил ей того, что она заставила
прочувствовать жестокость его отношения к Тимми.
 А может быть, он в конце концов привел собственного сына, чтобы
доказать ей, как хорошо он относится к Тимми, и одновременно дать
понять, что он вовсе не его отец. Да, именно это он и имел в виду! Так
что она ограничилась лишь несколькими словами.
 - Спасибо, большое спасибо, доктор Хоскинс.
 На что ему оставалось лишь ответить:
 - Не за что, мисс Феллоуз. Все идет как нужно.
 Постепенно это вошло в обычай. Два раза в неделю Джерри приводили
на час поиграть с Тимми, потом этот срок был продлен до двух часов.
Дети познакомились, постепенно изучили привычки друг друга и стали
играть вместе.
 И теперь, когда схлынула первая волна благодарности, мисс Феллоуз
обнаружила, что Джерри ей явно не нравится. Физически он был
значительно крупнее Тимми, да и вообще превосходил его во всех
отношениях: он властвовал над Тимми, отводя ему во всем второстепенную
роль. С создавшимся положением ее примиряло только то, что, несмотря
на все трудности. Тимми все более нетерпеливо ждал очередного прихода
своего товарища по играм.
 - Это все, что у него есть в жизни, - с грустью говорила она
себе.
 И однажды, наблюдая за ними, она вдруг подумала: "Эти двое
мальчиков - оба дети Хоскинса, один от жены, другой - от Стасиса. В то
время как она сама..."
 - О господи, - сжав кулаками виски, со стыдом подумала она, -
ведь я ревную!



 * * *


 - Мисс Феллоуз, - спросил однажды Тимми (она никогда не разрешала
ему иначе называть себя), - когда я пойду в школу?
 Она взглянула в его карие глаза, умоляюще смотревшие на нее в
ожидании ответа, и мягко провела рукой по его густым волосам. Это была
самая неаккуратная часть его наружности: она стригла его сама, и
мальчик, не переставая, вертелся под ножницами и мешал ей. Она никогда
не просила прислать для этой цели парикмахера, ибо эта ее неумелая
стрижка удачно помогала маскировать низкий покатый лоб ребенка и
чрезмерно выпуклый затылок.
 - Откуда ты узнал о школе? - спросила она.
 - Джерри ходит в школу. В детский сад, - старательно выговаривая
слоги, ответил он. - Джерри бывает во многих местах там, на воле.
Когда же я выйду отсюда на волю, мисс Феллоуз?
 У мисс Феллоуз мучительно сжалось сердце. Она, конечно, понимала:
ничто не сможет помешать тому, что Тимми неизбежно будет узнавать все
больше и больше о внешнем мире, о том мире, в который ему никогда не
суждено вступить.
 Постаравшись придать своему голосу побольше бодрости, она
спросила:
 - А что бы ты стал делать в детском саду, Тимми?
 - Джерри говорит, что они играют там в разные игры, что им
показывают ленты с движущимися картинками. Он говорит, что там
много-много детей. Он рассказывает... - Тимми на мгновение задумался,
потом торжествующе развел в стороны обе руки с растопыренными пальцами
и только тогда кончил фразу: - Вот как много он рассказывает!
 - Тебе хотелось бы посмотреть движущиеся картинки? - спросила
мисс Феллоуз. - Я принесу тебе эти ленты и ленты с записью музыки.
 Так удалось на какое-то время успокоить его.



 * * *


 В отсутствие Джерри он жадно рассматривал движущиеся картинки, а
мисс Феллоуз часами читала ему вслух книжки.
 В самом простом рассказике содержалось столько для него
непонятного, ему приходилось объяснять сущность самых обычных вещей,
находившихся за пределами трех комнат Стасиса. Теперь, когда в его
мысли вторгся внешний мир, он все чаще стал видеть сны.
 Ему снилось всегда одно и то же - тот неведомый мир, что
находился за пределами его домика. Он неумело пытался рассказать мисс
Феллоуз содержание своих сновидений, в которых он всегда переносился в
огромное пустое пространство, где, кроме него, были еще дети и
какие-то странные, непонятные предметы, созданные его воображением на
основе далеко не до конца понятых им книжных образов. Иногда ему
снились картины из его полузабытого далекого прошлого, когда он жил
еще среди неандертальцев.
 Снившиеся ему дети и неведомые предметы не замечали его, хотя он
чувствовал, что находится с ними за пределами Стасиса, он в то же
время понимал, что не принадлежит внешнему миру, и оставался всегда в
страшном одиночестве, как будто и не покидал своей комнаты. Он всегда
просыпался в слезах.
 Пытаясь успокоить Тимми, мисс Феллоуз старалась обратить его
рассказы в шутку, смеялась над ними, но сколько ночей она сама
проплакала в своей квартире.
 Однажды, когда мисс Феллоуз читала вслух, Тимми протянул руку к
ее подбородку и, осторожно приподняв ее лицо от книги, заставил ее
взглянуть себе в глаза.
 - Мисс Феллоуз, откуда вы узнаете, что нужно говорить? - спросил
он.
 - Ты видишь эти значки? Они-то и говорят мне о том, что я потом
уже рассказываю тебе. Из этих значков составляются слова.
 Взяв из ее рук книгу, Тимми долго с любопытством рассматривал
буквы.
 - Некоторые из значков совсем одинаковые, - произнес он наконец.
 Она рассмеялась от радости, которую ей доставила его
сообразительность.
 - Правильно. Хочешь, я покажу тебе, как писать эти значки?
 - Хорошо, покажите. Это будет интересная игра.
 Ей даже в голову не пришло, что он может научиться читать.
 До того самого момента, когда он прочел ей вслух книжку, она
отказывалась верить в это. Через несколько недель она внезапно
осознала всю огромную важность этого события и была ошеломлена. Сидя у
нее на коленях, Тимми читал ей вслух детскую книжку, не пропуская ни
одного слова. Он читал!
 Потрясенная, она поднялась со стула и сказала:
 - Я скоро вернусь, Тимми. Мне необходимо повидать доктора
Хоскинса.
 Ее охватило граничащее с безумием возбуждение. Ей показалось, что
теперь ей удастся, наконец, найти средство сделать Тимми в какой-то
степени счастливым. Если Тимми нельзя войти в современную жизнь, то
эта жизнь сама должна прийти к нему в его трехкомнатную тюрьму,
запечатленная в книгах, фильмах и звуках.
 Ему необходимо дать образование, использовав все его природные
способности. Этим человечество могло бы как-то возместить то зло,
которое оно ему причинило.



 * * *


 Она нашла Хоскинса в настроении, странно сходном с ее
собственным; и все его существо излучало неприкрытую радость и
торжество. В правлении царило необычное оживление, и мисс Феллоуз,
когда она растерянно остановилась в приемной, даже подумала, что ей не
удастся сегодня поговорить с Хоскинсом.
 Но он заметил ее, и его широкое лицо расплылось в улыбке.
 - Идите сюда, мисс Феллоуз, - позвал он.
 Он быстро договорил что-то по интеркому и выключил его.
 - Вы уже слышали?.. Ну, конечно, нет, вы еще ничего не можете
знать. Мы таки добились своего! Нам удалось, наконец, совершить это!
Мы теперь можем фиксировать объекты из недалекого прошлого.
 - Вы хотите сказать, что теперь вы в состоянии перенести в
настоящее время человека, жившего уже в историческую эпоху? - спросила
мисс Феллоуз.
 - Вы меня абсолютно правильно поняли. И в данный момент мы как
раз зафиксировали одного индивидуума, жившего в четырнадцатом веке. Вы
только представьте себе всю важность этого события! Если бы вы только
знали, как я буду счастлив избавиться, наконец, от этой концентрации
всех сил на мезозойской эре, которой, казалось, не будет конца; какое
я получу удовольствие от замены палеонтологов историками... Вы,
кажется, что-то хотели сообщить мне? Ну, давайте выкладывайте, что там
у вас. Говорите же. Вы застали меня в хорошем настроении и можете
получить все, что пожелаете.
 - Я очень рада, - улыбнулась мисс Феллоуз. - Меня как раз
интересует один вопрос: не могли бы мы разработать систему образования
для Тимми?
 - Образования? Какого еще образования?
 - Ну, общего образования. Я имею в виду школу. Надо дать ему
возможность учиться.
 - Но может ли он учиться?
 - Конечно, ведь он уже учится. Он умеет читать, этому я научила
его сама.
 Ей показалось, что настроение Хоскинса вдруг резко ухудшилось.
 - Я, право, не знаю, что вам на это сказать, мисс Феллоуз, -
произнес он.
 - Но ведь вы только что пообещали, что исполните любую мою
просьбу...
 - Я это помню. К сожалению, в данном случае я поступил
опрометчиво. Видите ли, мисс Феллоуз, я думаю, вы прекрасно понимаете,
что мы не можем продолжать эксперимент с Тимми до бесконечности.
 Охваченная внезапным ужасом, она в упор взглянула на него, еще до
конца не осознав весь смыся сказанных только что слов. Что он
подразумевал под этим "не можем продолжать"?
 Ее сознание вдруг озарила яркая вспышка - она вспомнила о
профессоре Адемевском и минерале, отправленном назад после
двухнедельного пребывания в Стасисе...
 - Но сейчас ведь речь идет о мальчике, а не о куске камня...
 Хоскинс явно чувствовал себя не в своей тарелке.
 - В случаях, подобных этому, даже ребенку нельзя придавать
слишком большое значение. Теперь, когда мы надеемся заполучить сюда
людей, живших в историческую эпоху, нам понадобятся все помещения
Стасиса.
 Она все еще ничего не понимала.
 - Но вы не сделаете этого. Тимми... Тимми...
 - Ну, ну, не принимайте все так близко к сердцу, мисс Феллоуз.
Быть может, Тимми пробудет здесь еще несколько месяцев, и за это время
мы постараемся сделать для него все, что в наших силах.
 Она продолжала молча смотреть на него.
 - Не хотите ли вы выпить чего-нибудь, мисс Феллоуз?
 - Нет, - прошептала она. - Мне ничего не нужно.
 Едва сознавая, что делает, она с трудом поднялась на ноги и,
словно во власти кошмара, вышла из комнаты.
 "Ты не умрешь, Тимми, - думала она. - Ты не умрешь".



 * * *


 С той поры ее неотступно преследовала мысль о необходимости
как-то предотвратить гибель Тимми. Но одно дело думать, а другое -
осуществить задуманное. Первое время мисс Феллоуз упорно цеплялась за
надежду, что попытка перенести кого-либо из XIV века в настоящее время
потерпит полную неудачу. Хоскинс мог допустить ошибку с точки зрения
теории эксперимента, могли также обнаружиться недостатки в методе его
осуществления. И тогда все останется по-старому.
 Остальная часть человечества, конечно, надеялась на
противоположный исход, и мисс Феллоуз вопреки рассудку возненавидела
за это весь мир. Ажиотаж, поднявшийся вокруг "Проекта Средневековье",
достиг предельного накала. Печать и общественность изголодались по
чему-либо из ряда вон выходящему. Акционерное общество "Стасис
Инкорпорейтэд" давно уже не производило подобной сенсации.
Какой-нибудь новый камень или ископаемая рыба уже никого не волновала.
А это было как раз то, что требовалось.
 Человек, живший уже в историческую эпоху, взрослый индивид,
говорящий на понятном и теперь языке, тот, кто поможет ученым
воссоздать неведомую поныне страницу истории.
 Решительный час приближался, и на сей раз уже не только трое на
балконе должны были стать свидетелями столь важного события. Теперь
весь мир превращался в гигантскую аудиторию, а техническому персоналу
Стасиса предстояло играть свою роль на глазах почти у всего
человечества.
 Среди чувств, кипевших в душе мисс Феллоуз, отсутствовало лишь
одно: она отнюдь не была охвачена всеобщим психозом радостного
ожидания.
 Когда Джерри пришел, как обычно, играть с Тимми, она едва узнала
его. Секретарша, которая привела его, небрежно кивнув мисс Феллоуз,
поспешила удалиться. Она торопилась занять хорошее место, откуда ей
удастся без помех следить за воплощением в жизнь "Проекта
Средневековье". Мисс Феллоуз с горечью подумала, что если б, наконец,
пришла эта глупая девчонка, она тоже уже могла бы быть там, причем у
нее была более веская, чем простое любопытство, причина присутствовать
при опыте.
 - Мисс Феллоуз, - смущенно произнес Джерри, неуверенно, бочком
приближаясь к ней и доставая из кармана какой-то обрывок газеты.
 - Да! Что это там у тебя, Джерри?
 - Это фотография Тимми.
 Мисс Феллоуз внимательно посмотрела на ребенка и затем быстро
выхватила из его рук клочок газеты. Всеобщее возбуждение, вызванное
"Проектом Средневековье", возродило в печати некоторый интерес к
личности Тимми.
 Джерри внимательно следил за выражением ее лица.
 - Тут говорится, что Тимми - мальчик-обезьяна. Что это значит,
мисс Феллоуз?
 Мисс Феллоуз схватила мальчишку за руку, с трудом подавив желание
как следует встряхнуть его.
 - Никогда не говори этого, Джерри. Никогда, ты понимаешь? Это
гадкое слово, и ты не должен употреблять его.
 Перепуганный Джерри отчаянно старался освободиться от ее руки.
 Мисс Феллоуз с яростью разорвала бумагу.
 - А теперь иди в дом и играй с Тимми. Он покажет тебе свою новую
книжку.
 Наконец появилась девушка. Мисс Феллоуз никогда раньше не видела
ее. Дело в том, что никто из постоянных служащих Стасиса, иногда
замещавших ее, когда ей необходимо было отлучиться по делу, сейчас, в
связи с приближением момента осуществления "Проекта Средневековье", не
мог помочь. Однако секретарша Хоскинса обещала найти какую-нибудь
девушку.
 - Вы и есть та девушка, которую прикрепили к Первой Секции
Стасиса? - стараясь сдержать дрожь в голосе, спросила мисс Феллоуз.
 - Да, это я. Меня зовут Мэнди Террис. А вы - мисс Феллоуз, да?
 - Совершенно верно.
 - Простите, что я немного опоздала. Везде такая суматоха.
 - Я знаю. Итак, я хочу, чтобы вы...
 - Вы ведь будете смотреть, правда? - перебила ее Мэнди.
 На ее хорошеньком, тонком, но каком-то пустом лице отразилась
жгучая зависть.
 - Это не имеет значения. Я хочу, чтобы вы вошли в дом и
познакомились с Тимми и Джерри. Они будут играть часа два и не
причинят вам никакого беспокойства. Им оставлено молоко, у них много
игрушек. Будет даже лучше, если вы по возможности предоставите их
самим себе. А теперь я покажу вам, где что находится и...
 - Этот Тимми-мальчик-обез...?
 - Тимми - ребенок, который живет в Стасисе, - резко перебила ее
мисс Феллоуз.
 - Я хотела сказать, что Тимми - это тот, кому нельзя выходить из
дома, не так ли?
 - Да. А теперь заходите, у нас мало времени.
 И когда ей, наконец, удалось уйти, ей вслед раздался
пронзительный голос Мэнди Террис:
 - Надеюсь, вам достанется хорошее местечко. Ей-богу, мне так
хочется, чтобы опыт удался.
 Не будучи уверенной в том, что, если она попытается ответить
Мэнди, ей удастся сохранить самообладание, мисс Феллоуз, даже не
оглянувшись, поспешила поскорей уйти.
 Но из-за того, что она задержалась, ей не удалось занять хорошее
место. Она с трудом протолкалась только до экрана в Зале собраний.
Если бы ей повезло очутиться поблизости от места, где проводился
эксперимент, если бы она только могла подойти к какому-нибудь
чувствительному прибору, если бы она как-нибудь ухитрилась сорвать
опыт...
 Она нашла в себе силы совладать с охватившим ее безумием.
 Ведь простое разрушение прибора ни к чему бы не привело. Они бы
все равно исправили его и поставили бы эксперимент заново... А ей
никогда бы не разрешили вернуться к Тимми.
 Ничто не могло ей помочь. Ничто, за исключением естественного и
притом непоправимого провала опыта.
 И в те мгновения, когда отсчитывались последние секунды, ей
оставалось только ждать, напряженно следя за каждым движением на
огромном экране, внимательно всматриваясь в лица занятых в опыте
сотрудников, когда то один, то другой из них попадал в фокус; она
старалась уловить в их взглядах выражение беспокойства и
неуверенности, указывающих на возникновение неожиданных затруднений в
осуществлении опыта; она ни на секунду не отрывала взгляд от экрана...
 Но ее надежды не оправдались. Была отсчитана последняя секунда, и
очень спокойно, без лишнего шума опыт был благополучно завершен!
 В недавно отстроенном новом помещении Стасиса стоял бородатый
сутулый крестьянин неопределенного возраста, в рваной, грязной одежде
и деревянных башмаках; он с тупым ужасом озирался по сторонам, его
сознание не в состоянии было воспринять внезапно обрушившуюся на него
невероятную перемену обстановки.
 И в тот момент, когда весь мир обезумел от восторга, мисс
Феллоуз, застывшая от горя, одна стояла неподвижно в поднявшейся
сутолоке. Ее толкали, пинали, швыряли, только что не топтали ногами,
она стояла в гуще ликующей толпы, вся сжавшись под бременем рухнувших
надежд.
 И когда скрипучий голос громкоговорителя назвал ее имя, это дошло
до ее сознания только после троекратного повторения.
 - Мисс Феллоуз, мисс Феллоуз, вас требуют в Первую Секцию
Стасиса. Мисс Феллоуз, мисс Феллоуз...
 - Пропустите меня! - задыхаясь, крикнула она, в то время как
громкоговоритель, ни на секунду не останавливаясь, продолжал повторять
все ту же фразу. Собрав все свои силы, она стала отчаянно пробиваться
через толпу, расталкивая окружающих ее людей. Не останавливаясь ни
перед чем, пустив в ход даже кулаки, раздавая направо и налево удары и
поминутно застревая в людском водовороте, она медленно, как в кошмаре,
но все же продвигалась к выходу.
 Мэнди Террис рыдала.
 - Я просто не могу себе представить, как это произошло. Я
отлучилась всего лишь на одну минутку, чтобы взглянуть на тот
маленький экран, который они установили в начале коридора. Только на
одну минуту. И вдруг, прежде чем я успела чтолибо сделать... Вы сами
сказали мне, что они не причинят никакого беспокойства, вы сами
посоветовали оставить их одних! - выкрикнула вдруг Мэнди, переходя в
наступление.
 - Где Тимми? - глядя на нее непонимающими глазами, спросила мисс
Феллоуз, не замечая сотрясавшей ее тело нервной дрожи.
 Одна сестра протирала плачущему Джерри руку дезинфицирующим
средством, другая готовила шприц с противостолбнячной сывороткой.
 - Он укусил меня, мисс Феллоуз! - задыхаясь от злости, крикнул
Джерри. - Он укусил меня!
 Но мисс Феллоуз даже не заметила его.
 - Что вы сделали с Тимми? - крикнула она.
 - Я заперла его в ванной комнате, - ответила Мэнди. - Я
просто-напросто швырнула туда это маленькое чудовище и заперла его
там.
 Мисс Феллоуз бегом ринулась в кукольный домик. Она задержалась у
дверей ванной, казалось, что прошла целая вечность, пока ей удалось,
наконец, открыть дверь и отыскать забившегося в угол уродливого
мальчугана.
 - Не бейте меня, мисс Феллоуз, - прошептал он. Глаза его
покраснели, губы дрожали. - Я не хотел сделать это.
 - О Тимми, откуда ты взял, что я буду тебя бить? - Подхватив
ребенка на руки, она крепко прижала его к себе.
 - Она сказала, что вы выпорете меня длинной веревкой.
 Она сказала, что вы будете меня бить, бить, бить... -
взволнованно ответил Тимми.
 - Никто тебя не будет бить. С ее стороны очень дурно было
говорить это. Но что случилось? Что случилось?
 - Он назвал меня мальчиком-обезьяной. Он сказал, что я не
настоящий мальчик, что я животное.
 Из глаз Тимми хлынули слезы.
 - Он сказал, что не хочет больше играть с обезьяной.
 А я сказал, что я не обезьяна. Я не обезьяна! Потом он сказал,
что я очень смешно выгляжу, что я ужасно безобразен. Он повторил это
много-много раз, и я укусил его.
 Теперь они плакали оба.
 - Но ведь ты же знаешь, Тимми, что это неправда, - всхлипывая,
сказала мисс Феллоуз, - ты настоящий мальчик. Ты самый настоящий и
самый хороший мальчик на свете. И никто, никто никогда тебя у меня не
отнимет.
 Теперь ей легко было решиться, она, наконец, знала, что делать.
Но действовать нужно было быстро, Хоскинс не станет больше ждать, ведь
пострадал его собственный ребенок...
 Нет, это должно произойти ночью, сегодня ночью, когда почти все
служащие Стасиса будут либо спать, либо веселиться в связи с успешным
претворением в жизнь "Проекта Средневековье".
 Она вернется в Стасис в необычное время, но это случалось и
раньше. Охранник хорошо знал ее, и ему даже в голову не придет
требовать от нее каких бы то ни было объяснений. Он и внимания не
обратит на то, что у нее в руках будет чемодан. Она несколько раз
прорепетировала эту простую фразу "Игры для мальчиков" и последующую
за ней спокойную улыбку. И он поверил.
 Когда она снова появилась в кукольном домике, Тимми еще не спал,
и она изо всех сил старалась вести себя, как обычно, чтобы не испугать
его. Она поговорила с ним о его снах и выслушала его вопросы о Джерри.
 Потом ее увидят немногие, и никому не будет никакого дела до
узла, который она будет нести. Тимми поведет себя очень спокойно, а
затем все уже станет fait accompli [свершившимся фактом]. Задуманное
свершится, и что толку пытаться исправить то, что уже произошло. Ей
дадут возможность существовать. Им обоим будет дарована жизнь.
 Она открыла чемодан и вытащила из него пальто, шерстяную шапку с
наушниками и еще кое-что.
 - Мисс Феллоуз, почему вы надеваете на меня все эти вещи? -
встревожившись, спросил Тимми.
 - Я хочу вынести тебя отсюда, Тимми. Мы отправимся в страну твоих
снов, - ответила мисс Феллоуз.
 - Моих снов? - его лицо загорелось радостью, но он еще не мог
полностью избавиться от страха.
 - Не бойся, ты будешь со мной. Ты не должен бояться, когда ты со
мной, не так ли, Тимми?
 - Конечно, мисс Феллоуз, - он прижался к ней своей бесформенной
головкой, и, обняв его, она ощутила под рукой биение его маленького
сердца.
 Наступила полночь. Мисс Феллоуз взяла ребенка на руки, выключила
сигнализацию и осторожно открыла дверь.
 И тут из ее груди вырвался крик ужаса - она очутилась лицом к
лицу со стоявшим на пороге Хоскинсом!



 * * *


 С ним были еще двое, и, увидев ее, он был поражен в не меньшей
степени, чем она сама.
 Мисс Феллоуз пришла в себя на какую-то долю секунды раньше и
попыталась быстро проскочить мимо него, но, несмотря на этот выигрыш
во времени, он все же опередил ее. Он грубо схватил ее и оттолкнул
назад в глубину комнаты по направлению к шкафу. Он знаком приказал
остальным войти в помещение и сам стал у выхода, загородив дверь.
 - Этого я не ожидал. Вы окончательно сошли с ума?
 Когда Хоскинс толкнул ее, она успела повернуться так, что
ударилась о шкаф плечом и Тимми почти не ушибся.
 - Что случится, если я возьму его с собой, доктор Хоскинс? -
умоляюще произнесла она. - Неужели потеря энергии для вас важнее, чем
человеческая жизнь?
 Хоскинс решительно вырвал из ее рук Тимми.
 - Потеря энергии в таком размере привела бы к утечке многих
миллионов долларов из карманов вкладчиков. Это катастрофически
затормозило бы работы, ведущиеся акционерным обществом "Стасис
Инкорпорейтэд". Это означало бы то, что всем и каждому стала бы
известна история чувствительной сестры, которая нанесла колоссальный
ущерб обществу во имя спасения мальчика-обезьяны.
 - Мальчика-обезьяны! - в бессильной ярости воскликнула мисс
Феллоуз.
 - Под таким именем он фигурировал бы в описаниях этого события.
 Между тем один из пришедших с Хоскинсом мужчин начал протягивать
через отверстия в верхней части стены нейлоновый шнур. Мисс Феллоуз
вспомнила шнур, висевший на наружной стене камеры, где находился
обломок камня профессора Адемевского, тот шнур, за который дернул в
свое время Хоскинс.
 - Нет! - вскричала она.
 Но Хоскинс спустил Тимми на пол и, осторожно сняв с него пальто,
сказал:
 - Оставайся здесь, Тимми, с тобой ничего не случится. Мы только
выйдем на минутку из комнаты. Хорошо?
 Побледневший и лишившийся дара речи Тимми, однако, нашел в себе
силы утвердительно кивнуть головой. Хоскинс вывел мисс Феллоуз из
кукольного домика, держась на всякий случай позади нее. На какой-то
миг мисс Феллоуз утратила способность к сопротивлению. Она тупо
следила за тем, как укрепляли снаружи конец шнура.
 - Мне очень жаль, мисс Феллоуз, - сказал Хоскинс, - я охотно
избавил бы вас от этого зрелища. Я намеревался сделать это ночью,
чтобы вы узнали обо всем уже потом.
 - И все из-за того, что пострадал ваш сын, который замучил этого
ребенка до такой степени, что он уже не смог совладать с собой и
поранил его?
 - Поверьте мне, что дело не в этом. Мне понятна причина того, что
здесь сегодня произошло, и я знаю, что во всем виноват Джерри. Но эта
история уже получила огласку, да иначе и не могло быть при том
количестве корреспондентов, которые собрались здесь в такой день. Я не
могу пойти на риск и допустить, чтобы появившиеся в печати ложные
слухи о нашей небрежности и о так называемых "диких неандертальцах"
умалили значение успеха "Проекта Средневековье". Так или иначе Тимми
все равно должен скоро исчезнуть, так почему бы ему не исчезнуть
сейчас, умерив тем самым пыл любителей сенсаций и сократив то
количество грязи, которое они постараются на нас вылить.
 - Но ведь это не то же самое, что отправить назад в прошлое
осколок камня. Вы убьете человеческое существо.
 - Это не убийство. Он ничего не почувствует, он просто опять
станет мальчиком-неандертальцем и попадет в свою привычную среду. Он
не будет больше чужаком, обреченным на вечное заключение. Ему
представится возможность жить свободной жизнью.
 - Какая же это возможность? Ему всего лишь семь лет, и он привык,
чтоб о нем заботились, чтобы его кормили, одевали, оберегали. Он будет
одинок, ведь за эти четыре года его племя могло уйти из тех мест, где
он его покинул. А если даже племя еще там, ребенка никто не узнает, он
должен будет сам о себе заботиться, а ведь ему негде было научиться
этому.
 Хоскинс беспомощно покачал головой.
 - О господи, неужели вы считаете, мисс Феллоуз, что мы не думали
об этом? Разве вы не понимаете, что мы вызвали из прошлого ребенка
только потому, что это было первое человеческое или, вернее,
получеловеческое существо, которое нам удалось зафиксировать, и мы
боялись отказаться от этого, так как не были уверены, что нам удастся
столь же удачно повторить эту попытку? Как вы думаете, неужели мы
держали бы здесь Тимми так долго, если б нас не смущала необходимость
отослать его обратно в прошлое! Мы делаем это сейчас потому, - в его
голосе зазвучала решимость отчаяния, - что мы не в состоянии больше
ждать. Тимми может послужить причиной компрометирующей нас шумихи. Мы
находимся сейчас на пороге великих открытий, и мне очень жаль, мисс
Феллоуз, но мы не можем допустить, чтобы Тимми помешал нам. Не можем.
Я очень сожалею, мисс Феллоуз, но это так.
 - Ну что ж, - грустно произнесла мисс Феллоуз. - Разрешите мне по
крайней мере попрощаться с ним. Дайте мне пять минут, я не прошу
ничего больше.
 - Идите, - после некоторого колебания сказал Хоскинс.



 * * *


 Тимми бросился ей навстречу. В последний раз он подбежал к ней, и
она в последний раз прижала его к себе.
 Какое-то мгновение она молча сжимала его в своих объятиях. Потом
она ногой пододвинула к стене стул и села.
 - Не бойся, Тимми.
 - Я ничего не боюсь, когда вы со мной, мисс Феллоуз. Этот человек
очень сердит на меня, тот, что остался за дверью?
 - Нет. Он просто нас с тобой не понимает... Тимми, ты знаешь, что
такое мать?
 - Это как мама Джерри?
 - Он рассказывал тебе о своей матери?
 - Иногда. Мне кажется, что мать - это женщина, которая о тебе
заботится, которая очень добра к тебе и делает для тебя много
хорошего.
 - Правильно. А тебе когда-нибудь хотелось иметь мать, Тимми?
 Тимми откинул голову, чтобы увидеть ее лицо. Он медленно протянул
руку и стал гладить ее по щеке и волосам, как давнымдавно, в первый
день его появления в Стасисе, она сама гладила его.
 - А разве вы не моя мать? - спросил он.
 - О Тимми!
 - Вы сердитесь, что я так спросил?
 - Нет, что ты, конечно, нет.
 - Я знаю, что вас зовут мисс Феллоуз, но... иногда я про себя
называю вас "мама". В этом нет ничего дурного?
 - Нет, нет. Я никогда не покину тебя, и с тобой ничего не
случится. Я всегда буду с тобой, всегда буду заботиться о тебе. Скажи
мне "мама", но так, чтобы я слышала.
 - Мама, - удовлетворенно произнес Тимми, прижавшись щекой к ее
лицу.
 Она поднялась и, не выпуская его из рук, взобралась на стул.
 Она уже не слышала внезапно поднявшегося за дверью шума и криков.
Свободной рукой она ухватилась за протянутый между двумя отверстиями в
стене шнур и всей своей тяжестью повисла на нем.
 Стасис был прорван, и комната опустела.

====================




Айзек Азимов. Хозяйка
 Isaac Asimov. "Hostess", 1951
 Перевод М. Гутова

 В конце 1950 года мы с женой пришли к печальному и неприятному
заключению, что детей у нас не будет. Врачи никаких отклонений не
находили, а детей все не было и не было.
 Супруга моя помаленьку смирилась с бездетностью и готовилась
посвятить себя моей писательской карьере. Работая в команде, казалось
нам, мы добьемся больших результатов. Предполагалось, что я буду
диктовать свои рассказы, а она станет их печатать.
 Затея вызывала определенные сомнения. Теоретически все звучало
великолепно, на деле же мне никогда не приходилось диктовать. Я привык
печатать свои рассказы и видеть, как предложения выползают на бумагу
слово за словом. Поэтому я не стал сгоряча покупать диктофон, а
уговорил продавца отдать его мне на тридцать дней на пробу.
 В течение следующего месяца я наговорил на машинку три рассказа,
в том числе и "Хозяйку". Кошмарный опыт кое-чему меня научил. Один
раз, например, когда жена заявила, что ничего не может разобрать, я
понял, что играю в повествовании большую роль, чем предполагал.
 Я прослушал отрывок, вызвавший у нее сомнения. Тот самый, где два
героя ссорятся между собой, проявляя при этом все большую и большую
злобность. Оказалось, что по мере того как персонажи распаляются,
завожусь и я. К тому моменту когда ссора достигла пика, я издавал
нечленораздельные вопли ярости. Пришлось наговаривать отрывок еще раз.
Ничего подобного не происходило, когда я печатал!..
 Тем не менее, затея удалась. Рассказы выглядели так, словно я с
самого начала печатал их сам. (Таково, во всяком случае, мое мнение.
Прочтите "Хозяйку" и судите сами.)
 Естественно, я был доволен. Отправившись к продавцу, я объявил
ему, что покупаю диктофон, и тут же выписал чек на всю сумму.
 Спустя неделю, как выяснилось из последующих подсчетов, нам
удалось зачать ребенка. Когда сие событие стало бесспорным, между нами
произошел разговор, мое участие в коем ограничивалось главным образом
периодическими восклицаниями типа "Не может быть!"
 Так или иначе, диктофоном мы больше не пользовались, хотя он до
сих пор с нами. Спустя четыре месяца после опубликования "Хозяйки" на
свет появился мой сын Дэвид.

 Роуз Смоллет была счастлива, она просто торжествовала. Стянув
перчатки и отбросив в сторону шляпку, она сияющими глазами смотрела на
мужа.
 - Дрейк, он придет к нам домой!
 Дрейк взглянул на супругу с раздражением:
 - Ты пропустила ужин. Я ждал тебя к семи.
 - Ой, ну какая разница! Я перекусила по дороге. Дрейк, он придет
к нам домой!
 - Кто еще к нам придет?
 - Доктор с планеты Гаукина! Ты что, не понял, о чем шла речь на
конференции? Мы целый день только об этом и говорим. Я даже мечтать не
могла о подобном!
 Дрейк Смоллет вытащил трубку изо рта. Вначале он долго смотрел на
трубку, потом перевел взгляд на супругу:
 - Давай по порядку. Когда ты говоришь о докторе с планеты
Гаукина, ты имеешь в виду гаукинянина из вашего института?
 - Ну конечно! Кого же еще?
 - Тогда позволь поинтересоваться, что значит: "он придет к нам
домой"?
 - Дрейк, ты разве не понял?
 - Что я должен понимать? Этим существом занимается твой институт.
Мне он тысячу лет не нужен. При чем тут мы?
 - Послушай, дорогой, - терпеливо произнесла Роуз, - гаукинянин
хочет пожить в частном доме, где его не будут донимать официальными
церемониями, и где он сможет делать все так, как он привык и как ему
нравится. Мне, например, это вполне понятно.
 - Да, но почему он выбрал именно наш дом?
 - Потому что наш дом идеально подходит для этой цели. Меня
спросили, не стану ли я возражать, и я, - тут голос Роуз обрел
неожиданную твердость, - сочла за честь...
 - Послушай! - Дрейк взъерошил каштановые волосы. - У нас с тобой
чудесное местечко, никто не спорит! Самый элегантный домик на всем
земном шаре - но он хорош для нас двоих. Во всяком случае я не вижу,
где мы с тобой найдем место для внеземного существа.
 Роуз начала волноваться. Она сняла очки и уложила их в футляр.
 - Доктор может остановиться в свободной комнате. Он в состоянии
сам за собой ухаживать. Я с ним говорила, и он произвел на меня
прекрасное впечатление. По сути дела, от нас не требуется ничего,
кроме элементарной приспособляемости.
 - Всего-то! - хлопнул себя по ляжкам Дрейк. - Да эти гаукиняне
дышат цианидом!.. Интересно, как мы к этому приспособимся?
 - Он носит цианид в маленьком цилиндрике. Ты его даже не
заметишь.
 - Чего еще я не замечу?
 - Больше ничего. Они совершенно безобидны. Господи, они даже
вегетарианцы.
 - То есть? Мы должны скармливать ему за обедом стог сена?
 Нижняя губка Роуз задрожала.
 - Дрейк, ты умышленно выводишь меня из себя! На Земле полно
вегетарианцев, и никто из них не ест сено.
 - Ну а мы как будем питаться? Он ведь посчитает нас каннибалами,
если мы станем есть мясо. Я не собираюсь ради него переходить на
салаты, предупреждаю!
 - Ты просто смешон!
 Роуз почувствовала себя беспомощной. Она сравнительно поздно
вышла замуж. Карьера к тому времени была почти сделана, ей ничего не
хотелось менять. Она занималась биологией на отделении естественных
наук в институте Дженикса и имела на своем счету свыше двадцати
публикаций. Другими словами, линия жизни была намечена, тропа
проложена, она готовила себя к научной деятельности и вечному
девичеству. Даже сейчас, в тридцать пять лет, спустя год после
замужества, она по-прежнему удивлялась своему состоянию.
 Временами Роуз впадала в растерянность, ибо не имела ни малейшего
понятия, как надо обходиться с мужем. Что вообще надо делать, если
супруг начинает упрямиться, как осел? Об этом не упоминалось ни в
одном из ее курсов. Женщина с независимым умом и блестящей карьерой,
она не могла заставить себя прибегнуть к лести.
 - Это очень многое для меня значит.
 - Почему?
 - Потому, Дрейк, что, если он проведет здесь хоть немного
времени, я смогу по-настоящему его изучить. Биология и психология
конкретных гаукинян, как, впрочем, и других представителей внеземного
разума, почти не изучались. Мы приблизительно знакомы с их историей и
социологией - но и все. Не понимаю, как ты можешь не видеть значимости
этого события. Он поживет с нами, мы будем за ним присматривать,
разговаривать с ним, изучать его повадки...
 - Меня не интересуют его повадки.
 - О, Дрейк, я перестаю тебя понимать.
 - Другими словами, я не такой, как всегда?
 - Да.
 Некоторое время Дрейк молчал. Его высокие скулы и крупный
подбородок застыли в глубоком раздумье.
 Наконец он произнес:
 - Послушай, мне приходилось слышать о гаукинянах по роду моей
деятельности. Ты говоришь, что велись исследования в области их
социологии, но не биологии. Естественно. Причина в том, что гаукиняне
не любят, когда их изучают как вид; впрочем, не любим такого и мы. Мне
приходилось беседовать с людьми, обеспечивающими безопасность
различных гаукинянских миссий на Земле. Как правило, инопланетяне
находятся в отведенных им помещениях и покидают их только в случае
крайней необходимости. Им нечего делать в обществе землян. Несомненно,
мы вызываем у них такое же отвращение, какое они вызывают лично у
меня.
 И я не понимаю, чем твой гаукинянин отличается от всех остальных.
Их вообще запрещено приглашать в гости, а уж допустить, чтобы он жил в
доме землянина... Вообще ни в какие ворота не лезет!
 - Все не так, - устало произнесла Роуз. - Я удивлена, что ты до
сих пор не понял, Дрейк. Он - доктор. Он прилетел к нам, чтобы
провести необходимые медицинские исследования. Да, пребывание рядом с
людьми для него мучительно. Но он должен завершить свою работу!
По-твоему, нашим докторам доставляет удовольствие ездить в тропики и
подставлять себя под укусы комаров?
 - При чем здесь комары? - резко спросил Дрейк. - Комары-то здесь
при чем?
 - Ни при чем, - опешила Роуз. - Просто я о них подумала, вот и
все. Вспомнила Рида и его эпопею с желтой лихорадкой.
 - Поступай как знаешь, - пожал плечами Дрейк.
 Поколебавшись, Роуз пролепетала:
 - Ты же на меня не сердишься, правда? - Ей показалось, что эту
фразу произнесла маленькая девочка.
 - Нет.
 Но она поняла, что на самом деле муж очень сердит.

 Роуз с сомнением оглядела себя в высокое зеркало. Она никогда не
отличалась особой красотой и давно с этим смирилась, тем более что
внешность не играла в ее жизни никакой роли. Менее всего внешность
могла повлиять на общение с обитателем планеты Гаукина. Роуз мучило
другое. Как справиться с ролью хозяйки, тактичной по отношению к
внеземному существу и собственному мужу одновременно? Интересно, что в
результате окажется более сложным?
 Дрейк предупредил, что задержится на работе. До его прихода
оставалось более получаса. Роуз склонялась к мысли, что он нарочно все
подстроил, дабы оставить жену наедине с проблемой. Ее охватило легкое
раздражение.
 Еще до полудня он позвонил ей в институт и сухо осведомился:
 - Когда ты его привезешь?
 - Часа через три, - так же коротко ответила она.
 - Хорошо. Как его зовут? Его гаукинянское имя?
 - Зачем это тебе? - Роуз не удалось скрыть холодные нотки в
голосе.
 - Будем считать, что я провожу свое собственное исследование. В
конце концов, он собирается заявиться в мой дом.
 - Ради всего святого, Дрейк! Не переноси свои служебные проблемы
домой!
 - Почему же? - тонким и гаденьким голоском поинтересовался муж. -
Разве ты не делаешь то же самое?
 Все обстояло именно так, и Роуз покорно предоставила ему
требуемую информацию.
 Впервые в жизни между ними возникло подобие ссоры.
 Усевшись перед высоким, размером с человеческий рост, зеркалом,
Роуз задумалась. Не стоит, наверное, даже пытаться увидеть проблему с
его точки зрения. Дело было в том, что она вышла замуж за
полицейского. Конечно, Дрейк был не простым полицейским, он был членом
Всемирной Комиссии по безопасности.
 Узнав об их союзе, друзья Роуз просто опешили. Сам по себе брак
явился огромным сюрпризом. Но если уж она решила выйти замуж,
рассуждали друзья, то почему не за другого биолога, не за химика,
наконец? Как ей вообще пришло в голову связать свою жизнь с
полицейским? Никто, конечно, не высказывал своих соображений вслух,
однако...
 Поначалу она решительно отметала подобные сомнения. Человек волен
заключать брак по своему выбору и усмотрению, и нет ничего
предосудительного в том, что женщина, доктор философии, выбирает в
супруги человека, не преодолевшего даже начальных рубежей высшего
образования. Кому какое дело? Он был красив, по-своему умен и вполне
устраивал Роуз.
 И тем не менее полностью отделаться от снобистских мыслей не
удавалось. Она свято верила, что ее работа и биологические
исследования гораздо важнее деятельности мужа, строго ограниченной
пределами его крошечного кабинета в здании ООН на Ист-Ривер.
 Разволновавшись, Роуз подскочила со стула, глубоко вздохнула и
решила больше об этом не думать. Она отчаянно пыталась избежать ссоры.
Роуз мечтала, чтобы гаукинянин пожил у них в гостях, но в остальном ей
бы не хотелось ни в чем стеснять Дрейка. Он и так пошел на серьезные
уступки.

 Харг Толан спокойно стоял посреди гостиной, когда она спустилась
по лестнице. Он не сидел, поскольку не мог сидеть в силу своего
анатомического строения, а стоял на двух парах конечностей,
расположенных довольно близко друг от друга. Третья пара имела
существенные отличия и свисала с той части тела, которая у человека
называлась бы грудной клеткой. Кожа его была твердой, блестящей и
бугристой, а в лице присутствовало что-то чужое, бычье. При этом он не
был откровенно отвратителен и даже прикрыл одеждой нижнюю часть тела,
дабы не смущать пригласивших его людей.
 - Миссис Смоллет, - произнес доктор, - я ценю ваше гостеприимство
гораздо выше, чем могу выразить средствами вашего языка. - При этом
гаукинянин поклонился, и передние конечности на мгновение коснулись
пола.
 Роуз знала, что этот жест на планете Гаукина означает
благодарность. Больше всего ее радовало, что он неплохо изъясняется
по-английски. Строение рта и отсутствие резцов придавали присвист всем
шипящим звукам.
 - Мой муж придет с минуты на минуту, - сказала она. - Тогда мы
сядем есть.
 - Ваш муж? - В течение некоторого времени гость молчал, потом
добавил: - Да, конечно.
 Роуз пропустила его замечание мимо ушей. Среди пяти населяющих
обозримую галактику мыслящих рас существовал постоянный источник
взаимного непонимания. Он касался половой жизни и сопутствующих ей
социальных институтов. Так, например, понятие жены и мужа существовало
только на Земле. Прочие расы могли осознать его только на
интеллектуальном уровне, на эмоциональном это не удавалось никому.
 - Я посоветовалась насчет меню с сотрудниками нашего института, -
сказала она. - Надеюсь, вы не будете сильно разочарованы.
 Гаукинянин стремительно заморгал. Роуз вспомнила, что это
означало крайнее изумление.
 - Белки, конечно, вещь полезная, дорогая миссис Смоллет, -
ответил он, - но все, чего мне не хватает в вашей пище, я прихватил с
собой в форме концентратов.
 Белки действительно были полезны, и Роуз ни секунды не
сомневалась в истинности этого утверждения. За диету гостя она
переживала чисто формально. Открытие жизни на других планетах
позволило вывести интересную закономерность. Несмотря на то, что в
основе жизни могли лежать не белковые и даже не углеродные соединения,
все цивилизации имели исключительно белковое происхождение. Это
означало, что каждая из пяти форм разумной жизни могла продержаться
достаточно долго на пище других четырех.
 Роуз услышала, как Дрейк вставил ключ в замочную скважину, и
невольно напряглась.
 Надо признать, вел он себя правильно. Решительно войдя в комнату,
Дрейк без колебаний вытянул руку в сторону гаукинянина и громко
произнес:
 - Добрый вечер, доктор Толан.
 Гаукинянин вложил в его ладонь огромную и неуклюжую с виду
переднюю конечность, и они вроде бы как пожали друг другу руки. Роуз
уже прошла через подобную процедуру и знала жутковатое ощущение,
которое испытывает человек, дотрагиваясь до руки гаукинянина. Кажется,
прикасаешься к чему-то шершавому, сухому и горячему. Соответственно,
сообразила она, гаукинянину их руки должны казаться холодными и
скользкими.
 Пока совершался ритуал приветствия, Роуз воспользовалась случаем
и внимательно рассмотрела конечность пришельца, являвшую собой
великолепный пример конвергенционной эволюции. Морфологическое
развитие пошло по совершенно иному, по сравнению с человеческой
кистью, пути, и тем не менее определенное сходство было налицо.
 Пальцев было четыре, большой отсутствовал. Каждый палец состоял
из пяти независимых шарнирных суставов. Таким образом, отсутствие
большого пальца компенсировалось способностью имеющихся пальцев
изгибаться наподобие щупалец. Наиболее же интересным ей как биологу
показалось то, что каждый палец заканчивался крошечным рудиментарным
копытцем, неразличимым для глаза любителя. Совершенно ясно, что
некогда эти копытца использовались для бега, как руки людей были
изначально приспособлены для лазания по деревьям.
 Дрейк достаточно дружелюбно поинтересовался:
 - Не испытываете ли вы каких-либо неудобств, сэр?
 - Что вы, - откликнулся гаукинянин. - Ваша супруга чрезвычайно
предусмотрительна.
 - Не желаете ли выпить?
 Гаукинянин не ответил, но взглянул на Роуз, слегка наморщив
лицевые мышцы, что выражало определенную эмоцию, содержание которой
было ей, к сожалению, незнакомо.
 Она нервно произнесла:
 - На Земле существует обычай пить жидкости, содержащие этиловый
спирт. Они оказывают на нас стимулирующее воздействие.
 - О, понятно. Боюсь, что мне придется отказаться. Этиловый спирт
весьма отрицательно повлияет на мой метаболизм.
 - На землян он действует точно так же, - кивнул Дрейк. - Не
возражаете, если я выпью?
 - Разумеется, нет.
 Проходя к серванту, Дрейк оказался очень близко от Роуз, и она
уловила только одно слово.
 - Боже! - произнес он сдавленным шепотом, умудрившись, однако,
поставить в конце семнадцать восклицательных знаков.

 Гаукинянин за столом стоял. Управляясь с приборами, пальцы его
совершали чудеса ловкости. Роуз старалась не смотреть, как он ест.
Каждый раз, когда гаукинянин закладывал в широкий безгубый рот пищу,
ей казалось, что лицо его треснет. При жевании огромные челюсти
двигались из стороны в сторону. Это лишний раз доказывало, что их
гость произошел от копытных животных. Она поймала себя на том, что
пыталась представить, как, оставшись наедине, гаукинянин начнет
пережевывать собственную отрыжку. Потом она с ужасом подумала, что
произойдет, если подобная мысль придет в голову ее мужу. Дрейк, тем не
менее, воспринимал происходящее довольно спокойно.
 Он даже поинтересовался:
 - Полагаю, доктор Толан, цилиндр на вашем боку содержит цианистый
калий?
 Роуз вздрогнула. Цилиндр вообще ускользнул от ее внимания.
Плоский, полукруглый металлический предмет, похожий на флягу для воды,
помещался на боку гаукинянина и был наполовину скрыт складками одежды.
Недаром Дрейк служил в полиции.
 - Совершенно верно, - ответил гость, ничуть не смутившись. Пальцы
с копытцами продемонстрировали уходящий в угол широкого рта тонкий
гибкий шланг, выкрашенный под желтоватую кожу. Роуз почувствовала
неловкость, как будто ей показали интимную часть туалета.
 - Там в самом деле чистый цианистый калий? - спросил Дрейк.
 Гаукинянин смешно заморгал.
 - Надеюсь, вы не усматриваете в этом угрозу жителям Земли. Я
знаю, что этот газ для вас опасен, но мне достаточно очень малого
количества. В цилиндре пять процентов водородного цианида, остальное -
кислород. Время от времени мне необходимо пососать трубку, утечка при
этом совершенно исключена.
 - Понятно. Вы в самом деле без него не можете?
 Роуз похолодела. Подобные вопросы не задаются без тщательной
предварительной подготовки. Нельзя предугадать, где находятся болевые
точки чуждой психологии. Похоже, Дрейк сознательно шел на конфликт. Он
мог с тем же успехом получить ответ и от нее. Или решил к ней не
обращаться?
 Гаукинянин сохранял видимое спокойствие.
 - Вы, кажется, не биолог, мистер Смоллет?
 - Нет, доктор Толан.
 - Но у вас тесные связи с миссис доктором Смоллет?
 Дрейк подавил улыбку.
 - Да, я состою в браке с миссис доктором, но это не делает из
меня биолога. Я мелкий государственный служащий. Друзья моей жены, -
добавил он, - называют меня полицейским.
 Роуз прикусила с внутренней стороны щеку. В данном случае
гаукинянин затронул болезненную струнку чуждой ему психологии. На
планете Гаукина существовала строгая кастовая иерархия, межцеховые
взаимоотношения были сильно ограничены. Дрейк об этом ничего не знал.
 Гаукинянин повернулся к Роуз:
 - С вашего разрешения, доктор Смоллет, я немного расскажу вашему
мужу о нашей биохимии. Вам это покажется неинтересным, поскольку, я
уверен, вы прекрасно в ней разбираетесь.
 - Несомненно, доктор Толан, - пробормотала она.
 - Видите ли, мистер Смоллет, - заговорил он, - дыхательный
процесс вашего организма, равно как и прочих дышащих воздухом существ
на Земле, зависит от определенных металлосодержащих ферментов. Это,
как правило, железо, хотя иногда встречается и медь. Так или иначе,
мельчайшие добавки цианида вступают в реакцию с данными металлами и
парализуют дыхательную функцию земного организма. Прекращается
поступление кислорода, а спустя несколько минут наступает смерть.
 На моей планете жизнь устроена по-иному. Ключевые ферменты не
содержат ни железа, ни меди. По сути дела, в них вообще нет металлов.
Поэтому моя кровь бесцветна. Зато в нашей крови содержатся
органические присадки, которые могут существовать лишь при
определенной концентрации цианистого калия. Несомненно, подобный тип
белка возник в результате миллионов лет эволюции в мире, атмосфера
которого содержит в естественном состоянии несколько десятых процента
водородного цианида. Его наличие в нашем воздухе поддерживается за
счет биологического цикла. Различные микроорганизмы выделяют цианид в
виде свободного газа.
 - В вашем изложении мне все понятно и интересно, доктор Толан, -
сказал Дрейк. - А что произойдет, если вы не будете им дышать? Вот так
просто погибнете? - Он громко щелкнул пальцами.
 - Не совсем. Это нельзя сравнивать с попаданием цианида в вашу
атмосферу. В моем случае его отсутствие будет скорее напоминать
медленное удушье. У нас такое иногда случается в плохо проветриваемых
помещениях, Бывает, что цианид поглощается, и его концентрация падает
ниже необходимого уровня. Последствия подобного несчастья весьма
болезненны и трудно поддаются лечению.
 Роуз отметила, что Дрейк выслушал ответ с искренним интересом.
Пришелец, слава Богу, очень спокойно воспринял расспросы.
 Остаток обеда прошел спокойно и был почти приятен.
 Весь вечер Дрейк именно таким и оставался: заинтересованным;
более того, поглощенным происходящим. Он полностью завладел беседой,
не давая Роуз и рта открыть. Он и в самом деле затмевал супругу,
которую выручала лишь профессиональная подготовка.
 Роуз смерила его мрачным взглядом и подумала: "Зачем вообще он на
мне женился?"

 Дрейк сидел, закинув нога на ногу, легонько барабанил пальцами по
подбородку и с любопытством разглядывал гаукинянина. Пришелец стоял,
широко расставив четыре ноги.
 - Мне довольно сложно думать о вас, как о докторе, - произнес
Дрейк.
 - Прекрасно понимаю, - весело заморгал гаукинянин. - Мне тоже
трудно думать о вас, как о полицейском. В моем мире полицейские очень
своеобразные и выдающиеся люди.
 - Вот как? - сухо откликнулся Дрейк и переменил тему: - Как я
понял, вы здесь не на отдыхе?
 - Нет, я весьма загружен делами. Собираюсь исследовать эту
странную планету, которую вы называете Земля. У нас ею никто
по-настоящему не занимался.
 - Странную? - переспросил Дрейк. - В чем же странность?
 Гаукинянин взглянул на Роуз:
 - Он знает об Ингибиционной Смерти?
 - У моего мужа очень важная работа, - смутилась она, - боюсь, у
него нет времени выслушивать подробности моих исследований.
 Роуз понимала, что ведет себя неадекватно, и вновь почувствовала
неясную эмоцию гаукинянина.
 Пришелец повернулся к Дрейку:
 - Меня всегда поражало, как мало вы, земляне, знаете о
собственных необычных свойствах. Вот смотрите. Галактику населяют пять
разумных рас. Все они развивались независимо, и тем не менее сумели
прийти к общему пониманию. Похоже, что для окончательного расцвета
разума требуется приложить немного косметики. Оставляю этот вопрос
философам. Думаю, мне не стоит вам растолковывать такие моменты,
поскольку вы прекрасно разбираетесь в этом сами.
 Так вот, когда различия между мыслящими расами были тщательно
изучены, оказалось, что именно вы, земляне, наиболее уникальны. Так,
например, только на Земле жизнь зависит от влияющих на процесс дыхания
металлических ферментов. И только для вас водородный цианид является
ядом. Только вы произошли не от жвачных животных. И, самое, пожалуй,
интересное: вы - единственная форма разумной жизни, которая прекращает
расти с достижением зрелости.
 Дрейк улыбнулся. Роуз почувствовала, как забилось ее сердце.
Самым красивым в Дрейке была его улыбка, и он так умело ею
пользовался. Это была не фальшивая и не натянутая улыбка. Муж привыкал
к присутствию существа из другого мира. Он старался ему понравиться,
он делал это для нее. Мысль так пришлась ей по сердцу, что Роуз
несколько раз повторила ее про себя. Он старается ради нее, он
любезничает с гаукинянином!
 Продолжая улыбаться, Дрейк произнес:
 - Вы не выглядите слишком крупным, доктор Толан. По-моему, вы
выше меня на один дюйм, другими словами, в вас шесть футов и два
дюйма. Означает ли это, что вы еще молоды, или остальные обитатели
вашего мира еще меньше?
 - Ни то ни другое, - ответил гаукинянин. - С годами мы растем
медленнее. В моем возрасте на один дюйм уходит около пятнадцати лет,
но - и это важно - мы никогда не перестаем расти окончательно. Ну и,
разумеется, мы никогда окончательно не умираем.
 Дрейк вытаращил глаза, и даже Роуз непроизвольно выпрямилась и
оцепенела. Это было что-то новое. Ни о чем подобном не докладывала ни
одна из отправлявшихся на планету Гаукина экспедиций. Роуз едва не
завизжала от волнения, но вовремя сдержалась и предоставила
возможность говорить Дрейку.
 - Никогда окончательно не умираете? - переспросил он. - Не хотите
ли вы сказать, сэр, что обитатели планеты Гаукина бессмертны?
 - Никто не может быть бессмертным в истинном смысле этого слова.
Всегда есть несчастные случаи, а если с ними не везет, то можно
помереть со скуки. Немногие из нас живут более нескольких ваших
столетий. Между тем крайне неприятно думать, что смерть может
наступить не по твоей воле. Нам это представляется ужасным. Одна мысль
о том, что смерть способна прийти вопреки моему желанию, вызывает у
меня дрожь.
 - Мы к этому привыкли, - безрадостно проворчал Дрейк.
 - Вы, земляне, живете с этой мыслью, мы - нет. Поэтому нас
тревожит тот факт, что за последние годы частота Ингибиционной Смерти
заметно возросла.
 - Вы мне еще не объяснили, - заметил Дрейк, - что такое
Ингибиционная Смерть. Но позвольте я выскажу свою догадку. Является ли
Иигибиционная Смерть патологическим прекращением роста?
 - Именно так.
 - Как скоро наступает смерть после прекращения роста?
 - В течение года. Это тяжелая, трагическая и абсолютно
неизлечимая болезнь.
 - Что является ее причиной?
 Гаукинянин долго молчал, а когда заговорил, голос его звучал
сдавленно и тревожно:
 - Мистер Смоллет, нам ничего неизвестно о причинах этой болезни.
 Дрейк задумчиво кивнул. Роуз следила за разговором, словно
зритель на теннисном корте.
 - Почему для изучения болезни вы прилетели на Землю? - спросил
Дрейк.
 - В силу уникальности землян. Они - единственная мыслящая раса,
которая обладает иммунитетом. Ингибиционной Смерти подвержены все
остальные цивилизации. Ваши биологи об этом знают, миссис Смоллет?
 Он обратился к Роуз так неожиданно, что она вздрогнула.
 - Нет, не знают.
 - Не удивительно. Это стало известно благодаря последним
открытиям. При Ингибиционной Смерти легко ошибиться в диагнозе, к тому
же на других планетах она встречается гораздо реже. Это весьма
странная вещь, тут можно пофилософствовать. Заметьте, заболеваемость
Смертью самая высокая в моем мире, ближайшем к Земле. С удалением от
вашей планеты заболеваемость понижается, реже всего Смерть встречается
на планетах Темпоры, при этом сама Земля обладает иммунитетом. И
секрет его следует искать в биохимии землян. Представляете, о каком
важном открытии может идти речь?
 - Послушайте, - остановил его Дрейк. - Наверное, утверждать, что
земляне обладают иммунитетом, нельзя. С моей точки зрения, у нас этой
болезнью поражены сто процентов населения. Все земляне перестают
расти, и все земляне умирают. Другими словами, мы все страдаем
Ингибиционной Смертью.
 - Вовсе нет. Земляне живут еще семьдесят лет после прекращения
роста. Это не та Смерть, с которой приходится иметь дело нам. У вас
скорее противоположная проблема - неконтролируемый рост клеток,
который вы называете раком. Но я, кажется, вас утомил.
 Роуз энергично запротестовала. Дрейк ее поддержал, однако
гаукинянин решительно сменил тему разговора.
 Именно тогда Роуз почувствовала первые уколы подозрительности,
ибо Дрейк начал запутывать Харга Толана, раздражать его, дразнить,
отчаянно пытаясь вернуть разговор в прежнее русло. Делал он это весьма
профессионально и ненавязчиво, но Роуз хорошо знала своего супруга и
понимала, к чему он клонит. Да и к чему он мог клонить, как не к тому,
чего требовала его профессия.
 Словно в ответ на ее мысли гаукинянин произнес фразу, которая тут
же принялась крутиться в мозгу Роуз, как треснувшая пластинка.
 Он спросил:
 - Вы, кажется, полицейский?
 - Да, - коротко ответил Дрейк.
 - В таком случае я хочу обратиться к вам с просьбой. Я весь вечер
собирался заговорить на эту тему, но не решался, поскольку не хотел
обременять пригласивших меня в гости людей.
 - Мы сделаем все, что в наших силах.
 - Я очень интересуюсь жизнью землян. Полагаю, большинство моих
соотечественников не разделяют подобного любопытства. Мне бы хотелось
побывать в одном из полицейских участков вашей планеты.
 - Я не работаю в полиции в том смысле, как вы себе это
представляете, - осторожно ответил Дрейк. - Хотя у меня хорошие связи
с Управлением полиции Нью-Йорка. Я легко могу все устроить. Завтра?
 - Это было бы замечательно. Смогу ли я посетить Бюро пропавших
без вести?
 - Что?
 Гаукинянин подобрал под себя все четыре ноги; казалось, он
пытается сосредоточиться.
 - Видите ли, это мое давнишнее хобби. Такой вот причудливый
интерес. Полагаю, у вас есть группа офицеров, в чьи обязанности входит
розыск пропавших мужчин?
 - А также детей и женщин, - добавил Дрейк. - Но почему это вас
так интересует?
 - Опять-таки в силу вашей уникальности. На нашей планете не
существует такого понятия, как пропавший без вести. Вряд ли я сумею
объяснить вам весь механизм, но жители других миров чувствуют
присутствие друг друга, особенно если между ними существует сильная
эмоциональная привязанность. Мы всегда знаем точно, кто где находится,
о какой бы части планеты ни шла речь.
 Роуз снова заволновалась. Все научные экспедиции на планету
Гаукина сталкивались с непреодолимыми трудностями, связанными с
эмоциональными проблемами местных жителей, и вот перед ней существо,
которое говорит об этом совершенно свободно, более того, хочет все
объяснить!
 Она позабыла о Дрейке и вмешалась в беседу:
 - Вы и сейчас чувствуете присутствие своих соплеменников? На
Земле?
 - Вы имеете в виду на таком расстоянии? - уточнил гаукинянин. -
Нет, боюсь, что нет. Но вы понимаете важность затронутой проблемы. Я
хочу связать воедино все уникальные особенности Земли. Кто знает,
может быть, если нам удастся выяснить, почему вы не ощущаете
присутствие других людей, мы сумеем найти и секрет иммунитета к
Ингибиционной Смерти. Кроме того, мне представляется чрезвычайно
интересным, как вообще мог возникнуть разум среди существ, не
способных ощущать друг друга. Как, например, может землянин знать, что
он создал дружную, удачную ячейку общества, семью? Откуда, например,
вы двое, знаете, существует ли между вами истинная связь?
 Роуз непроизвольно кивнула. Как ей не хватало такого чувства!
 Дрейк ограничился улыбкой.
 - У нас есть свои способы. Нам так же трудно объяснить значение
слова "любовь", как вам - передать суть ваших ощущений.
 - Полагаю. И все же, мистер Смоллет, скажите откровенно, если
миссис Смоллет выйдет из этой комнаты и зайдет в другую, а вы не
будете этого видеть, вы действительно не сможете определить, где она
находится?
 - Не смогу.
 - Поразительно!.. - пробормотал гаукинянин. После некоторого
колебания он добавил: - Пожалуйста, не обижайтесь, но мне это крайне
неприятно.

 После того как свет в спальне был погашен, Роуз трижды подходила
к двери, приоткрывала ее и выглядывала в щелку. Она чувствовала, что
Дрейк на нее смотрит. Наконец с искренним недоумением в голосе он
поинтересовался:
 - В чем дело?
 - Я хочу с тобой поговорить, - прошептала она.
 - Боишься, что наш приятель подслушивает?
 Роуз вернулась к кровати и положила голову на его подушку, чтобы
шептать еще тише.
 - Почему ты заговорил с доктором Толаном об Ингибиционной Смерти?
 - Меня интересует твоя работа, Роуз. Ты всегда хотела, чтобы я
проявлял к ней интерес.
 - Мне не нравится твой сарказм, - яростно прошипела она.
Прошептать это еще яростнее не удалось бы никому. - Я знаю, что у тебя
здесь свой интерес. Полицейские штучки. Да?
 - Поговорим завтра, - ответил Дрейк.
 - Нет, сейчас.
 Он просунул руку под голову жены и приподнял ее. На какой-то
сумасшедший момент ей показалось, что сейчас он ее поцелует, просто
поцелует, повинуясь импульсу, как иногда поступают мужья... или как ей
казалось, они поступают. Дрейк никогда так не делал. Не сделал он
этого и на сей раз.
 Он просто придвинул ее к себе и прошептал:
 - Почему тебя это так взволновало?
 Рука его больно давила на шею, Роуз напряглась и попыталась
отстраниться.
 - Прекрати, Дрейк. - Теперь она говорила уже не шепотом.
 - Не задавай никаких вопросов и вообще не вмешивайся, - произнес
он. - Ты делаешь свою работу, а я - свою.
 - В моей работе все открыто. У меня нет никаких секретов.
 - В моей все по-другому, как и следует из ее сути. Но кое-что я
тебе скажу. Наш шестиногий друг находится в этом доме по вполне
определенной причине. Тебя выбрали не случайно, и вовсе не как
биолога, занимающегося данной проблемой. Известно ли тебе, что два дня
назад он наводил обо мне справки в Комиссии?
 - Ты шутишь?
 - Не верь ему ни на секунду. Здесь такие глубины - тебе и не
снилось. Но это уже мое дело, и распространяться я не собираюсь. Ты
поняла?
 - Нет, но, если ты настаиваешь, я не стану задавать вопросов.
 - Тогда спи.
 Она лежала на спине, боясь пошевелиться, в то время как минуты
текли, слагаясь в четверти часа. Роуз пыталась собрать случившееся в
цельную картинку; даже после слов Дрейка формы и цвета не совпадали.
Интересно, что сказал бы муж, если бы узнал, что она записала весь
разговор на пленку!
 В этот момент она отчетливо вспомнила один эпизод, в то время
воспринятый как шутка. В конце долгого вечера гаукинянин повернулся в
ее сторону и мрачно произнес:
 - Доброй ночи, миссис Смоллет. Вы самая очаровательная хозяйка.
 Тогда она едва удержалась от смеха. Ну как он может называть ее
очаровательной хозяйкой? Для него она могла быть только ужасом, уродом
с недостающими конечностями и отвратительно узким лицом.
 Но едва гаукинянин разродился этой совершенно бессмысленной
фразой вежливости, Дрейк побледнел! В глазах его промелькнул
неприкрытый ужас.
 Никогда раньше Роуз не видела, чтобы ее муж проявлял страх или
нечто подобное, и картина внезапной паники оставалась перед ее глазами
до тех пор, пока она не впала в сонное забытье.

 Только к полудню следующего дня Роуз добралась до своего
кабинета. Она дождалась, пока Дрейк и гаукинянин уйдут по делам, ибо
не хотела отцеплять при них крошечный магнитофон, который прикрепила
накануне вечером к спинке кресла Дрейка. Она не собиралась делать
запись тайком от мужа, просто он задержался на работе, а сказать про
магнитофон при гаукинянине она, конечно, не могла. Позже, когда все
уляжется...
 Использование магнитофона не считалось чем-то особенным. Надо
было записать выражения и интонацию гостя для дальнейшего изучения
специалистами института. А спрятала Роуз его для того, чтобы никто
лишний раз не волновался, и все вели себя естественно. Теперь же она
решила не относить магнитофон в институт вообще. Он послужит другой
цели. Весьма неприглядной цели.
 Она решила проследить за Дрейком.
 Роуз прикоснулась пальцами к маленькой коробочке и непроизвольно
подумала, как пройдет этот день у ее мужа. Социальные контакты между
различными мирами еще не стали обыденностью, и появление на улицах
города гаукинянина могло собрать толпы народа. Но Дрейк выдержит, в
этом она не сомневалась. Дрейк все выдержит.
 Роуз еще раз прослушала звуки прошедшего вечера, повторяя
наиболее любопытные места. Слова Дрейка ее разочаровали. С чего бы это
гаукинянин заинтересовался ими персонально? С другой стороны, врать ей
Дрейк не станет. Хорошо бы перепроверить информацию через Комиссию по
безопасности... Нет! Она почувствовала неловкость от одной лишь этой
мысли; Дрейк никогда бы не стал ее обманывать.
 А в общем-то... Ну почему бы Харгу Толану не навести о них
справки? Он мог точно так же поинтересоваться данными остальных
биологов института. Нет ничего необычного в стремлении подобрать себе
дом, приятный по собственным меркам, какими бы те ни были.
 А даже если он... даже если он наводил справки только о них...
почему это вызвало такую перемену в Дрейке: от крайней враждебности до
крайней заинтересованности? Несомненно, Дрейк многого не договаривал.
Один Бог знает, как много.
 Мысли Роуз медленно вращались вокруг возможности межзвездных
интриг. До сих пор среди пяти населяющих галактику мыслящих рас не
наблюдалось никаких проявлений враждебности или взаимной неприязни.
Может быть, в силу того, что жили они достаточно далеко друг от друга.
Расстояние делало невозможными даже поверхностные контакты. Ни
экономические, ни политические интересы разных миров не пересекались.
 Но таково ее личное мнение. Роуз не являлась членом Комиссии по
безопасности. И если конфликт все-таки имел место, если существовала
опасность, и были основания полагать, что гаукинянин прибыл с немирной
целью - Дрейк бы об этом знал.
 Хотя, как сказать? Вряд ли он занимает достаточно высокую
должность, чтобы его информировали об опасностях, связанных с визитом
доктора с планеты Гаукина. Роуз всегда представляла его мелким
клерком, и он не пытался развеять этот образ. И тем не менее...
 А вдруг он далеко не мелкий клерк?
 От одной мысли ее передернуло. Это уже походило на шпионские
романы с переодеваниями, которые так любили в двадцатом веке, когда
еще существовали такие понятия, как "атомные секреты".
 Мысль о переодеваниях оказалась решающей. В отличие от Дрейка,
она не была настоящим полицейским и не могла даже представить, как
поступил бы полицейский на ее месте. Но Роуз знала, как
проворачивались такие дела в старинных романах.
 Она положила перед собой лист бумаги, взяла карандаш и провела
вертикальную черту посередине. Одну половину листа она озаглавила
"Харг Толан", вторую - "Дрейк". Под "Харгом Толаном" написала:
"профессия", после чего задумчиво добавила три вопросительных знака. В
конце концов, никто ведь не знал, доктор он или межзвездный агент.
Какими доказательствами располагал в этом отношении институт?
Никакими, кроме собственных же утверждений гостя. Может быть, поэтому
Дрейк так упорно расспрашивал его об Ингибиционной Смерти? Заранее
проработал эту тему и пытался поймать гаукинянина на ошибке?
 Просто голова кругом!..
 Роуз вскочила и решительно вышла из кабинета. Покидая институт,
она никому не сказала ни слова, даже не предупредила секретаря, куда
она отправилась и когда вернется.
 Выйдя на улицу, она тут же спустилась на третий уровень подземки
и дождалась пустого купе. Последующие две минуты показались ей
вечностью. Непослушными губами Роуз произнесла в микрофон над
сиденьем:
 - Нью-йоркская медицинская академия.
 Дверцы кабинки закрылись, поезд понесся вперед, с шипением
рассекая воздух.

 За последние двадцать лет нью-йоркская медицинская академия
значительно выросла как вширь, так и в высоту. Одна библиотека
занимала целое крыло на третьем этаже. Разумеется, если бы все
содержащиеся в ней книги, брошюры и журналы хранились в их
первоначальной печатной форме, не хватило бы и всего здания. Ходили
слухи, что количество печатной периодики будет ограничено последними
пятью годами вместо десяти, как было сейчас.
 Как член академии, Роуз имела свободный доступ ко всем
материалам. Она стремительно направилась в отдел внеземной медицины. К
огромной ее радости, там никого не оказалось.
 Наверное, умнее было бы прибегнуть к помощи библиотекаря, но Роуз
решила этого не делать. Чем тоньше и уже будет ее след, тем труднее
будет Дрейку его взять.
 Она самостоятельно бродила вдоль полок, тревожно перебирая
пальцами корешки книг и журналов. Литература была главным образом на
английском, хотя попадалось много книг на немецком и русском языках.
По странной иронии не оказалось ни одной, написанной внеземными
символами. Где-то они, конечно, хранились, но доступ к ним имели
только официальные переводчики.
 Блуждающий взгляд и палец Роуз остановились. Она нашла то, что
искала.
 Вытащив со стеллажа с полдюжины томов, она разложила их на
небольшом темном столике, открыла первый том: "Очерки по Ингибиции".
Быстро пролистав книгу, она обратилась к списку авторов. Среди них был
и Харг Толан.
 Роуз просмотрела подряд все сноски, затем вернулась к полкам в
поисках переводов.
 В Академии она провела более двух часов. Под конец ей удалось
установить следующее - на планете Гаукина жил и работал доктор по
имени Харг Толан, считающийся специалистом по Ингибиционной Смерти. Он
был связан с гаукинянским научно-исследовательским обществом, с
которым их институт вел активную переписку. Разумеется, побывавший у
них пришелец мог просто выдавать себя за доктора Харга Толана с целью
втереться в доверие.
 Роуз вытащила лист бумаги и там, где стояло слово "профессия" с
тремя вопросительными знаками, заглавными буквами написала "ДА". Затем
вернулась в институт. В четыре часа вечера она снова сидела за своим
столом. Она перезвонила в приемную и предупредила, что не будет
отвечать ни на какие звонки, после чего заперла дверь.
 В колонке, озаглавленной "Харг Толан", возникли два вопроса:
 "Почему Харг Толан прилетел на Землю один?"
 Оставив достаточно места, Роуз приписала: "Почему его интересует
Бюро пропавших без вести?"
 Несомненно, об Ингибиционной Смерти он рассказал ей всю правду.
Из того, что она вычитала в Академии, выходило, что Смерть
представляла серьезнейшую проблему для медицины планеты Гаукина. Ее
боялись больше, чем на Земле боятся рака. Если бы гаукиняне всерьез
полагали, что ответ может быть найден на Земле, они бы прислали хорошо
укомплектованную научную экспедицию. Неужели недоверие и подозрение
побудили их ограничиться только одним исследователем?
 О чем еще говорил накануне гость? Заболеваемость Смертью самая
высокая в его мире, ближайшем к Земле, и самая низкая в наиболее
удаленной от Земли цивилизации. Если присовокупить сюда вычитанную в
библиотеке информацию о том, что частота заболевания резко возросла с
момента установления с Землей межзвездных контактов...
 Роуз медленно и неохотно приходила к страшному выводу. Жители
планеты Гаукина могли решить, что Земля сумела справиться с
Ингибиционной Смертью и теперь преднамеренно распространяет это
заболевание среди народов галактики, намереваясь стать звездным
лидером.
 Роуз в ужасе отбросила эту мысль. Подобное было совершенно
исключено. Во-первых, Земля никогда не пошла бы на такой поступок,
во-вторых, она не смогла бы осуществить подобный замысел с технической
точки зрения.
 В плане научного развития обитатели планеты Гаукина ни в чем не
уступали землянам. Смерть пришла на их планету более тысячи лет назад,
и медицина гаукинян оказалась совершенно бессильна. Разумеется, Земля
не успела бы за короткий срок провести успешные биохимические
исследования. Вообще, насколько было известно Роуз, никто из земных
биологов и врачей никогда не занимался патологией гаукинян.
 Между тем все указывало на то, что Харг Толан прибыл на Землю с
сильными подозрениями - и с такими же подозрениями был на Земле
принят.
 Роуз осторожно вывела под вопросом "Почему Харг Толан прилетел на
Землю один?" ответ: "На планете Гаукина считают, что Земля
распространяет Ингибиционную Смерть".
 Но что тогда означали его расспросы о Бюро пропавших без вести?
Как ученый, Роуз относилась к собственным теориям с беспощадной
строгостью. В общую схему должны укладываться все факты, все, до
единого, а не только некоторые. Бюро пропавших без вести!.. Если это
хитрый ход, придуманный, чтобы пустить Дрейка по ложному следу, то
сделан он был спустя всего час после обсуждения Ингибиционной Смерти.
 А может, замысел состоял в том, чтобы изучить Дрейка? Если так,
то зачем? Или это и есть главная цель гостя? Гаукинянин наводил о
Дрейке справки, прежде чем прийти к ним в дом. Может быть, для него
важно, что Дрейк полицейский и имеет доступ в Бюро без вести
пропавших?
 Но почему? Зачем?
 Роуз сдалась и перешла к колонке, озаглавленной "Дрейк". И тогда
вопрос оформился самостоятельно, не при помощи чернил, ручки и бумаги,
а яркими, сияющими в сознании буквами: "Почему он на мне женился?"
 Роуз прикрыла глаза руками, чтобы приглушить неприятный, режущий
свет.
 Они повстречались совершенно случайно, около года назад, когда
Дрейк переехал в ее многоквартирный дом. Вежливые приветствия
мало-помалу переросли в дружеские беседы, которые, в свою очередь,
перешли в совместные обеды в ближайшем ресторанчике. Все было очень
приятно, нормально и здорово. Роуз не успела оглянуться, как
влюбилась.
 Когда он сделал ей предложение, она обрадовалась... и
растерялась. Хотя тогда это показалось ей вполне естественным. Он
оценил ее ум и манеры. Она была симпатичной девушкой. Из нее вышла бы
хорошая супруга и отличный спутник жизни.
 Роуз перепробовала все объяснения и наполовину поверила в каждое
из них. Ей не хватало только другой половины. Не то чтобы она видела в
Дрейке серьезные недостатки.
 Как супруг, он всегда был внимателен, заботлив и воспитан. Их
семейная жизнь строилась не на страсти, но вялые эмоциональные запросы
женщины тридцати с лишним лет худо-бедно удовлетворялись. В конце
концов, ей не девятнадцать. Чего она ждала?
 Вот и ответ. Ей не девятнадцать. Она не красива, не очаровательна
и не ослепительна. Чего она ждала? Могла ли она рассчитывать на Дрейка
- красивого, крутого парня, не обременяющего себя интеллектуальными
поисками? За все месяцы совместной жизни он ни разу не поинтересовался
ее делами и ни разу не поделился своими проблемами. Почему, в самом
деле, он на ней женился?
 На этот вопрос она не находила ответа; впрочем, вопрос и не имел
отношения к тому, что она собиралась сделать. Все это лишнее, яростно
убеждала себя Роуз; все это детские отговорки, отвлекающие от
конкретной задачи, которую она перед собой поставила. В результате она
вела себя как девятнадцатилетняя девушка, не имея к этому никаких
хронологических оснований.
 Роуз заметила, что грифель карандаша сломался, и взяла новый. В
колонке, озаглавленной "Дрейк", она написала: "Почему он подозревает
Харга Толана?" и провела стрелку, указывающую на другую колонку.
 Написанное там являлось вполне удовлетворительным объяснением.
Если Земля распространяет Ингибиционную Смерть, или властям известно,
что ее подозревают в подобном деянии, тогда естественно, что
правительство ожидает ответных действий со стороны других цивилизаций.
В этом случае все походило на подготовку к первой в истории
межзвездной войне. Ужасно, но, по крайней мере, укладывается в
определенную схему.
 Теперь оставался второй вопрос, тот, на который Роуз не находила
ответа. Она медленно написала на листе: "Почему Дрейк испугался, когда
Толан сказал: "Вы самая очаровательная хозяйка"?"
 Попробуем восстановить эту сцену. Гаукинянин произнес фразу самым
безобидным, вежливым, будничным тоном - и Дрейк застыл от ужаса. Роуз
снова и снова прослушивала записанный разговор. Землянин мог
произнести нечто подобное, покидая заурядную вечеринку. Пленка не
сохранна выражения лица Дрейка, но Роуз очень хорошо его запомнила.
Глаза Дрейка вспыхнули ненавистью и страхом, а Дрейк никогда ничего не
боялся. Что же он нашел страшного во фразе "Вы самая очаровательная
хозяйка"? Что могло так вывести его из себя? Ревность? Абсурд. Или ему
показалось, что это сказано в насмешку? Возможно, но маловероятно.
Похоже, Толан говорил искренне.
 Роуз сдалась и поставила под вторым вопросом огромный
вопросительный знак. Теперь на ее листке стояло два вопроса, один в
графе "Харг Толан", другой - в графе "Дрейк". Была ли связь между
интересом Толана к пропавшим без вести и реакцией Дрейка на его
вежливую фразу? Роуз ее не видела.
 Она опустила голову на руки. В кабинете темнело, и вдруг как-то
внезапно навалилась усталость. Какое-то время Роуз пребывала в
причудливом состоянии между сном и бодрствованием, когда мысли и слова
вырываются из-под контроля сознания и произвольно бродят в голове. Но
как бы они ни скакали, какие бы сюрреалистические фигуры ни
вытанцовывали, все возвращалось к одной-единственной фразе: "Вы самая
очаровательная хозяйка". Временами ее произносил сухой, безжизненный
голос Харга Толана, иногда - дрожащий, взволнованный голос Дрейка.
Когда говорил Дрейк, голос его был полон любви, той самой, о которой
она никогда от него не слышала. Ей нравилось, когда фразу произносил
Дрейк.
 Роуз вздрогнула и пробудилась. В кабинете стемнело, и она зажгла
настольный свет, заморгав и нахмурившись. Очевидно, в полудреме ей
пришла в голову новая мысль. Была еще одна фраза, которая чрезвычайно
расстроила Дрейка... Какая же?
 Роуз задумалась, лоб ее пересекла морщинка. Это произошло не
вчера. И на пленку не попало, а значит, все случилось раньше...
 Ничего не лезло в голову, и Роуз начала нервничать.
 Взглянув на часы, она обмерла - почти восемь. Ее уже ждут.
 Домой, однако, не хотелось.
 Роуз медленно взяла со стола лист, на котором записывала
пришедшие за день мысли, порвала его на мелкие клочки и бросила в
маленькую атомную пепельницу на столе. Последовала мгновенная вспышка,
и от них не осталось даже пепла. Если бы еще и от мыслей ничего не
осталось!..
 Бесполезно. Все равно надо идти домой.

 Как оказалось, ее не ждали. Выходя из подземки, она увидела, как
Дрейк и гаукинянин выбираются из гиротакси. Таксист в последний раз
ошеломленно взглянул на своих пассажиров, после чего поднялся в воздух
и пропал из виду. Следуя молчаливому соглашению, никто из троих не
проронил ни слова до тех пор, пока все не вошли в дом.
 - Надеюсь, у вас был удачный день, доктор Толан? - равнодушно
поинтересовалась Роуз.
 - Очень. А также, как мне кажется, весьма примечательный и
продуктивный.
 - Удалось ли вам перекусить? - Несмотря на то, что сама она с
самого утра ничего не ела, голода Роуз совершенно не испытывала.
 - Да, конечно.
 - Нам прислали обед и чай, и еще сандвичи, - устало сказал Дрейк.
 - Здравствуй, Дрейк, - поприветствовала его Роуз, впервые
обратившись лично к нему.
 - Ага, - бросил он, не глядя в ее сторону.
 - Ваши помидоры - замечательная вещь, - заметил гаукинянин. - Ни
один из наших овощей не сравнится с ними по вкусу. Я, кажется,
проглотил не меньше двух дюжин, кроме того, выпил бутылку томатного
сока.
 - Кетчупа, - уточнил Дрейк.
 - Как прошло посещение Бюро пропавших без вести, доктор Толан? -
спросила Роуз. - В самом деле продуктивно?
 - Совершенно верно. Да.
 Поправляя подушки на диване, Роуз повернулась к гостю спиной.
 - В чем же?
 - Весьма примечательно, что большинство пропавших без вести людей
- мужчины. Как правило, жены заявляют о пропаже мужей. Обратного почти
никогда не происходит.
 - О, тут нет ничего загадочного, доктор Толан. Вы просто не
знаете сложившейся на Земле экономической ситуации. На этой планете
ведущую роль в семье играет, как правило, мужчина. Именно его труд
позволяет содержать семью. Жена тоже работает, но в ее обязанности
входит, главным образом, забота о доме и детях.
 - Вот уж действительно, никогда бы не подумал!
 - Бывают исключения, - вставил Дрейк. - Моя жена, например, в
состоянии жить совершенно самостоятельно.
 Роуз бросила на него быстрый взгляд. Нет ли здесь сарказма?
 - Значит, вы полагаете, миссис Смоллет, - произнес гаукинянин, -
что женщине сложнее потеряться в силу ее экономической зависимости от
мужчины?
 - Вы весьма обтекаемо выразились, - улыбнулась Роуз, - но в
принципе все правильно.
 - Считаете ли вы нью-йоркское Бюро по розыску пропавших без вести
типичным примером подобных учреждений по всей планете?
 - Да, пожалуй.
 Неожиданно резко гаукинянин спросил:
 - Тогда существует ли экономическое обоснование того факта, что с
началом межзвездных полетов процент пропавших молодых мужчин резко
возрос?
 На этот раз ответил Дрейк:
 - Боже милосердный, да здесь все еще проще! Теперь для беглецов
открыт космос. Чтобы избавиться от всех проблем сразу, человеку
достаточно подняться на борт любого грузового корабля. Они постоянно
набирают команды, не задают лишних вопросов, и, если беглец
действительно решил выпасть из поля зрения, разыскать его практически
невозможно. Кстати, подобные мысли нередко приходят людям в голову на
первом году семейной жизни.
 Роуз неожиданно рассмеялась:
 - Ну да, тот самый период, когда человеку все его беды кажутся
непреодолимыми. Если удается продержаться первый год, бежать уже нет
смысла.
 Дрейку ее шутка не понравилась. Роуз снова задумалась, в чем
причина его усталости и дурного расположения духа. Почему он так хочет
нести свой груз в одиночку? А может, вдруг подумала она, это его долг?
 Неожиданно гаукинянин произнес:
 - Вас не обидит, если я на некоторое время отключусь?
 - Вовсе нет, - заверила его Роуз. - Надеюсь, вы не сильно
переутомились. Вы прибыли с планеты, где сила притяжения больше, чем
на Земле. Боюсь, мы поспешили с выводом, что у нас вы не будете
уставать.
 - Да я, собственно, физически и не устал. - Гость посмотрел на
свои ноги и быстро заморгал, что означало удивление. - Знаете, когда я
в первый раз увидел ваши опорные конечности, я был уверен, что земляне
то и дело падают вперед или назад. Простите, если мое замечание
покажется вам слишком фамильярным, но я подумал об этом, когда вы
вспомнили про меньшую силу тяжести на Земле. На моей планете двух ног
просто не хватило бы. Хотя к делу, конечно, это не относится. Мне
здесь приходится усваивать столько много нового и необычного, что
временами тянет ненадолго отключиться.
 В душе Роуз пожала плечами. Как удалось выяснить экспедициям на
планету Гаукина, гаукиняне обладали способностью отключать сознание от
прочих функций организма и погружаться в медитацию, которая могла
длиться несколько земных дней. Гаукиняне находили это занятие весьма
приятным, а временами и необходимым, однако земляне так толком и не
поняли, какую функцию оно выполняет.
 Точно так же землянам не удавалось объяснить гаукинянам, равно
как и прочим внеземным существам, понятие сна. То, что земляне
называли сном, для гаукинян являлось тревожным сигналом умственного
распада.
 Еще одна уникальная особенность жителей Земли, с тревогой
подумала Роуз.
 Гость попятился и вежливо поклонился, коснувшись передними
конечностями пола. Дрейк сухо кивнул, пришелец скрылся за поворотом
коридора. Слышно было, как открылась и закрылась дверь его комнаты,
после чего наступила тишина.

 Молчание становилось невыносимым. Дрейк нервно передернулся, и
стул под ним резко заскрипел. Роуз с легким ужасом заметила, что на
губах мужа выступили капельки крови.
 "У него серьезные неприятности. Я должна с ним поговорить. Я не
могу этого так оставить!" - подумала она и сказала:
 - Дрейк!
 Казалось, он смотрел на нее откуда-то издалека. Наконец Дрейк
произнес:
 - Что? Твой день тоже закончился?
 - Нет. Хочешь мне что-то объяснить?
 - Не понял?
 - Вчера ночью ты сказал, что поговоришь со мной завтра. Я готова.
 Дрейк нахмурился. Глаза мужа исчезли под нависшими бровями, и
Роуз почувствовала, как ее решимость улетучивается.
 - Я думал, мы договорились о том, что ты не станешь соваться в
мои дела, - произнес он.
 - Поздно. Я уже слишком много знаю о твоих делах.
 - Что ты имеешь в виду? - закричал он, вскакивая на ноги. В
следующую секунду Дрейк вцепился в плечи Роуз и тихо повторил: - Что
ты имеешь в виду?
 Роуз разглядывала безвольно лежащие на коленях руки. Не обращая
внимания на боль в плечах, она медленно произнесла:
 - Доктор Толан считает, что Земля умышленно распространяет
Ингибиционную Смерть. Это так?
 Роуз ждала. Постепенно захват ослаб, он уронил руки и застыл
перед ней с несчастным и побитым видом.
 - С чего ты взяла?
 - Это правда или нет?
 Неестественным, безжизненным голосом Дрейк произнес:
 - Я хочу знать точно, почему ты так решила. И не вздумай корчить
из себя дуру.
 - Если я скажу, ответишь на один вопрос?
 - Какой вопрос?
 - Правда ли то, что Земля действительно распространяет
Ингибиционную Смерть?
 Дрейк простер руки к небу:
 - Ради всего святого, Роуз!
 Он опустился на колени. Потом взял ее за руки, и она
почувствовала, как муж дрожит. Мягким, заботливым голосом Дрейк
сказал:
 - Послушай, Роуз, дорогая, тебе удалось раскопать жареный факт, и
ты думаешь, что сумеешь с его помощью меня подразнить, как это порой
бывает между супругами. Не надо. Я прошу у тебя самую малость. Ты
просто объясни мне подробно, почему ты сказала то, что только что
сказала. - В словах его звучала неподдельная искренность.
 - Сегодня я была в нью-йоркской медицинской академии. Кое-что
почитала.
 - Но почему? Что тебя заставило туда поехать?
 - Во-первых, ты слишком заинтересовался Ингибиционной Смертью.
Во-вторых, доктор Толан заявил, что заболеваемость резко возросла с
началом межзвездных контактов, а их планета к нам ближайшая...
 Роуз замолчала.
 - Что ты вычитала? - подсказал он. - Расскажи, что ты вычитала,
Роуз.
 - Все подтверждается, - произнесла она. - Я просмотрела
направления исследований гаукинян последние десятилетия. Мне стало
ясно, что по крайней мере некоторые из их ученых считают, что
Ингибиционная Смерть возникла на Земле.
 - Они это утверждают?
 - Нет. Во всяком случае прямых утверждений я не нашла. - Она
удивленно посмотрела на мужа. Если бы все действительно было так,
правительство давно бы перепроверило исследования гаукинян по данному
вопросу. Она осторожно поинтересовалась:
 - Ты разве незнаком с результатами их работы, Дрейк?
Правительство...
 - Какое там правительство! - Муж снова резко повернулся к ней.
Глаза его сверкали. Возбужденно, словно он только что совершил важное
открытие, Дрейк воскликнул: - Послушай, а ведь ты в этом разбираешься!
 В самом деле? Неужели он только сейчас понял, как она ему нужна?
 Ноздри Роуз раздулись, и она торжественно объявила:
 - Я - биолог.
 - Ну да, я знаю, - сказал он. - Я имел в виду, что ты как раз
занимаешься проблемой роста. Помнишь, ты мне как-то говорила, что
занимаешься ростом?
 - Ну, можно, наверное, выразиться и так. В рамках
предоставленного мне гранта от "Общества по исследованию рака" я
опубликовала двадцать статей, посвященных зависимости эмбрионального
развития от кислотной структуры клеточного ядра.
 - Это хорошо. Да, теперь вспомнил... - Новая волна возбуждения
охватила Дрейка. - Скажи мне, Роуз... Послушай, мне очень жаль, что я
не сдержался минуту назад. Ты ведь можешь оценить направление их
исследований лучше, чем кто-либо другой, так?
 - Я оценю их достаточно профессионально, да.
 - Тогда объясни мне, как, по мнению гаукинян, распространяется
болезнь? Мне нужны детали.
 - Ты просишь слишком много. Я провела в библиотеке всего
несколько часов. Для ответа на твой вопрос мне нужно гораздо больше
времени.
 - Ну, выдай, по крайней мере, компетентную догадку. Ты даже не
представляешь, насколько это важно.
 Роуз с сомнением произнесла:
 - Попробую. "Очерки по Ингибиции" являются важнейшим трудом в
данной области. В них содержится итог всех проведенных исследований.
 - Вот как? Насколько это современно?
 - Я просматривала периодику. Последний номер примерно годовой
давности.
 - Приводится ли там список его трудов? - Дрейк ткнул пальцем в
сторону комнаты Харга Толана.
 - Более чем кого-либо другого. Он выдающийся исследователь данной
проблемы. Я особо тщательно просмотрела его работы.
 - Что он думает о происхождении этой болезни? Постарайся
вспомнить, Роуз.
 Она покачала головой:
 - Готова поклясться, что он винит в этом Землю, но вместе с тем
он признает, что им ничего неизвестно о способах распространения
болезни. В этом я тоже могу поклясться.
 Дрейк стоял перед ней, стиснув могучие кулаки, и бормотал едва
различимо:
 - Все может измениться в любую минуту...
 Он резко повернулся к двери.
 - Я выясню это прямо сейчас, Спасибо тебе за помощь, Роуз.
 - Что ты собираешься делать? - воскликнула она, бросаясь следом
за мужем.
 - Задам ему пару вопросов. - Дрейк выдвинул ящик комода, порылся
в нем и вытащил пистолет-инжектор.
 - Нет! - завизжала она.
 Он грубо отшвырнул ее в сторону и зашагал по коридору.

 Дрейк распахнул дверь и вошел в комнату пришельца. Роуз суетилась
сзади, пытаясь схватить его за руку. Он замер, глядя на Харга Толана.
 Гаукинянин стоял без движения, взгляд его блуждал в пространстве,
а четыре опорных конечности были растопырены в разные стороны.
 Роуз смутилась. Ей показалось, что своим вторжением они нарушили
глубоко интимный ритуал. Но Дрейк, которому, судя по его виду, было на
все наплевать, подошел к пришельцу на расстояние четырех футов и
остановился. Они стояли лицом к лицу, при этом Дрейк держал
пистолет-инжектор на уровне центра туловища гаукинянина.
 - Теперь спокойно, - процедил Дрейк. - Он постепенно начинает
чувствовать мое присутствие.
 - Откуда ты знаешь?
 - Знаю! - рявкнул Дрейк. - Убирайся!
 Роуз, однако, не пошевелилась, а Дрейк был слишком поглощен,
чтобы обращать на нее внимание.
 На лице гаукинянина задрожали складки кожи. Зрелище было
отвратительным, и Роуз невольно отвернулась.
 Неожиданно Дрейк произнес:
 - Достаточно, доктор Толан. Не стоит подключать конечности. Нам
хватит органов восприятия и голосовых связок.
 - Почему вы вошли в мою комнату отключения? - тихим голосом
спросил гаукинянин. - И почему вы вооружены? - добавил он уже громче.
 Голова его слабо заворочалась на еще безжизненном торсе.
Очевидно, он послушался Дрейка и не подключил конечности. Интересно,
подумала Роуз, откуда Дрейк узнал о возможности частичного
подключения? Она об этом ничего не слышала.
 - Чего вы хотите? - спросил гаукинянин.
 - Ответа на некоторые вопросы, - произнес Дрейк.
 - С пистолетом в руке? Я не собираюсь потакать вашему хамству.
 - Вы мне не потакаете. Считайте, что вы спасаете свою жизнь.
 - В данных обстоятельствах она не играет для меня большой роли.
Очень жаль, мистер Смоллет, что на Земле столь превратно толкуют
понятие гостеприимства.
 - Вы не являетесь моим гостем, доктор Толан, - возразил Дрейк. -
Вы проникли в мой дом под ложным предлогом. Вы преследовали грязные
цели и намеревались использовать меня в своих интересах. Теперь я без
угрызений совести поверну этот процесс в обратную сторону.
 - Лучше застрелите меня. Не стоит терять время.
 - Уверены, что не станете отвечать на мои вопросы? Это
подозрительно само по себе. Выходит, ответы для вас важнее жизни?
 - Для меня важны понятия порядочности. Вам, землянику, это трудно
понять.
 - Наверное, трудно. Но, будучи землянином, я понял другое.
 Дрейк резко метнулся вперед. Роуз не успела воскликнуть, а
гаукинянин не успел пошевелить конечностями, как в руке Дрейка
оказался гибкий конец цилиндра с цианистым калием. В углу широкого
рта, в том месте, где был закреплен шланг, грубая кожа гаукинянина
треснула и разорвалась. Из раны вытекло небольшое количество
бесцветной жидкости; по мере окисления она медленно превращалась в
коричневую желеобразную массу.
 Дрейк дернул за шланг, и цилиндр вылетел из крепления. В
следующий миг Дрейк нажал на контролирующую клапан кнопку, и тихое
шипение прекратилось.
 - Не думаю, чтобы утечка оказалась для нас опасной, - сказал он.
- Надеюсь, теперь вы наконец поймете, что с вами произойдет, если вы
не станете отвечать на мои вопросы, причем так, чтобы у меня не
возникло сомнений в вашей искренности.
 - Верните цилиндр, - медленно произнес гаукинянин. - Если вы
этого не сделаете, я буду вынужден на вас напасть, и вам придется
убить меня.
 - Не обязательно, - сказал Дрейк, отступив на несколько шагов. -
Попробуйте напасть - и я отстрелю вам ноги; если понадобится, то все
четыре. Умереть вы не умрете, но будет мучительно больно. Погибнете вы
позже, от нехватки цианида. Вас ждет крайне неприятная смерть. Я всего
лишь землянин и не могу оценить всего ее ужаса, но вы, я надеюсь,
понимаете, о чем идет речь?
 Гаукинянин разинул пасть, внутри которой шевелилось что-то
желто-зеленое. Роуз едва не стошнило. Ей хотелось завизжать: "Дрейк,
отдай цилиндр!", но она не смогла даже повернуть головы.
 - Полагаю, пройдет около часа, доктор Толан, прежде чем процесс
станет необратимым. Говорите, и получите свой цилиндр назад.
 - А потом...
 - Потом будет лучше. Даже если я вас пристрелю, вы умрете
достойно, а не задохнетесь от нехватки цианида.
 Похоже, с гаукинянином что-то начало происходить. Голос его
сделался утробным, а слова слились в сплошную кашу, словно ему уже не
хватало энергии на английское произношение.
 - Что вы хотите узнать? - промычал он, не сводя глаз с цилиндра.
 Дрейк поднял цилиндр и потряс им перед лицом гаукинянина.
 - Расскажите о своей теории Ингибиционной Смерти. Зачем вы на
самом деле прилетели на Землю? Почему заинтересовались Бюро пропавших
без вести?
 Роуз замерла в тревожном ожидании. Ей тоже хотелось задать эти
вопросы. Разумеется, в другой обстановке, но в работе Дрейка
необходимость считалась более важным понятием, чем доброта и
человечность.
 Она несколько раз повторила эту мысль, стараясь унять
поднимающуюся в душе ненависть к мужу за то, как он обращается с
доктором Толаном.
 - Серьезный ответ займет более отведенного мне часа. Вы
смертельно унизили меня, заставив говорить под принуждением. На моей
планете такое невозможно ни при каких обстоятельствах. Только в вашем
омерзительном мире меня могли лишить цианида.
 - Вы впустую тратите свой час, доктор Толан.
 - Рано или поздно я все сказал бы сам, мистер Смоллет. Мне нужна
ваша помощь. За этим я и прилетел.
 - Вы по-прежнему не отвечаете на мои вопросы.
 - Отвечу. Несколько лет помимо своей обычной научной деятельности
я занимался изучением клеток больных, страдающих Ингибиционной
Смертью. Методы, которыми я пользуюсь, вызывают осуждение у
большинства моих сограждан, поэтому мне приходилось работать без
помощников в обстановке строгой секретности. Думаю, что в вашем
обществе так же неприязненно относятся к вивисекции людей. По этой
причине я хотел подтвердить полученные результаты здесь, на Земле,
прежде чем предоставить их на суд моих коллег.
 - В чем заключается ваша теория? - спросил Дрейк. Глаза его вновь
загорелись яростным огнем.
 - Чем больше я работал, тем яснее мне становилось, что
исследования Ингибиционной Смерти идут в неверном направлении. В
физическом плане проблема решения не имеет. Ингибиционная Смерть
является исключительно болезнью сознания.
 - Конечно, это не психосоматическая болезнь, доктор Толан, -
вмешалась Роуз.
 Тонкая серая пленка затянула глаза гаукинянина. Он больше не
смотрел в их сторону. Слабеющим голосом пришелец пробормотал:
 - Да, миссис Смоллет, это не психосоматическое заболевание. Это
настоящая болезнь разума, умственная инфекция. У моих больных было
двойное сознание. Под обычным, нормальным сознанием находился чужой
разум. Я работал с пациентами разных рас, страдающими Ингибиционной
Смертью, и повсеместно наблюдал ту же самую картину. Другими словами,
мыслящих рас в галактике не пять, а шесть. И шестая является
паразитом.
 - Но это дико... и невозможно! - воскликнула Роуз. - Вы
ошибаетесь, доктор Толан!
 - Нет. До прилета на Землю я еще допускал возможность ошибки. Но,
побывав в институте и проведя исследование в Бюро пропавших без вести,
я убедился в своей правоте. Почему концепция паразитического разума
представляется вам невозможной? Если его единственная функция
заключается в добывании пищи за счет умственной деятельности других
созданий, такой паразит не оставит после себя ни останков, ни прочих
продуктов жизнедеятельности.
 Несложно представить, что паразитический разум за миллионы лет
эволюции мог утратить все физические атрибуты, сохранив за собой
единственную необходимую функцию. В качестве примера можно привести
обитающего на Земле ленточного червя, не способного ни к чему, кроме
размножения. Существование паразитического разума неизбежно
предполагает исчезновение со временем его физических атрибутов. В
результате не останется ничего, кроме чистого сознания, существующего
за счет пока не ясной для нас функции чужого интеллекта. В частности,
интеллекта землян.
 - Почему именно землян? - спросила Роуз.
 Дрейк отступил еще на один шаг, замер и вопросов больше не
задавал. Он был доволен, что гаукинянин наконец заговорил.
 - Неужели вам не приходило в голову, что шестой разум зародился
на Земле? Человечество с самого начала жило с ним, адаптировалось к
нему и перестало его замечать. В этом и заключается причина того, что
высшие животные Земли, в том числе и человек, перестают расти с
достижением зрелости, а потом умирают от так называемой естественной
смерти. Это результат всеобщей паразитической инфекции. Отсюда и ваш
сон со сновидениями. Сон как раз и есть тот период, когда кормится
разум-паразит; может быть, в эти минуты вы хотя бы относительно
осознаете его присутствие. Этим же объясняется, что земное сознание -
единственное нестабильное сознание из всех известных. Где еще во всей
галактике вы найдете раздвоение личности и прочие подобные проявления?
Да что там говорить, посмотрите вокруг, и вы заметите немало людей,
чье сознание поражено разумом-паразитом!
 Каким-то образом разуму-паразиту удалось пересечь пространство. В
физическом плане он ничем не ограничен. Он способен впадать в спячку и
в этом состоянии пересекать огромные расстояния. Почему это сделал
первый из них, я не знаю; вероятно, этот вопрос так и останется
тайной. Но едва стало ясно, что в галактике существуют другие мыслящие
миры, обозначился слабый, но устойчивый поток паразитического сознания
через космос. Очевидно, мы, представители других мыслящих рас,
оказались для паразита неслыханным лакомством, ибо ему надо прилагать
чудовищные усилия, чтобы до нас добраться. Полагаю, далеко не всем
удается преодолеть немыслимый путь, но те, кто достиг цели, считают,
что игра стоила свеч.
 Однако мы, как и жители других миров, не жили с паразитом в
течение миллионов лет, в отличие от человека и его предков. Мы не
успели адаптироваться. Наши слабые особи не вымирали на протяжении
сотен поколений, пока не остались лишь самые выносливые, Другими
словами, если земляне способны переносить инфекцию десятилетиями,
прочие мыслящие существа погибают в течение года.
 - Поэтому вы связываете рост заболеваний с началом межзвездных
контактов между Землей и другими мирами?
 - Да. - На некоторое время наступило молчание, затем гаукинянин
встрепенулся и неожиданно энергично произнес: - А теперь верните мой
цилиндр. Я ответил на ваш вопрос.
 - Как насчет Бюро пропавших без вести? - холодно поинтересовался
Дрейк. Он снова потряс цилиндром, но на этот раз гаукинянин на него
даже не взглянул. Серая пленка на его глазах загустела. Роуз не могла
понять, что это - обычная усталость, или первые признаки недостатка
цианида.
 Гаукинянин сказал:
 - Точно так же, как мы не приспособлены к разуму, паразитирующему
на людях, так и инфекция еще не при способилась к нам.
Сознание-паразит может существовать в нашем мозгу, но не может
размножаться, имея нас в качестве единственного хозяина и носителя.
Другими словами, Ингибиционная Смерть не является непосредственным
заразным заболеванием для нашего народа.
 Роуз в ужасе уставилась на пришельца:
 - К чему вы клоните, доктор Толан?
 - Жители Земли остаются основными хозяевами паразита. Землянин
может заразить любого из нас при непосредственном контакте. Но
поселившийся в нашем сознании, паразит не способен размножаться. Для
этого ему надо любой ценой попасть снова к землянину. До начала
межзвездных контактов ему приходилось отправляться обратно через
космическое пространство, что существенно сдерживало распространение
болезни. Сегодня мы заражаемся, в том числе и повторно, благодаря
путешествующим по галактике землянам.
 - А пропавшие без вести... - едва слышно пробормотала Роуз.
 - Являются промежуточными хозяевами. Конечно, я еще не разобрался
в точном механизме этого процесса. Но, похоже, сознание землян
мужского пола лучше приспособлено для этой цели. Помните, мне сообщили
в институте, что средняя продолжительность жизни мужчины на три года
меньше, чем у женщины. Как только происходит размножение,
инфицированный мужчина покидает Землю и отправляется на космическом
корабле в другие миры. Он исчезает.
 - Но это невозможно, - возразила Роуз. - Ваши слова означают, что
сознание-паразит контролирует поступки хозяина! Если бы это было так,
на Земле давно бы заметили присутствие чужаков.
 - Подобный контроль, миссис Смоллет, заметить почти невозможно,
более того, он скорее всего осуществляется исключительно в период
активного воспроизведения. Я не случайно обратился в Бюро пропавших
без вести. Почему исчезают молодые мужчины? У вас существуют на этот
счет экономические и психологические объяснения, но их явно
недостаточно... Я очень плохо себя чувствую и больше не могу говорить.
Скажу лишь одно. Ваш и мой народы имеют в лице паразитирующего
сознания общего врага. Земляне тоже не должны погибать против своей
воли. Поскольку мои результаты были добыты не стандартными методами,
меня бы вряд ли поняли на Гаукине. Я хотел представить их властям
Земли и обратиться к ним за помощью в искоренении болезни.
 Представьте мою радость, когда я узнал, что супруг одного из
биологов института является членом важнейшей правительственной силовой
структуры. Естественно, я сделал все, что было в моих силах, чтобы
попасть в ваш дом на правах гостя. Я хотел переговорить с вами в
частном порядке, убедить вас в ужасной правде и использовать положение
мужа для атаки на паразитов.
 Теперь, конечно, это невозможно. Я вас не виню. Нельзя было
ожидать, что земляне поймут психологию моей расы. Так или иначе, вы
должны усвоить следующее. После того, что случилось, я не могу с вами
общаться. Более того, я не намерен больше оставаться на Земле.
 - Выходит, - произнес Дрейк, - что вы один из всего вашего народа
знакомы со своей теорией?
 - Я один.
 Дрейк протянул цилиндр:
 - Ваш цианид, доктор Толан.
 Гаукинянин жадно вытянул передние конечности. Его гибкие пальцы
умело манипулировали со шлангом и выпускным клапаном. Спустя десять
секунд он приладил трубку и принялся жадно вдыхать газ.
 Дрейк дождался, когда его дыхание успокоится, а потом
хладнокровно поднял пистолет и выстрелил. Роуз завизжала.
 Гаукинянин продолжал стоять. Его четыре конечности не могли
согнуться, но голова отвалилась вбок, а из отвисшего дряблого рта
вывалился шланг с цианистым калием. Дрейк снова заткнул клапан,
отшвырнул цилиндр в сторону и мрачно уставился на мертвое существо.
 По внешнему виду никоим образом нельзя было догадаться, что оно
убито. Крошечная пулька из пистолета-инжектора, еще меньшая, чем
диаметр иглы, давшей название этому оружию, бесшумно и легко пробила
тело и разорвалась в брюшной полости, причинив страшные повреждения.
 Роуз с диким криком выскочила из комнаты. Дрейк кинулся следом и
схватил ее за руку. Она слышала тяжелые, мощные шлепки его ладони по
своему лицу, но боли не ощущала. Потом Роуз разрыдалась.
 - Я тебе говорил, не суйся в это дело, - прорычал Дрейк. - Что ты
теперь собираешься делать?
 - Пусти меня! - выкрикнула она. - Я хочу уйти. Я хочу уйти
насовсем!
 - Из-за того, что я выполнил свой долг? Ты же слышала, что
наговорил этот монстр. По-твоему, я мог позволить ему улететь и
распространять эти враки дальше? Представь, что произойдет, если ему
поверят? Ты в состоянии вообразить результаты межзвездной войны? А
если им придет в голову уничтожить нас всех, чтобы остановить эту
болезнь?
 С усилием, от которого все внутри нее перевернулось, Роуз взяла
себе в руки. Она твердо посмотрела в глаза Дрейку и произнесла:
 - То, что сказал доктор Толан, не ложь и не ошибка, Дрейк.
 - Ладно, хватит глупостей. Тебе надо поспать.
 - Я знаю, что он сказал правду, потому что в Комиссии по
безопасности знакомы с этой теорией и признают ее правоту.
 - Откуда ты взяла эту чушь?
 - Ты сам дважды проговорился.
 - Сядь, - приказал Дрейк. Роуз опустилась на диван, и он
вопросительно на нее посмотрел. - Значит, я дважды прокололся, так? У
тебя выдался сложный денек, дорогая. Похоже, ты запуталась в своем
расследовании. Есть вещи, которые следует хранить в тайне. - Он тоже
сел и скрестил ноги.
 Да, подумала Роуз, денек выдался нелегкий. Со своего места она
могла видеть электрические часы на кухонной стене; они показывали два
часа после полуночи. Тридцать пять часов назад Харг Толан вошел в их
дом. Теперь он мертвый валялся в отведенной ему спальне.
 - Ну, - произнес Дрейк, - расскажи мне, где же я допустил промах?
 - Ты побледнел, когда Харг Толан назвал меня очаровательной
хозяйкой. Слово "хозяйка" имеет два значения, Дрейк. Хозяин - это еще
и тот, за чей счет существует паразит.
 - Раз, - кивнул Дрейк. - А еще?
 - Это произошло до прихода Харга Толана. Ты, наверное, забыл,
Дрейк. Ты говорил о том, как неприятно для гаукинян общаться с
землянами, а я сказала, что Харг Толан - доктор и это его работа.
Потом я спросила, неужели ты думаешь, что нашим докторам нравится
ездить в тропики и позволять комарам пить их кровь. Помнишь, как ты
разозлился?
 Дрейк рассмеялся.
 - Вот уж не думал, что меня так легко расколоть. Комары - это
хозяева для паразитов малярии и желтой лихорадки. - Он вздохнул. - Я
всеми силами старался держать тебя подальше от этого дела. Я очень не
хотел пускать гаукинянина в наш дом. Я даже попробовал тебя запугать.
Теперь мне не остается ничего другого, как сказать тебе правду. Я
вынужден это сделать, поскольку только правда или смерть могут тебя
успокоить. А убивать тебя я не хочу.
 Роуз вытаращила глаза и забилась в самый угол дивана.
 - Комиссия знает все, - проговорил Дрейк. - Но никакой пользы нам
от этого нет. Мы можем лишь не допустить распространения информации
среди других миров.
 - Правду нельзя прятать вечно! Харг Толан ее узнал. Ты убил его,
но другой пришелец повторит его открытие, а потом третий, четвертый...
Нельзя убить их всех.
 - И это мы знаем, - сказал Дрейк. - У нас нет выбора.
 - Почему? - крикнула Роуз. - Харг Толан предложил выход. Он
ничего не говорил об угрозах и войне миров. Он предложил нам
объединить усилия с учеными других цивилизаций и вместе истребить
паразита. Мы в состоянии это сделать! Если мы, в содружестве с
остальными, приложим все усилия...
 - Хочешь сказать, что им можно верить? Он что, говорил от имени
своего правительства или правительств других миров?
 - Мы были обязаны пойти на риск!
 - Ты просто не понимаешь, - Дрейк наклонился и взял в свои ладони
ее непослушные, холодные руки. - Может, тебе покажется смешным, что я
берусь, учить тебя твоей же специальности, но я хочу, чтобы ты меня
выслушала. Харг Толан был прав. Человек и его доисторические предки
жили с паразитическим разумом в течение бессчетных столетий, гораздо
дольше, чем существует вид Homo sapiens. За это время мы не только к
нему адаптировались, мы стали от него зависеть. Это уже не паразит.
Это пример взаимного сотрудничества. У вас, биологов, существует
специальный термин.
 Роуз выдернула руку.
 - О чем ты говоришь? О симбиозе?
 - Именно. Не забывай, что у нас есть свое заболевание, прямо
противоположное тому, которым страдают остальные разумные расы -
неконтролируемый рост клеток. Мы уже упоминали о нем по контрасту с
Ингибиционной Смертью. Ну, теперь скажи мне, что является причиной
рака? Сколько лет биологи, физиологи, биохимики и все прочие работают
над этой проблемой? И многого ли достигли? А почему? Можешь ответить?
 - Нет, - медленно произнесла Роуз, - не могу. К чему ты клонишь?
 - К тому, что, если мы сумеем избавиться от паразита, мы получим
вечный рост и вечную жизнь, во всяком случае до тех пор, пока нам не
надоест расти или жить, после чего мы всегда сможем поставить
аккуратную точку. Но с тех пор как человеческое тело утратило
способность к неограниченному росту, прошло слишком много миллионов
лет. Сможет ли оно вернуться в прежний режим? Готово ли оно к этому
химически? Достаточно ли у него... ну, как вы их называете...
 - Ферментов, - прошептала Роуз.
 - Да, ферментов. Так вот, для нас это стало невозможным. Если в
силу каких-либо причин паразитический разум, как называет его Харг
Толан, действительно покинет тело человека или окажутся нарушены его
взаимоотношения с человеческим сознанием, рост, конечно, начнется,
только не тот, который нам нужен. У нас такой рост называется раком.
Вот и все. Мы не можем избавиться от паразита. Мы с ним повязаны
навечно. Чтобы покончить с Ингибиционной Смертью, жителям других миров
придется стереть с лица Земли всех позвоночных. У них нет другого
выхода, и мы не должны допустить, чтобы они это поняли. Теперь тебе
ясно?
 Пересохшими губами Роуз с трудом произнесла:
 - Я поняла, Дрейк. - Она заметила, что лоб его был мокрым и на
щеках остался след от ручейков пота. - Теперь тебе придется вытащить
труп из дома.
 - Время позднее, проблем с этим не будет. Начиная с этой минуты,
- муж пристально посмотрел ей в глаза, - я не знаю, когда я вернусь.
 - Я поняла, Дрейк, - повторила Роуз.
 Харг Толан оказался тяжелым. Дрейку пришлось волочить его через
всю квартиру. Роуз с содроганием отвернулась. Она не открывала глаз,
пока не услышала, как закрылась входная дверь. Затем она еще раз
прошептала:
 - Я поняла, Дрейк.

 Было три часа утра. Прошел почти час с тех пор, как за Дрейком и
его ношей мягко защелкнулся замок. Она не знала, куда он пошел, и что
собирался делать...
 Роуз тупо смотрела в одну точку. Ни спать, ни вообще шевелиться
не хотелось. Она гоняла мысли по тесному кругу, стараясь не думать о
том, что узнала и что хотела узнать.
 Сознание-паразит! Случайность или причудливая расовая память,
тонкий, стойкий аромат традиций и озарений, уходящих в глубины
неправдоподобных тысячелетий, поддерживали странный миф о
происхождении человека? Прежде всего, на Земле было две мыслящих расы:
люди в садах Эдема - и змей "хитрее любого зверя в полях". Змей
заразил человека и потерял из-за этого свои конечности. Его физические
атрибуты оказались лишними. А человек вследствие заражения потерял
райский сад и вечную жизнь. В мир пришла смерть.
 Несмотря на все усилия Роуз, круг ее мыслей расширялся и тяготел
к Дрейку. Она прогоняла эти мысли, но они возвращались. Она начинала
считать про себя и перечислять названия предметов, находящихся в поле
зрения. Под конец она стала выкрикивать "Нет, нет, нет", но мысли
возвращались, и спасения от них не было.
 Дрейк ее обманул. Его версия выглядела вполне правдоподобно и
вполне сошла бы за правду при других обстоятельствах, но Дрейк не был
биологом. Рак не может быть болезнью, обусловленной утраченной
способностью к нормальному росту. Раком заболевают еще растущие дети,
он способен поразить даже эмбриональную ткань. Он встречается у рыб,
которые, как мыслящие существа с других планет, растут всю жизнь и
умирают только из-за болезни или несчастного случая. Рак поражает не
обладающие сознанием растения, на которых нельзя паразитировать. Рак
не зависит от роста или его отсутствия, это универсальная болезнь
всего живого. Ни одна ткань и ни один многоклеточный организм не
обладают против него полным иммунитетом.
 Не стоило Дрейку утруждать себя враньем. Он не имел права на
сентиментальную слабость. Он должен был убить ее. Она расскажет обо
всем в институте. Паразит может быть побежден. Его отсутствие не
вызовет заболевания раком. Но кто ей поверит?
 Роуз прикрыла глаза руками. Пропавшие без вести молодые мужчины
находились, как правило, на первом году семейной жизни. Каким бы ни
был процесс размножения сознания-паразита, он должен включать в себя
близкий контакт с другим паразитом - другими словами, между их
хозяевами должно существовать близкое и продолжительное общение. Такое
обычно бывает на первом году совместной жизни.
 Роуз чувствовала, как ее мысли медленно отключаются.
 К ней придут. Ее спросят: "Где Харг Толан?" А она ответит: "С
моим мужем". Только они все равно спросят: "А где ваш муж?" - потому
что его тоже не будет. Она ему больше не нужна. Он никогда не
вернется. И они никогда его не найдут, потому что он улетит в космос.
А она заявит в Бюро пропавших без вести сразу о двоих: Дрейке Смоллете
и Харге Толане.
 И тогда она начала смеяться. Роуз хотела остановиться, но ничего
не получалось, уж очень все вышло смешно. Она искала ответы на
множество вопросов и нашла их все. Она даже нашла ответ на вопрос,
который считала не относящимся к делу.
 Она наконец поняла, зачем Дрейк на ней женился.

