

ОТКАЗОНЕУСТОЙЧИВЫЙ
Fault-Intolerant
© M. Гутов, перевод, 1997

9 января

Я, Абрам Иванов, наконец приобрел себе домашний компьютер; текстовый процессор, если совсем точно. Я оттягивал это событие сколько хватало сил. Я искал веские аргументы. До сих пор я прекрасно обходился пишущей машинкой, что не помешало мне стать самым плодовитым автором в Америке. В прошлом году я опубликовал более тридцати книг. Среди них были небольшие детские книжки. Были антологии. Но были также и романы, сборники рассказов, эссе и публицистика. Стесняться мне нечего.

Зачем тогда, спросите, мне нужен текстовый процессор? Быстрее я все равно работать не могу. Но есть, знаете, такое понятие, как аккуратность. Печатать на машинке означает вносить бесконечные правки чернильной ручкой, чего, надо сказать, уже давно никто не делает. Я не хочу, чтобы моя рукопись выглядела как белая ворона. Не хочу, чтобы редакторы рассматривали мою работу как второсортную только потому, что на ней сохранились следы правки.

Проблема заключалась в том, чтобы найти машину, на которой мне не пришлось бы года два учиться работать. Я не могу похвастаться особой сообразительностью... в чем неоднократно признавался на страницах своего дневника. И еще. Желательно, чтобы эта машина не ломалась через день. Механические поломки меня убивают.

Поэтому я приобрел «отказоустойчивую». Это означает, что, если что-то пойдет не так, машина будет себе работать дальше, определит вышедший из строя узел, по возможности его исправит, а если у самой не получится, то доложит о поломке, устранить которую способен любой человек. Другими словами, на ней может работать не специалист. Как раз то, что мне надо.

5 февраля

Последние дни я почти ничего не писал, так как все время возился с процессором. С трудом начало получаться. Но работа пока идет медленно. Должен сказать, что коэффициент умственного развития у меня высокий, но само развитие весьма специфично. Писать я умею, а вот управляться с механическими приборами — не очень.

В общем, дело движется. Причина же моего относительного прогресса заключалась в следующем. Представитель производителя пообещал, что машина не будет давать сбоев, а если такое и случится, всегда сумеет самостоятельно их отладить. Замену частей придется делать не чаще чем раз в пять лет.

А когда все-таки потребуется что-нибудь поменять, компьютер сообщит, какой узел вышел из строя, после чего сам произведет замену, подсоединит провода, смажет детали и отторгнет неисправный блок, который потом надо выбросить.

Подобное не может не увлечь. Мне вдруг захотелось, чтобы что-то вышло из строя и я, как бы невзначай, смог бы заметить в кругу знакомых: «Вот, полетел предохранитель на дискомбобулаторе. Пришлось менять. Плевое дело. Для меня это пустяки». Все равно никто не поверит.

Хочу написать на своем процессоре рассказ. Коротенький. Не более двух тысяч слов. Если запутаюсь, всегда можно пересесть на машинку, а потом, когда обрету уверенность, попробовать снова.

14 февраля

Я не запутался. Теперь, когда дело сделано, я могу говорить об этом спокойно. Рассказ пошел как по маслу. Я отнес рукопись в редакцию, и ее без всяких проблем приняли. Все, как положено.

Вот я и приступил наконец к новому роману. За него следовало сесть еще месяц назад, но я хотел вначале научиться работать на текстовом процессоре. Надеюсь, что все получится. Даже забавно, что не придется перелопачивать груду желтых листов, когда захочу уточнить, что же я написал сто страниц назад. Бог даст, научусь делать это и на дисках.

19 февраля

В компьютере установлена система исправления орфографических ошибок. Я даже растерялся, поскольку представитель фирмы меня не предупредил. Поначалу машина не обращала внимания на опечатки, и Мне самому приходилось вычитывать каждую страницу. Затем, ни с того ни с сего, процессор начал помечать каждое незнакомое ему слово. Это оказалось весьма некстати, поскольку у меня богатый словарный запас и я люблю придумывать так называемые неологизмы. Разумеется, все имена собственные компьютер тоже воспринимает как ошибки.

Бесконечные поправки, в которых не было никакой необходимости, меня раздражали, и я позвонил на фирму.

Представитель сказал:

— Не волнуйтесь, мистер Иванов. Если процессор ставит под сомнение слово, которое вы не хотите исправлять, просто напечатайте его еще раз. Тогда он перестанет обращать на него внимание.

Это меня озадачило.

— Неужели придется составлять словарь для компьютера? Как же он узнает, что верно, а что нет?

— Это и есть отказоустойчивость, мистер Иванов, — ответил он. — Базовый словарь уже заложен в машину. Теперь она набирается от вас новых слов. Со временем вы заметите, что незнакомых слов становится все меньше и меньше. По правде говоря, мистер Иванов, у вас самая последняя модель. Мы сами не знаем до конца всех ее возможностей. Наши испытатели называют отказоустойчивостью способность процессора продолжать работу, несмотря на собственные ошибки. При этом он не должен допускать ошибок со стороны пользователя. В этом и заключается отказонеустойчивость. Пожалуйста, звоните, если что-то покажется вам сложным. Компании чрезвычайно важно знать ваше мнение.

Не нравится мне все это.

7 марта

Я продолжаю биться с текстовым процессором и, право, не знаю, что и думать. В течение долгого времени он отмечал все неправильные слова, а я терпеливо печатал их по второму разу. Компьютер определенно научился выделять настоящие ошибки. С этим проблем не возникало. Иногда я специально изменял в длинном слове какую-нибудь букву, чтобы посмотреть, ухватится ли он за опечатку. Например, я печатал «превосхотить», или «ваккум», или «Конектикут». Процессор почти никогда не ошибался.

И вот вчера произошло примечательное событие. Процессор перестал ждать, когда я напечатаю ошибочное слово по второму разу. Он начал самостоятельно исправлять написанное. Бывает, невольно ткнешь пальцем в соседнюю клавишу, и получается «н5т» вместо «нет». И вдруг на моих глазах «5» превращается в «е». Да так быстро!

Я начал намеренно вставлять в слова неверные буквы. На экране мелькало предупреждение об ошибке. Не успевал я моргнуть, как процессор менял букву на правильную.

Сегодня утром я позвонил представителю.

— Хм-м, — произнес он. — Любопытно.

— Скорее опасно, — проворчал я. — Компьютер может внести в текст ошибки. Если я напечатаю «плвть», должен ли он исправить это буквосочетание на «плавать» или «плавить»? И как прикажете быть, если машина решит, что я имел в виду «плавать», а я хотел написать «плевать»? Улавливаете мою мысль?

В ответ он мне заявляет:

— Я обсуждал ваши проблемы с лучшим разработчиком фирмы. Он говорит, что процессор научился улавливать внутренний смысл вашей работы и знает, какое именно слово вы хотели употребить. По мере того как вы пишете, он настраивается на ваш стиль и интегрирует его в свою память.

Жутковато, но, наверное, удобно. Теперь не надо вычитывать рукописи.

20 марта

Вычитывать рукопись и в самом деле не пришлось. Машина взяла на себя даже пунктуацию и порядок слов.

Когда это произошло впервые, я не мог поверить своим глазам. Решил, что у меня помутнение.

Между тем компьютер все чаще делал исправления, не дожидаясь моей команды. Наконец наступил момент, когда я понял, что не могу по своей воле совершить грамматическую ошибку. Если бы я попытался написать что-то наподобие «Джек, и Джил полезли в гору», запятая просто бы не появилась. Как бы я ни старался написать «Я имеет книгу», на экране все равно появлялось «Я имею книгу». Точно так же я не смог бы написать фразу «Джек, равно как и Джил, полезли в гору» без запятых. Они появились бы без моего вмешательства.

Хорошо, что я веду этот дневник от руки, иначе бы мне не удалось объяснить, что я имею в виду. Я бы не сумел привести пример с ошибкой.

По правде говоря, мне не очень нравится, что компьютер спорит со мной по поводу грамматики. Еще хуже, что он всегда оказывается прав.

Ладно, в конце концов, я не завожусь, когда корректор возвращает мою рукопись с исправлениями в каждой строчке.

Я всего лишь писатель, а не специалист по тонкостям английского языка. Ошибки исправляют те, кто не в состоянии писать сам. А теперь пусть правит процессор. Мне от этого только легче.

17 апреля

Кажется, я поторопился, нахваливая свой компьютер. В течение трех недель он исправлял за мной все помарки, и работа шла как по маслу. У нас получилась слаженная команда. Я занимался творчеством, а процессор — техническим воплощением моих идей.

Но вчера вечером он вдруг отказался работать. Какие бы клавиши я ни нажимал, на экране ничего не менялось. Компьютер был включен, напряжение в розетке было нормальное, я делал все, как положено. Но машина не работала. Вот тебе и «раз в пять лет», подумал я. Прошло всего четыре с половиной месяца, а полетело сразу столько деталей, что процессор встал как вкопанный.

Теперь придется ждать, когда с завода пришлют необходимые запчасти. Разумеется, это произойдет не завтра. Понятное дело, я лез на стенку от злости. Снова садиться за машинку, а потом от руки исправлять ошибки или перепечатывать целые страницы уже не хотелось.

В ужасном расположении духа я улегся в постель и долго не мог уснуть. Утром, едва успев перекусить, я ворвался в кабинет и направился к компьютеру. Кажется, он сумел прочесть мои мысли и понял, что шутки плохи. Я был готов сбросить его со стола, с еще большей радостью я вышвырнул бы его в окошко. Как бы то ни было, процессор заработал! Причем сам. Я не притронулся ни к единой клавише. Слова появлялись на экране гораздо быстрее, чем я сумел бы их напечатать. Началось так:

Абрам Иванов ОТКАЗОНЕУСТОЙЧИВЫЙ

Я уставился на экран. Процессор продолжал вести мой дневник, рассуждая о себе так, как это делал я, только гораздо лучше. Проза была плавнее, выразительнее, с изрядной долей юмора. Через пятнадцать минут все было закончено, еще через пять принтер сбросил текст на бумагу.

Очевидно, это была разминка, ибо тут же на экране появилась последняя страница моего романа, а потом пошли новые слова. Без моего участия.

Я понял, что текстовый процессор научился писать. Он строчил мои произведения так, как это сделал бы я, только лучше.

Отлично! Больше не надо работать. Компьютер творил от моего имени, моим стилем, но без моих огрехов. Мне оставалось собирать восхищенные рецензии и грести гонорары.

Чего, казалось бы, еще желать!.. Но я не случайно считаюсь самым плодовитым автором Америки. Так уж сложилось, что я люблю писать. И ничем другим заниматься не намерен.

Теперь, когда за меня пишет текстовый процессор, чем прикажете заполнить остаток жизни?

===============




Айзек Азимов. Открытие Уолтера Силса


 --------------
 Журнал "Наука и жизнь". Пер. - Т.Гинзбург.

 --------------


 Уолтер Силс не впервые размышлял о том, что жизнь сурова и безрадостна.
Он окинул взглядом свою жалкую лабораторию и зло усмехнулся: торчать в
этой грязной дыре, перебиваться случайными анализами руды, едва окупающими
самое необходимое химическое оборудование, когда другие, может быть, и
вполовину его не стоящие, работают в крупных индустриальных концернах и
горя не знают.
 Он посмотрел в окно на багровеющий в пламени заката Гудзон и мрачно
подумал, что неизвестно еще, принесут ли ему эти последние опыты наконец
славу и состояние, к которым он так стремился, или все снова лопнет, как
мыльный пузырь.
 Незапертая дверь скрипнула, открывая взору веселое лицо Юджина
Р.Тэйлора. Силс приглашающе махнул рукой, и в лаборатории вслед за головой
возник весь Тэйлор.
 - Привет, старый пьянчуга! - Это прозвучало громко и беззаботно. - Как
дела?
 Силс неодобрительно покачал головой.
 - Завидую твоему легкому взгляду на жизнь, Джин. Дела, да будет тебе
известно, плохи. Мне нужны деньги, а денег нет.
 - Ну, а у меня разве есть деньги? - рассмеялся Тэйлор.
 - Но стоит ли из-за этого огорчаться? Тебе пятьдесят, и ничего, кроме
плеши, огорчения тебе не принесли. Мне тридцать, и я хочу сохранить свои
прекрасные каштановые волосы.
 Силс растянул в улыбке рот.
 - И все-таки деньги у меня будут, Джин. Потерпи, увидишь.
 - Твои новые идеи оправдываются?
 - Оправдываются? А ты ведь не все еще знаешь? Ладно, иди сюда, я покажу
тебе, какого достиг прогресса.
 Тэйлор подошел следом за Силсом к столику, на котором стояла подставка
с пробирками и в одной из пробирок просвечивало металлическим блеском с
полдюйма какого-то вещества.
 - Сплав натрия с ртутью, или, как ее называют, амальгама натрия, -
пояснил Силс. Он взял пузырек с надписью "Раствор хлористого аммония" и
налил немного в пробирку. Амальгама натрия моментально стала рассыпаться в
рыхлую, губчатую массу. - Это, - продолжал Силс, - амальгама аммония.
Радикал аммония (NH4) реагирует здесь, как металл, образуя соединение с
ртутью. - Он подождал конца реакции и вылил скопившуюся в пробирке
жидкость, сообщив Тэйлору: - Амальгама аммония - очень нестойкое
соединение, поэтому действовать надо быстро. - Он схватил колбу со
светло-желтым, приятно пахнувшим раствором и наполнил пробирку.
 Под действием встряхивания амальгама аммония исчезла; по дну пробирки
каталась теперь лишь капля жидкого металла.
 Тэйлор уставился на нее, раскрыв рот.
 - Что здесь произошло?
 - Эта желтая жидкость - сложное производное гидразина, мною открытое и
названное аммоналином. Формулу я еще не вывел, но это неважно. Суть в том,
что аммоналин обладает свойством выделять аммоний из амальгамы. Теперь на
дне пробирки осталась чистая ртуть; аммоний перешел в раствор.
 Безучастность Тэйлора привела Силса в возбуждение.
 - Неужели тебе непонятно? Я на полпути к получению аммония в чистом
виде, что до сих пор считалось невозможным! Решение такой задачи означает
славу, признание, Нобелевскую премию и, может быть, многое другое.
 - Вот это да! - Взгляд Тэйлора стал почтительнее. - Не думал, что эта
желтая штука так важна. - Он потянулся к пробирке, но Силс остановил его.
 - Я еще отнюдь не кончил, Джин. Я должен получить его в виде свободного
металла, а это пока не выходит. Каждый раз, когда я пытаюсь выпарить
аммоналин, аммоний неизменно разлагается на аммиак и водород... Но я его
получу, я его получу!


 Две недели спустя Тэйлор был срочно вызван в лабораторию и примчался,
предвкушая важные новости.
 - Ты его получил?
 - Получил, и это еще значительнее, чем в думал! Дело сулит миллионы! -
Глаза Силса лучились экстазом. - До сих пор я решал задачу не с того
конца. Я подогревал раствор, и аммоний разлагался. Теперь я применил
охлаждение. Получилось, как с обыкновенным рассолом, который при медленном
замораживании дает пресный лед, а соль выкристаллизовывается. К счастью,
температура замерзания аммоналина 18 градусов по Цельсию, так что сильного
охлаждения не требуется.
 Театральным жестом он указал на стоявшую в стеклянном контейнере
мензурку с блеклыми иглообразными кристаллами, покрытыми тонкой
тускло-желтой пленкой.
 - А контейнер зачем? - спросил Тэйлор.
 - Пришлось наполнить его аргоном, чтобы аммоний - вот это желтое
вещество поверх кристаллов аммоналина - сохранился в свободном виде. Он
так активен, что реагирует с чем угодно, кроме инертных газов.
 Тэйлор восторженно похлопал своего самодовольно улыбавшегося друга по
спине.
 - Погоди, Джин, ты еще не видел главного.
 Силс повлек друга в дальний конец комнаты и дрожащим пальцем указал на
другой контейнер, в котором лежал брусок желтого металла, блестящий,
сверкающий, искрящийся.
 - Это, друг мой, окись аммония (NH4O2), полученная из свободного
металлического аммония с помощью абсолютно сухого воздуха. Она совершенно
инертна. Этот запаянный контейнер, в частности, содержит некоторое
количество хлора, а реакции не происходит. Стоить окись будет не больше,
чем алюминий, пожалуй, даже меньше, а по виду она богаче настоящего
золота. Представляешь, какие здесь таятся возможности?
 - Еще бы! - воскликнул Тэйлор. - Ты завоюешь всю страну. Ты сможешь
создать аммониевые украшения, и аммониевую посуду, и миллион других вещей.
А кто знает, сколько применений это найдет в промышленности? Ты
разбогател, Уолт, ты разбогател!
 - Мы разбогатели, - мягко поправил Силс, идя к телефону. - Надо
сообщить в газеты. Я хочу сразу начать делать деньги.
 Тэйлор нахмурился.
 - Может, лучше держать это пока в тайне, Уолт.
 - О, я не стану делиться с ними секретами производства. Я скажу лишь в
общих чертах о самой идее. К тому же мы в безопасности: заявка на патент
уже находится в Вашингтоне.
 Силс ошибался! Ближайшие два дня оказались для обоих друзей весьма
опасными.


 Дж.Тсрогмортон Бэнкхед [Тсрогмортон - улица в Лондоне, на на которой
расположены крупные банки; Бэнкхед - глава банка] был из числа так
называемых "королей индустрии". Как глава "Экми хромиум" и "Силвер
плэйтинг корпорэйшн", он, без сомнения, заслужил этот титул, но для своей
покорной, многострадальной жены он всегда был просто желчным, всем
недовольным супругом, особенно за завтраком, а сейчас он завтракал.
 Сердито шурша газетой, он надкусил бутерброд и прошипел:
 - Этот человек управляет страной! - Он с отвращением ткнул пальцем в
жирный, крупный заголовок. - Я говорил раньше и скажу снова, что он
спятил. Он не угомонится...
 - Джозеф, прошу тебя, - взмолилась жена, - ты побагровел. Вспомни о
своем давлении. Ты знаешь, доктор не велел тебе читать известия из
Вашингтона, если они так тебя нервируют. Послушай, дорогой, что я скажу
тебе о нашей кухарке. Она...
 - Доктор дурак, и ты не лучше! - прорычал Дж.Тсрогмортон Бэнкхед. - Я
буду читать все, что мне угодно, и багроветь, когда мне угодно. - Он
поднес к губам чашку и, заранее морщась, отхлебнул кофе. Тут в глаза ему
бросилась заметка внизу страницы: "Ученый открывает суррогат золота".
Чашка повисла в воздухе, взгляд быстро забегал по строчкам: "...Новый
металл, заявляет ученый, намного превзойдет хром, никель и серебро как
материал для дешевых и прекрасных ювелирных изделий. "Клерк, получающий 20
долларов в неделю, - сказал профессор Силс, - будет есть с аммониевой
тарелки, выглядящей дороже золотого блюда индийского набоба". Не
существует..."
 Но Дж.Тсрогмортон Бэнкхед не читал дальше. Перед его глазами заплясали
руины "Экми хромиум" и "Силвер плэйтинг корпорэйшн", и от этого кошмарного
видения чашка запрыгала в его руке, на брюки выплеснулся горячий кофе.
 Жена в тревоге вскочила.
 - Что случилось? Что случилось, Джозеф?
 - Ничего! - гаркнул Бэнкхед. - Ничего. Ради бога, отвяжись!
 Разъяренный, он выбежал из комнаты, предоставив жене самой отыскивать в
газете, что могло так его взволновать.


 В баре "У Боба" на Пятнадцатой улице обычно в любой час полно народу,
но в утро, о котором идет речь, здесь было всего четверо-пятеро плохо
одетых мужчин, теснившихся вокруг дородного и важного Питера Кв.Хорнсвогла
[фамилия произведена от американского жаргонного словечка "надувать",
"обманывать"], бывшего конгрессмена.
 Питер Кв. Хорнсвогл, по обыкновению, ораторствовал. И тема, опять-таки
по обыкновению, была связана с его деятельностью в конгрессе.
 - Помню, аналогичный случай имел место в конгрессе, когда я выступил
против этого аргумента со следующим возражением: "Достопочтенный
джентльмен из Невады в своем заявлении упускает из виду один весьма важный
аспект проблемы. Он не учитывает, что в интересах всех американцев срочно
заняться машинками для снимания кожицы с яблок, так как, джентльмены, эти
машинки определяют будущее плодоводства в целом, а плодоводство, в свою
очередь, является основой всей экономики великого и славного народа
Соединенных Штатов Америки". - Сделав паузу, он одним глотком отхлебнул
полпинты пива и торжествующе улыбнулся. - Не побоюсь сказать, джентльмены,
что палата представителей бурей оваций ответила на мою речь.
 Один из слушателей восхищенно покачал головой.
 - Надо же так здорово трепать языком! Вы настоящий сенатор!
 - Да, - поддержал бармен. - Просто стыд, что на последних выборах вас
провалили.
 Экс-конгрессмен передернулся и с большой важностью начал:
 - Мне известно из достоверных источников, что в этой избирательной
кампании подкуп достиг беспрецедентн... - Он внезапно умолк, задержав
взгляд на газетной заметке в руках одного из своих слушателей. Он вырвал у
того газету и в полной тишине прочитал сообщение. Когда он снова обратился
к аудитории, глаза его горели. - Я должен покинуть вас, друзья мои.
Срочное дело призывает меня в муниципалитет. - Он перегнулся через стойку
к бармену и понизил голос до шепота: - У вас не найдется 25 центов? Я
обнаружил, что по забывчивости оставил свой бумажник у мэра. Деньги я вам,
конечно, верну завтра же.
 Сжимая отданный ему неохотно четвертак, Питер Кв. Хорнсвогл покинул
бар.


 В маленькой, темной комнатушке где-то в нижнем конце Первой авеню Майкл
Мэгер, больше известный полиции под выразительной кличкой Майк-Стрелок,
чистил свой надежный револьвер и бубнил лишенную мелодии песню. Дверь
скрипнула, и Майк обернулся.
 - Это ты, Слэппи?
 - Да. - В комнату боком протиснулся сморщенный человечек.
 - Я принес тебе вечернюю газету. Копы [полицейские] все еще думают, что
та кража - дело Брэгони.
 - Да? Ну и хорошо. - Он снова склонился над своим револьвером. - Что
еще новенького?
 - Какая-то тетка, рехнувшись, покончила с собой. А больше ничего. - Он
бросил Майку газету и вышел из комнаты.
 Майк откинулся назад и лениво полистал газету. Один заголовок показался
ему любопытным, и он прочел короткую заметку. Кончив читать, он отшвырнул
газету, закурил и погрузился в раздумье. Потом встал, отворил дверь.
 - Эй, Слэппи, поди сюда! Дело есть.


 Уолтер Силс был пьян от счастья. Гордый, как индюк, он важно расхаживал
по лаборатории, упиваясь только что обретенной славой. Юджин Тэйлор, и сам
не менее счастливый, сидя наблюдал за ним.
 - Как ты себя чувствуешь, став знаменитым?
 - Как миллион долларов; именно за такую цену я продам секрет
металлического аммония. Отныне я буду пожинать плоды.
 - Предоставь практическую сторону мне, Уолт. Я сегодня же свяжусь со
Стэйплзом из "Игл-стил". Он хорошо тебе заплатит.
 В дверь позвонили, и Силс кинулся открывать.
 - Уолтер Силс здесь живет? - Посетитель был крупным мужчиной с
надменным лицом и злыми глазами.
 - Я Силс. Вы ко мне?
 - Да, меня зовут Дж.Тсрогмортон Бэнкхед. Я представляю "Экми хромиум" и
"Силвер плэйтинг корпорэйшн". У меня к вам небольшое дельце.
 - Прошу, прошу! Это Юджин Тэйлор, мой компаньон. Вы можете говорить при
нем.
 - Отлично. - Бэнкхед тяжело опустился на стул. - Думаю, вы
догадываетесь о причине моего визита.
 - Наверно, вы прочли в газете о металлическом аммонии.
 - Вот именно. Я пришел поглядеть, существует ли это открытие в
действительности, и, если да, купить его.
 - Можете убедиться сами, сэр. - Силс подвел магната к контейнеру,
наполненному аргоном и содержавшему несколько граммов аммония. - Это
металл. А вот здесь, справа, у меня окись, которая, как ни странно,
оказалась более металлической, чем сам металл. Ее-то газеты и назвали
"суррогатом золота".
 Тревога, охватившая Бэнкхеда при виде этой окиси, никак не отразилась
на его лице.
 - Дайте-ка ее сюда, - сказал он.
 - Не могу, мистер Бэнкхед, - покачал головой Силс. - Это первые в мире
образцы аммония и его окиси. Они пойдут в музей. Если угодно, я без труда
сделаю для вас такие же.
 - Вам придется это сделать, если вы рассчитываете на мои деньги. Вы
даете мне доказательства, и я покупаю ваш патент за... ну, ладно, за
тысячу долларов.
 - За тысячу! - в один голос вскричали Силс и Тэйлор.
 - Очень приличная цена, джентльмены.
 - Миллион - вот приличная цена! - возмутился Тэйлор. - Это открытие -
золотая жила.
 - Ну уж и миллион! Вы грезите, джентльмены. Дело в том, что моя
компания уже несколько лет разрабатывает получение аммония, и сейчас мы на
самом пороге открытия. К сожалению, вы на какую-нибудь неделю опередили
нас, и я, чтобы избавить мою компанию от лишних хлопот, готов купить у вас
патент. Но вы, конечно, понимаете, что в случае отказа мы продолжим работу
и собственным способом получим металл.
 - Если вы это сделаете, мы подадим в суд, - сказал Тэйлор.
 - Деньги на долгую и дорогую судебную тяжбу у вас есть? - Бэнкхед
подленько усмехнулся. - У меня, знаете ли, они есть. Но, чтобы доказать,
что я не мелочен, я дам вам две тысячи.
 - Вы слышали нашу цену, - холодно ответил Тэйлор.
 - Моя цена окончательная, джентльмены. - Бэнкхед собрался уходить. -
Уверен, что, поразмыслив, вы примете мое предложение.
 Открыв дверь, Бэнкхед обнаружил внушительную фигуру, жадно приникшую к
замочной скважине, и соответственно проехался по ее адресу. Растерявшийся
конгрессмен вскочил на ноги и, не придумав ничего лучшего, стал торопливо
кланяться. Финансист с презрительным смешком удалился, а Питер Кв.
Хорнсвогл вошел, захлопнул за собой дверь и предстал перед ошеломленными
Силсом и Тэйлором.
 - Этот человек, дорогие сэры, богатый злодей, экономический роялист.
Такие предатели губят нашу страну. Вы совершенно правильно отклонили его
предложение. - Он приложил руку к своей необъятной груди и благосклонно
улыбнулся.
 - Кто вы такой, черт возьми? - очнувшись от своего столбняка,
раздраженно спросил Тэйлор.
 - Я? - удивился Хорнсвогл. - Э-э... но я ведь Питер Квинтус Хорнсвогл.
Вы должны меня знать. Я был в прошлом году членом палаты представителей.
 - Понятия о вас не имею. Что вам нужно?
 - Господи! Я прочел о вашем замечательном открытии и пришел предложить
вам свои услуги.
 - Какие услуги?
 - Ну, вы наверняка люди неопытные. С вашим новым открытием у вас отбоя
не будет от всяких проходимцев, как этот Бэнкхед, например. Вам совершенно
необходим практический, знающий жизнь человек вроде меня. Я мог бы взять
на себя все деловые вопросы, разные там детали, позаботиться о...
 - Даром, конечно, а? - язвительно осведомился Тэйлор. Хорнсвогл
судорожно глотнул.
 - Ну, естественно, я думал, мне должна причитаться некоторая доля
прибыли от вашего открытия.
 Силс, до сих пор не проронивший ни слова, резко вскочил.
 - Вон отсюда! Вы слышали? Вон, пока я не вызвал полицию!
 - Ну-ну, профессор Силс, умоляю, не волнуйтесь. - Хорнсвогл попятился к
двери, которую широко распахнул Тэйлор, и вышел, ругнувшись про себя,
когда дверь захлопнулась перед его носом.
 Силс в изнеможении опустился на стул.
 - Что нам делать, Джин? Он дает всего две тысячи. Неделю назад я и
мечтать не смел о такой сумме, но теперь...
 - Чепуха! Он брал нас на пушку. Слушай, я немедленно свяжусь со
Стэйплзом. Мы сторгуемся с ним, выручим, сколько удастся, а если потом
возникнут осложнения с Бэнкхедом... ну, это уже забота Стэйплза. - Он
потрепал друга по плечу. - Наши волнения практически кончились.
 К сожалению, он ошибся. Их волнения только начинались.
 Невзрачного вида субъект, вперив в этот дом глаза-бусинки и подняв
воротник, стоял на другой стороне улицы. Внимательный полисмен опознал бы
в субъекте Слэппи Игэна, но внимательного полисмена поблизости не
оказалось.
 - Чудо! - пробормотал Слэппи. - Дело верняк. Нижний этаж, окно легко
отжать фомкой. Сигнализации нет, никаких таких глупостей. - Хмыкнув, он
отправился восвояси.
 Идеи имелись не у одного Слэппи. Питер Кв. Хорнсвогл тоже вынашивал в
своей массивной черепной коробке странные планы - планы, требовавшие
нелегальных средств.
 Не бездействовал и Дж.Тсрогмортон Бэнкхед. Человек энергичный, как
говорится, "предприимчивый" и вовсе не отягощенный совестью, которая
мешала бы "предпринимать", он менее всего, конечно, был склонен платить
миллион долларов за секрет аммония, а потому решил навестить определенного
рода знакомого.
 Это знакомство было весьма полезным, но при всем том довольно
сомнительным, и Бэнкхед почел за лучшее обставить свой визит с
максимальной осторожностью. Впрочем, беседа закончилась к полному
удовольствию обеих сторон.


 Рывком пробудившись от беспокойного сна, Уолтер Силс некоторое время
напряженно прислушивался, а затем поднялся и толкнул Тэйлора. Ответом ему
было невнятное мычание.
 - Джин, проснись! Ну же, вставай!
 - Э? Что там такое? Зачем ты меня...
 - Молчи! Слушай... слышишь?
 - Ничего я не слышу! Ну что ты пристал?
 Силс жестом призвал его к молчанию. Снизу, из лаборатории отчетливо
доносились какие-то шорохи.
 Глаза Тэйлора расширились, сон окончательно слетел с него.
 - Воры! - прошептал он.
 Друзья потихоньку вылезли из постелей, надели халаты и в шлепанцах
тихонько потопали к двери, Тэйлор с револьвером в руке возглавлял шествие.
Они спустились примерно до середины лестницы, когда внизу раздался
испуганный возглас, а затем началась непонятная возня. Послышался треск
бьющегося стекла.
 - Мой аммоний! - отчаянно заорал Силс и, оттолкнув Тэйлора, ринулся
вниз.
 На шаг опередив своего чертыхавшегося друга, химик ворвался в
лабораторию и щелкнул выключателем. Две фигуры на полу прекратили схватку
и заморгали, ослепленные ярким светом. Тэйлор взял их на мушку.
 - Скверная история, - сказал он.
 Один из драчунов кое-как поднялся и, бережно пестуя порезанную руку,
умудрился все же с достоинством изогнуть в поклоне свое грузное тело. Это
был Питер Кв. Хорнсвогл.
 - Без сомнения, обстоятельства кажутся подозрительными, - сказал он,
нервно поглядывая на неподвижное дуло револьвера. - Но я очень легко все
объясню. Видите ли, несмотря на оказанный мне здесь грубый прием, я
сохранил дружеские чувства к вам обоим. Поэтому, будучи человеком опытным
и зная всю низость людской натуры, я решил присмотреть сегодня за вашим
домом, так как заметил, что вы не позаботились о мерах предосторожности.
Представьте мое удивление, когда я увидел, как к вам в окно забирается
этот мерзавец. - Он указал на все еще сидевшего на полу уголовника с
приплюснутым носом. - Не раздумывая, я рискнул жизнью ради спасения вашего
великого открытия. Право, я заслуживаю награды. Не сомневаюсь, вы поймете
теперь, что я для вас неоценим, и пересмотрите свое решение.
 Тэйлор с откровенной насмешкой выслушал его.
 - Ох, и здоровы же вы врать! - Он, конечно, на этом не остановился бы,
но тут подал голос второй грабитель:
 - Брехня, хозяин! Этот жирный слюнтяй на меня наговаривает, Я только
выполнял приказ, хозяин. Один субчик нанял меня взломать сейф. Я хотел
только честно подработать немного. Только взломать сейф, хозяин. Я никому
не хотел причинить вреда. Но когда я собрался приступить к работе - ну,
можно сказать, разминку делал, - я увидел вдруг, что сюда лезет со своей
стамеской это чучело. Влез - и сразу к сейфу. Ну, конкурентов я, понятно,
не люблю. Бросаюсь я, значит, на него, в тут...
 Но Хорнсвогл с ледяным высокомерием перебил его:
 - Интересно, поверят ли слову гангстера больше, нежели слову человека,
который, смело могу сказать, являлся в свое время одним из известнейших
членов велик...
 - Уймитесь вы оба! - прикрикнул на них Тэйлор, угрожающе размахивая
револьвером. - Я сейчас вызову полицию, и вы сможете морочить ее своими
баснями. Как, Уолтер, все в порядке?
 - Как будто. - Силс закончил осмотр лаборатории. - Они побили только
пустую посуду. Все остальное на месте.
 - И то ладно... - начал Тэйлор и осекся.
 На пороге возник некто в надвинутой на глаза шляпе. Его умело
нацеленный револьвер вмиг изменил ситуацию.
 - Бросай оружие! - приказал он Тэйлору.
 Тот нехотя разжал пальцы. Вошедший сардоническим взглядом окинул всех
четверых.
 - Итак, налицо двое соперников. Популярное здесь местечко!
 Тэйлор и Силс тупо уставились на него. Хорнсвогл громко застучал
зубами. Первый налетчик пробормотал:
 - Господи помилуй, да это же Майк-Стрелок!
 - Да! - отрывисто бросил Майк. - Майк-Стрелок. Многие знают меня и
знают, что я не боюсь спустить курок, когда мне захочется. Эй плешивый,
выкладывай, что там у тебя есть. Ты знаешь - бумаги о фальшивом золоте.
Ну! Считаю до пяти.
 Силс медленно направился в угол, к старому сейфу. Майк сделал шаг
назад, чтобы пропустить его, и неосторожно задел руками полку. Скляночка с
раствором сульфата натрия зашаталась. Осененный внезапной идеей, Силс
крикнул.
 - Господи! Осторожней... нитроглицерин!
 Склянка, грохнувшись об пол, со звоном разлетелась. Майк невольно
заорал и подскочил. Тэйлор тут же сделал ему подножку, а Силс быстро
поднял оружие Тэйлора, чтобы взять под прицел двух других. Но в этом уже
не было надобности: оба, воспользовавшись суматохой, успели скрыться.
 Тэйлор и Майк, схватившись, катались по полу. Силс отчаянно прыгал
вокруг, выжидая удобного момента привести револьвер в соприкосновение с
гангстерским черепом.
 Такого случая не представилось. Майк изловчился, нанес Тэйлору удар в
подбородок и кинулся бежать. Силс выстрелил, но не попал. Преследовать
Майка он не пытался.
 Струей холодной воды приведя Тэйлора в чувство, он простонал:
 - Что нам делать, Джин? Теперь уже и наша жизнь в опасности. Никогда не
думал о возможности воровства. И зачем я только связался с газетами!
 - Что теперь об этом говорить! Сейчас нам прежде всего надо выспаться.
Этой ночью они больше не вернутся. А утром ты отправишься в банк и сдашь
бумаги на хранение, что давно следовало сделать. В три часа здесь будет
Стэйплз, после чего мы сможем наконец жить спокойно.
 Химик меланхолично покачал головой.
 - От этого аммония одно беспокойства. Я почти жалею, что открыл его.
Лучше бы я и дальше занимался анализами руды...


 Он не изменил своего мнения и утром, когда катил в своем стареньком
драндулете к банку. Даже привычное, убаюкивающее тарахтенье мотора не
согревало душу Силса. Мирное, монотонное существование сменилось бедламом.
 - Богатство, как и бедность, имеет свои проблемы, - сентенциозно сказал
себе Силс, затормозив у двухэтажного, отделанного мрамором банка. Он
осторожно выбрался из машины, размял затекшие ноги и устремился к
вертящейся двери.
 Но он не дошел до нее. Два не лучших образчика человеческой породы, как
из-под земли, выросли у него по бокам, и в ребро ему больно уткнулось
что-то твердое. Он открыл было рот, но ледяной голос строго предупредил:
 - Тихо, плешивый, не то схватишь, что заслужил за свою вчерашнюю
дьявольскую шутку со мной!
 Силс вздрогнул и стих - он узнал голос Майка-Стрелка.
 - Где расчеты? - спросил Майк. - А ну, живо!
 - Во внутреннем кармане, - хрипло выдавил Силс.
 Компаньон Майка проворно извлек из указанного кармана три-четыре
листка.
 - Они, Майк?
 Беглый взгляд, кивок.
 - Они! Порядок! Ступай, плешивый! - Резкий толчок - и гангстеры,
вскочив в свою машину, скрылись, а химик беспомощно растянулся на
тротуаре.
 Чьи-то добрые руки помогли ему встать.
 - Ничего... - произнес он с усилием. - Я просто споткнулся, вот и все.
Я не ушибся.
 Он доковылял до банка и почти упал на ближайшую скамью. Определенно, он
не был создан для такой жизни!
 Впрочем, он был готов к случившемуся. Тэйлор предвидел нечто подобное.
Да и он, Силс, заметил ведь, что за ним неотрывно следует какая-то машина.
И все же в последний момент он так растерялся, что едва не погубил все
дело.
 Он передернул узкими плечами, снял шляпу и вытащил спрятанные за лентой
бумаги. Скрыть их за стальной дверью хранилища было делом пяти минут. Силс
с облегчением перевел дух.
 - Интересно, - пробормотал он, - что у них выйдет, когда они попытаются
воспользоваться похищенными инструкциями. - Он скривил губы. - Вот будет
взрыв!
 По возвращении к себе Силс обнаружил, что перед домом фланируют трое
полисменов. Тэйлор лаконично объяснил:
 - Охрана. Во избежание повторения вчерашнего.
 Химик рассказал о своем приключении. Тэйлор хмуро кивнул.
 - Ну, теперь все! Через два часа явится Стэйплз, а пока нас постережет
полиция.
 - Слушай. Джин, - сказал вдруг химик. - Меня тревожит аммоний. Я не
проверил его способности к гальванопластике, а это ведь главное. Что, как
мы при Стэйплзе оскандалимся?
 - Гм-м... - Тэйлор поскреб подбородок. - Тут ты прав. Но вот что мы
сделаем. Давай до его прихода проведем для собственного спокойствия
опыт... ну, хотя бы на ложке.
 - Безобразие! - пожаловался Силс. - Эти назойливые хулиганы вынуждают
действовать наспех, пользоваться некорректными, ненаучными приемами.
 - Ладно, сначала мы пообедаем.
 Поев, они взялись за дело. С лихорадочной быстротой была собрана
установка. Куб с ребром в один фут заполнили насыщенным раствором
аммоналина. Катодом служила старая стертая ложка, анодом - масса амальгамы
аммония, отделенная от остального раствора перфорированной стеклянной
перегородкой. В качестве источника тока использовали комплект батарей.
 Силс оживленно объяснял:
 - Принцип тот же, что при покрытии медью. Ион аммония, получив заряд
электричества, устремится к катоду, то есть к ложке. В обычных условиях
аммоний разложился бы, но здесь он растворен в аммоналине. Аммоналин, и
сам слегка ионизированный, отдаст кислород аноду... Это теоретически.
Теперь проверим на практике.
 Он замкнул цепь. Тэйлор затаил дыхание. В первый момент эффекта как
будто не было, и лицо Тэйлора выразило разочарование. Но затем Силс
схватил друга за рукав.
 - Гляди! - произнес он свистящим шепотом. - Гляди на анод!
 И верно, на рыхлой поверхности амальгамы аммония медленно проступали
пузырьки газа. Друзья переключили внимание на ложку. Постепенно ее
металлическое покрытие стало тускнеть, серебристо-белый оттенок начал
сменяться матово-желтым. Через пятнадцать минут Силс, удовлетворенно
вздохнув, выключил ток.
 - Нормально!
 - Замечательно! Вынь ее! Я хочу поглядеть!
 - Как это "вынь"? - ужаснулся Силс. - Это ведь чистый аммоний. На
воздухе водяные пары мгновенно образуют из него NH4OH. Нет, мы сделаем
иначе. - Он подтащил к столу какой-то громоздкий аппарат. - Это
компрессор. Я пропускаю воздух через хлористый кальций, а затем ввожу
прямо в раствор совершенно сухой кислород (в четырехкратном объеме азота,
естественно).
 Он вставил носик аппарата в сосуд, прямо под ложку, и медленно
пропустил струю воздуха. Действие было поистине магическим. В один миг
желтое покрытие засверкало, заблестело, заискрилось, поражая необычайной
красотой.
 Как зачарованные, смотрели друзья на это чудо. Силс завернул кран, и
некоторое время оба молчали. Потом Тэйлор хриплым шепотом попросил:
 - Вынь ее! Разреши мне потрогать! Боже, какая прелесть!
 Почти благоговейно Силс щипцами вытащил ложку.
 Того, что за этим последовало, никто не мог уже хорошо объяснить.
Позднее всполошившиеся репортеры немилосердно мучили обоих друзей, но ни
Тэйлор, ни Силс не в состоянии были воспроизвести событий первых минут.
 А произошло вот что. Как только ложка оказалась на открытом воздухе, в
нос друзьям ударил самый ужасный из когда-либо существовавших запахов -
запах, не поддающийся описанию, немыслимый, невероятный, кошмарный, от
которого вся комната превратилась в ад.
 Силс выронил ложку. И он и Тэйлор кашляли, стонали, задыхались; их
тошнило, у них раздирало глотку, из глаз неудержимо текли слезы.
 Тэйлор кинулся к ложке и затравленно огляделся. Запах усилился, а
девать ложку было некуда: своими хаотическими метаниями они уже опрокинули
сосуд с аммоналином. Путь к спасению оставался только один, и Тэйлор
воспользовался им. Вылетев в окно, ложка упала на Двенадцатую авеню прямо
к ногам одного из полисменов. Но Тэйлору было уже все равно.
 - Раздевайся, - просипел химик. - Одежду надо сжечь. Потом опрыскать
лабораторию... Надо что-нибудь сильно пахнущее... Жженая сера. Раствор
брома.
 Судорожно срывая с себя одежду, они не слышали звонка и почти не
обратили внимания на человека, вошедшего через незапертую дверь. Это был
Стэйплз, лев в человеческом образе, "стальной король" шести футов ростом.
 Уже в следующую секунду, он, утратив всю свою величавость, бросился
прочь, и Двенадцатой улице представился неповторимый случай лицезреть
пожилого, хорошо одетого джентльмена, который несся во всю прыть,
задыхаясь от рыданий и на бегу сбрасывая с себя все, что только можно было
сбросить.
 Между тем ложка продолжала свою губительную работу. Полисмены давно
покинули свой пост, и теперь к физическим страданиям двух невольных
виновников происшествия прибавились душевные муки, вызванные доносившимся
с улицы страшным шумом.
 Из соседних домов в панике бежали мужчины и женщины. Не задерживаясь,
проносились мимо пожарные машины. Поворачивали назад прибывшие по тревоге
наряды полиции.
 В конце концов Силс и Тэйлор тоже прекратили сопротивление и, выскочив
из дому в одних штанах, сломя голову понеслись к Гудзону. Остановились
они, только очутившись по шею в воде и вдохнув благословенный,
неотравленный воздух.
 Тэйлор озадаченно посмотрел на друга.
 - Но откуда этот чудовищный запах? Ты говорил, соединение должно быть
стойким, но стойкие соединения не пахнут. Ведь запах - результат
испарения, не так ли?
 - Ты нюхал когда-нибудь мускус? - жалобно простонал Силс. - Он пахнет
неопределенно долгое время, практически не теряя при этом в весе. Мы
столкнулись с аналогичным феноменом.
 Они помолчали, занятый каждый своими мыслями, и только с ужасом
вздрагивали при легком дуновении ветерка, доносившего слабую струю
аммониевых испарений. Затем Тэйлор тихо сказал:
 - Когда они поймут, что все дело в ложке, и доберутся до корней этой
истории, нас, я боюсь, привлекут к ответственности... может быть, даже
посадят...
 У Силса вытянулось лицо.
 - Век бы мне не знать этой дряни! Она принесла нам одни только беды. -
Окончательно упав духом, он громко зарыдал.
 Тэйлор печально похлопал его по спине.
 - Ну, если разобраться, все не так уж плохо. Это открытие тебя
прославит, и ты сможешь диктовать свои условия, сможешь выбирать между
крупнейшими промышленными лабораториями страны. А в свое время придет к
тебе и Нобелевская премия.
 - Верно... - Силс уже снова улыбался. - И, может, я найду еще способ
нейтрализовать этот запах. Надеюсь, что найду.
 - И я надеюсь, - с чувством поддержал Тэйлор. - Пойдем-ка назад. Они,
наверно, уже нашли способ отделаться от этой ложки.

==============


 ОТСЕВ
 The Winnowing © 1976 by Isaac Asimov 
 Отсев © Издательство «Полярис», перевод, 1997
 

Среди тех, кто прочел мой рассказ* в «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин», был и Уильям Левинсон, редактор журнала «Физишенс Уорлд». В том же номере «Тайме» была помещена статья под заглавием «Присвоение приоритетов». Речь в ней шла о специфическом выборе: кого спасать, а кому дать погибнуть, когда обстоятельства не позволяют спасти всех. Такой выбор медикам порою приходится делать в экстремальных ситуациях, и, если их возможности ограничены, они спасают тех, у кого больше шансов выжить. Не исключено, что в наши дни подобную сортировку могут провести и на мировом уровне под тем предлогом, что некоторые государства и регионы спасти невозможно, а стало быть, нечего и пытаться.
 Левинсону пришло в голову пропустить эту идею через призму научной фантастики, и, поскольку в содержании журнала маячила моя фамилия, он связался со мной. Идея меня поразила, и я сразу дал согласие. Девятнадцатого января 1975 года я засел за рассказ. Левинсону «Отсев» понравился, и он обещал опубликовать его в июньском номере за 1975 год. Но за номер до того журнал неожиданно прекратил свое существование.
 Опечаленный и смущенный, Левинсон вернул мне рассказ, но в этом, естественно, не было его вины, и я написал ему ободряющее послание. В конце концов, за рассказ мне заплатили, к тому же я надеялся, что сумею его куда-нибудь пристроить.
 Бен Бова взял его не раздумывая, и рассказ был напечатан в 1976 году в февральском номере журнала «Аналог».
* «Жизнь и времена Мультивака». (Примеч. пер.) 
 Пять лет возводилась стена секретности вокруг работ доктора Эрона Родмана, становясь год от года все крепче, пока не сомкнулась в кольцо.
 «Это для вашей же собственной защиты», — объясняли ему.
 «В грязных руках негодяев…» — предупреждали его.
 В чистых руках (его собственных, например, как с горечью думал порой доктор Родман) открытие несомненно представляло собой величайший вклад в борьбу за здоровье человечества со времен Пастеровской вирусной теории и величайший ключ к пониманию механизма жизни со времен ее возникновения.
 Но вскоре после речи, произнесенной Родманом в Нью-Йоркской академии медицины по случаю его пятидесятилетнего юбилея, в первый день двадцать первого века (что-то было в этом совпадении!), доктору наложили на уста печать и разрешили общаться лишь с избранными официальными лицами. Печататься, естественно, тоже запретили.
 Правда, правительство не переставало о нем заботиться. Денег давали сколько хочешь, лабораторию оборудовали компьютерами и предоставили их в полное распоряжение ученого. Работа продвигалась быстрыми темпами. К Родману то и дело наведывались за разъяснениями правительственные чиновники.
 «Доктор Родман! Как может вирус, передающийся из клетки в клетку внутри организма, оставаться в то же время не заразным для других организмов?» — спрашивали они.
 Родман устало повторял вновь и вновь, что он не знает всех ответов. Он не любил слово «вирус». «Это не вирус, — говорил он, — потому что в нем нет молекулы нуклеиновой кислоты. Это совсем другая штука — липопротеин».
 Было легче, когда вопросы задавали не медики. Тогда он мог попытаться объяснить в общих чертах, не вдаваясь в бесконечные подробности, в которых можно было увязнуть навек.
 «Каждая живая клетка и каждая часть внутри клетки окружены мембранами. Деятельность клетки зависит от того, какие молекулы могут проникать через мембрану в обоих направлениях и с какой скоростью. Ничтожное изменение мембраны влечет за собой значительное изменение природы потока, а следовательно, и химического состава клетки, и ее жизнедеятельности.
 Все болезни возникают из-за изменений мембранной активности. Посредством таких изменений можно вызвать любые мутации. Любая методика, контролирующая мембраны, контролирует жизнь. Гормоны управляют жизнью организма потому, что воздействуют на мембраны, и мой липопротеин — скорее искусственный гормон, чем вирус. Липопротеин внедряется в мембрану и индуцирует производство точно таких же липопротеиновых молекул. Как он это делает — я и сам не понимаю.
 Но мембранные структуры в организмах не идентичны. Они различаются не только у разных видов живых существ, но и внутри одного вида. Один и тот же липопротеин может оказать разное воздействие на два организма. То, что откроет клетки одного организма для глюкозы и вылечит диабет, закроет клетки другого организма для лизина и убьет его».
 Именно это вызывало у них наибольший интерес. «Так, значит, ваш липопротеин — это яд?»
 «Избирательный яд, — отвечал Родман. — Без тщательного компьютерного изучения биохимии мембран определенного индивида невозможно сказать, какое воздействие окажет на него определенный липопротеин».
 Со временем петля вокруг доктора сжималась все туже, ограничивая его свободу, однако оставляя комфорт, — в мире, где и свобода, и комфорт исчезали с одинаковой скоростью, а перед отчаявшимся человечеством уже разверзлась пасть преисподней.
 Наступил 2005 год. Население Земли выросло до шести миллиардов. Оно бы выросло до семи, если бы не голод. Миллиард жизней выкосил он в предыдущем поколении, и в будущем его жатва грозила стать еще обильнее.
 Питер Аффер, председатель Всемирной продовольственной организации, частенько заходил в лаборатории Родмана сыграть партию в шахматы и покалякать. Как-то он с гордостью заявил, что первым понял значимость речи, произнесенной Родманом в академии, и это помогло ему стать председателем. Доктор подумал, что суть его речи понять было несложно, но промолчал.
 Аффер был на десять лет моложе Родмана, но пламя волос на его голове уже потускнело. Он часто улыбался, хотя тема беседы редко давала повод для улыбки, поскольку любой председатель организации, имеющей дело с мировым продовольствием, неизбежно заводил разговор о мировом голоде.
 — Если бы запасы продовольствия распределялись поровну между жителями планеты, все мы вымерли бы от голода.
 — Если бы запасы распределялись поровну, — заметил Родман, — этот справедливый пример мог бы в конце концов привести к разумной мировой политике. А сейчас миром владеет отчаяние и ярость из-за эгоизма и процветания избранных, и люди в отместку совершают всяческие безрассудства.
 — И тем не менее вы сами не отказались от дополнительной дайки, — поддел его Аффер.
 — Я человек, а значит, эгоист. К тому же от моего поведения ничего не зависит. Даже захоти я, мне не позволят отказаться. У меня нет права выбора.
 — Вы романтик, — заявил Аффер. — Неужели вы не видите, что Земля — та же спасательная шлюпка? Если запасы пищи делятся на всех поровну, все погибают. Но если некоторых выбросить за борт, остальные могут спастись. Вопрос не в том, погибнут ли некоторые, потому что кто-то обязательно погибнет; вопрос в том, удастся ли кому-нибудь выжить.
 — То есть вы официально проповедуете отсев — принесение в жертву некоторых ради остальных?
 — Увы, мы не можем. Люди в шлюпке вооружены. Кое-какие регионы открыто угрожают применить ядерное оружие, если им не увеличат поставки продовольствия.
 — Вы хотите сказать, что в ответ на «Ты умрешь, чтобы я мог жить» они заявляют: «Если я умру, ты тоже умрешь»? Это тупик, — насмешливо сказал Родман.
 — Не совсем, — возразил Аффер. — На планете есть такие районы, где спасти людей невозможно. Они перенаселили свои земли, заполонив их ордами голодающих. Что, если им прислать продовольствие, от которого большая часть голодных вымрет? Тогда дальнейших поставок в те районы не потребуется.
 Родмана кольнуло недоброе предчувствие.
 — Почему это они вымрут, получив продовольствие? — спросил он.
 — Можно вычислить средние структурные свойства клеточных мембран определенной части населения. Липопротеины, созданные специально с учетом этих свойств, могут быть введены в поставки продовольствия, которое станет причиной гибели людей.
 — Немыслимо! —воскликнул ошеломленный Родман.
 — А вы все-таки поразмыслите. Смерть будет безболезненной. Мембраны постепенно закроются, и человек в один прекрасный день заснет и не проснется. Это куда более милосердная смерть, чем от голода или атомного взрыва. К тому же умрут не все, поскольку любое население неоднородно по мембранным свойствам. В худшем случае погибнет семьдесят процентов. Отсев будет производиться только там, где перенаселение совершенно безнадежно, а выживших будет достаточно, чтобы сохранить представителей каждой нации, каждой этнической и культурной группы.
 — Сознательно убить миллиарды…
 — Мы не будем убивать. Мы просто дадим людям возможность умереть. Кто именно из них погибнет — зависит от биохимии каждого индивида. Это будет перст Господень.
 — А когда мир узнает о ваших злодеяниях?
 — Нас тогда уже не будет, — сказал Аффер. — А процветающий мир будущего с ограниченным населением объявит нас героями за то, что мы пожертвовали некоторыми, дабы не допустить всеобщей погибели.
 Жар бросился в голову доктору, и он почувствовал, что язык повинуется ему с трудом.
 — Земля, — сказал он, — большая и очень сложная спасательная шлюпка. Мы до сих пор не знаем, к чему привело бы справедливое распределение ресурсов, и, что характерно, никто не хочет даже попробовать узнать. Во многих районах Земли продукты ежедневно выбрасывают, и это особенно бесит голодающих.
 — Я с вами согласен, — холодно проронил Аффер, — но мы не можем переделать мир по своему желанию. Мы вынуждены принимать его таким, какой он есть.
 — Тогда принимайте и меня таким, какой я есть. Вы хотите, чтобы я обеспечил вас молекулами липопротеинов, а я этого делать не стану. Даже пальцем не шевельну.
 — В таком случае по вашей вине погибнет еще больше народу. Я искренне надеюсь, что вы передумаете, когда поразмыслите как следует.
 Доктора Родмана навещали почти ежедневно, один чиновник за другим, все как на подбор откормленные и упитанные. Родману невольно бросалось в глаза, какими сытыми выглядят те, кто рассуждает о необходимости убийства голодных.
 Государственный секретарь по сельскому хозяйству вкрадчиво сказал ему во время одного из посещений:
 -— Разве вы не одобрили бы забой скота, пораженного ящуром или сибирской язвой, с целью предотвращения распространения заразы на здоровое поголовье?
 — Люди не скот, — ответил Родман, — а голод не заразен.
 — Вот тут вы ошибаетесь, — возразил секретарь. — В том-то и дело, что заразен. Если мы не проредим перенаселенные районы, голод перекинется на те места, где его еще нет. Вы не должны отказывать нам в помощи.
 — И как же вы меня заставите? Пытать будете?
 — Мы и волоска на вашей голове не тронем! Ваши таланты в этой области слишком для нас драгоценны. Но продовольственные карточки можем отнять.
 — Голод вряд ли пойдет мне на пользу.
 – Вы не будете голодать. Но раз уж мы готовы обречь на гибель несколько миллиардов человек ради спасения рода человеческого, то нам не составит труда лишить продовольственных карточек вашу дочь, ее мужа и их ребенка.
 Родман молчал, поэтому секретарь продолжил: — Мы дадим вам время подумать. Мы не горим желанием причинять вред вашей семье, но сделаем это, если потребуется. Даю вам неделю на размышление. В следующий четверг состоится общее собрание комиссии. Тогда вас подключат к проекту, и никакой дальнейшей задержки мы не потерпим.
 Охрану увеличили вдвое. Родман окончательно превратился в узника, и этого уже не скрывали. Через неделю к нему в лабораторию прибыли пятнадцать членов Всемирной продовольственной организации вместе с госсекретарем по сельскому хозяйству и представителями законодательных органов. Они уселись за длинным столом в конференц-зале роскошного исследовательского комплекса, построенного на общественные фонды.
 Несколько часов они толковали и строили планы, время от времени задавая Родману вопросы по специальности. Никто не спрашивал, согласен ли он сотрудничать; все были уверены в том, что другого выхода у него нет.
 — Ваш проект все равно провалится, — сказал в конце концов Родман. — Вскоре после того как в определенный район прибудут поставки, люди начнут умирать миллионами. Неужели вы думаете, что уцелевшие не увидят связи между поставками и повальной смертностью? Вы не боитесь, что в отчаянии они таки сбросят вам на головы атомную бомбу?
 Аффер, сидевший за столом прямо напротив Родмана, заявил:
 — Мы предусмотрели все возможности. Неужели вы думаете, что мы, годами разрабатывая план операции, не учли потенциальную реакцию регионов, выбранных для прореживания?
 — Надеюсь, вы не рассчитываете на их благодарность? — с горечью съязвил Родман.
 — Они и не узнают про отсев. Не все поставки зерна будут инфицированы липопротеинами. И мы не станет сосредоточивать их в каком-то одном районе. К тому же мы позаботимся, чтобы местное зерно тоже было частично зараженным. А потом, умрут-то не все и не сразу. Кто-то, лопавший зерно от пуза, вообще не умрет, а кто-то, съевший всего горсточку, скончается немедленно — в зависимости от их мембран. Это будет похоже на чуму. Как будто вернулась Черная Смерть.
 — А вы подумали о психологическом воздействии Черной Смерти? Вы подумали о том, какая поднимется паника?
 — Ничего, перетопчутся, — бросил секретарь, сидевший в конце стола. — Для них это будет хорошим уроком.
 — Мы объявим об открытии противоядия, — пожав плечами, сказал Аффер. — Сделаем поголовные прививки в районах, не подлежащих прореживанию. Доктор Родман, мир отчаянно болен и нуждается в отчаянных средствах. Человечество стоит на краю чудовищной гибели, поэтому не пытайтесь оспорить единственный способ, каким его можно спасти.
 — В том-то все и дело. Действительно ли это единственный способ — или вы просто выбрали самый легкий путь, не требующий от вас никаких жертв, кроме миллиардов чужих жизней?
 Родман прервался, так как в конференц-зал вкатили столик с подносами.
 — Я решил, что нам не помешает немного подкрепиться, — сказал доктор. — Может, заключим на время перемирие?
 Он потянулся за бутербродом и, прихлебывая из чашечки кофе, заметил:
 — Мы обсуждаем величайшее массовое убийство в истории, но сами при том питаемся отменно.
 Аффер критическим взором оглядел свой наполовину недоеденный бутерброд.
 — И это вы называете отменной едой? Яичный салат на кусочке белого хлеба сомнительной свежести — это не Бог весть что, и я бы на вашем месте сменил магазин, поставляющий кофе. — Он вздохнул. — Но в мире голода грешно выбрасывать еду.
 И он прикончил свой бутерброд.
 Родман обвел взглядом остальных и взял последний бутерброд, оставшийся на подносе.
 — Я думал, обсуждаемая нами тема хоть кого-то из вас лишит аппетита, но, как видно, ошибся. Все вы поели.
 — Включая вас, — огрызнулся Аффер. — Вы до сих пор жуете.
 — Да, верно, — согласился Родман, медленно работая челюстями. — Кстати, примите мои извинения за сомнительную свежесть хлеба. Я сам готовил бутерброды прошлым вечером, так что им уже четырнадцать часов.
 — Вы сами делали бутерброды? — изумился Аффер.
 — Ну да. Я должен был убедиться, что все они инфицированы липопротеином.
 — Что вы такое несете?
 — Господа, вы утверждаете, будто необходимо убить некоторых, чтобы спасти остальных. Возможно, вы правы. Вы меня убедили. Но чтобы мы как следует представили себе то, что намереваемся сделать, необходимо провести эксперимент на самих себе. Я произвел небольшой опытный отсев с помощью вот этих бутербродов.
 Несколько чиновников повскакивали с мест.
 — Мы отравлены? — выдохнул секретарь.
 — Ну, не все, — сказал Родман. — К сожалению, ваша биохимия мне неизвестна, поэтому я не могу гарантировать семидесятипроцентного уровня смертности, о котором вы так мечтали.
 Они глядели на него, оцепенев от ужаса, и доктор Родман опустил глаза.
 — Однако весьма вероятно, что в течение следующей недели двое или трое из вас умрут. Вам нужно просто подождать, чтобы выяснить, кто это будет. Никаких противоядий не существует, но вы не волнуйтесь. Смерть будет безболезненной. «Перст Господень», как выразился один из вас. Надеюсь, уцелевшим это послужит хорошим уроком, как сказал еще один из вас. Те, кто останется в живых, возможно, изменят свои взгляды на отсев.
 — Вы блефуете, — заявил Аффер. — Вы сами тоже ели, бутерброды.
 — Конечно, ел, — сказал Родман. — Я подобрал липопротеины к своей собственной биохимии, так что жить мне осталось недолго. — Он прикрыл глаза. — Вам придется продолжать без меня — тем, кто выживет, разумеется.

===============


 ОТЦЫ-ОСНОВАТЕЛИ
 Founding Father © 1965 by Isaac Asimov
 Отцы основатели © А. Шельвах, перевод, 1997


 Итак, я продолжал трудиться на поприще научно-популярной литературы. Весной 59-го Леон Свирски из «Бэйзик Букс» уговорил меня засесть за «Путеводитель по науке для здравомыслящих людей», довольно объемистое сочинение, увидевшее свет в 60-м. Это была моя первая большая удача. Критики встретили книгу доброжелательно, и мой годовой доход внезапно вырос вдвое. Но, как вы понимаете, старался я не только ради денег. Между тем семейство мое увеличилось, я начал искать дополнительные источники заработка и поэтому вернулся к фантастике.
 В марте 65-го издатель «Гэлэкси» Фредерик Пол, преемник Горация Голда, как раз вознамерился снова сбить меня с пути истинного, каковым я считал писание научно-популярных книг. Фред прислал мне картинку, которую собирался запустить на обложку журнала. «Сочини для нас что-нибудь, — писал он, — с картинкой тебе будет легче».
 Картинка мне, однако, ничуть не помогла. На ней крупным планом было изображено скорбное лицо мужчины в шлеме космонавта. На заднем плане виднелось еще несколько грубо сколоченных крестов, и на верхушке каждого из них —по шлему. Я смотрел на эту картинку и не мог придумать ничего путного.
 Я уж было решил отказаться от предложения Фреда, но мне не хотелось огорчать его признанием в собственном бессилии, ведь он был моим другом и верил в меня, как никто. Поднатужившись, я сочинил-таки нижеприведенный рассказ, который был напечатан в августовском номере «Гэлэкси» за 1965 год.

----------------
 Первоначальное стечение катастрофических обстоятельств произошло пять лет назад, то есть с тех пор безымянная планета, обозначенная на картах аббревиатурой ХС-12549Д, совершила пять оборотов, что соответствовало одиннадцати годам по земному летоисчислению.
 Впрочем, ни у кого из пятерых членов экипажа «Странника Джона» не возникало желания производить эти подсчеты.
 Если бы на Земле знали, чем они здесь занимаются, их деятельность была бы названа героической, достойной упоминания в анналах Космической службы. Еще бы, на протяжении пяти лет (по земному летоисчислению — одиннадцати!) они вели отчаянную борьбу с атмосферой планеты.
 И вот трое умерли, у четвертого уже желтели белки, что являлось несомненным признаком смертельного заболевания, и только пятый еще держался на ногах.
 Никакого героизма тут не было. На самом деле они боролись с тоской, с ощущением полнейшей безысходности и создали в своем металлическом пузыре-бункере подобие земного образа жизни лишь по той единственной причине, что ничего другого им просто не оставалось.
 Если кто-нибудь из пятерых и вдохновлялся возвышенными идеями, то предпочитал об этом помалкивать. Возможность возвращения на Землю они перестали обсуждать уже через год, а к исходу второго и само слово «Земля» исключили из речевого обихода.
 Зато другое слово постоянно присутствовало в их разговорах. Даже когда они молчали, каждый мысленно повторял его по нескольку раз на дню. И это слово было «аммиак».
 Впервые оно прозвучало тогда, когда их заботило только одно: как посадить свою раздолбанную жестянку на поверхность ХС-12549Д и при этом остаться в живых.
 Да, можно предусмотреть любую аварию, любую из возможных поломок и ошибок. Можно предполагать, что их будет несколько. Но предусмотреть такое?..
 Из-за вспышки сверхновой спеклась электроника. Ладно, это дело поправимое — было бы время. Метеорит угодил в клапан фидера — тоже не смертельно: клапан можно заменить, было бы время. Рассчитали траекторию с недостаточной поправкой на действие гравитационных сил, в результате корабль получил такое ускорение, что полетела к чертям гиперантенна, а все пятеро потеряли сознание… Но, придя в себя, они сумели бы поставить новую гиперантенну — было бы время!
 Кажется невероятным, чтобы вышеперечисленные беды могли обрушиться на экипаж «Странника Джона» одновременно. Еще труднее вообразить, что весь этот кошмар случится в момент фантастического по трудности приземления, когда им будет не хватать как раз самого необходимого для устранения любой неполадки — времени.
 Экипаж «Странника» попал именно в такой переплет и все-таки ухитрился совершить посадку на планету ХС-12549Д. Правда, лишь для того, чтобы уже больше никогда не подняться с ее поверхности.
 Собственно, тот факт, что им удалось приземлиться, сам по себе являлся чудом. Судьба, однако, подарила каждому из них (словно в насмешку) еще по пять лет жизни.
 Обнаружить их здесь мог только сбившийся с курса корабль, но шансов на это было мало. Вернее, вообще никаких. После такого количества приключившихся с ними бед рассчитывать на счастливую случайность уже не приходилось.
 Да, плохи были дела у экипажа «Странника Джона». Но главная причина бедственного их положения объяснялась одним коротким словом «аммиак»
 …Глядя, как приближается по спирали поверхность планеты, глядя в лицо смерти, каковая была так близко, как никогда прежде, и явилась бы для них воистину проявлением милосердия со стороны судьбы, (если бы наступила мгновенно, а не растянулась на годы), Чоу успел-таки краем глаза заметить, что абсорбционный спектрограф зашкаливает.
 — Аммиак! — воскликнул он.
 Остальные слышали его, но им было некогда задумываться над тем, что означает восклицание, перед ними стояла задача посадить корабль, посадить хотя бы лишь для того, чтобы мгновенная гибель превратилась для них в медленное умирание.
 Но когда они наконец сели на песчаный грунт, поросший скудной голубоватой (голубоватой?) растительностью: травой, похожей на осоку, и чахлыми безлиственными деревцами, и увидели над собой зеленоватое (зеленоватое?) небо, покрытое перистыми облачками, это слово прозвучало вновь.
 — Аммиак? — с трудом выдавил Петерсен.
 — Четыре процента, — ответил Чоу.
 — Не может быть!
 Но так было. И справочники подтверждали, что это возможно. В справочниках Космической службы говорилось, что на планете с определенной массой, объемом и температурой при наличии на ее поверхности океана возможен один из двух видов атмосферы: либо азотно-кислородная, либо состоящая из азота и двуокиси углерода. В первом случае жизнь на такой планете способна развиваться, во втором — остается на примитивном уровне.
 Увы, о планетах типа ХС-12549Д ничего не было известно, кроме трех параметров — массы, объема и температуры. Предполагалось, что атмосфера на них либо азотно-кислородная, либо состоит из азота и двуокиси углерода. Правда, в справочниках не указывалось, что на ХС-12549Д должен быть обязательно один из этих двух видов атмосферы. Просто на ранее открытых планетах было так, но с точки зрения термодинамики допускались отклонения. То есть теоретически они были возможны, практически же — маловероятны.
 И вот экипажу «Странника» суждено было остаток своих дней провести на планете с атмосферой, о которой в справочниках не было ни слова.
 Они переоборудовали корабль в бункер и постарались максимально приблизить условия жизни к земным. Взлететь они не могли, не могли даже послать через гиперпространство сигнал о помощи, но в остальном дела обстояли несколько лучше. Например, используя фильтры, им удавалось за счет воды и воздуха планеты компенсировать неизбежные потери, возникающие при замкнутых циклах очистки.
 Они выходили из бункера — скафандры, слава Богу, остались целы. Надо же было хоть чем-то себя занять. На планете отсутствовала какая бы то ни было фауна, поэтому выход на поверхность не грозил опасностью встречи с хищными животными. Куда ни кинь взгляд — одни лишь синие кустарники. Аммонизированный хлорофилл, аммонизированный протеин.
 Они подвергали местную растительность лабораторному анализу, изучали микроскопические компоненты, тщательно фиксируя результаты своих исследований. Затем попытались выращивать эти растения в искусственной атмосфере, лишенной аммиака, и потерпели неудачу. На некоторое время им пришлось стать геологами — они исследовали поверхностные отложения и состав почвы. Также им потребовалось применить свои познания в астрономии, чтобы сделать спектральный анализ солнца, сиявшего над ХС-12549Д.
 Барэр говорил:
 — Когда-нибудь люди вспомнят об этой планете, и тогда собранные нами материалы пригодятся. Что ни говори, а она уникальна, эта ХС-12549Д. Во всей Галактике не найти аналога…
 — Нам повезло, — горько усмехаясь, откликался Сандропулос. Он просчитал термодинамическую ситуацию и объяснил товарищам: — В этой сверхстабильной системе происходит постоянная геохимическая реакция окисления аммиака, в результате которой он разлагается, возникает азот. Растительность усваивает азот, и аммиак восстанавливается. Эти растения адаптировались к его присутствию в атмосфере. Если уровень восстановления аммиака упадет до двух процентов, то содержание его в атмосфере будет экспоненциально убывать. А когда здешняя растительная жизнь зачахнет, тогда восстановление аммиака вообще прекратится.
 — Так ты предлагаешь уничтожить растительность, чтобы избавиться от аммиака? — спросил Власов.
 — Будь у нас какое-нибудь воздушное средство передвижения и запас мощной взрывчатки, мы могли бы попытаться это сделать, — ответил Сандропулос. — Нет, я имею в виду другое. Вот если здесь приживутся земные саженцы, тогда благодаря фотосинтезу образование кислорода в атмосфере повысит уровень окисления аммиака, а это в свою очередь несколько уменьшит его содержание в атмосфере данного региона. Рост наших растений приведет к задержке роста местной флоры. Восстановление аммиака замедлится — ну и так далее…
 И вот с наступлением вегетационного сезона члены экипажа «Странника Джона» сделались огородниками, что, впрочем, обычно в практике Космической службы. На таких планетах, как ХС-12549Д, жизнь возможна только водно-протеинового типа, хотя варианты ее могут быть бесконечны. Пища, которую удается получить из растений, произрастающих на подобных планетах, малопитательна и неудобоварима. Космическая служба научилась со временем выращивать там земные растения. Часто, хотя далеко не всегда, местную флору удавалось победить. Таким образом земляне сделали несколько десятков планет пригодными для заселения. Существовали уже сотни сортов, способных выживать в экстремальных условиях. Именно они использовались для засевания новооткрытых планет. Аммиак убил бы обычное земное растение, однако в распоряжении экипажа «Странника Джона» были семена мутированных сортов, способные противостоять воздействию аммиака. Правда, силы им все равно не хватало. Ростки получались хилыми и вскоре погибали.
 И все же с растениями дело обстояло не так плохо, как с бактероидами. Бактериальная жизнь планеты несравненно превосходила растительную, каковая представляла собой лишь синие скудные кустарники и безлиственные деревца. Зато местные микроорганизмы своим количеством и разнообразием видов подавляли любые попытки засеять почву образцами земной бактериальной флоры, способными помочь выживанию земных растений.
 Власов сокрушенно качал головой:
 — Ничего у нас не выйдет. Наши бактерии выживут лишь в том случае, если приспособятся к этой атмосфере.
 — Да, от бактерий мало проку, — соглашался Сандропулос. — Только растения создадут систему, производящую кислород.
 — Мы и сами можем ее создать, — возразил Петерсон. — Мы можем электролизовать воду.
 — Но надолго ли хватит нашего оборудования? Нет, главное, чтобы прижились саженцы, тогда процесс фотосинтеза потихоньку-помаленьку, в течение какого-то количества лет даст желаемые результаты.
 — Значит, надо заняться почвой, — сказал Барэр. — В почве разлагаются соли аммония. Мы выпарим их, и она станет пригодной для наших растений.
 — А как насчет атмосферы? — спросил Чоу.
 — В очищенной от аммония почве саженцы приживутся несмотря на атмосферу. У них это уже почти получается.
 И люди продолжали бороться. Они работали упорно, хотя не слишком верили в то, что их усилия увенчаются успехом. Уж во всяком случае никто из них не надеялся дожить до того дня, когда можно будет отпраздновать победу. Просто за работой время шло незаметнее.
 К следующему вегетационному сезону удалось подготовить участок для эксперимента. И снова их ждало разочарование. Растения все равно погибали.
 Тогда каждый росток они поместили в стеклянный колпак и закачивали туда очищенный от аммиака воздух. Но это лишь незначительно помогало растениям.
 Люди перепробовали разнообразные составы почвы и в самых различных комбинациях. Все было тщетно. Ростки выделяли так мало кислорода, что его не хватало даже на то, чтобы бороться с тем количеством аммиачной атмосферы, которое все же просачивалось внутрь стеклянных колпаков.
 — Еще одно усилие, — говорил Сандропулос. — Еще чуть-чуть. Мы почти добились своего. Осталось немного.
 Но их инструменты все больше приходили в негодность, а отпущенное время стремительно сокращалось. С каждым месяцем его становилось все меньше.
 И внезапная смерть явилась для них облегчением. Они не могли понять, откуда эта слабость и отчего у них кружится голова. Никто из членов экипажа не подозревал, что возможно аммиачное отравление. Ведь все эти годы пищей им служили водоросли, которые они выращивали в уцелевших после кораблекрушения узлах гидропонной установки. И вот то ли свойства водорослей из-за проникновения аммиака в питательный раствор изменились, то ли в них попали какие-то местные бактерии… Также не исключалась вероятность, что земные бактерии в новых условиях мутировали и сделались опасными для жизни людей.
 Итак, трое умерли — к счастью, без мук. Они приняли смерть почти с радостью, ибо устали от бесплодной борьбы.
 А потом пришел день, когда и Чоу прошептал еле слышно:
 — Какая глупая и жалкая смерть.
 Петерсон — он оказался наименее восприимчив к болезни — повернул к товарищу залитое слезами лицо.
 — Не умирай, — сказал он. — Не оставляй меня одного. Чоу слабо улыбнулся:
 — Это от меня не зависит. Но ведь ты можешь пойти со мной, старина. Дальше бороться бессмысленно. Оборудование вышло из строя, и надежды победить у нас нет, если она вообще была когда-нибудь.
 Но даже теперь Петерсону была нестерпима мысль о поражении. Он думал только о том, как завершить начатое.
 Он тоже очень устал, у него болело сердце, и, когда Чоу умер, Петерсону впервые пришло в голову, что ему и впрямь осталось единственное: заняться погребением четырех бездыханных тел.
 Он смотрел на эти тела, и впервые за одиннадцать лет вспоминал Землю. Теперь он был один, ему некого было стесняться, и он плакал.
 Да, он похоронит их. Он срубит несколько чахлых синих деревьев и сколотит из них четыре креста. На верхушку каждого повесит шлем, а в подножие поставит кислородный баллон. Пустой кислородный баллон. Как символ их поражения.
 Конечно, все это глупые сантименты. Мертвым безразлично, помнят о них или нет. Кроме него никто никогда эти кресты не увидит.
 Но он сделает .это, чтобы отдать дань уважения своим товарищам. А также из чувства собственного достоинства, ибо он не из тех, кто бросает тела друзей непогребенными, пока еще способен держаться на ногах. А помимо всего прочего…
 Некоторое время Петерсон сидел неподвижно, предаваясь раздумьям. Пока он еще жив, он будет бороться, пусть даже теми инструментами, какие у него остались. И друзей своих похоронит, чего бы это ему ни стоило.
 Он похоронил их на подопытном участке. Земля, которую он вместе с товарищами обрабатывал так долго и мучительно, приняла нагие тела. Он похоронил друзей нагими для того, чтобы микроорганизмы, содержащиеся в их телах, успели начать процесс разложения, прежде чем их неизбежно победит местная микрофлора.
 Он сделал все, как задумал: на верхушке каждого креста — шлем, у подножия — баллон. Укрепил кресты камнями и, безутешный, вернулся на корабль, где ему предстояло жить уже в одиночестве.
 Петерсон продолжал работать и работал ежедневно, но в конце концов почувствовал зловещие симптомы болезни.
 В этот день он с трудом поднялся на ноги. Он облачался в скафандр, уже понимая, что этот его выход на поверхность — последний.
 Придя на подопытный участок, он упал на колени и… и вдруг увидел, что земные саженцы живы! Да-да, на этот раз они жили дольше обычного и выглядели свежими и сочными. Они зелеными пятнами тут и там покрывали почву. Они все-таки победили атмосферу планеты.
 Тогда Петерсон посыпал почву подопытного участка удобрениями. Больше у него уже ни на что сил не оставалось.
 Разлагающаяся человеческая плоть выделила питательные вещества, необходимые для роста саженцев. Именно они, эти вещества, довершили работу, начатую людьми. Живыми людьми.
 Саженцы вырабатывали теперь кислород в таком количестве, что Петерсон не сомневался: планета ХС-12348Д выйдет в конце концов из эволюционного тупика, в котором пребывала доныне.
 Если когда-нибудь сюда прилетят земляне (когда? через миллион лет?), они обнаружат здесь пригодную для жизни атмосферу и растительность, удивительно напоминающую земную.
 Со временем кресты, конечно, сгниют и рассыплются в прах, проржавеет насквозь и станет пылью металл баллонов и шлемов, а кости превратятся в окаменелости. Земляне, которые заселят планету, будут лишь смутно догадываться о том, что здесь когда-то произошло. Может быть, для потомков сохранятся только материалы исследований, которые экипаж «Странника Джона» вел до последнего дня.
 Но не в этом главное. Даже если вообще ни следа от них не останется, сама планета отныне и навсегда будет им памятником.
 Умирающий Петерсон лежал среди зеленых растений, как бы осененный лаврами их общей победы.
Никто из издателей не изменяет так часто данные автором названия рассказов, как Фред Пол. Этим он иногда приводит меня в полное замешательство. Впрочем, что касается рассказа, о котором пойдет речь, то мое название — «Последнее средство» — было действительно не самым удачным, поэтому я согласился заменить его на предложенное Фредом — «Отцы основатели». (Терпеть не могу, когда он придумывает что-то лучше, чем я, но тут уж ничего не поделаешь.)

============


ОТЧАЯНИЕ

Frustration
© 1991 by Nightfall, Inc.
© M. Гутов, перевод, 1997

Герман Гелб повернул голову, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. Потом спросил:

— Это кто, министр, что ли?

— Да, министр иностранных дел. Старик Харгрув. Вы готовы завтракать?

— Конечно. Что он здесь делал?

Питер Джонсбек помедлил с ответом. Затем поднялся и жестом пригласил Гелба следовать за ним. Они дошли по коридору до утонувшей в пару кухни, в которой пахло острой пищей.

— Вот, — сказал Джонсбек. — Еда готовится при помощи компьютера. Все автоматизировано. Человеческие руки даже не прикасаются к продуктам. Я сам составлял программу. Помните, я обещал вам угощение? Прошу отведать.

Еда оказалась великолепной. Гелб не мог и не хотел этого отрицать. За десертом он вновь поинтересовался:

— Так что все-таки делал здесь Харгрув?

— Советовался на счет программного обеспечения, — улыбнулся Джонсбек. — О чем еще можно со мной говорить?

— Чего он хочет? Или это секрет?

— Предполагается, что я не стану распространяться на эту тему, но тайны никакой нет. Все программисты столицы давно знают, чего хочет этот дошедший до отчаяния старик.

— Чего же он хочет?

— Харгрув воюет.

— С кем? — опешил Гелб.

— В принципе ни с кем. Он ведет сражения при помощи компьютерного анализа. Я уж и не помню, сколько лет он занимается этим делом.

— Но зачем это ему?

— Харгрув мечтает, чтобы во всем мире восторжествовали наши ценности: благородство, честность, достоинство, уважение к правам человека и тому подобное.

— И я этого хочу. И вы. Все хотят того же самого. Для этого приходится оказывать давление на злых людей.

— Они тоже на нас давят. Мы им представляемся далеко не идеалом.

— Согласен, но мы все-таки лучше. И вы это знаете. Джонсбек пожал плечами:

— Все зависит от точки зрения. Особой разницы нет. Как бы то ни было, людям приходится управлять миром, осваивать космос, совершенствовать компьютеры. Сотрудничество вынуждает к дальнейшему сотрудничеству, так что постепенно все идет на лад. Положение стабилизируется. Просто Харгрув не хочет ждать. Он настаивает на немедленном улучшении путем применения силы. Разом выбить из противника дурь и поставить точку.

— Применить силу? Другими словами, развязать войну? Но мы не собираемся больше воевать.

— Только потому, что все усложнилось и стало слишком опасным. Противоборствующие стороны накопили огромную мощь. Понимаете, о чем я говорю? Только Харгрув считает, что мы можем и должны рискнуть. Вот и приходится закладывать в компьютер различные стартовые условия, после чего он начинает проигрывать математическую модель войны и выдает результаты.

— Как же вы составляете уравнения для войны?

— Приходится учитывать все, дружище. Людей. Оружие. Элемент неожиданности. Контратаки. Корабли. Космические станции. Компьютеры. Нельзя забывать о компьютерах. Присутствуют сотни факторов, тысячи возможностей и миллионы вариантов. Харгрув полагает, что можно найти удачную комбинацию стартовых возможностей, которая неизбежно приведет к сокрушительному поражению противника с минимальными потерями для остального мира. Он работает в страшном напряжении и отчаянии.

— Что произойдет, если он найдет желанную комбинацию?

— В случае, если компьютер однозначно выдаст положительный ответ, Харгрув попытается воздействовать на правительство и втянуть нас в войну по предложенному компьютером сценарию, безжалостно отметая в сторону случайности, которые могут повлиять на развитие событий. Полагаю, он может добиться своего.

— Будут жертвы.

— Да, конечно. Но компьютер просчитает и это. Он сравнит жертвы и прочие бедствия в сфере экологии и экономики с выгодами, которые мы получим, добившись контроля над всем миром. Если компьютер придет к выводу, что выгода значительно превысит возможные потери, то он даст добро на начало «справедливой войны». Не забывайте: даже проигравшие нации в конечном итоге окажутся в выигрыше, поскольку начнут жить в фарватере нашей более мощной экономики и строгой морали.

Гелб ошарашенно посмотрел на собеседника и проворчал:

— Вот уж не думал, что мы сидим на кратере вулкана. Что за «случайные события» вы упомянули?

— Программа компьютера пытается учесть всяческие неожиданности, но до конца этого добиться не удается. Поэтому я не думаю, что сверху будет дано добро. Пока, во всяком случае, этого не произошло. Если Харгрув не сумеет ошеломить правительство потрясающе удачной компьютерной версией войны, шансов на успех у него мало.

— Зачем в таком случае он к вам пожаловал?

— Чтобы усовершенствовать программу, зачем же еще?

— И вы ему помогаете?

— Конечно. Речь идет об огромных гонорарах, Герман.

— Питер, Питер, — покачал головой Гелб, — неужели из-за денег вы готовы рискнуть судьбой всего мира?

— Войны не будет. Никогда. Не существует реальной комбинации событий, которая может заставить компьютер принять решение о начале военных действий. Компьютеры очень высоко ценят человеческую жизнь, поэтому то, что покажется приемлемым министру Харгруву или даже нам с вами, никогда не получит добро со стороны самого компьютера.

— Откуда такая уверенность?

— Я программист, Герман, и я не знаю ни одного способа, каковым можно было бы заставить компьютер начать войну без учета сопряженных с нею потерь. Компьютеры не обладают одним принципиально важным качеством и поэтому будут всегда приводить Харгрува и ему подобных в отчаяние.

— Чего же не хватает компьютеру?

— Видите ли, Гелб, компьютер начисто лишен чувства праведности и никогда не уверен в своей правоте.

===================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ОБЕЗЬЯНИЙ ПАЛЕЦ




 - Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да, -
произнес Марми Таллин в шестнадцати различных тональностях и ударениях,
при этом его кадык на длинной шее конвульсивно дергался. Марми
писатель-фантаст.
 - Нет, - ответил Лемюэль Хоскинс, непоколебимо глядя сквозь свои очки
в стальной оправе. Хоскинс - издатель научной фантастики.
 - Значит, вы не принимаете научный тест. Вы меня не слушаете. Я
забаллотирован? - Марми приподнялся на цыпочках, опустился, несколько раз
повторил этот процесс, тяжело дыша. Пальцами он вцепился себе в волосы.
 - За один, против шестнадцать, - сказал Хоскинс.
 - Послушайте, - снова начал Марми, - почему это вы всегда правы?
Почему неправ всегда я?
 - Марми, посмотрите этому в лицо. Мы судим по-разному. Если тираж
журнала уменьшится, я буду разорен. Засяду по уши. Президент общества
космических издателей начнет задавать вопросы. Он примется изучать цифры.
Но тираж не падает. Напротив, он растет. Поэтому я хороший издатель. Что
касается вас, то когда издатели принимает ваши рукописи, вы талант. Но
когда не принимают, вы бездарь. В данный момент вы бездарь.
 - Есть и другие издатели. Вы не один, - Марми вытянул руки,
растопырив пальцы. - Считать умеете? Вот сколько фантастических журналов с
радостью возьмут рассказы Таллина не глядя.
 - Gesundheit [на здоровье, (нем.)], - сказал Хоскинс.
 - Послушайте, - голос Марми стал сладким, - вы хотите, чтобы я внес
два изменения, верно? Вам нужна вступительная сцена с битвой в космосе.
Ладно, сделал. Она уже тут. - Он помахал рукописью под носом у Хоскинса, и
тот отодвинулся, как от дурного запаха.
 - Но вы хотите также, чтобы в самой середине действия произошла
ретроспекция, сцена на корабле, - продолжал Марми, - и вот этого вы не
можете получить. Внеся это изменение, я уничтожу концовку, в которой
сейчас есть и пафос, и глубина, и чувство.
 Издатель Хоскинс уселся в кресло и обратился к секретарше, которая
все это время продолжала печатать. Она привыкла к таким сценам.
 Хоскинс сказал:
 - Вы слышали, мисс Кейн? _О_н_ говорит о пафосе, глубине и чувстве.
Что писатель знает о таких вещах? Послушайте, введя вставку, вы усиливаете
интерес, укрепляете рассказ, делаете его более ценным.
 - Чем я его делаю ценнее? - с болью воскликнул Марми. - Вы хотите
сказать, что если я посажу в корабль несколько парней и заставлю их
говорить о политике и социологии в ожидании взрыва, рассказ станет ценнее?
О, Боже!
 - Но иначе нельзя. Если вы дождетесь кульминации и потом начнете
обсуждать политику и социологию, читатель уснет над вашим рассказом.
 - Я пытаюсь сказать вам, что вы ошибаетесь, и могу это доказать. Что
смысла спорить, когда я организовал научный эксперимент...
 - Научный эксперимент? - Хоскинс снова апеллировал к секретарше. -
Как вам это нравится, мисс Кейн? Он считает себя одним из своих героев.
 - Я случайно знаком с одним ученым.
 - Кто это?
 - Доктор Арндт Торгессон, профессор психодинамики Колумбийского
университета.
 - Никогда о нем не слышал.
 - Полагаю, это о многом говорит, - с презрением сказал Марми. - _В_ы
о нем никогда не слышали. Вы и об Эйнштейне не слышали, пока ваши авторы
не стали упоминать его в рассказах.
 - Очень остроумно. Какая гадость! Так что с этим Торгессоном?
 - Он разработал способ научной оценки качества рукописи. Это
грандиозная работа. Это... это...
 - И это тайна?
 - Конечно, тайна. Он не профессор из фантастики. В фантастике когда
человек разрабатывает теорию, он тут же оповещает об этом все газеты. В
реальной жизни так не бывает. Ученый годы проводит в экспериментах, пока
не опубликует что-нибудь. Публикация - это серьезное дело.
 - Тогда откуда _в_ы_ об этом знаете? Простой вопрос.
 - Так случилось, что профессор Торгессон мой поклонник. Ему нравятся
мои рассказы. Он считает меня лучшим писателем в этом жанре.
 - И он показал вам свою работу?
 - Да. Я предвидел, что вы заупрямитесь насчет этого рассказа, и
попросил его провести для нас эксперимент. Он согласился, если мы не будем
об этом рассказывать. Он сказал, что эксперимент интересный. Он сказал...
 - Но почему такая таинственность?
 - Ну... - Марми колебался. - Послушайте, предположим, у вас есть
обезьяна, которая печатает текст "Гамлета".


 Хоскинс в тревоге смотрел на Марми.
 - Вы что, розыгрыш тут устраиваете? - Он повернулся к мисс Кейн. -
Когда писатель десять лет проработает в фантастике, без клетки он опасен.
 Мисс Кейн продолжала быстро печатать.
 Марми сказал:
 - Вы меня слышали: обычная обезьяна, выглядит даже забавнее среднего
издателя. Я договорился на сегодня. Идете со мной?
 - Конечно, нет. Вы думаете, я оставлю кипу рукописей вот такой
высоты, - он резко провел ладонью по горлу, - ради вашей глупой шутки?
Думаете, буду подыгрывать клоуну?
 - Это не шутка, Хоскинс. Ставлю обед в любом ресторане по вашему
выбору. Мисс Кейн свидетельница.
 Хоскинс снова сел.
 - Вы меня угостите обедом? Вы, Мармадьюк Таллин, самый известный в
Нью-Йорке должник, собираетесь оплатить чек?
 Марми содрогнулся, но не от упоминания о своей неспособности оплатить
чек, а от своего имени во всей его ужасной трехсложности. Он сказал:
 - Повторяю. Обед: что хотите и где хотите. Бифштексы, грибы, грудка
рябчика, марсианский крокодил - что угодно.
 Хоскинс встал и снял со шкафа шляпу.
 - Не могу упустить возможность взглянуть, как вы достаете старую
большую долларовую банкноту из левого фальшивого каблука, где она
пролежала с девятьсот двадцать восьмого. Я иду с вами в Бостон...


 Доктор Торгессон был польщен. Он тепло пожал руку Хоскинсу и сказал:
 - Я читаю "Космические рассказы" с самого приезда в эту страну,
мистер Хоскинс. Прекрасный журнал. Особенно мне нравятся рассказы мистера
Таллина.
 - Слышите? - спросил Марми.
 - Слышу. Марми говорит, что у вас есть талантливая обезьяна,
профессор.
 - Да, - ответил Торгессон, - но, конечно, это конфиденциально. Я не
готов еще к публикации, а преждевременная публикация может уничтожить мою
профессиональную карьеру.
 - Все сохранится под шляпой издателя, профессор.
 - Хорошо, хорошо. Садитесь, джентльмены, садитесь. - Он начал
расхаживать перед ними. - Что вы рассказывали мистеру Хоскинсу о моей
работе, Марми?
 - Ничего, профессор.
 - Вот как. Ну, что ж, мистер Хоскинс, как издатель журнала научной
фантастики, вы, я не сомневаюсь, знаете все о кибернетике.
 Хоскинс позволил сосредоточенно интеллигентному взгляду просочиться
за стальную оправу своих очков. Он сказал:
 - А, да. Компьютеры... Массачузетский технологический... Норберт
Винер... - И что-то еще.
 - Да. Да. - Торгессон заходил быстрее. - Тогда вы знаете, что был на
основе кибернетических принципов создан шахматный компьютер. Шахматные
правила и цель игры встроены в его цепи. Если дать машине определенную
позицию, она сможет рассчитать все вероятные ходы с их последствиями и
выбрать тот ход, который с наибольшей вероятностью ведет к победе. Она
может при этом учитывать даже темперамент противника.
 - А, да, - сказал Хоскинс, глубокомысленно поглаживая подбородок.
 Торгессон продолжал:
 - Представьте себе аналогичную ситуацию, в которой машине дают
фрагмент художественного произведения, к которому компьютер может
добавлять слова из своей памяти, где сосредоточен весь словарь языка.
Естественно, такую машину нужно снабдить чем-то вроде пишущей машинки. И
конечно, такой компьютер будет гораздо, гораздо сложнее шахматного.
 Хоскинс беспокойно заерзал.
 - Обезьяна, профессор. Марми упоминал обезьяну.
 - Но я как раз к этому и веду, - ответил Торгессон. - Естественно,
никакая машина не может достичь такой сложности. Но человеческий мозг...
Человеческий мозг сам по себе тоже компьютер. Конечно, я не мог
использовать мозг человека. Закон, к сожалению, не позволяет. Но даже мозг
обезьяны, соответственно подготовленный, может сделать больше, чем любая
созданная человеком машина. Подождите! Сейчас я принесу маленького Ролло.
 Он вышел из комнаты. Хоскинс немного подождал, потом осторожно
взглянул на Марми. И сказал:
 - Ну, Братец!
 - В чем дело? - спросил Марми.
 - В чем дело? Это фальшивка. Скажите, Марми, где вы взяли этого
мошенника?
 Марми рассердился.
 - Мошенника? Это подлинный кабинет профессора в "Фэйервезер Холл", в
Колумбийском университете. Университет вы узнали, надеюсь? Видели статую
Альма Матер на 16 улице? Я вам показывал кабинет Эйзенхауэра.
 - Конечно, но...
 - А это кабинет доктора Торгессона. Посмотрите на пыль. - Он подул на
книгу, подняв облака пыли. - Одна только пыль свидетельствует, что это
подлинный кабинет. А посмотрите название книги. "Психодинамика
человеческого поведения". Автор профессор Арндт Рольф Торгессон.
 - Хорошо, Марми, хорошо. Торгессон существует, и это его кабинет.
Откуда вы узнали, что подлинный профессор в отпуске, и как проникли в его
кабинет, я не знаю. Но неужели вы пытаетесь меня убедить, что этот шут с
компьютерами и обезьяной и есть подлинный профессор?
 - У таких подозрительных людей, как вы, бывает очень несчастное
детство.
 - Это всего лишь результат общения с писателями, Марми. Я уже выбрал
ресторан, и обойдется это вам недешево.
 Марми фыркнул:
 - Ничего из тех несчастных пенни, что вы мне платили. Тише, он
возвращается.


 За шею профессора цеплялась обезьянка капуцин очень меланхоличного
вида.
 - Это маленький Ролло, - сказал Торгессон. - Поздоровайся, Ролло.
 Обезьянка потянула его за волосы.
 Профессор сказал:
 - Боюсь, он устал. У меня есть образец его работы.
 Он опустил обезьянку, позволив ей держаться за его палец, а сам
достал из кармана пиджака два листа бумаги и протянул их Хоскинсу.
 Хоскинс прочел:
 - Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Достойно ли души терпеть удары
и щелчки обидчицы судьбы иль лучше встретить с оружьем войско бед и
положить конец волненьям? Умереть. Забыться. И все. И знать, что этот сон
- предел сердечных мук... [Пер. Б.Пастернака].
 Он поднял голову.
 - Это напечатал маленький Ролло?
 - Вернее, это копия того, что он напечатал.
 - Ага, копия. Ну, маленький Ролло плохо знает Шекспира. У Шекспира
"встретить с оружьем море бед".
 Торгессон кивнул.
 - Вы совершенно правы, мистер Хоскинс. Шекспир действительно написал
"море". Но видите ли, это смешанная метафора. Невозможно сражаться с морем
при помощи оружия. С оружием сражаются против войска. Ролло выбрал
подходящее по ритму слово "войско". Это одна из редких ошибок Шекспира.
 Хоскинс сказал:
 - Покажите, как он печатает.
 - Конечно. - Профессор поставил на маленький столик машинку. От нее
шел провод. Профессор объяснил: - Нужна электрическая машинка, иначе
потребуется слишком большое физическое усилие. Необходимо также
подсоединить Ролло к трансформеру.
 Он сделал это с помощью двух электродов, на восьмую дюйма выступавших
из черепа маленького животного.
 - Ролло, - сказал он, - подвергся очень тонкой операции мозга, во
время которой провода были подсоединены к разным участкам его мозга. Мы
можем отключить его действия и использовать его мозг просто как компьютер.
Боюсь, что подробности будут слишком...
 - Пусть печатает, - сказал Хоскинс.
 - А что вы бы хотели?
 Хоскинс быстро соображал.
 - Он знает "Лепанто" Честертона?
 - Он ничего не знает. Он только рассчитывает. Просто прочтите
небольшой отрывок, чтобы он мог оценить настроение и стиль и рассчитать
продолжение по первым словам.
 Хоскинс кивнул, расправил грудь и загремел:
 - Белые фонтаны падают с солнечных дворов, и Солдан Византийский
улыбается им. Смех, подобный фонтанам, застыл в лице того, кого боятся все
люди. Он тревожит лесную тьму, тьму его бороды; он завивается вокруг
кроваво-красного полумесяца, полумесяца его губ; моря всего мира
потрясаются его кораблями...
 - Достаточно, - сказал Торгессон.
 Наступила тишина. Обезьянка серьезно рассматривала пишущую машинку.
 Торгессон сказал:
 - Процесс требует некоторого времени, конечно. Маленькому Ролло нужно
принять во внимание романтизм этого произведения, слегка архаический
стиль, ритм и так далее.
 И тут маленький черный палец нажал клавишу. Это была буква "о".
 - Он не использует большие буквы, - сказал ученый, - и знаки
препинания тоже, и у него бывает много ошибок. Поэтому я обычно
перепечатываю его работу.
 Маленький Ролло коснулся клавиши "н", потом "и". Потом после долгого
раздумья нажал на пробел.
 - Они, - прочел Хоскинс.
 Начали появляться слова:
 - они об рушивались набе лые рес публики италии устрем ля лись
вадриатику как львым оря папа вот чаянии взметнулр уки ипризвал всех
христяьн скихры царей под зна мякреста.
 - Боже мой! - сказал Хоскинс.
 - Такое продолжение? - спросил Торгессон.
 - Клянусь любовью святого Петра! - не мог прийти в себя Хоскинс.
 - Если так, то Честертон очень хороший поэт.
 - Святой дым! - воскликнул Хоскинс.
 - Видите! - сказал Марми, массируя плечо Хоскинса. - Видите, видите,
видите! Видите, - добавил он.
 - Будь я проклят, - сказал Хоскинс.
 - Послушайте, - сказал Марми, трепля свои волосы, пока они не стали
напоминать хохолок попугая, - перейдем к делу. Давайте попробуем мой
рассказ.
 - Да, но...
 - Это в пределах возможностей маленького Ролло, - заверил его
Торгессон. - Я часто читаю Ролло отрывки из лучших фантастических
рассказов, включая, конечно, рассказы Марми. Удивительно, как улучшаются
некоторые.
 - Дело не в этом, - сказал Хоскинс. Любая обезьяна может сочинять
лучшую фантастику, чем большинство этих писак. Но в рассказе Таллина
тринадцать тысяч слов. Обезьяна будет печатать его целую вечность.
 - Вовсе нет, мистер Хоскинс, вовсе нет. Я прочту ему рассказ, а в
нужном месте мы позволим ему продолжить.
 Хоскинс сложил руки,
 - Валяйте. Я готов.
 - А я, - сказал Марми, - более чем готов. - И он тоже сложил руки.


 Маленький Ролло сидел, пушистый крошечный клубок каталептического
страдания, а негромкий голос доктора Торгессона поднимался и опускался в
периодах описания космической битвы и последующих стремлений пленных
землян вернуть себе свой захваченный корабль.
 Один из героев выбрался из корабля, и доктор Торгессон с восторгом
следил за развитием событий. Он прочел:
 - Стенли замер в молчании вечных звезд. Больное колено рвало его
подсознание; он ждал, чтобы чудовища услышали его стук и...
 Марми отчаянно дернул доктора Торгессона за рукав. Торгессон поднял
голову и отсоединил маленького Ролло.
 - Все, - сказал Марми. - Видите ли, профессор, именно здесь Хоскинс
запускает свои липкие пальцы в мой труд. Я продолжаю сцену за пределами
корабля, пока Стенли не одерживает победу и не возвращает корабль
землянам. Потом я начинаю объяснять. Хоскинс хочет, чтобы я прервал сцену
снаружи, вернулся внутрь, остановил действие на две тысячи слов, потом
снова вышел наружу. Слышали когда-нибудь подобный вздор?
 - Пусть обезьяна решает, - сказал Хоскинс.
 Доктор Торгессон включил маленького Ролло, и черный дрожащий палец
нерешительно потянулся к клавиатуре. Хоскинс и Марми одновременно
наклонились вперед, их головы легко столкнулись над маленьким телом Ролло.
Обезьянка нажала клавишу "н".
 - Н, - подбодрил Марми и кивнул.
 - Н, - согласился Хоскинс.
 Машинка напечатала "а", потом все быстрее продолжала:
 - нача лидействовать стенли в бессиль номужасе ждалпо ка откроютсялю
ки ипока жутся одетые в скафандрыбез жа лостные лары...
 - Слово в слово! - в восторге сказал Марми.
 - Он хорошо усвоил ваш сентиментальный стиль.
 - Мой стиль нравится читателям.
 - Не понравился бы, если бы их средний коэффициент интеллекта не
был... - Хоскинс смолк.
 - Давайте, - сказал Марми, - говорите. Говорите. Скажите, что их
коэффициент как у двенадцатилетнего ребенка, и я процитирую вас во всех
фантастических журналах страны.
 - Джентльмены, - сказал Торгессон, - джентльмены. Вы пугаете
маленького Ролло.
 Они повернулись к машинке, которая продолжала уверенно выводить:
 - звездыдви ига лись по своим орби тама чувства стенли наста ивалич
то корабль не подвижен.
 Каретка отъехала, начиная новую строку. Марми затаил дыхание. Вот
здесь...
 Маленький палец протянулся и напечатал *.
 Хоскинс закричал:
 - Звездочка!
 Марми пробормотал:
 - Звездочка.
 Торгессон спросил:
 - Звездочка?
 Вслед за первой появилась целая цепочка звездочек.
 - Ну, вот и все, братец, - сказал Хоскинс. Он быстро объяснил
ситуацию Торгессону: - Марми привык линией звездочек обозначать
решительную перемену действия. А это именно то, что мне нужно.
 Машинка начала абзац:
 - внутри корабля...
 - Выключите, профессор, - сказал Марми.
 Хоскинс потер руки.
 - Когда я получу переработанный текст, Марми?
 Марми холодно спросил:
 - Какой переработанный текст?
 - Вы сами сказали: версию обезьяны.
 - Сказал. я привел вас сюда, чтобы показать. Этот маленький Ролло -
машина; холодная логичная машина.
 - Ну и что?
 - Но дело в том, что хороший писатель не машина. Он пишет не умом, а
сердцем. Своим сердцем. - Марми постучал себя по груди.
 Хоскинс застонал.
 - Что вы со мной делаете, Марми? Если начнете эту тягомотину о душе и
сердце писателя, меня вырвет прямо перед вами. Давайте останемся на
прежней обычной основе: вы пишете, я вам плачу.
 Марми сказал: "Послушайте минутку. Маленький Ролло поправил Шекспира.
Вы сами на это указали. Маленький Ролло хочет, чтобы Шекспир говорил
"войско бед", и с машинной точки зрения он совершенно прав. "Море бед" в
данной ситуации - это смешанная метафора. Но неужели вы думаете, что
Шекспир не знал этого? Просто Шекспир знал, как нарушать правила, вот и
все. Маленький Ролло - машина и не может нарушить правила, а хороший
писатель не просто может, а _о_б_я_з_а_н_. "Море бед" производит гораздо
большее впечатление; в этой метафоре красота и мощь. И к дьяволу то, что
метафора смешанная.
 - Когда вы велите мне сменить сцену действия, вы следуете
механическим правилам привлечения внимания, и, конечно, маленький Ролло
соглашается с вами. Но я знаю, что должен нарушить правила, чтобы конец
произвел на читателя глубокое эмоциональное воздействие. Иначе у меня
получится механический продукт, который может создать и компьютер.
 Хоскинс сказал:
 - Но...
 - Давайте, - сказал Марми, - голосуйте за механический подход. В
таком случае Ролло лучший из редакторов.
 Хоскинс с дрожью в голосе сказал:
 - Хорошо, Марми, я беру ваш рассказ в прежнем виде. Нет, не давайте
его мне: отправьте почтой. Я сейчас поищу поблизости бар.
 Он надел шляпу и повернулся, собираясь уходить. Торгессон сказал ему
вслед:
 - Пожалуйста, никому не говорите о маленьком Ролло.
 Прощальная реплика донеслась перед тем, как хлопнула дверь:
 - Вы думаете, я спятил?..
 Марми, убедившись, что Хоскинс ушел, потер руки.
 - Неплохо поработал, - сказал он, указывая пальцем на свой висок. -
Вот эта продажа мне понравилась. Никогда с такой радостью не продавал
рассказ, профессор. - И он весело свалился на ближайший стул.
 Торгессон посадил Ролло себе на плечо. Он спросил:
 - Но, Мармадьюк, что бы вы стали делать, если бы маленький Ролло
напечатал ваш вариант?
 На лице Марми появилось печальное выражение.
 - Черт побери, - сказал он, - я ведь и думал, что он это сделает.

==================


Памяти отца
Айзек Азимов

В те ранние годы, когда я с ужасом стал замечать, что фантастики пишу все меньше и меньше, меня время от времени охватывало отчаяние.
А не получится ли так, что я вообще больше не смогу писать фантастику? Предположим, я захочу ее писать — но смогу ли?
И вот 23 июля 1958 года я ехал в Маршфилд, штат Массачусетс, чтобы провести там трехнедельный отпуск (я ненавижу отпуска). И я, сидя за рулем, стал придумывать рассказ, дабы отвлечься от мыслей про отпуск, а заодно проверить, способен ли я писать фантастику. Результатом стал рассказ «Памяти отца». Я продал его в новый журнал «Сэтеллайт Сайенс Фикшн», где он и был напечатан в февральском номере 1959 года.




 Невероятно! Неужели не слышали? Быть такого не может. Я думал, все знают. Ну,
если вы настаиваете, я, конечно, расскажу. Мне самому эта история очень по душе,
да только слушатели не всегда находятся. Представляете, мне даже посоветовали
держать язык за зубами, потому что, говорят, мой рассказ не совпадает с легендами,
которые слагают о моем отце. И все-таки правда дороже, не говоря уже о
нравственности, верно? Иной раз тратишь время вроде бы на то, чтобы
удовлетворить собственное любопытство, и вдруг совершенно неожиданно, безо
всякого на то усилия, обнаруживаешь себя благодетелем человечества... Мой отец
был физиком-теоретиком, и, сколько я его помню, он вечно занимался проблемой
путешествий во времени. Не думаю, чтобы он когда-нибудь задавался вопросом, что
значат эти хронопутешествия для простого смертного. На мой взгляд, его просто
интересовали математические связи, управляющие Вселенной.

 Проголодались? Ну и прекрасно. Ждать придется не более получаса. Для такого
гостя, как вы, все будет приготовлено наилучшим образом, это дело чести.

 Отец был беден, что, собственно, немудрено для университетского профессора.
Разбогател он случайно. В последние годы своей жизни он был так баснословно
богат, что, можете не сомневаться, хватит и мне, и моим детям, и внукам, всем
хватит.
 В честь отца поставили несколько памятников. Самый старый — на холме, там, где
было сделано открытие. Кстати, из окна он виден. Разобрали надпись? Вы не совсем
удачно встали. Впрочем, неважно.
 Так вот, когда отец занялся путешествиями во времени, почти все ученые эту
затею отвергли как совершенно безнадежную. А началось все с того всплеска, когда
впервые стали устанавливать хроноворонки.
 Там вообще-то не на что смотреть, воронки эти совершенно вне логики и
контроля. То, что вы увидите, искажено и зыбко: фута два в поперечнике и исчезает
обычно в мгновенье ока. Настраиваться на прошлое, по моему разумению, — это
вроде того, как следить за пушинкой в самый разгар урагана.
 Некоторые пытались выудить что-нибудь из прошлого, проталкивая в воронку
этакую железную кошку. Иногда, при особом упорстве, это получалось, но на
секунды, не больше того. А чаще ничего не выходило. Из прошлого ничего не
удавалось вытащить, до тех самых пор... Я еще скажу об этом.
 И вот после пятидесяти лет бесплодных поисков физики потеряли всякий интерес
к проблеме. Дело, казалось, зашло в тупик. Оглядываясь назад, я, честно говоря, не
могу их винить, хотя кое-кто оспаривал даже самый факт проникновения воронок в
прошлое. Это при том, что сквозь воронки случалось видеть и таких животных,
которые давно вымерли.
 Как бы то ни было, отец объявился тогда, когда про хронопутешествия успели
забыть. Он убедил правительство выдать ему заем на постройку воронки и начал все
сызнова. Я ему помогал. Был я тогда свежеиспеченным доктором физики. Год. спустя
или что-то около того наши совместные усилия обернулись серьезной неудачей.
Отцу не хотели возобновить кредит: в университете решили, что он, исследователь-
одиночка, да к тому же в совершенно безнадежной области, только подмачивает их
репутацию, а промышленности и вовсе было безразлично. Декан, который смыслил
только в финансах, вначале намекал, что, мол, неплохо бы переключиться на что-
либо более обнадеживающее, а кончил тем, что попросту вышвырнул его вон.
 Конечно же, после смерти отца этот господин — он все еще здравствует и
занимается своими расчетами — выглядел довольно глупо, так как отец в своем
завещании отвалил факультету миллион долларов звонкой монетой, но заодно
упомянул со злорадством, что из-за недальновидности декана отказывает в
недвижимом имуществе. Это было похоже на посмертную месть. Но еще задолго до
того...

 Я не смею настаивать, но, пожалуй, лучше не есть больше соломки. Чтобы утолить
острое чувство голода, достаточно чистого бульона, только ешьте не торопясь.

 И все же мы как-то выкрутились. Отец забрал из университета купленное в
кредит оборудование и установил его на этом самом месте.
 Те годы были для нас очень нелегкими, и я упрашивал отца отступиться. Но он не
сдавался и каждый раз ухитрялся добыть где-то недостающую тысячу.
 Жизнь текла своим чередом, и ничто не могло помешать его исследованиям.
Умерла мать; отец пережил это и вернулся к работе. Я женился, у меня родился сын,
а потом и дочь; я не мог уже, как прежде, заниматься только его делами. Он
продолжал без меня. Как-то он сломал ногу, но даже в гипсе продолжал работать.
 Да, я воздаю ему должное. Конечно, я помогал ему — вел переговоры с
Вашингтоном, консультировался. Но душой предприятия был он.
 Несмотря на все наши усилия, мы топтались на месте. Милостыню, которую мы
насобирали, с таким же успехом можно было взять да и спустить в воронку —
понятно, при условии, что она туда проскочит. Нам так и не удавалось пропихнуть
туда кошку. Только один-единственный раз мы были близки к этому — протолкнули
ее на два фута по ту сторону. И вдруг фокус изменился, видимость появилась
ненадолго, и где-то там, в мезозое, мы разглядели самодельную железяку,
ржавеющую на берегу реки.
 Но в один день, поистине знаменательный, видимость продержалась десять
долгих минут — поверьте, это шанс из миллиона. Боже мой! Мы ужасно волновались,
в спешке устанавливая камеры. По ту сторону воронки появлялись, двигались и
исчезали странные, загадочные твари. А в довершение всего воронка оказалась
настолько проницаемой, что, клянусь, между нами и прошлым не было уже ничего,
кроме воздуха. Наверное, это было следствием долгой настройки, но мы тогда не
могли этого доказать.
 Как и следовало ожидать, в самый нужный момент кошки под руками не
оказалось. Но проницаемость воронки, видимо, была уже вполне достаточной — что-
то стремительно пролетело сквозь нее, двигаясь из прошлого в настоящее. Я
рванулся инстинктивно и схватил это нечто.
 В тот же момент видимость исчезла, но это нас уже не беспокоило. Мы с
некоторой опаской уставились на то, что я держал в руках. Это был плотный ком
ила, гладко срезанный в местах удара о края воронки, и на нем несколько яиц,
похожих на утиные.
 — Яйца динозавра! — закричал я. — Разве не так?
 — Сразу не скажешь... — растерянно ответил отец.
 — Пока из них кто-нибудь не вылупится, — выпалил я, плохо справляясь с
внезапным волнением. Я укладывал яйца так, будто они были драгоценными. Они
еще хранили тепло жаркого доисторического солнца.
 — Если нам повезет, — сказал я, — мы станем обладателями тварей, которые
жили сотни миллионов лет назад. Это же единственный случай, когда что-то
действительно добыто из прошлого. Если объявить во всеуслышанье...
 Я размечтался о рекламе и о возможных кредитах, представлял себе, какую мину
скорчит декан... Но отец рассудил иначе.
 — Никому ни слова! — твердо сказал он. — Если это обнаружится, десятки
исследовательских групп выйдут на след и обставят меня. Объявляй как тебе
вздумается, но только после того, как я разгадаю этот фокус с воронками. А пока
надо молчать. Да не смотри ты на меня так, через год все будет в порядке!
 Вся надежда была на яйца — они должны дать нам твердые доказательства. Я
положил их в термостат, задал температуру и приладил сигнальное устройство ——
на тот случай, если будут хоть какие-нибудь признаки жизни.
 Они вылупились через девятнадцать дней, в три часа ночи — четырнадцать
крошечных кенгуру с зеленоватыми чешуйками, когтистыми задними лапками,
маленькими пушистыми боками и тонкими, словно плеть, хвостиками.
 Вначале я решил, что это тираннозавры, но они оказались слишком маленькими.
Месяц спустя стало ясно, что ростом они будут не больше собаки.
 Отец казался разочарованным, но я не унывал и по-прежнему надеялся, что
когда-нибудь возьму свое на рекламе. Двое из них погибли в юном возрасте, но
остальные двенадцать выжили — пять самцов и семь самочек. Я кормил их рубленой
морковью, вареными яйцами и молоком и очень к ним привязался. Были они
чудовищно тупы, но ласковы. И поразительно красивы. Их чешуйки... Впрочем, надо
ли описывать? Их фотографии довольно популярны.
 Должен признать, что понадобилось немало времени, прежде чем фотографии
оказали должное впечатление на публику. Я не говорю о виде с натуры, так сказать.
Что же касается отца, он был по-прежнему невозмутим. Прошел год, другой, третий,
а от исследований все не было толку. Единственный прорыв не повторялся, но отец
не отступал.
 Пять самок тем временем отложили яйца, и вскоре у нас было уже с полсотни
детенышей.

 Генри, разве еще не готово? Ну, хорошо.

 Так вот, это случилось, когда у нас вышли последние доллары, а добыть новые
было невозможно. Куда только я не совался — всюду терпел неудачу. Правда,
втайне я даже радовался этому — в надежде, что отец наконец-то сдастся. Но с
выражением решительным и неумолимым он принимался за очередной эксперимент.
 Честное слово, если бы не случайность, человечество лишилось бы одного из
самых замечательных открытий. Знаете, как это бывает — Ремзен проводит по губам
испачканным пальцем и открывает сахарин, Гудьир роняет смесь на плиту и
раскрывает секрет вулканизации...
 У нас было так: в лабораторию случайно забрел маленький динозавр. Они к тому
времени так расплодились, что я не поспевал за ними углядеть.
 Конечно, такое бывает не часто, может быть, раз в сто лет. Сами посудите: два
контакта случайно оказались открытыми, и как раз между ними протиснулся
динозавр. Короткое замыкание, яркая вспышка — и новенькая воронка, буквально
на днях установленная, исчезла в потоке искр.
 В тот момент мы не поняли всей важности происшедшего. Мы знали только одно:
злосчастная тварь устроила замыкание и угробила установку ценой в двести тысяч
долларов. Мы были окончательно разорены, а взамен нам достался хорошо
зажаренный динозавр. Нас только слегка опалило, зато он, бедняга, получил полную
порцию электроэнергии. Мы сразу почувствовали это, такой аромат носился в
воздухе. Я осторожно ткнул динозавра щипцами. Обугленная кожа от прикосновения
сместилась, обнажив белую, как у цыпленка, сочную плоть. Я не удержался и
попробовал. Это было потрясающе вкусно, мне и сейчас трудно передать словами то,
что я тогда ощущал.
 Даже не верится, но так оно и было: сидя у разбитого корыта, мы были на
седьмом небе, когда уплетали динозавра за обе щеки. И не могли остановиться, пока
не обглодали дочиста, хотя он не был даже приправлен. И только потом я сказал:
 — Слушай, может будем разводить их для еды? Помногу и систематически!
 Отец согласился, да и что ему оставалось делать: ведь мы были вконец разорены.
 Вскоре я получил солидный заем — после того, как пригласил президента на обед
и угостил его обещанным динозавром. С тех пор это срабатывало безукоризненно.
Каждый, кто хоть раз попробовал то, что сейчас зовут динокурятиной, не мог уже
довольствоваться привычными блюдами. Невозможно и представить себе приличное
меню без динокурятины — если, конечно, вы не погибаете с голоду. А единственные
поставщики этого чуда во все рестораны — это мы...
 Бедный отец! Никогда он не был счастлив, разве что в те незабываемые минуты,
когда впервые попробовал динокурятину. Он все колдовал над своими воронками, а
вслед за ним — добрый десяток исследовательских групп: как он предсказывал, так
и случилось! Но никакого толку, за исключением динозавров, из этого и до сих пор
не вышло.

 Благодарю вас, Пьер. Все сделано как нельзя лучше. А теперь, сэр, с вашего
разрешения я ее разрежу. Нет, соли не нужно, только чуточку соуса. Ну, вот,
наконец-то у вас на лице то самое выражение — как у человека, впервые
познавшего блаженство!



Сперва я назвал рассказ «Благодетель человечества», решив, что такое название будет иметь тонкий привкус иронии, и я возмутился, когда Лео Маргулис из журнала «Сэтеллайт» его изменил. Когда журнал «Сэтердэй Ивнинг Пост» попросил у меня разрешение перепечатать рассказ (и он появился в этом журнале в номере за март-апрель 1973 года),
я поставил им условие, чтобы исходное название было восстановлено. Но затем, увидев свое название напечатанным, я задумался и решил, что название Лео лучше. Поэтому здесь рассказ снова публикуется под названием «Памяти отца».
Кстати, Боб Миллс, которого я упоминал в связи с рассказом «Покупаем Юпитер», был моим весьма близким другом, когда работал в журналах «Фэшпези энд сайенс фикшн» (F&SF) и «Венчер». Я и сейчас не потерял с ним контакт. Он продал свою душу дьяволу и стал его агентом, но мы время от времени встречаемся и остались друзьями до сих пор.
Боб тоже приложил руку к тому, что я переключился на нефантастику. Поскольку я терпеть не мог писать научные статьи, то в 1953 году принялся сочинять якобы химические статьи и отсылать их в «Журнал химического образования». Наклепав с полдюжины, я спохватился — до меня дошло, что я за них ничего не получаю, а мои читатели такие журналы и в руки не берут.
Тогда я начал писать научно-популярные статьи для НФ-журналов; такие статьи предоставили мне несравненно больший простор и многообразие тем, чем рамки научного журнала. Первой такой статьей стала «Гемоглобин и Вселенная», появившаяся в февральском номере «Эстаундинг» за 1955 год.
Однако в сентябре 1957 года мне позвонил Боб Миллс и спросил: не могу ли я регулярно писать статьи для «Венчер»? Я охотно согласился, и уже в январе 1959 года вышла первая из них «Ограниченная плодовитость». Увы, «Венчер» продержалась лишь еще несколько номеров, но затем меня попросили вести такую же колонку для F&SF. В ноябре 1958 года в F&SF появилась первая моя статья под названием «Пыль веков».
Серия моих статей в F&SF жила и процветала. Сперва меня просили писать колонку на полторы тысячи слов — как в «Венчер», но быстро увеличили заказ до четырех тысяч слов, и начиная с декабря 1958 года все мои статьи стали более длинными.
Серия статей в F&SF оказалась поразительно успешной. В июне 1975 года была опубликована уже двухсотая. До сих пор я не пропустил ни единого номера, поэтому вполне вероятно, что это самая длинная серия статей одного автора (не являющегося редактором), когда-либо появлявшаяся в НФ-журнале. Издательство «Даблдэй» периодически выпускает сборники этих статей, их вышло уже одиннадцать.
Однако для меня важнее всего удовольствие, которое я получаю при работе над этими статьями. Мне до сих пор нравится писать их гораздо больше, чем любое другое. Я постоянно опережаю график их написания на месяц или два, потому что мне не терпится сесть за машинку, но издатели вроде бы не возражают.
В определенном смысле именно Боб Миллс помог мне выработать стиль написания этих статей — раскованный и неформальный. Этот стиль ухитрился просочиться и в мои сборники прозы (чему свидетельство данная книга). Когда я писал статьи для Боба, он постоянно называл меня «Добрым Доктором», а я его «Любезным Редактором», и мы с удовольствием подшучивали друг над другом в сносках, пока Боб не оставил этот пост. (Нет, это не было причиной и следствием.)
В любом случае статьи помогли мне укрепиться в научно-популярной области, но сделали возврат к прозе еще труднее. Боб, как вы должны понять, не одобрял мой отход от прозы. Время от времени он предлагал мне сюжеты, пытаясь заманить меня за письменный стол, и иногда мне его предложения нравились. Одно из них, например, вылилось в рассказ «До четвертого колена», напечатанный в апрельском номере F&SF за 1959 год и позднее включенный в сборник «Приход ночи». Этот рассказ один из моих любимых.
Когда же я написал по его идее «Дождик, дождик, перестань», то думал, что он окажется столь же удачливым. Рассказ был написан 1 ноября 1958 года, передан редактору 2 ноября, и отвергнут 3 ноября. Вот уж, воистину, Любезный Редактор!
Со временем я подыскал дом и этому рассказу, и он вышел в сентябрьском номере «Фантастик Юниверс Сайенс Фикшн» за 1959 год.

================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ПАУЗА




 Порошок находился в тонкостенной прозрачной капсуле. Капсула, в свою
очередь, была завернута в двойную изолирующую пленку. В этой пленке с
интервалом в шесть дюймов укреплены были и другие капсулы.
 Полоска двигалась. Каждая капсула застывала в металлическом зажиме
прямо напротив слюдяного окошка. На табло радиационного счетчика
появлялось число, оно регистрировалось на бумажном цилиндре. Капсула
передвинулась; ее место заняла следующая.
 В 1-45 отпечаталось 308. Минуту спустя 256. Минуту спустя 391. Еще
минуту спустя 477. Минуту спустя 202. Еще минуту 251. Минутой позже 000.
Минутой позже 000. Минутой позже 000. Минутой позже 000.


 Вскоре после двух Александр Джоханнисон проходил мимо счетчика, краем
глаза поглядывая на ряды чисел. Пройдя два шага, он остановился и
вернулся.
 Промотал бумажный цилиндр назад, вернул в прежнее положение и сказал:
 - С ума сойти!
 Он сказал это с яростью. Высокий, худой, с большими руками, песочного
цвета волосами, светлыми бровями, он в тот момент выглядел усталым и
недоумевающим.
 Джин Дамелли двигался с обычной легкой небрежностью, которую вносил
во все свои действия. Он смуглый, волосатый и низкорослый. Нос у него
когда-то был сломан, и от этого Джин совсем не походил на физика-атомщика.
 Дамелли сказал:
 - Мой проклятый Гейгер не работает, и мне совсем не хочется проверять
его. Есть сигарета?
 Джоханнисон протянул пачку.
 - А другие счетчики в здании?
 - Я не пробовал, но, наверное, они в порядке.
 - Мой счетчик тоже ничего не регистрирует.
 - Не разыгрывай. Это ничего не значит. Пошли выпьем коки.
 Джоханнисон сказал с большим напряжением, чем намеревался:
 - Нет! Я иду к Джорджу Дьюку. Хочу взглянуть на его машину. Если и
она...
 Дамелли потащился за ним.
 - Она будет в порядке, Алекс. Не будь глупцом.
 Джордж Дьюк выслушал Джоханнисона, неодобрительно глядя на него
поверх очков без оправы. Это лишенный возраста человек с малым количеством
волос и еще меньшим - терпения.
 Он сказал:
 - Я занят.
 - Слишком заняты, чтобы сказать, работает ли ваша машина?
 Дьюк встал.
 - О, дьявол, может ли человек поработать здесь? - Его линейка со
стуком упала на пол.
 Он подошел к уставленному лабораторному столу и снял тяжелую серую
свинцовую крышку с еще более тяжелого серого свинцового контейнера.
Длинными щипцами достал из контейнера маленький серебристый цилиндр.
 Дьюк мрачно сказал:
 - Не подходите.
 Но Джоханнисон не нуждался в этом совете. Он держался на расстоянии.
За прошлый месяц он не подвергался излучению, но не было смысла подходить
ближе к "горячему" кобальту.
 По-прежнему при помощи щипцов, держа руки как можно дальше от тела,
Дьюк поднес блестящий цилиндр с концентрированной радиоактивностью к
окошку счетчика. На расстоянии в два фута счетчик должен был застучать,
как бешеный. Но он этого не сделал.
 Дьюк сказал "Гм!" и выронил цилиндр. Пошарил в поисках, нашел и снова
поднес к счетчику. Ближе.
 Ни звука. Огоньки на шкале не вспыхнули. Никакие числа не показались.
 Джоханнисон сказал:
 - Нет даже фонового излучения
 Дамелли сказал:
 - Святой Юпитер!
 Дьюк положил цилиндр обратно в свинцовый контейнер, так же осторожно,
как и доставал, и остановился, глядя на них.


 Джоханнисон ворвался в кабинет Билла Эверарда, Дамелли шел за ним.
Джоханнисон несколько минут возбужденно говорил, костяшки его рук, которые
он положил на стол Эверарда, побелели. Эверард слушал, его гладко выбритые
щеки покраснели, жесткий воротничок впился в шею.
 Эверард посмотрел на Дамелли и вопросительно ткнул пальцем в
Джоханнисона. Дамелли пожал плечами, поднял руки ладонями вверх и наморщил
лоб.
 Эверард сказал:
 - Не понимаю, как они могут все выйти из строя.
 - Вышли, вот и все, - настаивал Джоханнисон. - Все вышли из строя
около двух часов. Примерно час назад, и ни один не заработал снова. Даже
Джордж Дьюк ничего не смог сделать. Говорю вам, дело не в счетчиках.
 - Но ведь вы рассказываете о них.
 - Я говорю, что они не работают. Но это не их вина. Им нечего
показывать.
 - Что это значит?
 - Я хочу сказать, что здесь нет радиоактивности. Во всем здании.
Нигде.
 - Я вам не верю.
 - Послушайте, если патрон с горячим кобальтом не регистрируется на
счетчике, может быть, не в порядке счетчик. Но если тот же патрон не
разряжает простой электроскоп, если он не отражается на фотопленке, то
что-то не в порядке с патроном.
 - Ну, ладно, - сказал Эверард, - патрон неисправен. Кто-то ошибся и
не заполнил его.
 - Этот патрон сегодня утром работал, но неважно. Может, патроны
как-то подменили. Но я принес кусок урановой смолки с нашей витрины на
четвертом этаже, и он тоже никак не регистрируется. Не скажете же, что
кто-то забыл поместить в него уран.
 Эверард потер ухо.
 - А вы что думаете, Дамелли?
 Дамелли покачал головой.
 - Не знаю, босс. Хотел бы знать.
 Джоханнисон сказал:
 - Не время раздумывать. Время действовать. Звоните в Вашингтон.
 - О чем? - спросил Эверард.
 - О зарядах атомных бомб.
 - Что?
 - Возможно, в этом ответ, босс. Послушайте, кто-то нашел способ
останавливать радиоактивность, всю сразу. И это накрывает всю страну, все
Штаты. Но это делается только для того, чтобы вывести из строя атомные
бомбы. Они не знают, где мы их держим, и потому накрывают всю страну. И
если это так, неизбежно нападение. В любую минуту. Звоните, босс!
 Рука Эверарда потянулась к трубке. Его глаза встретились с взглядом
Джоханнисона.
 Он сказал в трубку:
 - Междугородный, пожалуйста.


 Было пять минут четвертого. Эверард положил трубку.
 - Это был член комиссии? - спросил Джоханнисон.
 - Да, - ответил Эверард. Он хмурился.
 - Ну, хорошо. Что он сказал?
 - Сынок, - ответил Эверард, - он спросил у меня: "А что такое атомная
бомба?"
 Джоханнисон удивленно посмотрел на него.
 - Какого дьявола это значит? "Что такое атомная бомба?" Я понял! Уже
обнаружили выход их строя и не хотят об этом говорить. Даже с нами. Что
теперь?
 - Ничего, - ответил Эверард. Он снова сел в свое кресло и сердито
посмотрел на физика. - Алекс, я знаю, у вас трудная работа, поэтому не
стану реагировать. Но меня беспокоит, как вам удалось втянуть меня во весь
этот вздор.
 Джоханнисон побледнел.
 - Это не вздор. Разве член комиссии так сказал?
 - Он сказал, что я дурак, и он прав. Какого дьявола вы приходите сюда
со своими выдумками об атомных бомбах? Что такое атомная бомба? Никогда о
них не слышал.
 - Вы никогда не слышали об атомных бомбах? Что это? Попытка закрыть
информацию?
 - Никогда не слышал. Похоже на комикс.
 Джоханнисон повернулся к Дамелли, чье оливковое лицо стало еще
смуглее от беспокойства.
 - Скажи ему, Джин.
 Дамелли покачал головой.
 - Не впутывай меня в это.
 - Ну, хорошо. - Джоханнисон наклонился вперед, глядя на ряд книг на
полке над головой Эверарда. - Не знаю, к чему все это, но пора
разобраться. Где Гласстоун?
 - Здесь, - ответил Эверард.
 - Нет. Не "Учебник физической химии". Мне нужен "Курс атомной
энергии".
 - Никогда о таком не слышал.
 - О чем это вы говорите? Он всегда стоит здесь на полке.
 - Никогда не слышал, - упрямо ответил Эверард.
 - И о "Меченых атомах в биологии" Кеймена не слышали?
 - Нет.
 Джоханнисон закричал:
 - Ну, ладно. Воспользуемся учебником Гласстоуна. Он тоже подойдет.
 Он снял толстую книгу и пролистал страницы. Раз, потом вторично.
Нахмурился, посмотрел на титул. Третье издание, 1956. Страница за
страницей пролистал первые две главы. Все на месте: атомная структура,
квантовые числа, электроны и их оболочки, перескоки электронов - но нет
радиоактивности, ни слова о ней.
 Он посмотрел на таблицу элементов на внутренней стороне переплета.
Потребовалось всего несколько секунд, чтобы увидеть, что перечислен только
81 элемент, восемьдесят один нерадиоактивный элемент.
 У Джоханнисона пересохло в горле. Он хрипло спросил у Эверарда:
 - Вы слышали об уране?
 - А что это такое? - холодно ответил Эверард. - Торговая марка?
 В отчаянии Джоханнисон уронил Гласстоуна и потянулся за "Справочником
по химии и физике". Заглянул в указатель. Поискал радиоактивные ряды,
уран, плутоний, изотопы. Нашел только изотопы. Дрожащими пальцами
перелистывал страницы. Перечислены только устойчивые изотопы.
 Он умоляюще сказал:
 - Хорошо. Сдаюсь. Хватит. Вы подготовили фальшивые книги, чтобы
разыграть меня. - И попытался улыбнуться.
 Эверард застыл.
 - Не будьте глупцом, Джоханнисон. Лучше отправляйтесь домой.
Покажитесь врачу.
 - Я здоров.
 - Может, вам только кажется. Вам необходим отпуск, я вам его
предоставляю. Дамелли, сделайте мне одолжение. Посадите его в такси и
проследите, чтобы он уехал домой.
 Джоханнисон стоял в нерешительности. Неожиданно он закричал:
 - Тогда зачем здесь все эти счетчики? Зачем они?
 - Не знаю, что вы называете счетчиками. Если вы имеете в виду
компьютеры, то они помогают нам решать проблемы.
 Джоханнисон указал на табличку на стене.
 - Ну, ладно. Видите эти буквы? К! А! Э! Комиссия по атомной энергии!
- Он отчетливо произнес каждое слово.
 Эверард в свою очередь произнес:
 - Комиссия по аэрокосмическим экспериментам. Отправьте его домой,
Дамелли.


 Когда они вышли на тротуар, Джоханнисон повернулся к Дамелли.
Настойчиво произнес:
 - Послушай, Джин, не действуй заодно с этим парнем. Эверард продался.
Каким-то образом они до него добрались. Представь себе, как он размещает
фальшивые книги, чтобы свести меня с ума.
 Дамелли ровным голосом ответил:
 - Успокойся, Алекс. Ты немного торопишься. С Эверардом все в порядке.
 - Ты сам свидетель. Никогда не слышал об атомной бомбе. Уран -
торговая марка. Как он может быть в порядке?
 - Что касается этого, то я тоже никогда не слышал ни об атомной
бомбе, ни об уране.
 Он поднял палец.
 - Такси!
 Машина пролетела мимо.
 Джоханнисон с трудом избавлялся от головокружения.
 - Джин! Ты был со мной, когда замолчали счетчики. Ты был здесь, когда
смолкла урановая смола. Ты пошел со мной к Эверарду, чтобы прояснить
ситуацию.
 - Если хочешь правду, Алекс, то ты сказал, что тебе нужно кое-что
выяснить у шефа, и попросил меня идти с тобой, вот и все. Насколько я
знаю, ничего не выходило из строя, и какого дьявола ты возишься со смолой?
Мы не используем здесь смолу... Такси!
 Машина остановилась у обочины.
 Дамелли открыл дверцу и поманил Джоханнисона. Джоханнисон сел, потом
с покрасневшими от ярости глазами повернулся, вырвал дверцу из рук
Дамелли, захлопнул ее и крикнул шоферу адрес. Высунулся из окна, глядя на
стоящего на тротуаре Дамелли.
 Джоханнисон закричал:
 - Скажи Эверарду, что ничего у него не выйдет. Я нормальнее всех вас.
 Он упал на обивку сидения. Дамелли слышал адрес. Неужели они опередят
его, свяжутся с ФБР раньше и сообщат что-нибудь о нервном срыве? Кто
поверит ему, если Эверард будет утверждать обратное? Но отказаться от
замершей радиоактивности они не смогут. И от фальшивых книг тоже.
 Но что это ему даст? Враг вот-вот нападет, а такие люди, как Эверард
и Дамелли... Насколько предательство охватило страну?
 Он неожиданно застыл.
 - Шофер! - воскликнул он. Потом громче: - Шофер!
 Человек за рулем не обернулся. Мимо спокойно двигались машины.
 Джоханнисон попытался приподняться, голова его кружилась.
 - Шофер! - прошептал он. Это не дорога в отделение ФБР. Его везут
домой. Но откуда шофер знает его домашний адрес?
 Шофер, конечно, подсажен. Джоханнисон почти ничего не видел, в ушах у
него шумело.
 Боже, какая организация! Сопротивляться бессмысленно. Он потерял
сознание.


 Он идет по тропе к небольшому двухэтажному дому с кирпичным фасадом,
в котором живет с Мерседес. Как он выбрался из машины, не помнит.
 Он обернулся. Никакого такси не видно. Автоматически он нащупал
кошелек и ключи. Все на месте. Ничего не тронуто.
 Мерседес ждала его у входа. Она не удивилась его возвращению. Он
быстро взглянул на часы. Почти час до обычного времени его возвращения.
 Он сказал:
 - Мерси, надо убираться отсюда и...
 Она хрипло ответила:
 - Я все знаю, Алекс. Входи.
 Она для небо как небо. Прямые волосы, светловатые, разделены
посредине и собраны в конский хвост; широко расставленные голубые глаза,
слегка по-восточному раскосые, полные губы, маленькие уши, прижатые к
голове. ДжоХаннисон пожирал ее глазами.
 Но он видел, что она сдерживает возбуждение.
 Он спросил:
 - Тебе звонил Эверард? Или Дамелли?
 Она ответила:
 - У нас гость.
 Он подумал:
 - Они до нее добрались.
 Надо увести ее. Они убегут, попытаются скрыться. Но смогут ли? Гость
будет стоять в тени у двери. Это зловещий человек, представил себе
Джоханнисон, с низким грубым голосом и иностранным акцентом, рука у него в
кармане пиджака, и бугор больше кулака.
 Он осторожно вошел.
 - В гостиной, - сказала Мерседес. По ее лицу скользнула улыбка. - Я
думаю, все в порядке.


 Гость стоял. У него какая-то нереальная, слишком совершенная
внешность. Лицо и тело безупречны и тщательно лишены всякой
индивидуальности. Он мог сойти с рекламного плаката.
 Голос как у профессионального диктора. Ни малейшего акцента.
 Он сказал:
 - Было довольно трудно доставить вас домой, доктор Джоханнисон.
 Джоханнисон ответил:
 - Кто бы вы ни были, чего бы вам ни нужно, я с вами не имею дела.
 Мерседес вмешалась:
 - Нет, Алекс, ты не понимаешь. Мы уже разговаривали. Он сказал, что
вся радиоактивность прекращена.
 - Да, верно, и я хотел бы, чтобы этот манекен объяснил мне, как это
сделано. Послушайте, вы американец?
 - Ты все еще не понимаешь, Алекс, - сказала его жена. - Она
прекратилась по всей Земле. И этот человек не с Земли. Не смотри на меня
так, Алекс. Это правда. Я знаю, что это правда. Посмотри на него.
 Гость улыбнулся. Улыбка его была совершенна. Он сказал:
 - Тело, в котором я появился, тщательно изготовлено в соответствии со
спецификациями, но это только материя. И находится под полным контролем. -
Он протянул руку, и кожа исчезла. Обнажились мышцы, сухожилия, кровеносные
сосуды. Стены сосудов исчезли, и кровь текла без всякой поддержки. Все
исчезло, и появилась гладкая серая кость. Потом и она исчезла.
 Потом все появилось снова.
 Джоханнисон прошептал:
 - Гипноз!
 - Вовсе нет, - спокойно ответил гость.
 - Откуда вы? - спросил Джоханнисон.
 - Трудно объяснить. И разве это важно?
 - Мне нужно понять, что происходит! - воскликнул Джоханнисон. - Разве
вы не понимаете?
 - Да. Понимаю. Поэтому я и здесь. В данный момент я разговариваю
более чем с сотней людей на вашей планете. В разных обличьях, конечно,
потому что у разных частей вашего населения разные стандарты, касающиеся
внешности.
 У Джоханнисона появилась беглая мысль, а не сошел ли он все-таки с
ума. Он сказал:
 - Вы с... с Марса? Или еще откуда? Вы нас захватываете? Это война?
 - Видите ли, - ответил гость, - именно такое отношение мы и хотим
исправить. Люди больны, доктор Джоханнисон, очень больны. Уже десятки
тысяч ваших лет мы знаем, что ваш вид обладает большими возможностями. И
для нас было большим разочарованием, что ваше развитие пошло
патологическим путем. Определенно патологическим! - Он покачал головой.
 Мерседес прервала:
 - Он сказал мне перед твоим приходом, что они пытаются нас вылечить.
 - Кто их просил? - прошептал Джоханнисон.
 Гость только улыбнулся. Он сказал:
 - Мне эта работа поручена очень давно, но с такими болезнями всегда
трудно бороться. Прежде всего, возникают трудности при коммуникации.
 - Но мы способны к коммуникации, - упрямо сказал Джоханнисон.
 - Да. До некоторой степени. Я использую ваши концепции, вашу кодовую
систему. Она очень неадекватна. И я не могу объяснить подлинную природу
болезни вашего вида. Приблизительно ее можно определить как болезнь духа.
 - Хм.
 - Это разновидность социальной болезни, с которой очень трудно
справиться. Я долго колебался, прежде чем применить прямое средство. Было
бы печально, если бы случайно такая потенциально одаренная раса, как ваша,
погибла бы безвозвратно. В течение нескольких тысячелетий я пытался
действовать непрямо, через отдельные индивидуальности. В каждом поколении
рождаются люди с естественным иммунитетом к этой болезни. Философы,
моралисты, военные, политики. Все те, кто верил во всемирное братство. И
те, кто...
 - Ну, хорошо. Вы потерпели неудачу. Пока оставим на этом. Не
расскажете ли мне о своем народе, не о моем?
 - Что я могу рассказать так, чтобы вы поняли?
 - Откуда вы? Начните с этого.
 - У вас нет соответствующей концепции. Я не со двора.
 - С какого двора.
 - Я имею в виду вселенную. Я из-за вселенной.
 Снова вмешалась Маргарет, наклонившись вперед.
 - Алекс, ты не понимаешь, что он имеет в виду? Предположим, ты будешь
разговаривать с туземцами Новой Гвинеи по телевизору. С такими туземцами,
которые никого, кроме своего племени, не видели. Можешь ли ты объяснить
им, как работает телевидение или как ты можешь одновременно обращаться ко
многим людям? Можешь объяснить, что это на самом деле не ты, а просто
иллюзия, которая может исчезнуть и снова появиться? Ты даже не сможешь
объяснить им, откуда появился, потому что для них их остров - вся
вселенная.
 - Значит, мы для него дикари. Так? - спросил Джоханнисон.
 Гость ответил:
 - Ваша жена говорит метафорически. Позвольте мне закончить. Я больше
не могу направлять ваше общество на самоизлечение. Болезнь зашла слишком
далеко. Я собираюсь изменить темперамент расы.
 - Каким образом?
 - У вас нет ни слов, ни концепций для объяснения этого. Вы видите,
что наш контроль над материей совершенен. Остановить радиоактивность очень
просто. Чуть труднее предусмотреть, чтобы все, включая книги,
соответствовало миру с отсутствующей радиоактивностью. Еще труднее - и для
этого потребовалось гораздо больше времени - стереть все мысли о
радиоактивности из памяти людей. Сейчас уран на Земле не существует. И
никто никогда о нем не слышал.
 - Я слышал, - возразил Джоханнисон. - А ты, Мерси?
 - Я тоже помню, - ответила Мерседес.
 - Вы пропущены не без причины, - сказал гость, - и еще свыше сотни
других, мужчин и женщин, по всему миру.
 - Никакой радиоактивности, - прошептал Джоханнисон. - Навсегда?
 - На пять ваших лет. Это пауза, и ничего больше. Просто пауза,
назовем ее периодом анестезии, чтобы прооперировать расу без угрозы
преждевременной атомной войны. Через пять лет феномен радиоактивности
вернется, вместе со всем ураном и торием, которые ныне не существуют.
Однако знания не вернутся. Вот для этого и нужны вы. Вы и остальные,
подобные вам. Вы постепенно заново обучите мир.
 - Работа немаленькая. Нам потребовалось пятьдесят лет, чтобы дойти до
нынешнего состояния. Почему бы просто не восстановить знания? Вы ведь
можете это?
 - Операция, - ответил гость, - будет серьезной. Потребуются
десятилетия, чтобы убедиться, что не возникли осложнения. Поэтому мы
специально хотим, чтобы обучение заново шло медленно.
 Джоханнисон сказал:
 - Как мы узнаем, что время пришло? Когда операция кончится?
 Гость улыбнулся.
 - Когда время придет, узнаете. Будьте в этом уверены.
 - Да, дьявольски трудная задача - ждать пять лет, пока у тебя в
голове прозвенит гонг. А если это время так и не наступит? Если ваша
операция не удастся?
 Гость серьезно ответил:
 - Будем надеяться на ее удачу.
 - Но что если нет? Нельзя ли временно очистить и нашу память? Чтобы
мы нормально прожили это время.
 - Нет. Простите. Ваша память мне нужна нетронутой. Если операция не
удастся, если лекарство не подействует, мне понадобится небольшой
резервуар нормальных, нетронутых сознаний, чтобы вырастить на этой планете
новое население, к которому можно будет применить другое средство. Любой
ценой ваш вид должен быть сохранен. Вы слишком ценны для нас. Именно
поэтому я трачу столько времени, объясняя вам ситуацию. Если бы я оставил
вас в таком состоянии, в котором вы были час назад, пять дней, не говоря
уже о пяти годах, полностью вас бы уничтожили.
 И не говоря больше ни слова, он исчез.


 Мерседес приготовила ужин, и они сидели за столом, как в самый
обычный день.
 Джоханнисон сказал:
 - Это правда? На самом деле было?
 - Я тоже видела, - ответила Мерседес. - И слышала.
 - Я просмотрел свои книги. Все изменились. Когда эта... пауза
кончится, нам придется работать по памяти, всем нам, кто остался.
Потребуется немало времени, чтобы достучаться до тех, кто не помнит. -
Неожиданно он рассердился. - И чего ради, хотел бы я знать? Чего ради?
 - Алекс, - робко сказала Мерседес, - может, он и раньше приходил на
Землю и говорил с людьми. Он прожил тысячи и тысячи наших лет. Может, этот
тот, кого так давно считают...
 Джоханнисон посмотрел на нее.
 - Богом? Это ты хочешь сказать? Откуда мне знать? Знаю только, что
они гораздо развитее нас и что он лечит нас от болезни.
 Мерседес сказала:
 - Я думаю о нем как о враче или о том, что эквивалентно врачу в его
обществе.
 - Врач? Он все время повторял, что трудно установить коммуникацию. А
какой врач не может общаться со своими пациентами? Ветеринар! Врач
животных!
 Он оттолкнул тарелку.
 Его жена сказала:
 - Даже и так. Если он положит конец войне...
 - Зачем ему это? Что мы для него? Мы животные. Мы для него животные.
Буквально. Он почти так и сказал. Когда я спросил его, откуда он, он
сказал, что не со "двора". Поняла? Скотный двор. Потом он поправился на
вселенную. Он не из вселенной. Трудности в коммуникации выдали его. Он
использовал свою концепцию вселенной, привычную ему, а не нашу. Итак,
вселенная - скотный двор, а мы лошади, цыплята, овцы. Выбирай сама.
 Мерседес негромко сказала:
 - Господь мой пастырь. Я не хочу...
 - Прекрати, Мерси. Это метафора, а здесь реальность. Если он пастух,
то мы овцы со странным неестественным желанием или способностью убивать
друг друга. Зачем нас останавливать?
 - Он сказал...
 - Я знаю, что он сказал. Он сказал, что у нас большие возможности. Мы
очень ценны. Верно?
 - Да.
 - Но каковы возможности, какова ценность овец для пастуха? Овцы этого
не знают. Не могут знать. Может, если бы знали, предпочли бы жить сами по
себе. Рискнули бы встречей с волками.
 Мерседес беспомощно смотрела на него.
 Джоханнисон воскликнул:
 - Вот что я спрашиваю себя! Куда мы идем? Куда? Знают ли это овцы?
Знаем ли мы? Можем ли знать?
 Они сидели и смотрели на свои нетронутые тарелки.
 Снаружи доносился шум машин и крики играющих детей. Приближалась
ночь, постепенно совсем стемнело.

==============



 Айзек Азимов. Покупаем Юпитер.

 Isaac Asimov. Buy Jupiter, 1958
 Перевод с английского Ивана Мартынова





 Хотя он и был симулакрум*, однако быстро сообразил, почему люди
не торопятся с переговорами. Давно отказавшись от надежды овладеть
реальной сущностью энергии, они теперь поджидают его в своей убогой
скорлупке, окруженной белым пламенем защитного поля, в нескольких
десятках километров над поверхностью Земли.
 - Нам понятны ваши нерешительность и сомнения, - мягко говорил
симулакрум с окладистой золотой бородой и широко расставленными
темно-оранжевыми глазами, - нам остается только уверять вас, что мы не
причиним вам никакого вреда. Мы можем представить веские
доказательства, что наша древняя раса обитает на кольце вокруг звезды
спектрального класса GO, так что ваше Солнце излучает слишком мало
энергии для нас, а ваши планеты слишком массивны и не подходят для
нашей расы.
 Представитель Земли (который был Министром по делам науки и по
поручению Правительства выполнял функции полномочного Представителя
Земли на переговорах с инопланетянами) возразил:
 - Но ведь вы сами недавно сообщили, что теперь мы находимся на
одном из ваших главных торговых путей.
 - Да, новая колония Киммоношек культивирует недавно заложенные
поля текучих протонов.
 - Прекрасно, но ведь не исключена опасность использования
торговых маршрутов в военных целях. Могу только повторить, что вы
получите наше согласие лишь в том случае, если честно и правдиво
объясните, зачем вам нужен Юпитер.
 Как только был задан этот вопроса симулакрум, как всегда, начал
темнить:
 - Если народ Ламбержа...
 - Ясно, - сурово ответил Министр, - для нас это звучит
объявлением войны. Вы и те, кого вы называете народом Ламбержа...
 - Но мы предлагаем вам выгодный вариант, - сказал симулакрум
поспешно. - Вы осваиваете только внутренние планеты вашей системы, на
них мы не претендуем. Нас интересует лишь одна планета, называемая
Юпитером, которую, я полагаю, ваша раса не только не сможет никогда
приспособить для жизни, но даже посетить. Размеры Юпитера, - он
снисходительно усмехнулся, - для вас чуть-чуть великоваты.
 Министр, которому не понравился тон гостя, чопорно заявил:
 - Все это так, однако спутники Юпитера - отличные объекты для
колонизации, и мы намереваемся вскоре их заселить.
 - Наша сделка этому не помешает. Спутники - ваши в любом случае.
Мы просим только сам Юпитер, совершенно бесполезную газообразную
планету. Вы, конечно, понимаете, что мы можем преспокойно присвоить
Юпитер, не спрашивая вашего согласия. Однако мы пошли на переговоры,
так как предпочитаем покупать, а не захватывать. Такое решение
позволит избежать конфликтов в будущем. Как видите, я с вами
совершенно откровенен.
 - Так зачем вам нужен Юпитер? - упрямо переспросил Министр.
 - Ламберж...
 - У вас война с Ламбержем?
 - Это не важно.
 - Да ведь если вы и вправду затеваете войну и с нашей помощью
создадите на Юпитере укрепленную базу, народ Ламбержа может расценить
нас как ваших союзников и обрушить на нас свою мощь. Земляне не могут
позволить втянуть себя в такую неприятную историю.
 - Я не собираюсь вас ни во что втягивать. Даю честное слово, что
вашей расе не будет причинено никакого вреда. Конечно, - тут
симулакрум снова попытался припугнуть собеседника, - в обмен на ваше
понимание и великодушие. Наши супергенераторы будут ежегодно снабжать
планеты вашей системы любым необходимым количеством энергии.
 - Можно ли истолковать это так, - сказал Министр, - что будущий
прирост энергии легко удовлетворит любую потребность в ней, которая
может возникнуть?
 - Да, возможности возрастут в пять раз по сравнению с вашим
нынешним максимальным потреблением энергии.
 - Что ж, как вы уже могли понять, наше Правительство наделило
меня довольно широкими полномочиями для ведения переговоров, но
все-таки я должен провести ряд консультаций. Лично я склонен доверять
вам, однако не могу принять решение, точно не уяснив, зачем вам нужен
Юпитер. Если аргументы будут достаточно правдоподобными и
убедительными, я, вероятно, смогу доказать Правительству и народу
необходимость подписать с вами взаимовыгодное соглашение. Если же я
попытаюсь подписать соглашение без объяснений. Правительство и
население Земли просто-напросто вынудят меня расторгнуть его. В таком
случае вы сможете, как уже было сказано, завладеть Юпитером силой. Но
ведь это будет захватом чужой собственности, чего, судя по всему, вам
бы не хотелось.
 Симулакрум нетерпеливо прищелкнул языком:
 - Я не могу продолжать до бесконечности эту маленькую распрю.
Ламберж...
 Он прервал поток слов, подумал и продолжил:
 - Можете ли вы дать честное слово, что ваша неуступчивость - это
не уловка, инспирированная Ламбержем, чтобы задержать наше...
 - Клянусь! - заверил Министр.

 Министр по делам науки бодро вошел в зал заседаний Правительства,
энергично массируя выпуклый лоб. Он выглядел сейчас лет на десять
моложе, чем раньше, когда начинал долгие и бесплодные переговоры с
симулакрумом.
 - Я сообщил ему, - начал он сдержанно, - что его народ может
получить желаемое, как только я заручусь формальным согласием
Президента. Надеюсь, Президент и Конгресс не станут возражать. Слава
Богу, пекущемуся о нас, мы, господа, получаем в свое распоряжение
невероятную мощь взамен никуда не годной планеты, которую нам все
равно никогда не освоить.
 - Но ведь мы пришли ас выводу, что только война Миццаретта с
Ламбержем может объяснить их посягательства на Юпитер, - прорычал
Министр обороны, багровея от возмущения. - В этих обстоятельствах,
если сопоставить их военный потенциал с нашим, нам абсолютно необходим
строгий нейтралитет.
 - Но, коллега, речь идет не о войне, - возразил Министр по делам
науки. - Симулакрум представил нам объяснение причин, побуждающих его
народ колонизировать Юпитер - с моей точки зрения, весьма убедительное
и рациональное.
 Полагаю, Президент будет полностью согласен с моим мнением, так
же, как и вы, господа, когда во всем разберетесь. У меня с собой их
планы строительства Нового Юпитера...
 Члены Правительства возбужденно зашумели.
 - Новый Юпитер? - судорожно выдохнул Министр обороны.
 - Не слишком отличающийся от старого, господа, - пояснил Министр
по делам науки. - Мне переданы эскизы - оригинал можно будет увидеть
из Глубокого Космоса.
 Он положил репродукции на стол. На одном из них была изображена
целая вереница разноцветных планет: желтая, светло-зеленая,
светло-коричневая, с узорчатыми лентами белоснежных турбулентных
завихрений. Все они сверкали, подобно крапинкам драгоценных камней на
бархатном фоне Космоса. Между ними протянулись странные полосы тьмы,
темно-бархатные, как и их космический фон, украшенные причудливыми
узорами.
 - Это, - сказал Министр по делам науки, - дневная сторона
планеты. Ночную сторону можно посмотреть на другом эскизе.
 Здесь Юпитер выглядел тонким полумесяцем, окруженным космической
тьмой, однако во тьме проступали какие-то полосы, украшенные сходным с
предыдущим орнаментом, который фосфорицировал ярко-оранжевым цветом.
 - Насколько я понимаю, - пояснил Министр по делам науки, - это
обычный оптический феномен, светящийся газ, который не вращается
вместе с планетой, а зафиксирован на границе ее атмосферы и Космоса.
 - И что это означает? - спросил Министр торговли.
 - Как вы уже поняли, - продолжал Министр по делам науки, - через
нашу Солнечную систему теперь проходит один из их важнейших торговых
путей. Не менее семи кораблей с Миццаретта побывали в последнее время
в нашей Солнечной системе, и каждый энергично проводил телескопические
наблюдения Земли и других важнейших планет. Любопытство туристов,
которое так легко понять... Массивные планеты - редкостная экзотика
для пришельцев из эфемерных миров.
 - И что же означают эти таинственные знаки?
 - Да просто реклама. В переводе текст звучит примерно так:
"Покупайте Миццареттский Эргон, Незаменимый для Поддержания
Внутреннего Тепла и Сохранения Вашего Здоровья. Дешево!
Гарантированно! Эффективно!"
 - Вы имеете в виду, что Юпитер нужен им всего лишь как рекламный
щит у дороги? - вспылил темпераментный Министр обороны.
 - Совершенно верно. Как мне представляется, Ламберж тоже
производит таблетки эргона, конкурирующие с миццареттскими. Это и
вызывает у Миццаретта горячее желание заполучить Юпитер навеки в свое
полное распоряжение, причем только легальным путем, на случай будущей
тяжбы с Ламбержем. К счастью, для нас мицца- реттцы явные новички в
такого рода торговых сделках.
 - Почему вы так считаете? - спросил Министр внутренних дел.
 - Да потому, что они легкомысленно пренебрегают получением
определенных привилегий на других наших планетах. Щит на Юпитере будет
столь же успешно рекламировать Солнечную систему, как и их собственную
продукцию. Так что, когда их конкуренты с Ламбержа появятся у нас,
чтобы добиваться уничтожения миццареттской рекламы на Юпитере, мы
спокойненько предложим им купить Сатурн со всеми его кольцами. Думаю,
будет легко разъяснить ламбержцам, что кольца придают Сатурну
несравненно более эффектный вид из Космоса.
 - А потому, - подхватил, внезапно просияв, Министр финансов, - он
и обойдется им значительно дороже.
 И все собравшиеся от души, как дети, развеселились.

 * Биоробот (прим. перев.).


 Послесловие автора:
 В конце 1957 года в моей жизни произошел новый поворот. Все разворачивалось так.
Когда Уолкер, Бойд и я писали учебник, все мы свободно тратили на нею свое рабочее время (хотя, естественно, немало труда было положено по вечерам и в выходные). То было учебное пособие и часть нашей работы.
Когда я писал книгу «Вещества жизни», то тоже считал, что работаю над учебным пособием, и без всяких угрызений совести тратил на это свои преподавательские часы. И над другими подобными книгами я тоже трудился в рабочее время*. К концу 1957 года я таким способом написал семь научно-популярных книг.
Однако за это время сочувствующий мне декан Джеймс Фолкнер и сочувствующий начальник отдела Бархем С. Уокер ушли со своих должностей, а их места заняли другие люди — смотревшие на меня без сочувствия.
Новый декан мою деятельность не одобрял, и, полагаю, в чем-то он был прав. Работая над книгами, я полностью забросил исследования, а декан считал, что репутация факультета зависит именно от уровня проводимых там исследований. До какой-то степени это верно, но верно не всегда, например в моем случае.
У нас с деканом состоялся разговор, и я изложил свою точку зрения откровенно и прямо, как всегда учил меня молчаливый отец.
— Сэр, — сказал я, — как писатель я личность выдающаяся, и блеск моих книг заливает отраженным светом и наш факультет. Но как исследователь, однако, я всего лишь способный, и если без чего может обойтись медицинский факультет Бостонского университета, так это без очередного просто способного исследователя.
Пожалуй, мне следовало бы вести себя более дипломатично, потому что мои слова положили конец дискуссии. Меня вычеркнули из платежной ведомости, и весенний семестр 1958 года оказался последним семестром моей преподавательской карьеры, длившейся девять лет.
Но это меня не особенно тревожило. За преподавательскую зарплату я не держался, потому что даже после двух повышений она составила лишь шесть с половиной тысяч в год, а уже тогда писательством я зарабатывал гораздо больше.
Не тревожила меня и утрата возможности проводить исследования; я их и так уже забросил. Что же касается преподавания, то мои научно-популярные книги (и даже фантастика) превратились в такую форму преподавания, которая приносила мне гораздо большее удовлетворение, чем чтение лекций на узкую тему. Я даже не опасался утратить личностный контакт между лектором и слушателем, потому что с 1950 года стал еще и профессиональным лектором и начал получать за лекции немалые гонорары.
Однако декан намеревался лишить меня и должности, а затем и вовсе вышвырнуть с факультета. Такое я не мог допустить. Я напомнил декану, что, поскольку в 1955 году стал адъюнкт-профессором, то имею право занимать свою должность, а он не имеет права лишить меня этого титула без веских оснований. Наша схватка продолжалась два года, и я ее выиграл. Я сохранил свой титул, и сохраняю его до сих пор — я и сейчас адъюнкт-профессор биохимии медицинского факультета Бостонского университета.
Более того, сейчас на факультете такое положение всех устраивает. Декан в конце концов ушел на пенсию и умер. (На самом-то деле он не был плохим человеком; мы просто не сошлись взглядами.) И, чтобы не создавать у вас ложного впечатления, позвольте заявить, что, за исключением краткого периода разногласий с одним или двумя людьми, факультет и все его сотрудники всегда были ко мне очень добры.
Я и сейчас там не преподаю и не числюсь в платежной ведомости, но я сам сделал такой выбор. Меня неоднократно приглашали вернуться, но я всякий раз объяснял, почему не могу этого сделать. По просьбе факультета я иногда читаю там лекции, а 19 мая 1974 года я зачитал приветствие выпускникам — так что, как видите, все хорошо.
Тем не менее, когда у меня появилось много свободного времени, я решил посвятить ею написанию научно-популярных книг, в которые я влюбился полностью и безнадёжно.
Вспомните также, что 4 октября 1957 года на орбиту был запущен первый спутник, и это вызвало во всем мире такое возбуждение, что мне страстно захотелось писать о науке и популяризировать ее. Более того, у издателей также пробудился небывалый интерес к науке, так что не успел я и глазом моргнуть, как обнаружил, что связан таким количеством всевозможных проектов, что время на крупные фантастические произведения стало выкраивать трудно и даже невозможно. Увы, подобная ситуация сохраняется и поныне.
Учтите, я вовсе не отказался от фантастики. Не было года, когда я не написал бы хоть что-нибудь, пусть даже пару коротких рассказов. И 14 января 1958 года, когда я собирался начать свой последний семестр, а последствия принятою решения еще не дошли до меня полностью, я написал этот рассказ для Боба Миллса и его (увы) недолго прожившего журнала «Венчер». Он был опубликован в мае 1958 года.
Название «Покупаем Юпитер» принадлежит не мне. Обычно я негодую, когда редактор меняет мое название рассказа, восстанавливаю исходное название, когда рассказ перепечатывается в моем сборнике, и раздраженно упоминаю про это в комментарии. Но не на сей раз.
Я назвал рассказ «It Pays» («Это окупается») — название явно не из лучших. Боб Миллс, даже не посоветовавшись со мной, тихонько заменил его на «Покупаем Юпитер», и я мгновенно влюбился в это название, едва увидев его. Для шутника вроде меня это просто идеальное название рассказа — настолько превосходное, что я назвал так весь сборник.
Спасибо Бобу Миллсу.

* Я вновь должен подчеркнуть, что никогда не писал в рабочее время фантастику. (Примеч. авт.)

==============


Айзек Азимов
Послание
The Message (1956)
Перевод: И.Зивьева

Они пили пиво и предавались воспоминаниям, как и все мужчины, встретившиеся по-
сле долгой разлуки. Они воскрешали в памяти дни, проведенные под обстрелом. Они вспо-
минали сержантов и девочек, присочиняя в своих рассказах о тех и других. В воспоминаниях
о прошлом страшные события тех дней казались забавными, и в памяти перебирались и из-
влекались наружу для проветривания детали, словно старые вещи, пролежавшие в забвении
целых десять лет.

Включая, конечно, и вечную тайну.

- Как ты объяснишь ее? - спросил первый. - Кто ее начал?
Второй пожал плечами:

- Никто не начинал. Просто все болели ею. И ты, полагаю, тоже.
Первый издал смешок.

- Мне она никогда не казалась смешной, - мягко произнес третий. - Может быть, по-
тому, что впервые я столкнулся с ней, когда попал под первый в своей жизни обстрел. Се-
верная Африка.

- Правда? - полюбопытствовал второй.

- Это была моя первая ночь на берегу близ Орана. Я искал укрытие где-нибудь в мест-
ной хижине и внезапно увидел ее в свете яркой вспышки…..

Джордж был вне себя от радости. Два года бюрократических проволочек - и он нако-
нец-то в прошлом. Теперь он сможет дополнить свою статью о быте пехотинцев во второй
мировой войне некоторыми подлинными фактами.

Из скучного и пресного тридцатого века, лишенного остроты военных событий, он на
один миг - всего лишь один, но восхитительный и незабываемый - очутился в самом разгаре
напряженнейшей драмы, разыгрывающейся в воинственном двадцатом.

Северная Африка! Место, где произошла первая с начала войны крупная высадка мор-
ского десанта! Как точно выбраны время и точка на местности физиками-темпоральщиками,
просканировавшими всю зону! Этой точкой на местности была неясная тень деревянного
строения, покинутого его обитателями. Ни один человек не приблизится к нему в течение
определенного количества минут. За это время ни один взрыв не причинит ему серьезных
повреждений. Своим пребыванием здесь Джордж никоим образом не повлияет на ход исто-
рии. Он будет «просто наблюдателем» - идеалом физика-темпоральщика.

Здесь было гораздо страшнее, чем он себе представлял. Вокруг все содрогалось от не-
прерывного грохота артиллерийской канонады, где-то над головой стремительно проноси-
лись невидимые самолеты. Небо разрывалось периодическими строчками трассирующих
пуль и мертвенным свечением одиночных ракет, которые в медленном вращении падали
вниз.

И здесь был он! Он, Джордж, был частицей войны, частицей той интенсивной жизни,
которая навсегда ушла из мира тридцатого века и стала размеренной и неинтересной.

Ему показалось, будто он видит тени от продвигающейся вперед колонны солдат и
слышит, как они тихо и осторожно обмениваются друг с другом короткими фразами. Как
страстно он желал стать одним из них на самом деле, а не кратковременным самозванцем -
«просто наблюдателем».

Он перестал записывать и невидящим взглядом уставился на перо ручки. Свет от
встроенной в нее миниатюрной лампочки на мгновение загипнотизировал его. Неожиданно
пришедшая в голову мысль ошеломила Джорджа, и он взглянул на деревянную балку, к ко-
торой прижимался плечом. Этот момент должен навсегда войти в историю. Его поступок на-
верняка ни на что не повлияет. Он использует старинный английский диалект, и поэтому ни-
каких подозрений не возникнет.

Он быстро проделал задуманное, а затем стал наблюдать за солдатом, изо всех сил бе-
гущим к строению. Пули вокруг так и свистели, но тот ловко уворачивался от них. Джордж
знал, что его время подошло к концу, и как только он подумал об этом, то сразу очутился у
себя в тридцатом столетии.

Но это уже не имело значения. В те немногие минуты он был частью второй мировой
войны. Маленькой частью, но частью. А люди еще узнают об этом. Они навряд ли узнают,
что им это было известно, но кто-нибудь, возможно, припомнит написанное им в этом по-
слании.

Кто-нибудь - возможно, тот человек, бегущий к укрытию, - прочитает его послание и
узнает, что среди героев двадцатого века есть и «просто наблюдатель», человек из тридцато-
го века Джордж Килрой. Там был он!

================


 Айзек Азимов. Последний ответ
 Isaac Asimov. "The Last Answer" (1980)
 Перевод И. Можейко
 Сборник "Сны роботов", "Эксмо-Пресс", 2002

 Мюррею Темплтону исполнилось сорок пять лет. Он был в расцвете
сил, все органы его тела функционировали отлично. Все было в порядке,
за исключением одного маленького участка коронарной артерии. Правда,
этого было достаточно.
 Боль обрушилась на него внезапно, мгновенно достигла невыносимой
точки, а затем начала стихать. Он дышал все медленней, и в душе
воцарилось спокойствие.
 Нет на свете большего наслаждения, чем почувствовать, что боль
отступила. Мюррею Темплтону показалось, что он поднимается над землей.
 Открыв глаза, он заметил не без некоторого удивления, что люди в
комнате все еще суетятся. Дело происходило в лаборатории, падая,
Темплтон успел услышать звон стекла и перепуганные голоса коллег.
 И вот они сгрудились над его распростертым телом, над телом
Мюррея Темплтона, на которое... ну да - он внезапно понял это! - на
которое он сам взирает откуда-то с высоты.
 Да, он лежал там, на полу, раскинув руки. Лицо было все еще
искажено болью. И в то же время он смотрел на себя сверху, никакой
боли не ощущая.
 Мистер Темплтон подумал:
 "Вот уж чудо из чудес! Все эти россказни о жизни после смерти,
оказывается, не такая уж чепуха!"
 И хотя он понимал, что серьезному ученому, физику, не к лицу
такие взгляды, он испытывал не более чем легкое удивление, никоим
образом не нарушавшее глубокого покоя, в котором он пребывал.
 Он подумал: "За мной должны были прислать ангела".
 Мало-помалу комната и люди расплылись, тьма обступила его, и лишь
в отдалении что-то брезжило, угадывалась слабо светящаяся фигура -
последнее, за что цеплялось его меркнущее зрение.
 Мистер Темплтон подумал: "Ну и дела! По-моему, я направляюсь на
небеса".
 Но вот и свет исчез... Во всей вселенной оставался лишь он один -
и тогда раздался Голос.
 Голос сказал:
 - Мне столько раз это удавалось, и тем не менее я не потерял
способности радоваться очередному успеху.
 Мюррею хотелось что-нибудь ответить, но он не знал, есть ли у
него губы, язык, голосовые связки. Все же он попытался издать звук. И
это у него получилось.
 Он услышал собственный, хорошо знакомый голос, слова звучали
достаточно четко:
 - Скажите, пожалуйста, я на небесах?
 Голос ответил:
 - Небеса - это место. Здесь это слово не имеет смысла.
 Мюррей Темплтон несколько растерялся, однако следующий вопрос
напрашивался сам собой:
 - Простите, если я выгляжу нетактичным. Но вы - Бог?
 В Голосе прозвучала легкая усмешка:
 - Мне всегда задают этот вопрос, даже странно как-то. Едва ли я
сумею дать вам понятный ответ. Я существую - вот все, что можно
ответить, а вы уж, пожалуйста, подберите сами удобный для вас термин.
 - А что же такое я? - спросил Темплтон. - Душа? Или тоже символ
существования?
 Он старался быть вежливым, но скрыть сарказм, пожалуй, не
удалось. Вероятно, следовало добавить: "ваше величество" или "ваша
святость", что-нибудь в этом роде, но он не мог себя заставить - очень
уж это выглядело бы смешно. Хотя кто его знает? Чего доброго, еще
накажут за непочтительность.
 Но Голос не обиделся.
 - Вас несложно объяснить - даже в понятных для вас терминах, -
сказал он. - Конечно, если вам приятно, можете называть себя душой. На
самом деле, однако, вы не более чем определенная конфигурация
электромагнитных волн, организованных таким образом, что все связи и
взаимоотношения в этой системе в точности имитируют структуру вашего
мозга в период земного существования. Поэтому вы сохраняете
способность мыслить, сохраняетесь как личность. Вот и все.
 Мюррей Темплтон не верил своим ушам.
 - Вы хотите сказать, что сущность моего мозга некоторым
образом... перманентна?
 - Отнюдь. Ничего вечного в вас нет, за исключением плана,
задуманного мной. Упомянутую конфигурацию придумал я. Я создал ее,
когда ваша физическая сущность была иной, и реализовал в тот момент,
когда предыдущая система отказала.
 Голос явно был собой доволен. Помолчав, он продолжал:
 - Ваша конструкция сложна. Она удовлетворяет самым высоким
стандартам. Разумеется, я мог бы воспроизвести аналогичным образом
любое живое существо на Земле, когда оно умирает, но я этого не делаю.
Я не люблю хвататься за что попало.
 - Значит, вы выбираете немногих?
 - Очень немногих.
 - А куда деваются остальные?
 - Остальные? Никуда. Аннигиляция, дорогой господин Темплтон,
самая обыкновенная аннигиляция. А вы уж вообразили себе ад?
 Если бы Мюррей мог, он бы покраснел. Он сказал поспешно:
 - Нет-нет. Ничего такого я не воображал. Но я не совсем понимаю,
чем я привлек ваше внимание и заслужил эту честь - быть избранным.
 - Заслужил? Ах вот что вы имеете в виду. Признаться, трудно порой
сужать мышление до пределов, соответствующих вашим... Как вам сказать?
Я выбрал вас за умение мыслить. По тем же критериям, по каким выбираю
других из числа разумных существ в Галактике.
 Мюррей Темплтон почувствовал профессиональное любопытство. Он
спросил:
 - Вы это делаете лично или существуют другие подобные вам?
 Наступило молчание; должно быть, он опять сказал что-то не то. Но
Голос вновь заговорил и был невозмутим, как и прежде:
 - Есть другие или нет - вас не касается. Эта вселенная
принадлежит мне, и только мне. Она создана по моему желанию, по моему
проекту и предназначена исключительно для достижения моих собственных
целей.
 - Значит, вы один?
 - Вы хотите поймать меня на слове, - заметил Голос. - Представьте
себя амебой, для которой понятие индивидуальности сопряжено с одной, и
только одной, клеткой. И спросите кита, чье тело состоит из тридцати
квадрильонов клеток, кто он: единое существо или колония существ. Как
киту ответить, чтобы его поняла амеба?
 - Я об этом подумаю, - сказал Мюррей Темплтон.
 - Прекрасно. В этом и состоит ваша функция. Будете думать.
 - Думать, но зачем? И к тому же... - Мюррей запнулся, подыскивая
слово, - вы, по-видимому, и так все знаете.
 - Даже если я осведомлен обо всем, - заметил Голос, - я не могу
быть уверен, что я все знаю.
 - Это звучит как постулат из земной философии, - сказал Мюррей. -
Постулат, который кажется значительным по той причине, что в нем нет
никакого смысла.
 - С вами не соскучишься, - сказал Голос. - Вам хочется ответить
на парадокс парадоксом, хотя мои слова отнюдь не парадокс. Подумайте:
я существую вечно, но что это, собственно, значит? Это значит, что я
не помню, когда я начал существовать. Если бы я мог вспомнить об этом,
отсюда следовало бы, что мое существование имело начальную точку.
 - Но ведь и я...
 - Позвольте мне продолжить. Итак, если я не знаю, когда я начал
быть, и не знаю, начал ли, если я не умею расшифровать понятие
вечности моего существования, то уже одно это дает мне право
усомниться в моем всеведении. Если же мои знания в самом деле
безграничны, то с не меньшим правом я могу утверждать, что безгранично
и то, что мне еще предстоит узнать. В самом деле: если, например, я
знаю только все четные числа, то число их бесконечно, и в то же время
бесконечно мое незнание нечетных чисел.
 - Но разве нельзя, исходя из знания четных чисел, вывести
существование нечетных - хотя бы разделив четные пополам?
 - Недурно, - сказал Голос, - я вами доволен. Вашей задачей и
будет искать подобные пути, правда куда более трудные, от известного к
неизвестному. Ваша память достаточно обширна. При необходимости вам
будет позволено получать дополнительные сведения, нужные для решения
поставленных вами проблем.
 - Прошу прощения, - сказал Темплтон. - А почему вы сами не можете
это делать?
 - Могу, конечно, - усмехнулся Голос. - Но так интереснее. Я
построил вселенную для того, чтобы расширить число фактов, с которыми
имею дело. Я ввел в эту систему принцип дополнительности, принцип
случайности, принцип недетерминированного детерминизма и... некоторые
другие с единственной целью: сократить очевидность. Думаю, что мне это
удалось. Далее я предусмотрел условия, при которых могла возникнуть
жизнь, и допустил возникновение разума - не потому, что мне нужна его
помощь, а потому, что познание само по себе вводит новый фактор
случайности. И я обнаружил, что не могу предсказать, где, когда и
каким способом будет добыта новая информация.
 - И так случается?
 - О да. И века не проходит, как появляется что-нибудь любопытное.
 - Вы имеете в виду нечто такое, что вы и сами могли бы придумать,
но пока еще не придумали? - спросил Мюррей.
 - Вот именно.
 - И вы надеетесь, что я смогу быть полезен для вас в этом смысле?
 - В ближайшие сто лет я на это не рассчитываю. Но успех рано или
поздно обеспечен. Ведь вы... вы будете трудиться вечно.
 - Я? Буду трудиться вечно? - спросил Мюррей. - Я буду вечно
думать?
 - Да, - сказал Голос.
 - Зачем?
 - Я уже сказал: чтобы добывать новую информацию.
 - Ну а дальше? Зачем мне искать новую информацию?
 - Право же, странный вопрос, господин Темплтон. А чем вы
занимались в вашей земной жизни? Какую цель ставили перед собой?
 - Я стремился заслужить одобрение моих товарищей. Хотел получить
удовлетворение от своих достижений, зная, что время мое ограничено. А
теперь? Теперь предо мной вечность! Это понятие уничтожает всякую
цель, не правда ли?
 Голос спросил:
 - А разве мысль и открытие сами по себе не дают удовлетворения?
 - Открытие удовлетворяет, если время, потраченное на него,
ограничено. Открытие, растянутое в бесконечности, не удовлетворит.
 - Может быть, вы и правы. Но, к сожалению, у вас нет выбора.
 - А если я откажусь?
 - Я не намерен вас принуждать, - сказал Голос. - Но видите ли, в
этом нет необходимости. Ведь ничего другого вам не остается. Вы не
знаете, как сделать, чтобы не думать.
 - В таком случае, - проговорил медленно Мюррей Темплтон, - я
поступлю иначе.
 - Ваше право, - снисходительно ответил Голос. - Могу ли я знать,
что вы имеете в виду?
 - Вы и так уже знаете. Извините, но разговор наш так необычен...
Вы построили конфигурацию электромагнитных колебаний таким образом,
что мною владеет иллюзия, будто я вас слышу и отвечаю на ваши слова.
На самом же деле вы внушаете мне свои мысли и читаете мои.
 - Допустим. И что же?
 - Так вот, - сказал Мюррей, - иллюзия это или нет, но я не желаю
мыслить с единственной целью развлекать вас. Я не желаю существовать
вечно ради того, чтобы тешить вашу любознательность. Я... я приложу
все старания к тому, чтобы не мыслить.
 - Ну-ну, не будем ссориться, - сказал Голос. - Замечу только,
что, если вам это и удастся, я немедленно воссоздам вас с таким
расчетом, чтобы впредь ваш способ самоубийства стал невозможным. Если
же вы отыщете другой способ, я реконструирую вас так, чтобы исключить
и эту возможность. И так далее. Игра обещает стать интересной, но в
любом случае вы будете существовать в качестве мыслящего разума вечно.
Так мне хочется, уж не взыщите.
 Мюррей внутренне содрогнулся, но овладел собой и продолжал
спокойно:
 - Значит, я все-таки попал в ад. Вы утверждаете, что ад не
существует, но, может быть, все дело в словах?
 - Может быть, - сказал Голос.
 - Тогда рассмотрим другую возможность, - сказал Мюррей. - Что,
если мои мысли окажутся для вас бесполезны? И если это так, не лучше
ли будет меня ликвидировать и ни о чем больше не беспокоиться?
 - Ликвидировать... в награду? Вы желаете обрести нирвану в
качестве приза за поражение и хотите меня уверить, что это лучший
выход для меня? Послушайте, Темплтон, не будем торговаться. Можете мне
поверить: вы не будете бесполезны. Имея в распоряжении вечность, вы в
конце концов вынуждены будете родить интересную мысль, хочется вам
этого или нет.
 - Ну что ж, - проговорил Мюррей. - Тогда я поставлю перед собой
другую цель. Я придумаю нечто такое, о чем вы не только никогда не
думали, но и не могли предположить, что это возможно. Я найду
последний, окончательный ответ, после которого познание потеряет
смысл!
 - Вы не понимаете природы бесконечности, - ответил Голос. - Могут
существовать вещи, о которых я еще не удосужился узнать. Но не может
быть ничего, о чем я не мог бы узнать рано или поздно.
 - Неправда, - сказал Мюррей задумчиво. - Вы не можете знать
собственного начала. Вы сами в этом признались. Значит, вы не можете
знать и своего конца. Вот и отлично. Это будет моей целью - и станет
окончательным ответом. Я не буду стараться уничтожить себя. Я уничтожу
вас, или вам придется покончить со мной.
 - Так, - сказал Голос, - вы пришли к этому выводу раньше, чем я
предполагал. Обычно на это тратят больше времени. Все, кто находится
вместе со мной в этом мире вечной мысли, имеют намерение меня
уничтожить. Но сделать это невозможно.
 - Ничего. Времени у меня достаточно. Что-нибудь придумаю, -
сказал Мюррей Темплтон.
 Голос ответил спокойно:
 - Так думай об этом.
 И пропал.

==============


ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛНОК

The Last Shuttle
© 1981 by Isaac Asimov
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997

Этот рассказ был написан в честь первого челнока, «Колумбия», совершившего великолепный полет в апреле 1981 года. Редактор флоридской газеты, распространявшейся и на мысе Канаверал, в предвкушении торжественного момента попросил меня написать для них рассказ. Мне предложили название: «Последний челнок», а когда я спросил, что они имеют в виду, мне ответили: «Совершенно ничего! Пишите что угодно, лишь бы соответствовало названию!»

Я и написал, и 10 апреля 1981 года рассказ появился в приложении к газете под названием «Сегодня».

Вирджиния Ратнер вздохнула: — Полагаю, когда-то должен быть и последний раз. Ее глаза с беспокойством обратились в сторону моря, сверкающего под теплыми солнечными лучами.

— Напоследок нам повезло — выдался отличный денек, хотя дождь с градом лучше соответствовал бы моему настроению.

Роберт Гилл, старший офицер Космического Агентства Земли, посмотрел на нее без особого сочувствия.

— Перестань хандрить. Ты же сама сказала: должен быть последний раз.

— Но почему мне выпало быть пилотом?

— Потому что ты наш лучший пилот, и мы хотим, чтобы все прошло без проблем. А почему я должен демонтировать Агентство? Удачного завершения!

— Удачного завершения? — Вирджиния наблюдала за погрузкой, неподалеку выстроилась длинная цепочка дожидающихся своей очереди пассажиров.

Последний полет.

Она управляла челноками вот уже двадцать лет, и все это время знала, что когда-нибудь наступит последний рейс. Можно было бы предположить, что это знание ее состарит, но в волосах Вирджинии не появилось седины, а на лице — морщин. Может быть, жизнь в условиях постоянно меняющейся гравитации имела к этому какое-то отношение.

Однако мятежное настроение ее не покидало.

— Вот если бы последний челнок взорвался при взлете, в этом была бы некая впечатляющая ирония —или справедливость. Так мне по крайней мере иногда кажется. Протест самой Земли.

Гилл покачал головой:

— Строго говоря, я должен подать рапорт куда следует о том, что ты ведешь подобные разговоры — однако я прекрасно понимаю, что на тебя просто напал приступ ностальгии.

— Ну давай, подай на меня рапорт. Меня занесут в категорию неуправляемых особ и лишат лицензии пилота. И тогда я займу место среди последних шестисот шестнадцати пассажиров — пусть их будет на одного больше. Какой-нибудь другой пилот войдет в историю как последний...

— Я не собираюсь на тебя доносить. Не говоря уже о том, что никаких непредвиденных неприятностей ждать не приходится. Взлеты челноков совершенно безопасны.

— Не всегда, — мрачно заявила Вирджиния Ратнер. — Был же случай с «Энтерпрайз-60».

— Нашла о чем вспомнить. Это произошло сто семьдесят лет назад, а с тех пор не зарегистрировано ни одной космической катастрофы. Теперь, после открытия антигравитации, никто не рискует даже своими барабанными перепонками; рев взлетающей ракеты — давно забытый анахронизм. Послушай, Ратнер, тебе пора на верхнюю палубу. До взлета осталось меньше получаса.

— Ну и что? Может быть, напомнишь мне, что взлет полностью автоматизирован и мое присутствие на капитанском мостике, по большому счету, никому не нужно?

— Ты это и без меня прекрасно знаешь, но по инструкции должна быть на своем месте — не говоря уже о традициях.

— А теперь мне кажется, ты стал жертвой ностальгического настроения — наверное, вспомнил времена, когда от пилота многое зависело и его имя не канонизировали только за то, что он присутствовал при окончательном уничтожении чего-то великого.

Потом Вирджиния Ратнер добавила:

— Ну, я пошла. — И с этими словами направилась в сторону главного подъемника, где словно превратилась в пушинку, которую тащит вверх легкий ветерок.

Она вспомнила прежние дни, когда антигравитация еще не стала привычной и для старта использовались громадные установки, превышающие своими размерами сам челнок, да и работали они плохо, какими-то рывками, так что космонавты предпочитали обычные лифты.

Теперь каждый корабль имел собственные миниатюрные установки, создающие антигравитацию. Они действовали безотказно и использовались для подъема пассажиров, которые принимали это как должное, и для обычного груза — команда уже давно научилась обращаться с крупными предметами, не имеющими веса, но обладающими инерцией.

Ни один летательный аппарат, построенный людьми, не был столь великолепным и сложным, полностью компьютеризированным, как последние модели челноков, снабженные антигравитационными установками. За ними не угнаться обычной ракете, работающей на химическом топливе — примитивному динозавру!

Что же до кораблей, обитающих в космосе и перемещающихся от одной орбитальной станции к другой — или даже летающих на Луну, — им почти не приходилось иметь дело с гравитацией, поэтому это были простые и, в некотором смысле, хрупкие конструкции.

Вирджиния находилась в каюте для пилотов, панели приборов показывали состояние всех бортовых устройств, местонахождение грузов, число и расположение членов команды и пассажиров. (Никого нельзя оставить. Об этом даже и помыслить невозможно!)

Телевизионные камеры обеспечивали полный обзор того, что окружало корабль, и Вирджиния задумчиво смотрела вдаль, туда, откуда в далекие героические дни человечество впервые шагнуло в космос. Именно тут были задуманы и построены первые космические станции, автоматические заводы, требующие, впрочем, постоянного надзора — целые поселения, где жило до десяти тысяч человек.

Теперь с огромным технологическим центром было покончено. Его разобрали по частям, и вот осталась последняя база, последний полет последнего челнока. База будет стоять и после того, как улетит корабль, станет медленно ржаветь — превратится в грустный памятник прошлому.

Как люди Земли могли так быстро все забыть?

Вирджиния видела лишь море и землю — они были пустынными. Нигде не осталось ни построенных рукой человека зданий, ни самих людей. Только зеленая трава, желтый песок и голубая вода.

Время! Опытным взглядом Вирджиния уже видела, что пассажиры и экипаж заняли свои места, приборы работают четко и слаженно. Пошел отсчет последней минуты, навигационный спутник в небе подал сигнал, что путь свободен, и не было никакой необходимости касаться панели управления (она знала, что так и будет).

Корабль плавно и бесшумно поднялся в воздух — закончена работа, которая началась более двухсот лет назад. В космосе человечество ждало на Луне и Марсе, на астероидах и в мириадах других космических поселений.

К ним должна была присоединиться последняя группа землян. Три миллиона лет пребывания людей на Земле подошли к концу; десять тысяч лет земной человеческой цивилизации завершились; четыре столетия индустриальной эпохи закончились.

Земля вернулась в свое прежнее, первозданное состояние, благодарное человечество давало возможность своей родной планете уйти на заслуженный отдых. Навеки останется Земля колыбелью человечества.

Последний челнок поднялся над верхними слоями атмосферы, Земля распростерлась внизу — теперь она станет постепенно уменьшаться, а корабль будет улетать все дальше.

Пятнадцать миллиардов людей, обитающих в космосе, принесли торжественную клятву: никогда больше нога человека не ступит на поверхность Земли.

Земля свободна! Наконец свободна!

==============


ПРОЩАНИЕ С ЗЕМЛЕЙ
Good-bye to Earth
© M. Гутов, перевод, 1997

Я посылаю это сообщение на Землю, пытаясь предупредить землян о том, что может и должно случиться. Грядущее представляется мне весьма печальным. Все избегают щекотливой темы, но я считаю, что кто-то просто обязан сказать жителям Земли правду.

Во второй половине двадцать первого века число Поселений на околоземной орбите достигло нескольких десятков. Каждое является своего рода крошечным независимым миром. В самом маленьком проживают около десяти тысяч человек, в самом большом — почти двадцать пять тысяч. На Земле знают эти цифры и без меня, но вы, земляне, настолько погрязли в проблемах своего гигантского мира, что редко думаете о нас иначе как о мелких и незначительных объектах в космосе. Так вот, пришло время подумать о нас по-другому.

Каждое Поселение старается максимально имитировать земные условия. За счет вращения создается эффект тяготения, солнечный свет пропускается по графику, благодаря чему возникает иллюзия смены дня и ночи. Все Поселения достаточно велики по размеру, за счет чего создается впечатление простора. У нас есть фермы и фабрики, а также атмосфера, в которой могут образовываться облака. Есть также города, школы, стадионы.

У нас есть даже то, чего нет на Земле. Интенсивность псевдогравитационного поля Поселений меняется в зависимости от местонахождения. Существуют области низкой и даже нулевой гравитации, где мы надеваем крылья и летаем по воздуху. Здесь мы играем в трехпространственный теннис или занимаемся необычной для Земли гимнастикой.

У нас развилась чисто космическая культура, ибо космос — наш дом. Основная наша работа, помимо поддержания Поселений в должном порядке, заключается в строительстве космических сооружений для нас и для Земли. Мы работаем в космосе, поэтому космический корабль или скафандр для нас вещи самые обычные. Находиться в условиях нулевой гравитации мы привыкли с раннего детства.

На Земле тоже есть то, чего нет у нас. Нам, например, незнакомы перепады погоды. В Поселениях строго следят за температурным режимом, здесь никогда не бывает слишком жарко или слишком холодно. Не бывает ни бурь, ни случайных осадков.

На орбитальных Поселениях нет опасных или непроходимых мест. Здесь не найдешь ни гор, ни скал, ни болот, ни пустынь, ни штормящих океанов. Здесь не растут ядовитые растения, не водятся опасные животные или паразиты. Некоторые поселенцы сетуют на то, что жизнь чересчур безопасна и пресна, в ней не осталось места для приключений... С другой стороны, мы можем в любую минуту выйти в открытый космос или отправиться к Марсу или астероидам, к чему вы, земляне, психологически не готовы. Некоторые из поселенцев планируют основать колонии на Марсе и шахты в районе пояса астероидов. Думаю, что до этого скорее всего дело не дойдет по причинам, о которых я скажу позже.

Поселения отпочковались от Земли не вдруг. Столетие назад Жерар О'Нил из Принстона вместе со своими студентами разрабатывал планы новых домов для человечества. Писатели фантасты предсказали их появление еще раньше.

Как ни странно, мы столкнулись с совсем другими трудностями, чем те, которые нам предсказывали. Расходы на постройку, проблемы воссоздания земной обстановки, сохранение энергии, защита от космических лучей — все эти вопросы решились успешно. Не без трудностей, но решились. Энергию мы получаем непосредственно от Солнца, ее хватает для всех наших нужд и еще остается, чтобы отправить на Землю. У нас отлично налажено производство сельхозпродуктов, излишек которых мы тоже вывозим на Землю. Поселенцы разводят птицу, кроликов и прочих мелких животных, так что мяса здесь хватает. Сырье мы получаем прямо из космоса, не только с Луны, но также с комет и метеоритов, которые мы научились ловить и эксплуатировать. А если мы все-таки доберемся до астероидов, то получим практически неистощимый запас всего необходимого.

Тревожит нас совсем другое. Мало кто мог предугадать, что самой серьезной проблемой Поселений станет экология. Каждое Поселение должно содержать само себя. Оно состоит из людей, животных, растений, воздуха, воды и почвы. Живые организмы должны размножаться, не превышая, однако, возможности орбитального комплекса содержать их потомство.

За растениями и животными уследить не сложно; мы контролируем их прирост и потребляем все лишнее. Гораздо труднее удерживать на нужном уровне численность людей. Нельзя позволить, чтобы количество рождений превысило количество смертей. При этом мы, вполне естественно, стремимся максимально сократить смертность и боремся за увеличение продолжительности жизни. Поэтому, в отличие от Земли, наша культура не ориентирована на молодое поколение. Молодежи совсем не много, основу населения составляют люди зрелого и пожилого возраста. Это порождает определенные психологические трудности, но большинство поселенцев считают, что ими можно и пренебречь, поскольку строгий контроль за рождаемостью гарантирует от нищих, бездомных и беспомощных людей.

Кроме того, вода, воздух и пища должны подвергаться вторичной переработке. Значительная часть нашей технологии задействована на очищение уже использованной воды и переработку твердых отходов жизнедеятельности в чистые удобрения. Мы не можем допустить сбоев в технологической переработке отходов, поскольку места для их хранения у нас нет. По правде говоря, даже когда все идет хорошо, не совсем приятно сознавать, что ты ешь и пьешь переработанные нечистоты. Разумеется, и на Земле идут аналогичные процессы, но Земля так велика, что естественный кругооборот веществ становится не заметен. Земляне практически не обращают на него внимания.

Не следует также забывать и о нашем постоянном страхе перед крупными метеоритами, которые способны разрушить внешнюю оболочку Поселения. Серьезный ущерб может принести кусок вещества размером с гальку, булыжник диаметром в один фут в состоянии запросто уничтожить весь орбитальный комплекс. На нашу удачу вероятность подобных попаданий ничтожна, к тому же мы научились загодя распознавать метеориты и сбивать их с курса. Как бы то ни было, риск все же есть, что заметно компенсирует ощущение полной безопасности, на которую любят пожаловаться некоторые из нас.

Благодаря огромным усилиям, напряженному вниманию и концентрации всех средств нам все-таки удается поддерживать экологию на должном уровне. Зато серьезной проблемой оказались торговля и путешествия.

Каждый орбитальный комплекс славится собственными товарами, которые пользуются большим спросом в других Поселениях. Речь идет о продуктах питания, предметах искусства и различных изобретениях. Более того, нам необходимо торговать и с Землей. Многие поселенцы периодически летают на Землю, чтобы насладиться вещами, которых мы лишены. Землянам никогда не понять, какое волнение вызывает у нас вид голубого горизонта, бурного моря или покрытой снегом горной вершины.

Таким образом, между Землей и Поселениями существует постоянное движение. Но каждому орбитальному комплексу присущ уникальный экологический баланс, в то время как по нашим стандартам Земля даже сегодня обладает недостижимо высоким и богатым экологическим уровнем.

Наши насекомые давно адаптировались к условиям жизни на орбите и находятся под жестким контролем. Но как быть, если в Поселение случайно завезут другой вид насекомых?

Любой червяк или мелкий грызун могут полностью разрушить экологию и нанести непоправимый вред растениям и животным. Время от времени нам приходится принимать экстренные меры по уничтожению нежелательных форм жизни. Месяцы кропотливой работы уходят на отслеживание насекомых или иных существ, вполне безобидных для своей естественной среды обитания.

Не исключено и худшее. В комплекс могут проникнуть болезнетворные паразиты, бактерии, вирусы и простейшие, вызывающие заболевания, против которых на Земле и в других Поселениях люди успели выработать иммунитет. В таком случае все усилия бросаются на производство или завоз сыворотки, необходимой для борьбы с болезнью и восстановления иммунитета. Разумеется, бывают и смертные случаи.

После них, естественно, поднимается большой шум, люди требуют ужесточения контроля. В результате все прибывающие в Поселение, в том числе и те, кто вернулся домой, подвергаются строжайшему осмотру, сдают многочисленные анализы и содержатся в карантине на предмет выявления незамеченных заболеваний.

Более того, правильно это или нет, но жители Поселений считают землян угрозой своему существованию. На Земле обитают наиболее опасные бактерии и организмы, а сами земляне являются наиболее распространенными носителями заразы. Поэтому во всех Поселениях существуют партии и движения, требующие, причем временами весьма решительно, полного разрыва отношений с Землей.

Вот о чем я и хотел вас предупредить. Недоверие... и даже ненависть к людям Земли неуклонно нарастают среди жителей Поселений.

Пока нас разделяют несколько десятков или сотен тысяч миль, говорить о полном разрыве бесполезно. Соблазны Земли слишком велики. Но уже идут разговоры, — пока шепотом, хотя, уверяю вас, они станут громче, — об окончательном уходе из Солнечной системы.

На каждое Поселение можно поставить мощный ядерный двигатель. Пока мы не выйдем из системы планет, нам будет хватать солнечной энергии. Потом, когда Солнце станет слишком далеко, мы начнем использовать в качестве источника водородного топлива небольшие кометы.

Поселения превратятся в независимые миры, распрощаются с Землей и устремятся в бескрайние дали Вселенной. И кто знает, может быть, через миллион лет одно из них набредет на незаселенную, ждущую планету, так похожую на покинутую некогда родину.

Вот об этом я и хотел предупредить Землю. Наступит день, и Поселения улетят к звездам. Сколько бы новых Поселений вы ни основали, они все рано или поздно покинут Солнечную систему. Вы останетесь в одиночестве. Хотя земляне, конечно, могут считать, что их потомки отправились заселять Галактику. Пусть эта мысль послужит вам утешением, когда будете смотреть нам вслед.

======================


 ПУСТОТА!
 Blank © 1957 by Isaac Asimov
 Пустота!
 © И. Гурова, перевод, 1997


 Редакторы вечно придумывают всякие трюки. И порой их жертвой становлюсь я.
 Четырнадцатого ноября 1956 года в редакции «Инфи-нити Сайенс Фикшн» я беседовал с его издателем Ларри Шоу. Мы хорошо ладили (не хотелось бы, чтобы это прозвучало, словно исключение; я вообще хорошо лажу практически со всеми), и я имел обыкновение навещать Ларри, когда судьба заносила меня в Нью-Йорк.
 В этот день его осенила идея: он даст мне заглавие для рассказа — наименее вдохновляющее, какое только сумеет придумать, — а я напишу без проволочек рассказ, исходя из заглавия. Потом предложит то же заглавие двум другим писателям, и они сделают то же.
 Я опасливо спросил: а какое заглавие? И он ответил:
 — «Пустота».
 — «Пустота»? — переспросил я.
 — «Пустота», — кивнул он.
 Ну, я подумал-подумал и написал нижеследующий рассказ под заглавием «Пустота!» (с восклицательным знаком). Рэндолл Гаррет написал «Пустота?» с вопросительным знаком, а Харлан Эллисон написал «Пустота» вообще без знака препинания.


 Положительно, — сказал Огест Пойнтдекстер, — существует такая вещь как необоримая гордыня. Греки называли ее «хубрис» и считали вызовом богам, за которым всегда следует «ате» — воздаяние. — Он неуверенно протер свои бледно-голубые глаза.
 — Очень мило!—раздраженно отозвался доктор Эдвард Баррон. — Но какое отношение это имеет к тому, что сказал я? — Лоб у него был высокий, перерезанный горизонтальными складками, которые глубоко наморщивались, когда он презрительно поднимал брови.
 — Самое прямое, — ответил Пойнтдекстер. — Создание машины времени уже само по себе вызов судьбе. А вы еще усугубляете его своей безапелляционной уверенностью. Откуда у вас убеждение, будто ваша машина способна действовать на протяжении всего времени, исключая самую возможность парадокса?
 — А я и не знал, что вы суеверны, — заметил Баррон. — Все очень просто: машина времени — такая же машина, как всякая другая, и кощунственна она ровно настолько же. Математически она аналогична лифту, поднимающемуся и опускающемуся в шахте. Так почему же это может грозить воздаянием?
 — Лифт не чреват парадоксами, — энергично возразил Пойнтдекстер. — Спускаясь с пятого этажа на четвертый, вы не можете убить собственного деда в его детстве.
 Доктор Баррон мотнул головой с раздражением, почти бешенством.
 — Я этого ждал. Именно этого. А почему бы вам не предположить, что я встречусь с самим собой или изменю историю, сообщив Макклеллану, что Стонуолл Джексон намерен сделать бросок на Вашингтон или еще что-нибудь? Я вас спрашиваю прямо: отправитесь вы со мной в машине или нет?
 Пойнтдекстер замялся:
 — Я… я… пожалуй, нет.
 — Почему вы все усложняете? Я уже объяснил, что время инвариантно. Если я отправлюсь в прошлое, то только потому, что уже побывал там. Все, что я решу сделать и сделаю, я уже изначально сделал в прошлом и, значит, ничего там не изменю, никаких парадоксов не возникнет. Если бы я решил убить моего деда во младенчестве и сделал бы это, меня бы здесь не было. Но я здесь! Следовательно, я не убивал своего деда. Как бы я ни пытался его убить, факт остается фактом: я его не убивал и, выходит, не убью. Вы понимаете, о чем я?
 — Да, понимаю. Но правы ли вы?
 — Конечно, прав! Господи, почему вы не математик, а только техник с университетским образованием? — Изнывая от нетерпения, Баррон не потрудился скрыть презрительности. — Послушайте, эта машина возможна только потому, что некие математические взаимосвязи времени и пространства верны. Это-то вы понимаете, хотя и не способны разобраться в математических тонкостях? Машина существует, следовательно, математические соотношения, которые я разработал, имеют аналоги в реальности. Так? Вы видели, 'как я засылал кроликов на неделю в будущее. И видели, как они появлялись из ничего. На ваших глазах я отправил кролика в прошлое через неделю после того, как он появился.
 — Ладно, со всем этим я согласен.
 — В таком случае вы должны мне поверить: уравнения, лежащие в основе этой машины, предполагают, что время состоит из частиц, существующих в неизменном порядке. Если бы порядок расположения частиц мог бы подвергнуться какому бы то ни было изменению — любому изменению! — уравнения были бы неверны, и эта машина не работала бы. Данный способ путешествия во времени был бы не осуществим.
 Пойнтдекстер протер глаза еще раз и сказал:
 — Жаль, что я не знаю математики.
 — Просто подумайте о фактах, — продолжил Баррон. — Вы попытались отправить кролика в прошлое на две недели, хотя послан он был туда за неделю. Вот это создало бы парадокс, верно? А что произошло? Индикатор зафиксировался на сроке в неделю, и перенастроить его не удалось. Создать парадокс невозможно. Так вы отправитесь со мной?
 Пойнтдекстер чуть было не ввергнул себя в бездну согласия; ужаснулся, мысленно попятился и ответил:
 — Нет.
 — Я бы не просил вас о помощи, — не отступал Баррон, — если бы мог справиться сам, но вы знаете, что для интервалов длиной свыше месяца необходимы два человека. Мне нужен кто-то для контролирования Шаблонов, чтобы мы вернулись с абсолютной точностью. И воспользоваться я хочу именно вашей помощью. Ведь мы уже разделяем это… это великое свершение. Неужто вы предпочтете, чтобы часть славы досталась кому-то третьему? Для новых помощников настанет время, когда мы заявим о себе как о первых путешественниках во времени за всю историю человечества. Господи, да неужели вам не хочется увидеть, что с нами станется через сто лет? Через тысячу? Неужели вы не хотите увидеть Наполеона? Или Иисуса, если на то пошло? Мы будем как… как (Баррона словно увлекло собственное красноречие)… как боги!
 — Вот именно! — пробормотал Пойнтдекстер. — Хубрис! Путешествие во времени не настолько приблизит меня к богам, чтобы ради этого пойти на риск застрять где-то не в моем времени.
 — Хубрис! Застрять! Нагоняете на себя выдуманные страхи. Мы просто будем двигаться между частицами времени, как лифт между этажами. Собственно, путешествие во времени даже безопаснее, поскольку кабина лифта может оборваться, а в машине времени отсутствует сила тяготения, которая сбросила бы нас вниз на смерть. Никаких неполадок быть не может. Я гарантирую. — Баррон постучал себя по груди средним пальцем правой руки. —Я гарантирую!
 — Хубрис!— пробормотал Пойнтдекстер и все-таки рухнул в бездну согласия, наконец уступив уговорам.
 Вместе они забрались в машину.
 Пойнтдекстер не разбирался в управлении теоретически, как Баррон, так как не был математиком, но он знал, какими рычагами и кнопками пользоваться и для чего.
 Баррон сел за пульт Движения, обеспечивающий силу, которая гнала машину по оси времени. Пойнтдекстер сидел за Шаблонами, которые фиксировали точку отправления, чтобы машина в любой момент могла вернуться назад.
 У Пойнтдекстера застучали зубы, когда начало движения отозвалось у него внутри живота. Словно от быстрого спуска в лифте, но не совсем. Что-то трудно уловимое, и тем не менее вполне реальное.
 — А что, если… Баррон рявкнул:
 — Ничего случиться не может! Бога ради!
 Тут же последовал сильный толчок, и Пойнтдекстера отбросило на стенку.
 — Черт побери! — пробормотал Баррон.
 — Что произошло? — спросил Пойнтдекстер еле слышно.
 — Не знаю, но это неважно. Мы всего на двадцать два часа в будущем. Выйдем поглядим, что произошло.
 Дверь машины скользнула в прорезь, Пойнтдекстер судорожно выдохнул весь воздух из легких.
 — Тут же ничего нет! Ничего! Ни вещества. Ни света. Пустота!
 — Земля сдвинулась! — истерично закричал Пойнтдекстер. — Мы этого не учли. За двадцать два часа она продвинулась на тысячи миль в пространстве, обращаясь вокруг Солнца.
 — Нет, — слабым голосом возразил Баррон, — я этого не забыл. Машина сконструирована так, чтобы следовать по ходу времени Земли, куда бы она ни двигалась. Кроме того, даже если бы Земля ушла из-под машины, то где Солнце? Где звезды?
 Баррон вернулся к пульту. Ничто не поддавалось нажиму, ничто не работало. Дверь не закрылась. Пустота!
 Пойнтдекстеру было трудно дышать, трудно пошевельнуться.
 — Так что же произошло? — еле выговорил он. Баррон медленно прошел к центру машины и с мучительным усилием сказал:
 — Частицы времени… По-моему, мы застряли… между двумя частицами.
 Пойнтдекстер попытался сжать кулаки и не сумел.
 — Не понимаю…
 — Как лифт. Как лифт. — У Баррона уже не было голоса, чтобы произносить слова, он только шевелил губами. — Да, как лифт… застрявший между этажами.
 Пойнтдекстер не мог даже пошевелить губами. Он подумал: в безвременьи ничто не может существовать. Всякое движение замирает, всякое сознание. Все, все. В них минуту-другую сохранялась инерция времени — ну, как тело наклоняется вперед при внезапном торможении автомобиля, но она стремительно замирала.
 Свет внутри машины померк и погас. Чувства, сознание застыли. Одна последняя мысль, один последний мысленный вздох: хубрис… ате! Тут остановилась и мысль. Ничто! На всю вечность там, где даже вечность не имела смысла, не будет ничего, кроме… пустоты!
 Все три «Пустоты» были опубликованы в июньском номере «Инфинити» за 1957 год, и идея уловки, полагаю, заключалась в предоставлении читателю возможности сравнить их и обнаружить, в каком направлении работали три совершенно разных воображения, исходя из одного невыразительного заглавия.
 Быть может, вам бы хотелось прочесть здесь все три рассказа, чтобы вы могли сами их сравнить. Ничего не выйдет!
 Во-первых, мне пришлось бы испрашивать разрешение у Рэндолла и у Харлана, а я вовсе не желаю этим заниматься. А во-вторых, вы не дооцениваете мою эгоцентричную натуру. Я не хочу, чтобы их рассказы включались в мой сборник!
 Кроме того, следует объяснить, что я всегда расшивал журналы с моими рассказами — просто потому, что мне негде разместить все журналы, публиковавшие мои рассказы. Журналов слишком мною, а места слишком мало Я выдираю мои рассказы и переплетаю их вместе томик за томиком, на случай если они мне понадобятся (как, например, для подготовки этой книги). По правде сказать, у меня уже и для томиков места не хватает.
 Но как бы то ни было, когда у меня дошли руки до июньского номера «Инфинити» за 1957 год, я выдрал только «Пустоту!», а «Пустоту?» и «Пустоту» выбросил.
 Впрочем, вы, возможно, учитывая мою эгоцентричную натуру, ничего другого от меня и не ждали.

=================


 Айзек Азимов

 ПУСТЯК
 Перевод с английского Т.Локтиной

--------------
 Сб. Садок для рептилий. Часть 1 - Минск, ТПЦ "Полифакт", 1991, 192 с. 
 ISBN 5-7815-1505-4
 OCR and spellcheck by Andy Kay, 02 February 2002
--------------

 Миссис Клара Бернстайн перешагнула за 50, а температура воздуха - за 90
по Фаренгейту. Работал кондиционер, но, охлаждая квартиру, он не мог
все-таки избавить от невыносимой духоты.
 Миссис Хестер Голд, поднявшись к Кларе на 21-й этаж из своей квартиры
4-С, изрекла:
 - На моем этаже прохладнее.
 Ей было тоже за 50, крашеные светлые волосы не молодили ее ни на один
год. Клара пожаловалась:
 - Подумаешь! Я спокойно могу переносить жару, а вот с этим "кап-кап" не
могу примириться. Слышишь?
 - Нет, - ответила Хестер, - но я могу себе представить. Мой мальчик Джо
потерял пуговицу от рукава блейзера. Заплатил за него 72 доллара, а без
пуговицы теперь этот блейзер никуда не годится. Такую великолепную пуговицу
не удосужился пришить вовремя.
 - Ну это не проблема. Оторви с другого рукава, пусть носит без пуговиц.
 - О нет, блейзер сразу потеряет вид. Просто если пуговица слабо пришита,
зачем ждать, пока она потеряется, надо тут же ее пришить. Парню уже 22, а
все еще ничего не смыслит в простых вещах. Бродит Бог знает где, дома почти
не бывает, возвращается, когда хочет...
 Клара нетерпеливо прервала ее:
 - Неужели ты не слышишь, как наверху капает? Пойдем со мной в ванную. Раз
я говорю капает - значит действительно капает.
 Хестер последовала за ней, прислушиваясь. В тишине ясно слышалось
"кап-кап-кап". Клара продолжала:
 - Ну прямо пытка водой. И так всю ночь. Уже три ночи подряд.
 Хестер поправила огромные, слегка затемненные очки, словно это помогло бы
ей яснее услышать звуки капания, и подняла голову:
 - Пожалуй, капает из квартиры 22-Г, где живет миссис Маклэрен. Я знаю ее.
Добрая женщина, и если ты постучишь к ней и скажешь, в чем дело, она ведь не
укусит тебя.
 Но Клара продолжала:
 - Да я не боюсь ее. Стучала уже раз пять, но никто не ответил. Звонила по
телефону - не поднимают трубку.
 - Значит она уехала. Сейчас же лето, все куда-нибудь уезжают.
 - А если она уехала на все лето, то я должна все лето слушать это
капанье?
 - Обратитесь к менеджеру.
 - Да у этого идиота нет ключа к ее хитроумному замку, а он, конечно, не
будет взламывать дверь из-за пустяка. Между прочим, она вовсе не уехала. Я
знаю ее машину, она стоит в гараже.
 Обеспокоившись, Хестер предположила:
 - Она могла с кем-нибудь уехать.
 Клара фыркнула:
 - Ну это же миссис Маклэрен!
 Хестер нахмурилась:
 - Допустим, она разведена. Что в этом страшного? Ей всего 30 или 35 и
одевается она очень модно. Что ж тут плохого?
 - Я, конечно, не могу видеть, что происходит там, наверху, но ведь я все
слышу.
 - А что ты слышишь?
 - Шум, шаги. Она прямо надо мной, и я даже знаю, где ее спальня.
 Хестер съязвила:
 - Не будь такой старомодной. Она живет, как большинство теперь. Это ее
личное дело.
 - Хорошо, но она постоянно пользуется ванной и не закрывает кран. Почему?
И к тому же не пускает к себе. Уверена, что ее квартира обставлена в
пошленьком французском стиле.
 - Ошибаешься, дорогая, у нее самая обыкновенная квартира и много цветов.
 - А ты откуда знаешь?
 - Я помогаю ей. Она одинока и время от времени куда-нибудь уезжает, и
тогда я поливаю ее цветы.
 - Вот как? А сейчас она тебе не говорила, что собирается уезжать?
 - Нет.
 Клара откинулась на спинку стула, спросила:
 - В таком случае, у тебя должны быть ключи от ее квартиры?
 - Да, но я не могу туда войти.
 - Почему? Ведь ее нет дома, значит, ты должна полить цветы.
 - Она не просила меня об этом.
 Клара предположила:
 - А вдруг она больна и не может открыть дверь?
 - Ерунда. Телефон рядом с кроватью. Когда ты ей позвонила, она взяла бы
трубку, как бы плохо себя ни чувствовала.
 - А если у нее инфаркт? Послушай, а может быть, она мертва и потому кран
не закрыт?
 - Глупости, она молодая женщина, и у нее не может быть инфаркта.
 - Не ручайся. При ее образе жизни... А вдруг ее убил поклонник. Ты должна
обязательно к ней войти.
 - Но ведь это же незаконно.
 - С ключом-то? Если она уехала, ты не можешь допустить, чтобы ее цветы
засохли. Ты их польешь, а я закрою кран. Что ж тут такого! А если она
мертва, разве можно позволить, чтоб она там лежала столько времени?
 - Она не мертва, - ответила Хестер.
 - В холле никого нет, - прошептала Клара.
 - Ш-ш-ш, - вторила Хестер. - А что если она внутри и спросит: "Кто там?"
 - Скажи, что пришла полить цветы, а я попрошу ее закрыть кран.
 Ключ бесшумно повернулся в замке, и Хестер, затаив дыхание, приоткрыла
дверь, затем постучала.
 - Никто не отвечает, - нетерпеливо прошептала Клара и широко распахнула
дверь.
 - Даже кондиционер не работает. Все нормально.
 Дверь за ними закрылась.
 - Ох, какая духота! - проговорила Клара.
 Они осторожно пошли по коридору. Направо пустая кладовая, пустая
ванная... Клара заглянула туда - тихо.
 - Вероятно в спальне.
 В конце коридора налево была гостиная, там Хестер обычно поливала цветы.
 - Да, их нужно полить, - подтвердила Клара, - а я пойду в спальню.
 Она открыла дверь и остолбенела.
 Ни движения, ни звука, рот широко открыт...
 Хестер остановилась сзади. Нестерпимо душно.
 - О Господи!
 У Клары перехватило дыхание.
 Простыни валялись в беспорядке. Голова миссис Маклэрен свесилась с
кровати, а длинные волосы рассыпались по полу, но шее синяки, рука
неестественно вывернута.
 - Мы должны позвонить в полицию, - заторопилась Клара.
 Вдруг Хестер судорожно бросилась вперед.
 - Ничего не трогай! - предупредила Клара.
 В руке Хестер сверкнул блеск меди - она нашла пуговицу своего сына.

==================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ПЫЛЬ СМЕРТИ




 Первоначально это должен был быть еще один рассказ об Уэнделле Эрте,
но начинал издаваться новый журнал, и мне хотелось быть в нем
представленный чем-то таким, что не было бы пережитком другого журнала. И
я соответственно перестроил сюжет. Теперь мне немного жаль. Я думал о том,
чтобы переписать рассказ для этой книги, вернув в него доктора Эрта, но
инерция победила.


 Подобно всем работавшим под началом великого Льюиса, Эдмунд Фарли
достиг такого состояния, когда с тоской начал думать об удовольствии,
которое доставило бы ему убийство этого самого великого Льюиса.
 Те, кто не работал с Льюисом, не могут этого понять. Льюис (его имя
забыли и привыкли думать, что имя его Великий, с прописным В) в
представлении обычного человека стал символом исследования неизвестного,
безжалостным и гениальным, никогда не отступающим перед неудачами, никогда
не устающим придумывать новые, еще более изобретательные пути к победе.
 Льюис - это тот химик-органик, который заставил Солнечную систему
служить своей науке. Это он впервые использовал Луну для проведения
широкомасштабных реакций в вакууме, при температуре кипения воды или
замерзания воздуха, в зависимости от времени месяца. Фотохимия стала
чем-то совершенно новым и удивительным, когда тщательно продуманные
аппараты были выведены на орбиты вокруг космических станций.
 Но, говоря по правде, Льюис крал славу у других - грех, простить
который почти невозможно. Некий безымянный студент впервые подумал о том,
чтобы устанавливать аппаратуру на поверхности Луны; забытый техник создал
первый автономный космический реактор. Каким-то образом оба достижения
оказались связаны с именем Льюиса.
 И ничего нельзя было сделать. Его подчиненный, который уходил в
гневе, не получал рекомендации и обнаруживал, что ему чрезвычайно трудно
найти работу. Его ничем не подкрепленное слово против слова Льюиса ничего
не стоило. С другой стороны, те, кто оставался с ним, кто сумел выдержать,
в конце концов получали его расположение и рекомендации, служившие
гарантией дальнейших успехов.
 Но, оставаясь, они получали хотя бы сомнительное удовольствие, делясь
друг с другом своей ненавистью.
 И у Эдмунда Фарли были все основания присоединиться к ним. Он
прилетел с Титана, самого большого спутника Сатурна, где в одиночку - ему
помогали только роботы - собрал оборудование, которое позволяло
воспользоваться сокращающейся атмосферой Титана. У больших планет
атмосфера тоже состоит в основном из водорода и метана, но Юпитер и Сатурн
слишком велики, чтобы на них работать, а Уран и Нептун разорительно
далеки. Титан, однако, размером с Марс, достаточно мал, чтобы на нем можно
было находиться, и достаточно велик, чтобы удержать средней плотности
водородно-метановую атмосферу.
 В этой атмосфере легко проходят крупномасштабные реакции, которые в
земной атмосфере кинетически затруднены. Фарли работал, создавал,
придумывал и выдерживал Титан в течение полугода и вернулся с
поразительными данными. Но каким-то образом, почти немедленно, как видел
Фарли, все это стало восприниматься, как достижение Льюиса.
 Остальные сочувствовали, пожимали плечами, приветствовали его
присоединение к братству. Лицо Фарли в шрамах от прыщей замкнулось, губы
сжимались, и он слушал, как остальные планировали месть.
 Джим Горхем был самым откровенным. Фарли отчасти презирал его: он был
"вакуумщик", никогда не покидавший Землю.
 Горхем сказал:
 - Видите ли, Льюиса легко убить из-за постоянства его привычек. На
него можно положиться. Например, посмотрите, как он настаивает на том,
чтобы есть в одиночестве. Точно в двенадцать закрывает свой кабинет и
точно в час открывает его. Верно? Никто не заходит в кабинет в это время,
так что у яда хватит времени, чтобы подействовать.
 Белински с сомнением спросил:
 - Яд?
 - Это легко. Тут повсюду полно ядов. Только назовите, что вам нужно.
Ну, так вот. Льюис съедает один бутерброд с швейцарским сыром и
специальной приправой из большого количества лука. После этого весь день
мы дышим луком, и все помнят, какой крик он поднял, когда однажды прошлой
весной в буфете не оказалось этой приправы. Никто и не прикоснется к ней,
так что яд больше никому не повредит...
 Для всех это было чем-то вроде игры, но не для Фарли.
 Мрачно и серьезно решил он убить Льюиса.
 Это стало его навязчивой идеей. Кровь его закипала при мысли о смерти
Льюиса, о том, что он сможет по праву получить то, что заслужил за жизнь в
крошечном кислородном пузыре, за бесконечные переходы по замерзшему
аммиаку за готовыми продуктами, для установки новых реакций под ударами
ветра из водорода и метана.
 Но нужно придумать что-нибудь такое, что не повредит никому, кроме
Льюиса. Постепенно мысли Фарли сосредоточились вокруг атмосферного
кабинета Льюиса. Это низкая длинная комната, изолированная от остальных
лабораторий цементными блоками и несгораемой дверью. Никто, кроме Льюиса,
не мог входить в нее, только в его присутствии и с его разрешения. На
самом деле комната не закрывалась. Эффективная тирания, установленная
Льюисом, сделала выцветший листок бумаги на лабораторной двери с надписью
"Не входить" и с его инициалами более прочным препятствием, чем замок...
конечно, если только стремление к убийству не пересилит все остальное.
 Итак, что же в атмосферном кабинете? Привычка Льюиса все проверять,
его почти бесконечная осторожность не оставляли никаких возможностей для
случая. Любая попытка что-то переделать в оборудовании, если она, конечно,
не будет микроскопически тонкой, не останется незамеченной.
 Огонь? Атмосферный кабинет содержит воспламеняющиеся материалы, и в
большом количестве, но Льюис не курит и прекрасно понимает опасность огня.
Никто не предпринимает больших предосторожностей от него.
 Фарли нетерпеливо думал о человеке, которому так трудно справедливо
отомстить, о воре, играющем крошечными баками водорода и метана, тогда как
Фарли использовал их кубическими милями. Льюису - маленькие баки и слава,
Фарли - кубические мили и забвение.
 Во всех этих маленьких баках газ, у каждого свой цвет, все они
представлены в атмосферах. Водород в красном цилиндре и метан в полосатом
красно-белом, смесь этих двух газов представляет атмосферу внешних планет.
Азот в коричневых цилиндрах и двуокись углерода в серебряных - атмосфера
Венеры. Желтые цилиндры со сжатым воздухом и зеленые с кислородом хороши
для земной химии. Парад радуг, каждый цвет установлен многолетней
традицией.
 И тут у него появилась мысль. Она не родилась болезненно, но возникла
сразу. В один момент она кристаллизовалась в мозгу Фарли, и он понял, что
нужно сделать.
 Фарли целый месяц ждал восемнадцатого сентября, Космического дня. Это
годовщина первого успешного космического полета человека, и в этот вечер
никто не работает. Для ученого Космический день - самый значительный из
всех праздников, и даже Льюис в этот день празднует.
 Фарли вошел в Центральную Лабораторию Органической Химии - если
пользоваться официальным названием, - уверенный, что его никто не видел.
Лаборатории не банки и не музеи. В них нечего красть, и ночные дежурные
относятся к своей работе не очень серьезно.
 Фарли осторожно закрыл за собой главную дверь и медленно двинулся по
затемненным коридорам к атмосферному кабинету. Его оборудование состояло
из фонарика, небольшой бутылочки с черным порошком и тонкой кисточки,
которую он купил три недели назад в магазине для художников на
противоположном конце города. На нем были перчатки.
 Самым трудным оказалось войти в атмосферный кабинет. Его
"запретность" мешала больше, чем недозволенность убийства. Однако внутри
все оказалось проще.
 Прикрывая фонарик руками, Фарли без колебаний отыскал цилиндр. Сердце
его оглушительно билось, дышал он порывисто, и руки его дрожали.
 Зажав фонарик под рукой, он окунул кисточку в черный порошок. Зерна
его прилипли к волоскам, и Фарли направил ее на конец клапана,
присоединенного к цилиндру. Прошли бесконечные секунды, прежде чем он
дрожащими руками сумел ввести кисточку в клапан.
 Фарли осторожно пошевелил кисточкой, снова окунул ее в порошок, снова
вставил в отверстие. Он повторял это снова и снова, почти
загипнотизированный собственной сосредоточенностью. Наконец кусочком
косметической ткани, смоченной слюной, начал протирать внешний край
клапана, чувствуя бесконечное облегчение оттого, что работа кончена и
скоро он уйдет.
 Но тут его рука застыла, и волна нерешительности захватила его.
Фонарик со звоном упал на пол.
 Дурак! Невероятный, жалкий глупец! Он не "подумал"!
 Под гнетом эмоций и тревоги он взял не тот цилиндр!
 Он схватил фонарик, выключил его и с замершим сердцем стал
прислушиваться.
 В наступившей мертвой тишине к нему постепенно вернулось
самообладание, и он сообразил, что то, что было сделано раз, может быть
сделано и вторично. На то, чтобы справиться в нужным цилиндром,
потребуется еще две минуты.
 Снова вступили в дело кисточка и черный порошок. По крайней мере он
не уронил бутылочку с пылью, черной смертоносной пылью. На этот раз перед
ним нужный цилиндр.
 Он кончил, снова дрожащими руками обтер клапан. Потом посветил вокруг
и увидел бутылку с реактивом - толуол. Подойдет. Снял пластиковую крышку,
пролил немного толуола на пол и оставил бутылку открытой.
 Как во сне, выбрался из здания, добрался до своего дома, и вот
наконец он в безопасности своей комнаты. Насколько он мог судить, никто
его не заметил.
 Он сунул косметическую ткань, которой протирал клапаны, в пламя
дезинтегратора. Она исчезла, распавшись на молекулы. Так же он поступил и
с кисточкой.
 От бутылочки не удастся избавиться, не переналаживая дезинтегратор, а
он считал это небезопасным. Пойдет на работу пешком, как делает часто, и
сбросит ее с моста на Гранд-Стрит...


 На следующее утро Фарли, мигая, смотрел на свое отражение в зеркале.
Посмеет ли он идти на работу? Пустая мысль: он не посмеет "не" пойти на
работу. В этот день он не должен делать ничего, что привлекло бы к нему
внимание.
 В растущем отчаянии он проделал все те незначительные процедуры,
которые занимают так много времени каждый день. Утро прекрасное, теплое,
он пошел на работу пешком. Потребовалось легкое движение руки, чтобы
избавиться от бутылочки. Она всплеснула на поверхности реки, наполнилась
водой и утонула.
 Позже он сидел за столом, глядя на свой компьютер. Теперь, когда он
все это проделал, сработает ли? Льюис может не обратить внимания на запах
толуола. Почему бы и нет? Запах неприятный, но не вызывающий отвращения.
Химики-органики к таким запахам привыкли.
 Затем, если Льюис по-прежнему занят гидрогенерационными процессами,
которые Фарли разработал на Титане, он немедленно пустит в дело цилиндр.
Так должно быть. Потратив день на праздник, Льюис больше, чем когда-либо,
будет стремиться начать работу.
 И как только он повернет клапан, вырвется немного газа и превратится
в струю пламени. Если содержание толуола в воздухе достаточное, все
взорвется...
 Фарли так был поглощен своими размышлениями, что глухой гул принял за
создание собственного воображения, пока не застучали торопливые шаги.
 Фарли поднял голосу и с пересохшим горлом воскликнул:
 - Что... что...
 - Не знаю, - крикнул бегущий. - Что-то случилось в атмосферном
кабинете. Взрыв.
 Сорвали огнетушители, загасили пламя и вытащили обгоревшего и
почерневшего Льюиса. Жизнь едва теплилась в нем, и он умер прежде, чем
врач предсказал неизбежность этого.
 На краю группы, с мрачным любопытством наблюдавшей за этой сценой,
стоял Эдмунд Фарли. Бледность и испарина на лице не делали его в тот
момент отличным от остальных. Он вернулся к своему столу. Теперь можно
заболеть. Никто не обратит внимания.
 Но он не заболел. День кончился, и к вечеру ему полегчало. Несчастный
случай. Химики всегда рискуют, особенно если работают с воспламеняющимися
материалами. Никто не усомнится.
 И даже если усомнится, что может привести к Эдмунду Фарли? Он должен
продолжать жить, как будто ничего не случилось.
 Ничего? Боже, теперь все заслуги Титана принадлежат ему. Он станет
великим человеком.
 Стало совсем легко, и ночь он проспал хорошо.


 Джим Горхем слегка похудел за двадцать четыре часа. Его светлые
волосы спутались, и только цвет щетины скрывал необходимость побриться.
 - Мы все говорили об убийстве, - сказал он.
 Сетон Дейвенпорт из Земного Бюро Расследований методично постукивал
пальцем по столу, так легко, что ничего не было слышно. Это был плотный
человек с жестким лицом и черными волосами, тонким, выдающимся носом,
предназначенным для удобства, а не для красоты, и шрамом в форме звезды на
одной щеке.
 - Серьезно? - спросил он.
 - Нет, - ответил Горхем, яростно качая головой. - Я по крайней мере
не воспринимал это серьезно. Самые дикие планы: отравленные сэндвичи,
разбрызгивание кислоты с вертолета, вы знаете. Но кто-то все-таки отнесся
к этому серьезно... Сумасшедший! Почему?
 Дейвенпорт ответил:
 - Судя по вашим словам, покойный присваивал себе чужие результаты.
 - Ну и что? - воскликнул Горхем. - Это плата за то, что он делал. Он
объединял всю команду. Был ее мышцами и содержанием. Льюис имел дело с
Конгрессом и добывал субсидии. Он получал разрешение проводить работы в
космосе и посылать людей на Луну и повсюду. Он получал у космических линий
и промышленников миллионы долларов, на которые мы все работали. Он
организовал Центральную Лабораторию.
 - Вы все это поняли за одну ночь?
 - Вовсе нет. Я это всегда знал, но что я мог сделать? Я боялся
космических полетов, находил предлоги, чтобы не участвовать в них. Я
вакуумщик, который никогда не был даже на Луне. Правда в том, что я
боялся. И еще больше боялся, что об этом узнают другие. - Он буквально
истекал презрением к себе.
 - И теперь вы хотите найти, кого можно наказать, - сказал Дейвенпорт.
- Хотите заставить мертвого Льюиса искупить вашу вину перед живым?
 - Нет! Психиатрия тут ни при чем. Говорю вам, это убийство. Иначе не
может быть. Вы не знали Льюиса. Он был маньяком безопасности. Взрыв не мог
произойти рядом с ним. Только специально организованный.
 Дейвенпорт пожал плечами.
 - Что взорвалось, доктор Горхем?
 - Могло быть что угодно. У него были самые различные органические
соединения: бензол, эфир, пиридин - все легковоспламеняющиеся.
 - Я когда-то изучал химию, доктор Горхем. Насколько я помню, ни одна
из этих жидкостей не взрывается при комнатной температуре. Должно быть
тепло, искра, пламя.
 - Конечно, было пламя.
 - Как это могло произойти?
 - Не могу себе представить. Там не было ни горелок, ни спичек. Все
виды электрического оборудования тщательно изолированы. Даже обычные
маленькие приспособления, типа клемм, специально изготовлены из
бериллиевой бронзы или других сплавов, не дающих искру. Льюис не курил и
уволил бы сразу всякого, кто приблизился бы к этой комнате на сто футов с
зажженной сигаретой.
 - Чем он занимался в последний момент?
 - Трудно сказать. Там все в беспорядке.
 - Вероятно, сейчас уже все убрали.
 Химик энергично ответил:
 - Нет. Я об этом позаботился. Сказал, что будет расследование. Нужно
доказать, что происшедшее не следствие неосторожности. Понимаете, чтобы не
было дурной славы. Там все не тронуто.
 Дейвенпорт кивнул.
 - Хорошо. Пойдем посмотрим.


 В почерневшей неприбранной комнате Дейвенпорт спросил:
 - Какое самое опасное оборудование здесь?
 Горхем осмотрелся.
 - Баки с сжатым кислородом, - указал он.
 Дейвенпорт осмотрел разноцветные цилиндры у стены, закрепленные
цепью. Они накренились от взрыва.
 Дейвенпорт сказал:
 - А как этот?
 Он носком ноги толкнул цилиндр, который лежал посреди комнаты.
Цилиндр оказался тяжелым и не пошевельнулся.
 - Это водород, - ответил Горхем.
 - Водород взрывается, верно?
 - Да - если его нагреть.
 Дейвенпорт сказал:
 - Тогда почему вы говорите, что самый опасный сжатый кислород?
Кислород ведь не взрывается?
 - Нет. И даже не горит. Но поддерживает горение. В нем все горит.
 - Вот как?
 - Взгляните сюда. - В голосе Горхема появилась живость: теперь это
был ученый, объясняющий дилетанту нечто очень простое. - Иногда кто-то
может смазать чем-нибудь клапан, чтобы плотнее завернуть его. Или по
ошибке нанесет что-нибудь воспламеняющееся. Когда он открывает клапан,
кислород выходит, то, что тут нанесено, взрывается, клапан выходит из
строя. Весь кислород вырывается из цилиндра, как из турбины; тепло взрыва
воспламенит остальные жидкости.
 - Баки с кислородом здесь не тронуты?
 - Да.
 Дейвенпорт пнул водородный цилиндр у своих ног.
 - На датчике этого цилиндра ноль. Вероятно, это означает, что клапан
во время взрыва был открыт и весь газ вышел.
 Горхем кивнул.
 - Вероятно.
 - Можно ли взорвать водород, скажем, смазав маслом клапан?
 - Определенно нет.
 Дейвенпорт потер подбородок.
 - Может здесь что-нибудь зажечь кислород, кроме искры?
 Горхем пожал плечами.
 - Вероятно, катализатор. Лучше всего черная платина. Это порошок
платины.
 Дейвенпорт удивился.
 - У вас он есть?
 - Конечно. Он дорог, но ничто лучше не катализирует водородные
реакции. - Он замолчал и долго смотрел на водородный цилиндр. - Черная
платина, - наконец прошептал он. - Интересно...
 Дейвенпорт спросил:
 - Значит черная платина может заставить водород загореться?
 - О, да. Она соединяет водород с кислородом при комнатной
температуре. Никакой подогрев не нужен. Взрыв произойдет так, будто вызван
высокой температурой.
 В голосе Горхема нарастало возбуждение, он опустился на колени перед
водородным цилиндром. Провел пальцем по почерневшему концу. Может быть,
сажа, но может быть...
 Он встал.
 - Сэр, должно быть, так это было сделано. Я хочу собрать все крупинки
посторонних материалов с этого клапана и провести спектрографический
анализ.
 - Сколько это займет?
 - Дайте мне пятнадцать минут.
 Вернулся он через двадцать. Дейвенпорт тем временем тщательно
осмотрел сгоревшую лабораторию. Он поднял голову.
 - Ну?
 Горхем ответил торжествующе:
 - Есть. Немного, но есть.
 Он держал в руках полоску негатива, на котором видны были короткие
параллельные линии, на разном расстоянии друг от друга и разной степени
яркости.
 - В основном посторонние материалы, но видите эти линии...
 Дейвенпорт всмотрелся.
 - _О_ч_е_н_ь_ слабые. Готовы ли вы подтвердить в суде, что это
платина?
 - Да, - не задумываясь ответил Горхем.
 - А другой химик? Если фото покажут химику, нанятому защитой, не
заявит ли он, что линии слишком слабы, чтобы быть доказательством?
 Горхем молчал.
 Дейвенпорт пожал плечами.
 Химик вскрикнул:
 - Но она здесь!.. Поток газа и взрыв унесли большую часть. Не могло
остаться много. Вы ведь это понимаете?
 Дейвенпорт задумчиво осмотрелся.
 - Понимаю. Я согласен: существует достаточная вероятность, что это
убийство. Значит нужно найти более веское доказательство. Как вы думаете,
это единственный цилиндр, который готовили к взрыву?
 - Не знаю.
 - Тогда прежде всего нужно проверить все остальные. И все остальное
тоже. Если произошло убийство, убийца мог придумать еще что-то. Нужно все
проверить.
 - Я начну... - с готовностью начал Горхем.
 - Гм... не вы, - сказал Дейвенпорт. - Со мной человек из нашей
лаборатории.


 На следующее утро Горхем снова оказался в кабинете Дейвенпорта. На
этот раз его вызвали.
 Дейвенпорт сказал:
 - Вы правы, это убийство. На другом цилиндре то же самое.
 - В_о_т _в_и_д_и_т_е_!
 - Кислородный цилиндр. Внутри клапана черная платина. Много.
 - Черная платина? В _к_и_с_л_о_р_о_д_н_о_м_ цилиндре?
 Дейвенпорт кивнул.
 - Верно. Как вы думаете, зачем она там?
 Горхем покачал головой.
 - Кислород не загорится. Ни от чего подобного. Даже от черной
платины.
 - Значит, убийца в напряжении момента спутал цилиндры. Очевидно,
понял ошибку, занялся нужным цилиндром, но тем временем оставил
свидетельство, что это не несчастный случай, а убийство.
 - Да. Теперь остается только найти его.
 Дейвенпорт улыбнулся, и шрам на его щеке опасно искривился.
 - _Т_о_л_ь_к_о_, доктор Горхем? А как это сделать? Он не оставил
визитной карточки. В лабораториях множество людей, которые могли захотеть
покончить с Льюисом, еще большее количество со специальными химическими
знаниями, необходимыми для совершения преступления, и с возможностью
совершить его. Можно ли проследить происхождение этой черной платины?
 - Нет, - неуверенно ответил Горхем. - Любой из двадцати человек может
зайти в особую кладовую без труда. А как насчет алиби?
 - На какое время?
 - На предыдущую ночь.
 Дейвенпорт склонился к своему столу.
 - Когда в последний раз перед смертью доктор Льюис использовал
водородный цилиндр?
 - Не... не знаю. Он работал один. В глубокой тайне. Так он был
уверен, что сумеет перехватить чужие открытия.
 - Да, я знаю. Мы кое о чем расспросили. Итак, черная платина могла
быть нанесена на цилиндр и неделю назад.
 Горхем безутешно прошептал:
 - Что же нам делать?
 Дейвенпорт ответил:
 - Как мне кажется, ухватиться можно только за черную платину на
кислородном цилиндре. Это иррационально, а в объяснении может содержаться
решение. Но я не химик, химик вы, так что ответ где-то внутри вас. Может
это быть ошибкой, мог убийца спутать кислород с водородом?
 Горхем сразу отрицательно покачал головой.
 - Нет. Вы знаете о цветах: в зеленом баке кислород, в красном -
водород.
 - А что если он дальтоник? - спросил Дейвенпорт.
 На этот раз Горхем ответил не сразу. Наконец он сказал:
 - Нет. Люди, не различающие цвета, не годятся для химии. Слишком
важно определение цвета в химической реакции. Если бы у нас был дальтоник,
мы давно бы знали об этом: он не мог бы отличить один реактив от другого.
 Дейвенпорт кивнул. С отсутствующим видом потрогал шрам на щеке.
 - Хорошо. Если кислородный цилиндр готовили не по невежеству и не
случайно, может, существует цель? Сознательно?
 - Я вас не понимаю.
 - Допустим, у убийцы был план, когда он занялся кислородным
цилиндром, но затем он свой план изменил. Существуют ли условия, в которых
черная платина была бы опасна в присутствии кислорода? Любые условия? Вы
ведь химик, доктор Горхем.
 На лице химика появилось изумленное выражение. Он покачал головой.
 - Нет. Не может быть. Разве что...
 - Разве что?
 - Ну, это нелепо, но если поместить кислород в контейнер с водородом,
черная платина может стать опасной. Естественно, нужен очень большой
контейнер, чтобы произошел сильный взрыв.
 - Предположим, - сказал Дейвенпорт, - наш убийца хотел заполнить
комнату водородом, а потом открыть кислородный цилиндр.
 С легкой улыбкой Горхем ответил:
 - Но зачем создавать водородную атмосферу, когда... - Улыбка исчезла,
место ее заняла бледность. Он воскликнул: - Фарли! Эдмунд Фарли!
 - Кто это?
 - Фарли только что вернулся после шести месяцев на Титане, - с
растущим возбуждением сказал Горхем. - У Титана водородно-метановая
атмосфера. Он единственный у нас человек с опытом работы в такой
атмосфере, и теперь все приобретает смысл. На Титане струя кислорода
соединится с окружающим водородом, если ее нагреть или в присутствии
черной платины. А струя водорода нет. Ситуация прямо противоположная той,
что на Земле. Это Фарли. Войдя в лабораторию Льюиса, чтобы подготовить
взрыв, он по привычке взялся за кислородный цилиндр. А когда вспомнил, что
находится на Земле и нужно поступать наоборот, дело было уже сделано.
 Дейвенпорт кивнул с угрюмым удовлетворением.
 - Я думаю, вы правы. - Он протянул руку к интеркому и сказал
невидимому собеседнику на другом конце: - Найдите доктора Эдмунда Фарли из
Центральной Лаборатории.

================


 Айзек Азимов. Рождество без Родни.
 Isaac Asimov. "Christmas Without Rodney" (1988)
 Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой
 Сборник "Мечты роботов", "Эксмо-Пресс", 2002

 Все началось с того, что Грейси (моя жена, с которой я прожил
сорок лет) захотела дать Родни выходной на праздники, а в результате я
оказался в абсолютно невозможном положении. Я вам сейчас все расскажу,
если вы не возражаете, потому что мне просто необходимо поделиться
этим с кем-нибудь. Естественно, я изменил имена, ради нашей
собственной безопасности.
 Пару месяцев назад, в середине декабря, Грейси сказала мне:
 - Почему бы нам не дать Родни выходной на время праздников? Он
ведь тоже имеет право отметить Рождество.
 Я помню, что в тот момент я как раз отключил свою оптику (иногда
приятно немного отдохнуть или послушать музыку, когда мир вокруг
затягивает легкая дымка), но тут же настроил ее снова, чтобы
посмотреть, не решила ли Грейси надо мной подшутить. Впрочем, должен
заметить, что с чувством юмора у нее не слишком хорошо.
 Она не улыбалась. И явно не шутила.
 - С какой стати мы должны давать ему выходной? - поинтересовался
я.
 - А почему бы и нет?
 - В таком случае, дадим отпуск холодильнику или стерилизатору, а
можно еще и головизору. Хочешь, отключим на время электричество?
 - Да ладно тебе, Говард, - возразила Грейси. - Родни не
холодильник и не стерилизатор. Он _личность_.
 - Родни не личность. Он робот. Ему не требуется отпуск.
 - А откуда ты знаешь? Он самая настоящая личность. И заслуживает
права отдохнуть и насладиться атмосферой праздника.
 Я не собирался спорить с ней по поводу того, личность Родни или
нет. Не сомневаюсь, вы все читали результаты опросов общественного
мнения, которые показывают, что женщины в три раза больше, чем
мужчины, опасаются и ненавидят роботов. Возможно, дело в том, что
роботы выполняют работу, которая в старые недобрые времена называлась
"женской", и женщины боятся стать ненужными, хотя лично я думаю, они
только рады тому, что им не приходится заниматься всякими глупостями.
В любом случае, Грейси своей жизнью довольна и просто обожает Родни.
(Это ее слово. Что ни день, она повторяет: "Я просто обожаю Родни".)
 Должен сказать, что Родни довольно старый робот, который служит
нам вот уже семь лет. Мы его приспособили к нашему не слишком
современному дому и привычкам, и я сам им очень доволен. Иногда я
думаю, не купить ли нам один из новых блестящих образцов,
автоматизированных до потери сознания, вроде того, что имеется у
нашего сына Дилэнси, но Грейси даже и слышать об этом не хочет.
 Тут я вспомнил о Дилэнси и сказал:
 - Мы не можем освободить Родни на праздники, дорогая. Ведь к нам
приедет Дилэнси со своей роскошной женой. - (Я употребил слово
"роскошной" исключительно с иронией, но Грейси меня не поняла.
Поразительно, как она умеет увидеть хорошее даже там, где его нет
вовсе.) - Разве мы сумеем без Родни привести дом в порядок и
приготовить праздничный ужин?
 - В этом-то все и дело, - серьезно проговорила Грейси. - Дилэнси
и Гортензия могут привезти своего робота, который сделает все
необходимое. Ты же знаешь, они не слишком высокого мнения о Родни, они
будут только рады продемонстрировать, на что способен их робот, а
Родни немного отдохнет.
 - Если тебе это доставит удовольствие, - проворчал я, - пусть
отдыхает. В конце концов, речь идет всего о трех днях. Но я не хочу,
чтобы Родни думал, будто он будет получать выходные регулярно.
 Еще одна шутка, разумеется, но Грейси заявила:
 - Конечно, Говард, я с ним поговорю и все ему объясню.
 Она никак не может понять, что Родни подчиняется Трем законам
роботехники и ему ничего не нужно объяснять.
 Итак, мне пришлось ждать Дилэнси и Гортензию, и на сердце у меня
было ужасно неспокойно. Конечно, Дилэнси мой сын, но он принадлежит к
числу энергичных и очень практичных молодых людей. Он женился на
Гортензии, потому что у нее отличные связи и она могла помочь ему
продвинуться по службе. По крайней мере, я так думаю, поскольку, если
у нее и есть еще какие-то достоинства, мне так и не удалось их
разглядеть.
 Они прибыли вместе со своим роботом за два дня до Рождества. Их
робот оказался таким же блестящим и уверенным в себе, как и сама
Гортензия. Отполированный до зеркального блеска и ни капельки не
похожий на Родни. Не сомневаюсь, что модель выбирала сама Гортензия.
Двигался он совершенно бесшумно и постоянно возникал у меня за спиной
так неожиданно, что я пару раз чуть не заработал себе инфаркт.
 Что еще хуже, Дилэнси привез с собой своего семилетнего сына
Лероя. Да, он мой внук, и я могу поклясться, что Гортензия хранит
верность Дилэнси (поскольку, я уверен, никто не захочет добровольно
прикоснуться к ней даже пальцем), но должен признать, что, если
засунуть Лероя в бетономешалку, он станет намного лучше.
 Первым делом Лерой поинтересовался, не отправили ли мы Родни в
металлолом (он назвал это "разрушалкой"). Гортензия фыркнула и
заявила:
 - Поскольку мы привезли с собой современного робота, надеюсь,
Родни не будет мозолить нам глаза.
 Я ничего ей не ответил, а Грейси сказала:
 - Разумеется, дорогая. По правде говоря, мы решили дать Родни
выходной.
 Дилэнси поморщился, но промолчал - он знает свою мать.
 - Может быть, начнем с того, что попросим Рембо сделать нам
что-нибудь выпить, - миролюбиво проговорил я. - Кофе, чай, горячий
шоколад, немного бренди...
 Их робота зовут Рембо. Не знаю почему, скорее всего, потому, что
имя начинается с буквы "р". По этому поводу нет никаких законов, но
вы, наверное, и сами заметили, что имена практически всех роботов
начинаются с буквы "р". Потому что они роботы. Как правило, их
называют Роберт. Думаю, в северо-восточном коридоре миллионы роботов
зовутся Робертами.
 Честно говоря, я полагаю, что именно по этой причине люди
перестали давать своим детям имена на букву "р". Дик или Боб, но не
Роберт или Ричард. Или, например, Поузи и Труди, а не Роуз или Рут.
Иногда роботы получают очень необычные имена. Я знаю трех Рутабага и
двух Рамзесов. Но Гортензия единственная из моих знакомых назвала
своего робота Рембо. До сих пор мне не приходилось встречать такого
странного сочетания слогов, однако я не стал ее ни о чем спрашивать.
Не сомневаюсь, что в объяснении прозвучало бы что-нибудь весьма
неприятное.
 С самой первой минуты выяснилось, что от Рембо нет никакого
проку. Естественно, он запрограммирован для современного и полностью
автоматизированного хозяйства Дилэнси и Гортензии. Чтобы приготовить
напитки в собственном доме, Рембо нужно только нажать на
соответствующие кнопки. Пусть мне объяснят, зачем нужен робот, который
только и умеет, что нажимать на кнопки.
 Он так и сказал своим медоточивым голосом (ничего общего с бодрым
выговором Родни, в котором слышится ясно различимый бруклинский
акцент):
 - Нет необходимого оборудования, мадам.
 Гортензия сердито вздохнула.
 - Вы так и не завели роботов на кухне, дедушка?
 Она вообще никак меня не называла до тех пор, пока не родился
Лерой, который только и делал, что постоянно выл и визжал. Тогда я
стал "дедушкой". Можете не сомневаться, она ни единого раза не
произнесла моего имени - Говард. Ей совсем не хотелось демонстрировать
мне, что я живой человек - или что она живой человек.
 - С Родни там вполне достаточно роботов, - сказал я.
 - Уж конечно, - проворчала она. - Но мы живем не в двадцатом
веке, дедушка.
 Я подумал: "Очень жаль". Но сказал лишь:
 - А почему бы вам не запрограммировать Рембо так, чтобы он мог
управляться с нашими приборами? Не сомневаюсь, что он сумеет налить,
смешать и нагреть все, что необходимо.
 - Естественно, сумеет, - заявила Гортензия, - но, слава богу, в
этом нет необходимости. И я не собираюсь менять его программу. Так
можно его испортить.
 - Но если мы не будем менять программу, - дружелюбно проговорила
Грейси, хотя я услышал в ее голосе нотки беспокойства, - мне придется
его инструктировать, подробно объяснять ему, что следует делать. А я
не умею.
 - Родни может ему сказать, - вмешался я.
 - Говард, мы же дали Родни выходной, - напомнила мне Грейси.
 - Я знаю, но мы не станем его просить что-то делать, пусть только
объяснит Рембо, каким должен быть порядок действий, а дальше он и сам
справится.
 - Мадам, - строгим голосом сообщил Рембо, - в моей программе нет
указаний на то, что я должен выполнять приказы другого робота, в
особенности более старой модели.
 - Конечно, Рембо, - ласково проворковала Гортензия, - не
сомневаюсь, что бабушка и дедушка и сами это понимают.
 Я заметил, что Дилэнси за все время не произнес ни слова.
Интересно, он вообще что-нибудь говорит в присутствии своей дорогой
женушки?
 - Ладно, вот как мы поступим, - сказал я. - Я попрошу Родни
объяснить мне, что нужно делать, а потом передам указания Рембо.
 Рембо промолчал. Даже он подчинялся Второму закону роботехники, в
соответствии с которым он обязан выполнять приказы человека.
 Гортензия прищурилась, и я почувствовала она с удовольствием
сказала бы мне, что человек вроде меня не достоин давать указания
такому замечательному роботу, как Рембо, но рудиментарные остатки
чего-то человеческого заставили ее промолчать.
 Однако маленький Лерой не обладал никакими квазичеловеческими
ограничениями.
 - Я не хочу смотреть на уродливую задницу вашего Родни. Он ничего
не умеет, а если и умеет, старикан наверняка все перепутает.
 Я подумал, что хорошо было бы остаться с крошкой Лероем на
парочку минут и спокойно урезонить его при помощи кирпича, но
материнский инстинкт подсказывал Гортензии, что не стоит оставлять
любимое детище ни с каким человеческим существом ни на какое, даже
самое короткое, время.
 Пришлось нам вытащить Родни из шкафа, где он наслаждался
собственными мыслями (интересно, о чем думают роботы, когда остаются
одни?), и вступить с ним в переговоры. Было трудно. Он произносил
фразу, я повторял ее, затем Рембо что-то делал, потом Родни выдавал
следующее указание, и так далее.
 Времени мы потратили в два раза больше, чем если бы Родни сам
занимался хозяйством, и уж можете мне поверить, я ужасно устал, потому
что таким способом пришлось делать все: использовать посудомоечную
машину-стерилизатор, готовить праздничный ужин, убирать со стола и
мыть пол...
 Грейси постоянно переживала, что мы лишаем Родни каникул, но
почему-то совершенно не замечала, что и мой праздник вконец испорчен,
хотя я в общем-то получал удовольствие от того, как Гортензия
умудрялась произнести какую-нибудь гадость всякий раз, когда
требовалось что-нибудь сказать. Кроме того, я заметил, что она ни разу
не повторилась. Любой человек может быть неприятным, но ее творческие
способности в данной области время от времени вызывали у меня
извращенное желание встретить ее очередное заявление аплодисментами.
 Но самое ужасное случилось накануне Рождества. Мы с огромным
трудом сумели установить елку, и я чувствовал себя совершенно
опустошенным и измученным. Мы не обзавелись автоматизированной
коробкой с украшениями, которая прилагается к электронной елке, когда
тебе остается только нажать на кнопку, и игрушки самостоятельно,
мгновенно и идеально распределяются по ее веткам. На нашу елку (из
самой обычной старой пластмассы) игрушки нужно было вешать руками,
одну за другой.
 Гортензия смотрела на нее с отвращением, а я сказал:
 - На самом деле, Гортензия, таким способом ты можешь проявить
свои творческие способности и украсить елку так, как тебе нравится.
 Гортензия фыркнула - будто кошка провела когтями по грубо
оштукатуренной стене - и вышла из комнаты с таким видом, словно ее
вот-вот вырвет. Я поклонился ее удаляющейся спине, радуясь тому, что
некоторое время не увижу невестку, а затем приступил к утомительному
занятию передачи Рембо указаний Родни по поводу того, как следует
развешивать игрушки.
 Когда все было закончено, я решил дать отдых уставшим ногам и
голове и уселся на стул в дальнем и довольно темном углу комнаты. Не
успел я устроиться поудобнее, как появился крошка Лерой. Наверное, он
меня не видел, а может быть, посчитал частью обстановки - каким-нибудь
неинтересным и не имеющим никакого значения предметом мебели.
 Он бросил на елку презрительный взгляд и сказал, обращаясь к
Рембо:
 - Слушай, а где подарки? Наверняка бабка с дедкой купили мне
какую-нибудь гадость, но я все равно не собираюсь ждать до завтрашнего
утра.
 - Я не знаю, где подарки, маленький хозяин, - ответил Рембо.
 - Ха! - воскликнул Лерой и повернулся к Родни. - А ты, Вонючка,
знаешь, куда они спрятали подарки?
 Родни, в соответствии со своей программой, вполне мог бы ему и не
ответить, поскольку его звали Родни, а не Вонючка. Я уверен, что Рембо
именно так и поступил бы. Однако Родни устроен совсем иначе, и потому
он вежливо проговорил:
 - Знаю, маленький хозяин.
 - Ну и где они, старый тошнилка?
 - Не думаю, что мне следует вам это говорить, маленький хозяин.
Грейси и Говард будут огорчены, они хотят, чтобы вы увидели подарки
завтра утром.
 - Послушай, мерзкий болван, - сказал малыш Лерой, - ты с кем
разговариваешь? Я тебе приказываю: неси сюда подарки.
 И чтобы показать, кто тут главный, он лягнул Родни и голень, что
было грубой ошибкой. Я сразу это понял и возликовал. Крошка Лерой
собирался отправиться в постель (хотя я сомневаюсь, что он ложится
спать, пока сам не захочет) и потому надел тапочки. Один тапок
соскочил с ноги, которую он занес для удара, и наш ангелок с силой
врезал голыми пальцами прямо по хромированной голени робота.
 С диким ревом он повалился на пол, а в следующее мгновение в
комнату влетела его мать.
 - Что такое, Лерой? Что случилось?
 На что ее сынок самым бессовестным образом заявил:
 - Он меня ударил. Старое чудовище, он меня ударил!
 Гортензия завизжала, потом увидела меня и выкрикнула:
 - Вашего робота нужно уничтожить!
 - Успокойся, Гортензия, - сказал я. - Робот не может ударить
ребенка. Первый закон роботехники.
 - Это старый робот, неисправный робот. Лерой говорит...
 - Лерой врет. На свете нет робота, ни старого, ни ломаного,
который мог бы ударить ребенка.
 - Тогда это сделал он. Дедка меня ударил, - заорал Лерой.
 - Я бы с радостью, - тихонько проговорил я, - только робот не
позволил бы мне. Спроси у Рембо, стоял бы он на месте, если бы я или
мой Родни решили обидеть твоего мальчугана. Рембо!
 Мой голос прозвучи очень строго, и Рембо ответил:
 - Я никому не позволил бы причинить вред маленькому хозяину,
мадам, но я не знаю, что он хотел сделать. Он стукнул Родни голой
ногой.
 Гортензия вскрикнула и в ярости вытаращила глаза.
 - Значит, у него имелись серьезные причины. Я добьюсь того, чтобы
ваш робот был уничтожен.
 - Валяй, Гортензия. Но вряд ли ты захочешь испортить своего
робота и перепрограммировать его таким образом, чтобы он лгал,
рассказывая, что произошло перед тем, как твой сынок ударил Родни.
Кстати, я тоже с удовольствием выступлю в качестве свидетеля.
 Гортензия покинула наш дом на следующее утро, увозя с собой
сильно побледневшего Лероя (оказалось, что он сломал палец на ноге, и
поделом ему!) и по-прежнему безмолвствующего Дилэнси.
 Грейси ломала руки и умоляла их остаться, но я совершенно
спокойно наблюдал за их отъездом. Нет, неправда. Меня переполняли
самые разные эмоции - все приятные.
 Позже я сказал Родни, когда Грейси не было поблизости:
 - Извини, Родни. Рождество получилось просто ужасное, и все
потому, что мы попытались обойтись без тебя. Обещаю, больше этого не
повториться.
 - Спасибо, сэр, - ответил Родни. - Должен признаться, что за
последние два дня я несколько раз жалел о том, что должен подчиняться
Законам роботехники.
 Я усмехнулся и кивнул, а ночью проснулся от неприятных мыслей,
которые продолжают посещать меня и по сей день.
 Конечно, Родни пришлось немало пережить, но он просто _не мог_
жалеть о существовании Законов роботехники. Ни при каких
обстоятельствах.
 Если я сообщу о случившемся, Родни обязательно отправят в
металлолом, а если в нашем доме появится новый робот (в качестве
компенсации), Грейси мне никогда этого не простит. Никогда! В ее
сердце никакой другой робот, даже самый новый и лучший, не заменит
Родни.
 По правде говоря, я и сам себе этого не прощу. Кроме того, что я
привязан к Родни, я не хочу доставить такого удовольствия Гортензии.
 Но если я ничего не стану предпринимать, получится, что я живу с
роботом, который жалеет о существовании Законов роботехники. От
сожалений по поводу их существования до поведения, будто их не
существует, всего один шаг. Когда же он сделает этот шаг и в какой
форме?
 Как же мне поступить? Как?

=====================


 ЗВЕЗДНЫЙ СВЕТ
 Star Light © 1962 by Isaac Asimov
 © В. Гольдич и И. Оганесова, перевод, 1997


 Артур Трент прекрасно их слышал. Энергичные, сердитые слова доносились до него из приемника:
 — Трент! Тебе не удастся сбежать. Мы пересечем твою орбиту через два часа, а если ты окажешь сопротивление, мы просто вышвырнем тебя из космоса.
 Трент улыбнулся, но ничего не сказал. У него не было никакого оружия, потому что он не собирался ни с кем сражаться. Пройдет гораздо меньше двух часов, прежде чем его корабль совершит Скачок через гиперпространство, и тогда ищи ветра в поле… Ему удалось заполучить почти килограмм криллиума, а этого достаточно для того, чтобы обеспечить мозгами тысячи роботов; кроме того, на любой планете Галактики он сможет получить за него миллионы кредитов — и никто не станет задавать лишних вопросов.
 Спланировал все старина Бренмейер. На подготовку ушло целых тридцать лет или даже больше. Это было делом всей его жизни.
 — Мы сбежим, молодой человек, — сказал он Тренту. — Именно за этим вы мне и нужны. Вы знаете, как оторвать корабль от земли и направить его в космос. Я на это не способен.
 — В космосе нам нечего делать, мистер Бренмейер, — возразил Трент. — Нас моментально поймают.
 — Вовсе нет, — с довольным видом сказал Бренмейер, — потому что мы совершим Скачок. Что произойдет, если мы промчимся сквозь гиперпространство и окажемся где-нибудь в нескольких световых годах отсюда?
 — Чтобы спланировать Скачок, нужно полдня, но даже если у нас и будет достаточно времени, полиция успеет предупредить все звездные системы.
 — Нет, приятель, нет, — рука старика легла на руку Трента, Бренмейер дрожал от возбуждения. — Не все звездные системы; только те, что находятся поблизости. Галактика велика, и колонисты за последние пятьдесят тысяч лет потеряли связь друг с другом.
 Он рисовал яркие, живые картинки. Сейчас Галактика похожа на родную планету человека — они называли ее Земля, — какой она была в доисторические времена. Люди жили на разных континентах, каждая отдельная группа была хорошо знакома только со своими соседями.
 — Совершив Скачок в неопределенном направлении, — сказал Бренмейер, — мы можем оказаться где угодно, возможно, на расстоянии многих тысяч световых лет от родного дома — разве реально найти определенный камешек в метеоритном облаке?
 — А сами мы себя найдем? — покачав головой, спросил Трент. — Мы же не будем иметь ни малейшего представления о том, как добраться до какой-нибудь населенной планеты.
 Бренмейер быстро огляделся по сторонам. Рядом никого не было, но старик все равно понизил голос до шепота:
 — Вот уже тридцать лет я собираю сведения обо всех населенных планетах Галактики. Изучил архивные записи. Пролетел тысячи световых лет, побывал дальше, чем любой космический пилот. Так что теперь расположение всех населенных миров внесено в память самого лучшего компьютера в мире.
 Трент изобразил вежливое удивление.
 — Я занимаюсь созданием компьютеров, — пояснил Бренмейер, — и, естественно, имею в своем распоряжении самые лучшие. Кроме того, я рассчитал точное местоположение каждой испускающей излучение звезды спектрального класса F, В, А и О — это я тоже занес в память моего компьютера. Как только мы совершим Скачок, компьютер произведет спектральный анализ окружающих светил и сравнит полученные результаты с имеющейся у него картой Галактики. Как только он определит, где мы находимся — а рано или поздно он это обязательно сделает, — корабль автоматически совершит следующий Скачок в сторону ближайшей населенной планеты.
 — Звучит слишком сложно.
 — Тут не может быть никаких проколов. Я работал над этой проблемой целую жизнь, все получится. Мне осталось лет десять, которые я смогу прожить, как миллионер. Вы молоды — у вас впереди долгие годы, наполненные самыми разнообразными удовольствиями.
 — Совершая Скачок в неопределенном направлении, существует шанс попасть внутрь звезды.
 — Ни в коем случае, Трент! Конечно, мы можем оказаться так далеко от всех известных звезд, что компьютер не найдет аналога в своей программе. Или мы прыгнем всего на один или два световых года, и полиция сядет нам на хвост. Впрочем, эта вероятность пренебрежимо мала. Если вам охота найти повод для беспокойства, почему бы не представить себе, что во время старта у вас случится сердечный приступ. Это, кстати, вполне реально.
 — Для вас, мистер Бренмейер. Вы же гораздо старше.
 — Я не в счет, — пожав плечами, сказал Бренмейер. — Компьютер сделает все сам, автоматически.
 Трент кивнул, он запомнил эти слова. Однажды в полночь, когда корабль был готов к отлету и Бренмейер прибыл с чемоданчиком, в котором был криллиум — тут у него не возникло никаких проблем, потому что ему всецело доверяли, — Трент взял у него чемоданчик одной рукой, а другая сделала быстрое уверенное движение.
 Нож по-прежнему оставался самым надежным оружием, он действовал так же быстро, как и молекулярный деполяризатор, был столь же смертоносным, но производил гораздо меньше шума. Трент оставил нож в теле, не позаботившись даже о том, чтобы стереть отпечатки пальцев. В этом не было никакой необходимости. Полиция его все равно не достанет.
 Сейчас, находясь в глубоком космосе, зная, что его преследуют, Трент ощущал, как нарастает напряжение — так всегда бывало перед Скачком. Еще ни один физиолог не смог объяснить это чувство, известное любому пилоту.
 На один короткий миг показалось, будто все вокруг вывернуто наизнанку: Трент и его корабль попали в некосмос и в не-время, превратились в не-материю и не-энергию — а потом, почти сразу, все снова вернулось на свои места, корабль стал единым целым, уже в другой части Галактики.
 Трент улыбнулся. Он был жив. Ни одна из звезд не находилась слишком близко, но тысячи располагались совсем рядом. Расположение светил показалось Тренту незнакомым; значит, совершив Скачок, он попал достаточно далеко. Какие-то из этих звезд наверняка принадлежат к спектральному классу F, может быть, здесь даже найдется что-нибудь и получше. Компьютер без проблем справится с задачей, у него в памяти наверняка есть все, что необходимо. Много времени на это не уйдет.
 Он устроился поудобнее в кресле и принялся наблюдать, как меняется рисунок звездного сияния — корабль, разумеется, вращался. Трент увидел яркую звезду — по-настоящему яркую. Звезда находилась всего в нескольких световых годах от корабля, опыт подсказал, что это живая звезда, прекрасная и горячая. Компьютер возьмет ее за основу и станет искать среди своей огромной базы данных нужную информацию. И снова Трент подумал, что компьютеру не понадобится на это много времени.
 Однако он ошибся. Проходили минуты. Прошел час. Компьютер по-прежнему деловито урчал, моргая огоньками.
 Трент нахмурился. Почему проклятый ящик не в состоянии определить, куда они попали? В памяти компьютера наверняка хранятся данные об этой части Галактики. Бренмейер показывал, во что вылились долгие годы его кропотливой работы. Он не мог пропустить какую-нибудь звезду или ошибочно поместить ее в другое место.
 Конечно же, звезды рождаются и умирают, и передвигаются в космическом пространстве, но все это происходит очень медленно, медленно. Миллионы лет… данные Бренмейера не могли…
 Неожиданно Трента охватила паника. Нет! Не может быть! Вероятность настолько мала… скорее можно предположить, что попадешь внутрь звезды.
 Он подождал, пока яркая звезда не оказалась снова у него перед глазами, и дрожащими руками навел на нее телескопическое увеличение. Настроил на максимум… и вокруг яркого пятна увидел едва различимую дымку — турбулентные газы, застывшие в самый разгар движения.
 Сверхновая!
 Прятавшаяся в неизвестности звезда вспыхнула ярким светом — может быть, всего месяц назад. Раньше она принадлежала к спектральному классу, на который компьютер не обратил бы внимания, зато теперь он не мог не принять ее в расчет.
 Однако эта сверхновая не была внесена в память компьютера, потому что Бренмейер ее туда не поместил. Ее просто не существовало, когда он собирал свои данные — по крайней мере в виде звезды такой яркости.
 — Плюнь на нее! — взвыл Трент. — Оставь в покое!
 Но он обращался к машине, которая будет сравнивать расположение звезд с теми данными, что внесены в память, не найдет ничего похожего и продолжит свои поиски, снова и снова пытаясь решить задачу… и так до тех пор, пока не кончится запас энергии.
 Воздух кончится гораздо раньше. Жизнь Трента кончится гораздо раньше.
 Он безвольно откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с мерцающих звезд и приготовившись к долгому, мучительному ожиданию смерти.
 Если бы только он не поспешил пустить в ход нож…

=================


СЛЕВА НАПРАВО

Left to Right
© 1987 by Nightfall, Inc.
© M. Гутов, перевод, 1997

Роберт Л. Передоу, плотный, розовощекий физик из исследовательской лаборатории Хью в Малибу, пишущий время от времени научно-фантастические рассказы, демонстрировал в обычной для него жизнерадостной манере свое последнее изобретение.

— Как видите, здесь у нас большое вращающееся кольцо, или тороидальная вакуумная камера, в которой элементарные частицы разгоняются почти до скорости света при помощи соответствующего магнитного поля. В результате любой объект, который пройдет через внутренний диаметр тороидальной камеры, поменяет свою четность.

— Поменяет четность? — переспросил я. — Другими словами, левая и правая стороны поменяются местами?

— Что-то обязательно изменится. Полагаю, однако, что рано или поздно при помощи подобных экспериментов мы получим из частиц античастицы. Или наоборот. Это откроет путь к производству неограниченных запасов антиматерии, которую можно будет использовать для разгона космических кораблей, способных пересекать межзвездные пространства.

— Давай попробуем, — предложил я. — Пропусти через отверстие поток протонов.

— Уже пытался. Ничего не происходит. Тороидальная камера недостаточно мощная. Между тем математические подсчеты свидетельствуют, что чем сложнее окажется пропускаемый объект, тем выше вероятность того, что левая и правая его стороны поменяются местами. Если удастся доказать, что при прохождении через камеру высокоорганизованной материи обязательно произойдет перемена четности, я получу дотацию, которая зволит построить значительно более мощное оборудование.

— Ты уже продумал ход эксперимента?

— До мелочей, — ответил Боб. — По моим расчетам, человек является весьма сложным материальным объектом и однозначно подвергнется трансформации. Так что я сам намерен проскочить через камеру.

— Постой, Боб, — встревожился я. — Ты можешь погибнуть.

— Я не вправе послать туда никого другого. Это мое изобретение.

— Послушай, даже в случае успеха закругленный конец левого желудочка твоего сердца будет смотреть вправо, а печень окажется с левой стороны. Хуже того, все аминокислоты и сахара сместятся. Ты не сможешь больше ни есть, ни переваривать пищу.

— Чепуха, — отмахнулся Боб. — Пройду через дыру еще раз и стану таким же, как и раньше.

Не откладывая дела в долгий ящик, он притащил небольшую стремянку, взобрался на самый верх, секунду поколебался у бортика кольца, после чего прыгнул вниз. Боб упал на резиновый матрас, покрутил головой и выполз из-под тороидальной вакуумной камеры.

— Ну, что ты чувствуешь? — нетерпеливо спросил я.

— Во всяком случае, я жив, — проворчал Боб.

— Да, но как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — как-то разочарованно протянул Боб. — Так же, как и до прыжка.

— Это понятно, скажи, где твое сердце? Боб приложил руку к груди и прислушался.

— Сердце бьется слева, все как обычно... Подожди! —вдруг воскликнул он. — Давай посмотрим, где шрам от аппендицита.

Проверив шрам, он злобно уставился на меня:

— Все на месте. Ничего не произошло. Дотации не видать как своих ушей.

— Может, что-то другое изменилось? — с надеждой спросил я.

— Нет, — жизнерадостность Боба уступила место угрюмой мрачности. — Ничего не изменилось. Я уверен в этом так же, как и в том, что меня зовут Роберт Л. Задоу.

==================


 Айзек Азимов. Как жаль!
 Isaac Asimov. "Too Bad!" (1989)
 Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой
 Сборник "Мечты роботов", "Эксмо-Пресс", 2002

 Три закона роботехники:
 1. Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием
допустить, чтобы человеку был причинен вред.
 2. Робот должен повиноваться всем приказам, которые отдает
человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому
закону.
 3. Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в
которой это не противоречит Первому и Второму законам.

 Грегори Арнфелд еще не умирал, но его жизнь приближалась к концу.
У него был неоперабельный рак, и он категорически отказался от
химической и радиационной терапии.
 Он лежал, опираясь спиной на подушки. Улыбнувшись жене, Арнфелд
сказал:
 - Я превосходный случай. Терция и Майк разберутся со мной.
 Терция не улыбнулась ему в ответ. Она была явно обеспокоена.
 - Существует множество вещей, которые еще можно сделать, Грегори.
Конечно, Майк - последняя надежда. Но ты можешь обойтись без этого.
 - Нет, нет. К тому времени, когда я потеряю последние силы от
воздействия облучения и химикатов, будет бессмысленно ставить
эксперимент... И пожалуйста, относись к Майку с большим уважением.
 - Мы живем в двадцать втором веке, Грег. Медицина знает множество
способов борьбы с раком.
 - Да, но Майк один из них, и, как мне кажется, лучший. Мы
действительно живем в двадцать втором веке и знаем, на что способны
роботы. Во всяком случае, я знаю. Я имел дело с Майком больше, чем
кто-либо другой. И тебе это хорошо известно.
 - Но не станешь же ты использовать его только из соображений
гордости! Кроме того, насколько ты уверен в миниатюризации? Ведь это
еще более новый раздел науки, чем роботехника.
 Арнфелд кивнул.
 - Ты права, Терция. Однако ребята, которые занимаются
миниатюризацией, абсолютно уверены в надежности своей аппаратуры. Они
могут уменьшить или восстановить постоянную Планка с высокой степенью
уверенности в успехе, ведь управляющие цепи встроены в Майка. Он
способен по желанию уменьшать или увеличивать себя, никак не влияя на
окружающий мир.
 - "Высокая степень уверенности", - с горечью сказала Терция.
 - На большее нельзя рассчитывать. Подумай сама, Терция. Я имею
честь быть частью эксперимента. Я войду в историю как главный
конструктор Майка, но это вторично. Моим важнейшим достижением будет
благополучное излечение от болезни при помощи мини-робота, причем по
моей собственной воле.
 - Ты знаешь, как это опасно.
 - Опасность грозит мне со всех сторон. Химикаты и радиация дают
побочные эффекты. Они лишь замедляют процесс, не останавливая его.
Даже в самом лучшем случае они не позволят мне вести полноценную
жизнь. Если я ничего не буду предпринимать, то достаточно скоро умру.
А если Майк сделает свою работу как следует, я стану совершенно
здоровым, а при рецидиве, - Арнфелд радостно улыбнулся, - ничто не
помешает Майку повторить все сначала.
 Он сжал ее руку в своей ладони.
 - Терция, мы с тобой знали, что этот момент приближается. Давай
воспользуемся нашим шансом и поставим замечательный эксперимент. Даже
если мы потерпим неудачу - а я уверен в успехе - попытка того стоит.

 Луис Секандо из группы миниатюризации сказал:
 - Нет, миссис Арнфелд. Мы не можем гарантировать успех.
Миниатюризация тесно связана с квантовой механикой, а здесь
непредсказуемость чрезвычайно высока. После того как МИК-27
уменьшится, он может неожиданно начать снова увеличиваться, что
приведет к мгновенной гибели пациента. Чем сильнее уменьшается робот,
тем выше вероятность его внезапного возвращения к своим прежним
размерам. И стоит ему начать расширяться, скорость процесса резко
возрастает. Именно с этой стороны нам грозит самая серьезная
опасность.
 Терция покачала головой:
 - Вы думаете, такое возможно?
 - Вероятность очень невелика, миссис Арнфелд. Но вы должны
понимать, что она не нулевая.
 - А мистер Арнфелд это понимает?
 - Безусловно. Мы обсудили с ним все детали. Он считает, что
обстоятельства оправдывают риск. - Секандо покачал головой. - Вся наша
группа того же мнения. Я знаю, вы скажете, что риску приходится
подвергаться не нам, однако мы считаем, что все складывается как
нельзя лучше. И главное, мистер Арнфелд уверен, что все будет в
порядке.
 - А что, если Майк по ошибке слишком сильно уменьшится? Ведь
тогда обратный рост станет неизбежным?
 - Нет, здесь речь может идти только о статистической вероятности.
Вероятность несколько увеличивается, если он будет слишком маленьким.
Но чем он меньше, тем меньше его масса, а при переходе через
критическую точку масса станет пренебрежимо малой, что позволит ему
без заметных усилий достигнуть скорости, приближающейся к скорости
света.
 - Но разве это не убьет доктора?
 - Нет. К этому моменту Майк будет таким маленьким, что с
легкостью проскочит мимо атомов тела доктора, никак на них не влияя.
 - Какова вероятность того, что он не начнет увеличиваться, став
таким маленьким?
 - Когда МИК-27 достигнет размера нейтрино, его, если можно так
выразиться, полужизнь будет длиться несколько секунд. То есть мы
получим вероятность пятьдесят на пятьдесят, но к тому моменту, когда
робот вновь начнет расти, он окажется в сотнях тысяч миль от нас, в
открытом космосе, что приведет к небольшому выбросу гамма-лучей -
астрономам будет над чем поломать голову. Однако я уверен, что ничего
этого не произойдет. МИК-27 получит исчерпывающие инструкции и
уменьшит себя до таких размеров, которые необходимы для успешного
выполнения миссии.

 Миссис Арнфелд понимала, что ей придется иметь дело с прессой.
Она категорически отказалась выступать по головидению, а постановление
Мировой Хартии о невмешательстве в личную жизнь защищало ее. С другой
стороны, она не могла отказаться отвечать на вопросы по звуковому
каналу. Закон, защищающий право на свободное получение информации, не
давал ей шансов полностью укрыться от прессы.
 Она сидела в застывшей позе, когда молодая журналистка спросила:
 - Кроме всего прочего, миссис Арнфелд, вам не кажется странным,
что ваш муж, главный конструктор мини-робота Майка, станет его первым
пациентом? Поразительное совпадение, не правда ли?
 - Вовсе нет, мисс Рот, - устало ответила миссис Арнфелд. -
Состояние доктора определяется его предрасположенностью к данной
болезни, поскольку среди его родных были люди, которых она поразила.
Он рассказал мне о состоянии своего здоровья перед нашей свадьбой, так
что я прекрасно знала, на что иду, и вот почему у нас нет детей.
Несомненно, предрасположенность моего мужа к раку во многом определила
выбор его жизненного пути, и он приложил все силы, чтобы создать
робота, способного к самоуменьшению. Он всегда знал, что рано или
поздно станет его пациентом.

 Миссис Арнфелд настояла на том, что она должна переговорить с
Майком, и, учитывая все обстоятельства, ей не смогли отказать. Бен
Йоганнес, который работал с ее мужем в течение пяти лет (она знала его
достаточно хорошо, чтобы называть его просто по имени), привел ее в
помещение, где находился робот.
 Миссис Арнфелд видела Майка вскоре после его создания, когда он
проходил базовые тесты, и робот ее не забыл. Он сказал своим абсолютно
нейтральным голосом, который не отличался от голоса негромко
говорящего человека:
 - Я рад встрече с вами, миссис Арнфелд.
 Выглядел робот не слишком симпатично: маленькая головка и
массивное туловище. По форме Майк напоминал конус. Миссис Арнфслд
знала, что сложный механизм миниатюризации и мозг робота находятся в
нижней части его тела, что позволяло увеличить быстроту реакции. Муж
объяснил ей, что не было никакой необходимости располагать мозг в
черепе. В результате Майк выглядел смешным и даже слабоумным.
Все-таки, с тревогой подумала миссис Арнфелд, в антропоморфизме есть
психологические преимущества.
 - Майк, а ты уверен, что до конца понимаешь свою задачу? -
спросила миссис Арнфелд.
 - Абсолютно, миссис Арнфелд, - ответил Майк. - Я позабочусь о
том, чтобы уничтожить все следы рака.
 В разговор вмешался Йоганнес:
 - Не знаю, объяснил ли вам Грегори, но Майк способен моментально
распознавать раковые клетки, когда он сам становится соответствующего
размера. Разница между здоровой клеткой и пораженной раком очень
велика, а Майк может моментально уничтожать ядра пораженных клеток.
 - Я снабжен лазером, миссис Арнфелд, - заявил Майк, и ей
показалось, что он говорит это с гордостью.
 - Да, но там миллионы раковых клеток. На их уничтожение уйдет
очень много времени, не так ли?
 - Вовсе не обязательно уничтожать их последовательно, Терция, -
пояснил Йоганнес. - Хотя рак успел распространиться, он существует
сгустками. Майк способен загерметизировать капилляры, ведущие к
сгустку, после чего миллионы раковых клеток мгновенно погибнут. Лишь
изредка ему придется иметь дело с индивидуальными клетками.
 - И все же, сколько времени займет вся операция?
 На молодом лице Йоганнеса появилась гримаса, словно он не знал,
как ответить на вопрос.
 - Должен признать, что она может занять часы, если мы намерены
довести дело до конца.
 - И чем дольше продолжается операция, тем выше вероятность
обратного роста.
 - Миссис Арнфелд, - сказал Майк, - я сделаю все, чтобы не
допустить обратного роста.
 Миссис Арнфелд повернулась к роботу и серьезно спросила:
 - Ты на это способен, Майк? Иными словами, можешь ли ты
остановить обратный рост?
 - Не полностью, миссис Арнфелд. Но, постоянно фиксируя свои
размеры и стараясь поддерживать их неизменными, я могу минимизировать
случайные изменения, которые способствуют обратному росту.
Естественно, это практически невозможно, когда начинается обратный
рост, предусмотренный программой.
 - Да, я знаю. Муж сказал мне, что обратный рост является самой
опасной фазой операции. Но ты постараешься, Майк?
 - Законы роботехники обеспечат это в полной мере, - торжественно
проговорил Майк.
 Когда они оставили Майка одного, Йоганнес попытался успокоить
миссис Арнфелд:
 - На самом деле, Терция, у нас есть голосонограмма, и мы
тщательно просканировали место операции. Майку хорошо известно
расположение крупных скоплений раковых клеток. Большая часть времени
уйдет на поиски мелких скоплений, которые невозможно засечь нашими
приборами, но тут уж ничего не поделаешь. Мы должны обезвредить все
клетки, а на это потребуется время. Однако Майк получил предельно
точные инструкции относительно размеров, до которых он должен
уменьшиться. А робот обязан подчиняться приказам.
 - А как насчет обратного роста, Бен?
 - Здесь, Терция, все зависит от квантов. Нет никаких гарантий, но
вероятность успешного исхода остается высокой. Естественно, мы
попытаемся максимально сократить возможность обратного роста, пока
Майк находится в теле Грегори. Но небольшое увеличение размера
необходимо, чтобы мы сумели найти робота и извлечь его наружу, после
чего Майк будет перенесен в безопасное место, где завершится процесс
обратного роста. Согласитесь, Терция, даже самые простые медицинские
процедуры могут быть рискованными.

 Миссис Арнфелд находилась в смотровой комнате, когда началась
миниатюризация Майка. Здесь же располагались камеры головидения и
несколько избранных представителей прессы. Ввиду важности эксперимента
им невозможно было отказать в присутствии, но для миссис Арнфелд и
Йоганнеса предоставили место немного в стороне. Кроме того,
журналистам дали понять, что к ней не следует обращаться за
комментариями, в особенности если что-то пойдет не так.
 Не так! Вышедший из-под контроля обратный рост взорвет
операционную, и все находящиеся в ней люди погибнут. Вовсе не случайно
смотровая комната находилась под землей в полумиле от места операции.
 Это придавало миссис Арнфелд жутковатое чувство уверенности, что
трое ученых, проводящих операцию (как спокойно они действовали, как
спокойно!), обречены на смерть вместе с ее мужем - если что-то пойдет
не так. Она могла не сомневаться, что они сделают все, чтобы сохранить
свою жизнь, а значит, и жизнь ее мужа.
 Конечно, если операция пройдет успешно, будет найден способ
автоматизировать процесс, чтобы риску подвергался только пациент. В
таком случае вероятность фатального исхода из-за небрежности несколько
увеличится, но только не сейчас. Миссис Арнфелд внимательно наблюдала
за тремя учеными, которым, в случае любой серьезной ошибки, грозила
смерть.
 Миссис Арнфелд уже доводилось наблюдать за процессом
миниатюризации, поэтому она не удивилась, когда Майк стал быстро
уменьшаться, а потом исчез. Затем невидимого робота впрыснули в тело
ее мужа. (Ей объяснили, что было бы несравнимо дороже использовать для
этой цели уменьшенного человека в устройстве для подводного плавания.
Майк, по крайней мере, не нуждался в системе жизнеобеспечения.)
 На экране появилась голосонограмма соответствующей части тела
пациента. Картинка была трехмерной, но смутной и несфокусированной,
качество изображения определялось ограниченным размером звуковых волн
и эффектами броуновского движения. И все же было видно, как Майк
пробирается сквозь ткани тела Грегори Арнфелда в его кровеносную
систему. Определить, что делает робот, практически не представлялось
возможным, но Йоганнес описывал происходящее тихим и спокойным
голосом, пока миссис Арнфелд не почувствовала, что больше не в силах
это выдерживать, и попросила, чтобы ее увели.

 Миссис Арнфелд дали легкое успокоительное, и она проспала до
самого вечера. Когда ее пришел навестить Йоганнес, она только что
проснулась и не сразу пришла в себя. Но тут на нее накатил внезапный
страх:
 - Что случилось?
 - Успех, Терция, - торопливо ответил Йоганнес. - Полный успех.
Ваш муж здоров. Мы не можем гарантировать, что не будет рецидива, но
на данный момент рак полностью излечен.
 Миссис Арнфелд облегченно откинулась на подушку.
 - Как чудесно.
 - Тем не менее произошло нечто непредвиденное, и это необходимо
объяснить Грегори. Мы полагаем, что будет лучше, если это сделаете вы.
 - Я? - Миссис Арнфелд снова стало страшно. - Так что же
произошло?
 И Йоганнес рассказал.

 Прошло два дня, прежде чем ей разрешили задержаться у постели
мужа. Он сидел, опираясь спиной на подушки, и улыбался жене. Несмотря
на некоторую бледность, Грегори выглядел совсем неплохо.
 - Я получил новую жизнь, Терция, - весело заявил он.
 - Верно, Грег, я ошибалась. Эксперимент прошел успешно, врачи
говорят, что не смогли найти даже следов рака.
 - Ну, тут полной уверенности быть не может. Отдельные раковые
клетки могли сохраниться, но я надеюсь, что моя иммунная система с
ними справится, в особенности при помощи лекарств. Ну а если ситуация
начнет ухудшаться - это произойдет не раньше чем через несколько лет -
тогда мы вновь воспользуемся помощью Майка.
 Тут Арнфелд нахмурился и добавил:
 - Ты знаешь, я не видел Майка.
 Миссис Арнфелд промолчала.
 - Вы что-то от меня скрываете, - заявил Арнфелд.
 - Ты был слишком слаб, дорогой, и находился под влиянием
седативных средств. Не следует забывать, что Майк совершил путешествие
по твоим тканям, уничтожая клетки твоего организма. Даже после
успешной операции необходимо время для полного восстановления сил.
 - Если я пришел в себя настолько, что могу беседовать с тобой, то
не вижу причин откладывать разговор с Майком - хотя бы для того, чтобы
его поблагодарить.
 - Робот не нуждается в благодарности.
 - Конечно, но в этом нуждаюсь я. Сделай мне одолжение, Терция.
Скажи им, что я хочу поговорить с Майком.
 После короткого колебания миссис Арнфелд приняла решение.
Оттягивать дальше не имело смысла - будет только хуже.
 - Дело в том, что Майк не может с тобой говорить, - осторожно
сказала она.
 - Не может говорить? Но почему?
 - Понимаешь, ему пришлось сделать выбор. Он успешно закончил свою
работу, уничтожив все раковые клетки, и, по общему мнению, он все
сделал превосходно. Но после этого ему предстояло начать обратный рост
- самую опасную часть операции.
 - Да, но со мной же ничего не случилось. Почему ты морочишь мне
голову?
 - Майк решил минимизировать риск.
 - Естественно. И как он поступил?
 - Ну, дорогой, он решил сделать себя еще меньше.
 - Неужели! Но он не мог. Он ведь получил соответствующий приказ.
 - Это лишь Второй закон, Грег. Первый закон имеет над ним
приоритет. Майк хотел получить гарантии, что твоя жизнь будет спасена.
Умея контролировать свои размеры, он стал уменьшаться с максимально
возможной скоростью, а когда его масса стала меньше массы электрона,
он воспользовался лазером, который к этому моменту стал таким
крошечным, что уже не мог причинить вреда твоему телу, и отдача
выбросила его со скоростью, близкой к скорости света. Он отправился в
открытый космос. Был засечен выброс гамма-лучей.
 Арнфелд не сводил с жены глаз.
 - Не может быть. Ты говоришь серьезно? Майк умер?
 - Да, именно так все и произошло. Майк отказался совершить
действие, которое могло причинить тебе вред.
 - Но я этого не хотел. Я хотел, чтобы он мог продолжать работу. Я
уверен, что Майк сумел бы взять обратный рост под контроль и остался
бы с нами.
 - У него не было полной уверенности. Он не мог рисковать твоей
жизнью, поэтому принес в жертву свою.
 - Но жизнь Майка гораздо важнее.
 - Только не для меня, дорогой. И не для тех, кто работал с тобой.
Ни для кого. Даже для Майка. - Она взяла мужа за руку. - Перестань,
Грег, ты жив. Ты здоров. Остальное не имеет значения.
 Но он нетерпеливо оттолкнул ее руку.
 - Нет, имеет! Ты не понимаешь. Как жаль! Как жаль!

=================


 СМЕРТЬ ФОЯ
 Death of a Foy © 1980 by Isaac Asimov
 Смерть фоя © В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997


 Время от времени Джорджу Скизерсу из журнала «Фантастика Азимова» нравится публиковать маленькие и возмутительные рассказы, а мне время от времени нравится их писать. Так я написал «Смерть фоя» и направил его Джорджу, перестав смеяться только для того, чтобы заклеить конверт.
 Можете представить себе мое негодование, когда Джордж рассказ отклонил! (И хорошо сделал. Не хочу, чтобы складывалось впечатление, будто в моем журнале любой мой рассказ просто обязан быть напечатанным. У Джорджа есть строгие предписания отклонять любую мою писанину, которая придется ему не по вкусу.)
 Кое-что неодобрительно пробормотав про себя, я направил рассказ Эду Ферману из журнала «Фэнтези и научная фантастика» (далее именуемый журнал «Ф и НФ»). К счастью, Эд сумел справиться со смехом ровно настолько, чтобы выписать мне чек, и рассказ появился в октябрьском номере «Фи НФ».


 То, что фой умирал на Земле, было весьма необычно. Фои принадлежали к высшей касте у себя на планете (название которой произносилось — насколько это могли воспроизвести человеческие органы речи — Сортибакенстрете) и были фактически бессмертны.
 Каждый фой, конечно, рано или поздно добровольно умирал. Этот решил, что пришла пора покончить все счеты с жизнью из-за трагической любовной истории, если можно назвать любовью взаимодействие пяти индивидуумов, которые с целью продолжения рода должны долгое время наслаждаться особыми контактами на ментальном уровне. Очевидно, после нескольких месяцев неудачных попыток он понял, что не вписывается в выбранную им пятерку — и это разбило ему сердце, точнее, сердца, потому что у него их было пять.
 У каждого фоя пять сердец, и многие считают, что именно благодаря этому они фактически бессмертны.
 Мод Брискоу, самый знаменитый хирург Земли, хотела прибрать эти сердца к рукам.
 — Не может быть, что главное тут — количество и размеры, — сказала она своему ассистенту. — Уверена, что дело в физиологии или биохимии. Я должна их заполучить.
 — Не знаю, удастся ли, — ответил Дуэйн Джонсон. — Я много и серьезно разговаривал с фоем, пытаясь обойти их табу, запрещающее расчленение тела после смерти. Мне пришлось сыграть на его чувствах и напомнить о страданиях, которые испытывает каждый фой, умирая вдали от дома. Я ему солгал, Мод.
 — Солгал?
 — Я сказал, что, когда он умрет, самый известный в мире хор под управлением Гарольда Дж. Гассенбаума исполнит в его честь погребальную песнь. Я поведал ему, что земляне верят, будто это поможет его астральной сути мгновенно пересечь гиперпространство и вернуться на свою родную планету — Сортиб… или как она там называется. Он только должен подписать бумаги, позволяющие вам, Мод, получить его сердца для научных исследований.
 — И что же, фой поверил в эту чушь собачью? — поинтересовалась Мод.
 — Ну, вам ведь известно про новую тенденцию принимать мифы и верования разумных инопланетян. С его стороны было бы невежливо мне не поверить. Кроме того, каждый фой испытывает глубокое восхищение земной наукой, и мне кажется, этому стало лестно, что мы заинтересовались его сердцами. Он пообещал обдумать мое предложение, и надеюсь, примет решение достаточно скоро, потому что ему осталось жить еще день или два. Следуя межпланетному закону, мы обязаны иметь его разрешение на проведение экспериментов, а сердца должны быть свежими и… Вот он нас вызывает!
 Дуэйн Джонсон двигался быстро, бесшумно и красиво.
 — Да? — прошептал ассистент, незаметно включив голографическое записывающее устройство, на случай если фой все-таки захочет дать им разрешение.
 Огромное, шишковатое, чем-то похожее на дерево тело фоя неподвижно лежало на кровати. Выпученные глаза пульсировали (все пять штук), поднимаясь каждый на своем стебельке и поворачиваясь в сторону Дуэйна. Голос фоя звучал как-то странно, а безгубый, круглый, широко открытый рот не шевелился, однако вполне внятно произносил слова. Фой глазами показал — как это у них принято, — что согласен на предложение Дуэйна.
 — Отдайте мои большие сердца Мод, Дуэйн, — сказал фой. — Расчлените меня для хора Гарольда. Передайте всем фоям, живущим на Сортибакенстрете, что я скоро буду с ними…

==================


 СПРАВЕДЛИВАЯ ЗАМЕНА?
 Fair Exchange?
 © 1978 by Isaac Asimov
 Справедливая замена?
 © В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997


 Я — рьяный член нью-йоркского «Общества Гилберта и Салливана» и, если только могу, обязательно посещаю все заседания.
 Как-то раз на квартире одного из членов общества, репетируя что-то из того, что мы собирались показать на следующей встрече, была упомянута оперетта «Теспис» — почти целиком утраченный первый плод совместной работы Гилберта и Салливана. Сразу же я решил написать на эту тему рассказ и в январе 1978 года сел за работу— к вящему удовольствию членов общества.
 Была только одна загвоздка. Я хотел придумать смешную историю, но, как знает всякий писатель, сочинения имеют дурную привычку жить собственной жизнью и тебе остается лишь смириться с получившимся результатом.
 Рассказ увидел свет в осеннем выпуске вскоре почившего в бозе — увы! — «Научно-фантастического и приключенческого журнала Азимова».
 Потом «Справедливая замена?» вышел в 1981 году в маленьком авторском сборнике «Три из-под пера Азимова», опубликованном Уильямом Торгом очень ограниченным тиражом в двести пятьдесят экземпляров по цене в шестьдесят долларов. Похоже, достать эту книгу сейчас практически невозможно, и, на мой взгляд, вполне уместно включить рассказ в сборник значительно более широкий, дешевый и доступный. Между прочим, два других рассказа, вышедших в книге «Три из-под пера Азимова», тоже включены в этот сборник, и, когда дойдет очередь, я укажу их.
* Греческий поэт, 6 век до нашей эры. (Здесь и далее примеч. пер.) ** Сэр Уильям Гилберт (1836—1919) — английский драматург и поэт; сэр Артур Салливан (1842—1900) —английский композитор.
 Я приходил в себя и снова терял сознание, при этом время от времени слышал какие-то обрывки музыкальных фраз.
 Потом пришли слова. «Когда олухи получают высокие титулы, нет места тонкому уму».
 Сначала я понял, что стало светло, затем надо мной склонился Джон Сильва.
 — Привет, Герб, — произнес его рот.
 Я не слышал слов, только видел губы, которые выговаривали звуки. Я кивнул и снова провалился в ночь.
 Когда я в очередной раз открыл глаза, было темно. Около меня суетилась медсестра, но я лежал тихо, и она куда-то исчезла.
 Естественно, я был в больнице.
 Меня это нисколько не удивило. Джон предупреждал, но я согласился рискнуть. Я пошевелил ногами, потом руками — очень осторожно. Они не болели. И я их чувствовал. В голове что-то отчаянно пульсировало; впрочем, этого следовало ожидать.
 Когда олухи получают высокие титулы, нет места…
 Теспис*, радостно подумал я. И опять погрузился в черную пучину.
 Наступил рассвет. Вкус апельсинового сока у меня на губах. Я потягивал его через соломинку и был счастлив.
 Машина времени!
 Джону Сильве не нравилось, когда я ее так называл.
 Темпоральный перенос, такое имя он дал своему эксперименту.
 Я слышал, как он что-то об этом говорил, и испытал истинное наслаждение. Мой мозг, казалось, был в полном порядке. Я принялся решать в уме задачки и с легкостью высчитал, чему равняется квадратный корень из пятисот сорока трех. Потом приказал себе назвать имена всех президентов — по порядку! Мне казалось, что я нахожусь в прекрасной интеллектуальной форме. Но разве я могу об этом судить беспристрастно? Я убедил себя в том, что могу.
 Конечно же, больше всего нас волновала опасность мозговой травмы, и не думаю, что я согласился бы рискнуть, если бы не «Теспис». Нужно быть фанатичным поклонником Гилберта и Салливана**, чтобы понять это. Я именно таковым и являлся, как, впрочем, и Мэри. Мы познакомились на собрании «Общества Гилберта и Салливана», обратили друг на друга внимание и всегда были вместе во время всех последующих заседаний и на концертах «деревенской оперной труппы». Когда мы наконец поженились, хор наших друзей из «Г и С» спел нам свадебную песнь из «Гондольеров».
 С моим мозгом все было в порядке. Я в этом ни секунды не сомневался, глядя в окно на холодный серый рассвет и прислушиваясь к своим воспоминаниям о том, что произошло.
 — Машина времени, — снова прозвучал в моем сознании голос Джона, — что-то вроде автомобиля, который ты отправляешь в путь по коридорам времени. Теоретически такого быть не может. Мы занимаемся темпоральным переносом. Мозг человека в состоянии… ну, можно сказать и так: он в состоянии проникнуть сквозь время. Точнее, не он сам, а субатомные частицы. И если речь идет о достаточно развитом интеллекте, их реально увидеть и, полагаю, использовать. Если два сознания достаточно похожи друг на друга, они могут войти в резонанс и путешествовать во времени.
 — А ты знаешь, как установить такой контроль?
 — Думаю, да. Должен сказать, что мозг каждого человека каким-то образом входит в контакт с сознанием других людей; возможно, это и является объяснением наших снов, ощущения deja vu*, неожиданного вдохновения и тому подобных вещей. Однако настоящий перенос, когда два определенных сознания входят в состояние резонанса друг с другом, — задача, требующая для своего решения серьезных усилий.
 Я был одним из сотни человек, которые принимали участие в экспериментах. Не имело никакого смысла проверять идеи Сильвы на животных. Только человеческий мозг создает достаточно сильное поле. Возможно, еще дельфины, но как, скажите на милость, вы бы стали с ними работать?
 — Почти все сумели добиться резонанса, который можно зафиксировать, — произнес Джон. — Вот ты, например, установил довольно прочную связь в одном определенном направлении.
 — С кем? — с интересом спросил я.
 — Это невозможно сказать, Герб, — ответил он, — и мы не совсем уверены, насколько точно определили время и место, но нам кажется, что твое сознание вошло в резонанс с кем-то, жившим в Лондоне в 1871 году.
 — В Лондоне, в 1871 году?
 — Да. Мы не можем проверить это наверняка, пока кто-нибудь не согласится подвергнуться темпоральному переносу. Честно говоря, я сомневаюсь, что нам удастся найти желающих.
 — Я готов, — ответил я.
 Мне понадобилось достаточно много времени, чтобы убедить его в том, что я не шучу. Мы были старинными друзьями, и он знал о том, как интересовала меня тайна «Г и С», но, боюсь, Джон не до конца понимал, в какой степени я был в ее власти.
 А вот Мэри понимала! Она была в восторге.
 — Ты представляешь, какая это удача, — сказал я ей. — Ведь «Теспис» поставили в Лондоне в 1871 году. Если бы я неожиданно оказался там в это самое время, я смог бы послушать ее, смог бы…
 Эта мысль захватила меня. «Теспис» — первая из четырнадцати оперетт Гилберта и Салливана, слабое произведение, которое, естественно, не пользовалось никаким успехом, но его тем не менее написали Гилберт и Салливан, причем партитура пропала. Пропало все, кроме небольшого хорового вступления, которое было с успехом использовано в «Пиратах из Панзанса», и одной баллады.
 Если бы я только мог ее послушать!
 — И не только послушать! — с энтузиазмом воскликнул я. — Если бы я мог подержать в руках партитуру и как следует ее изучить. Если бы я мог положить экземпляр в сейф в банке и каким-нибудь образом открыть его сейчас. Если бы я мог…
 Глаза Мэри сияли, однако она не потеряла присущего ей чувства реальности.
 — Если тебе удастся заполучить хоть что-нибудь из «Теспис», это будет потрясающей находкой, имеющей отношение к наследию Гилберта и Салливана, но я бы не стала уж очень рассчитывать на такую удачу. Если тебе и удастся проникнуть в сознание какого-то человека, жившего в 1871 году, уверен ли ты, что сумеешь заставить его делать то, что нам нужно?
 — Можно попытаться, — ответил я. — Он, должно быть, на меня похож, раз наше сознание вошло в такой мощный резонанс, что покрыло расстояние в сто лет. У него должны быть мои вкусы.
 – А если с тобой что-нибудь случится?
 — Ради достижения некоторых целей стоит рискнуть, — твердо сказал я, и Мэри со мной согласилась; она не была бы моей Мэри, если бы было иначе.
 И тем не менее я не стал говорить ей, что существует серьезная опасность мозговой травмы.
 — Мы не в состоянии предсказать, насколько велика опасность, — заявил Джон, — и существует ли она на самом деле, пока не проведем эксперимент. Мне не очень хочется, чтобы в нем участвовал мой лучший друг.
 — Твой лучший друг настаивает, — проговорил я и подписал все необходимые бумаги, которые подготовили адвокаты компании «Темпоральный Перенос».
 Однако я все-таки принял меры предосторожности. Я скрыл от Мэри, на какое число намечен эксперимент. Если произойдет что-нибудь непредвиденное, незачем ей при этом присутствовать. Она собиралась вскоре отправиться — Мэри всегда это делала раз в год — навестить родителей, которые жили в Канаде. И я решил, что это самое подходящее время для того, чтобы попытаться совершить темпоральный перенос.
 — Джон будет готов самое раннее к осени, — сказал я ей и изо всех сил постарался продемонстрировать свое огорчение.
 Через три дня после отъезда Мэри все было готово. Я не нервничал, даже когда Джон предупредил меня:
 — Могут возникнуть неприятные ощущения.
 — Джон, — пожав плечами, поинтересовался я, — оказавшись в Англии, я смогу делать все, что пожелаю? Я имею в виду, по собственной воле?
 — Это еще один вопрос, на который я не могу ответить ничего определенного, — проговорил Джон, — по крайней мере пока ты оттуда не вернешься — что, кстати, произойдет автоматически. Даже если я скоропостижно скончаюсь и выйдут из строя все приборы питания, резонанс вернет тебя назад. В данном случае мы не зависим ни от каких непредвиденных обстоятельств, потому что твое физическое тело остается здесь. Ты понял?
 — Я понял. — Джон был уверен, что если ему удастся сделать так, чтобы я не волновался в начальный момент эксперимента, то снизится вероятность мозговой травмы. Он много раз повторял одно и то же, рассчитывая снять напряжение. — Я смогу делать все, что пожелаю? — снова спросил я.
 — Не думаю. Только наблюдать.
 — А я буду в состоянии повлиять на историю?
 — Тогда возникнут парадоксы, именно поэтому путешествия во времени в обычном смысле нереальны. Ты сможешь посмотреть, вернуться назад со своими наблюдениями и изменить историю с этого момента и дальше — и никаких парадоксов не : возникнет.
 — Ну, лучше, чем ничего, — проворчал я.
 — Конечно, — согласился Джон. — Ты послушаешь свою обожаемую оперетту —уже кое-что!
 Кое-что — верно, однако недостаточно. Я же не музыкант и не смогу повторить всю партитуру.
 Я утешился мыслью о том, что Джон ошибается или, вполне возможно, просто врет. Если бы возможность воздействовать на историю действительно существовала, ему бы никогда не разрешили продолжать эксперименты. Поэтому Джону приходилось уверенно утверждать, что такой возможности нет, иначе он перестал бы получать деньги на свои исследования.
 Привезли мой завтрак, и медсестра, профессионально изображая искреннюю радость, сказала:»
 — Сегодня вы прекрасно выглядите.
 Завтрак был так себе, ничего особенного, но я проголодался, и поэтому горячая овсянка показалась мне вкусной.
 Отличный знак, а в голове у меня чей-то голос пропел: «Ну-ну, вот так и устроен мир, и он всегда будет оставаться таким; когда олухи получают высокие титулы, нет места тонкому уму».
 Я его узнал. Соло Меркурия в сопровождении хора в первом акте «Теспис». Точнее, я узнал слова. Музыка была для меня новой — но, вне всякого сомнения, принадлежала Салливану.
 В десять утра прибыл Джон Сильва.
 — Мне позвонили и сказали, что тебе отменили внутривенные инъекции, — сказал он, — и что ты про меня спрашивал. Как ты себя чувствуешь? Выглядишь вполне прилично. — Я заметил беспокойство в его глазах.
 — Я тебя звал?
 — Постоянно, пока находился в полубессознательном состоянии. Я был здесь вчера, но ты еще не совсем пришел в себя.
 — Мне кажется, я это помню, — проговорил я. — Послушай, Джон, — голос у меня был совсем слабым, но я начал с соло Меркурия. — «О, я небесный труженик. Работаю с утра до поздней ночи. Все исполняю разные поручения…» — и допел до самого конца.
 Джон, который молчал все время, что я пел, кивнул.
 — Симпатично, — похвалил он.
 — Симпатично! Это же «Теспис». Я был на трех спектаклях в Лондоне. Мне даже не пришлось ничего предпринимать, чтобы это получилось. Мое второе «я» — кстати, он биржевой маклер и зовут его Джереми Бентфорд — сделал все по собственной воле. Я даже попытался добыть экземпляр партитуры. Мне удалось убедить Бентфорда забраться в гримерную Салливана утром того дня, когда состоялся третий спектакль. Впрочем, я даже не особенно старался. Он и сам этого страшно хотел; мы с ним ужасно похожи, именно поэтому между нами и произошел резонанс, естественно.
 Проблема в том, что его поймали и выставили вон. Бедняга держал партитуру в руках, но у него ее отобрали. Так что ты оказался прав. Мы не можем изменить историю. Зато мы в состоянии воздействовать на будущее, потому что я запомнил все самые важные мелодии и партии «Теспис»…
 — О чем это ты, Герб? — спросил Джон.
 — Англия! 1871-й! Ради всех святых, Джон. Темпоральный перенос!
 — Именно поэтому ты хотел меня видеть? — Джон даже на месте подпрыгнул.
 — Да, конечно. Почему ты в этом сомневаешься? О Господи, ты же отправил меня в прошлое. Ну, не меня, а мое сознание.
 У Джона сделался такой вид, словно ему стало нехорошо. Неужели я сказал какую-то ерунду? Может быть, мой мозг все-таки пострадал? И я говорю совсем не то, что думаю, будто говорю?
 — Мы много раз обсуждали темпоральный перенос, да, Герб, — сказал Джон. — Но…
 — Но что?
 — У нас ничего не получилось. Неужели ты забыл? Мы потерпели неудачу.
 Теперь пришла моя очередь изумиться.
 — Как это — потерпели неудачу? Ты же послал меня в прошлое!
 Джон немного подумал, а потом поднялся на ноги:
 — Давай-ка я позову доктора, Герб. Я попытался схватить его за рукав:
 — Ты это сделал! Где же еще я мог услышать музыку «Теспис»? Может, ты решил, что я все это сам придумал? Неужели ты считаешь, что я в состоянии сочинить мелодию, которую несколько минут назад пропел тебе?
 Однако он все равно позвонил, вызвал медсестру, а потом ушел. Вскоре появился доктор и принялся долго и скучно меня осматривать.
 Почему Джон мне врет? Может быть, у него возникли неприятности с правительством из-за того, что он послал мое сознание в прошлое? Может быть, он собирается спасти свой проект, заставив и меня солгать? Или хочет убедить всех в том, что я спятил?
 Неприятная, удручающая мысль. У меня была музыка «Теспис», но мог ли я доказать, что она настоящая? Не проще ли предположить, что это фальшивка? Сумеют ли мне помочь члены «Общества Гилберта и Салливана»? Ведь наверняка должны быть специалисты, которые сумеют опознать «отпечатки пальцев» — надеюсь, можно так сказать — Салливана. Однако, если Джон будет продолжать твердо стоять на своем, никакие доводы не окажутся убедительными.
 На следующее утро я проснулся, твердо решив, что буду сражаться. На самом деле я не мог думать ни о чем другом. Я позвонил Джону (точнее, попросил медсестру позвонить ему) и сказал, что мне нужно его увидеть. К сожалению, я забыл, напомнить ему, чтобы он принес мою почту, — среди прочего там должны были быть письма от Мэри.
 Когда Джон пришел, я объявил, как только он открыл дверь и в проеме возникло его лицо:
 — Джон, у меня есть музыка «Теспис». Я ее тебе пропел. Ты утверждаешь, что я лгу?
 — Нет, естественно, нет, Герб, — ласково проговорил он. — Я тоже знаю эту музыку.
 Я замер, с трудом сглотнул, а потом спросил:
 — Как ты мог…
 — Послушай, Герб, я все понимаю. Я прекрасно понимаю, что тебе хотелось бы, чтобы это музыкальное произведение исчезло с лица земли. Но оно существует. Тебе придется с этим смириться. Посмотри вот сюда.
 Он протянул мне книжку в голубой обложке. Заголовок гласил: «Теспис», слова Уильяма Гилберта, музыка Артура Салливана.
 Я открыл книжку и пролистал ее, испытав настоящее потрясение.
 — Где ты ее взял?
 — В магазине нот рядом с Центром Линкольна. Ее можно купить всюду, где только продаются партитуры Гилберта и Салливана.
 Я немного помолчал, потом язвительно произнес:
 — Будь так любезен, сделай для меня один телефонный звонок.
 — Кому?
 — Президенту «Общества Гилберта и Салливана».
 — Конечно. Только скажи мне телефон и как зовут президента.
 — Попроси его навестить меня. При первой возможности. Это очень важно.
 И снова я забыл сказать ему про почту. Нет, сначала «Теспис»!
 Саул Рив посетил меня сразу после ленча, его доброе лицо и брюшко показались мне тем элементом надежности, которого мне так не хватало. Я с облегчением вздохнул. Он олицетворял собой Общество, и я был немного удивлен, когда не увидел на нем футболки с надписью «Гилберт и Салливан».
 — Я ужасно рад, что тебе удалось выкарабкаться, Герб, — сказал он. — Все члены нашего Общества о тебе беспокоились.
 (Выкарабкался? Откуда? Беспокоились по какому поводу? Откуда они узнали про эксперимент с темпоральным переносом? Если им про него известно, почему тогда Джон лжет и утверждает, что никакого эксперимента не было?) — Что с «Теспис»? —резко спросил я.
 — А что может быть с «Теспис»?
 — Эта музыка существует?
 Бедняга Саул никудышный актер. Ему известно все про Гилберта и Салливана, но если он знает что-нибудь еще, то в таком случае ему удалось обмануть всех окружающих. Изумление на его лице было самым настоящим, самым искренним.
 — Конечно, существует, — ответил он мне, — однако партитура чуть не пропала, если ты это имеешь в виду.
 — В каком смысле — чуть не пропала?
 — Ты же знаешь эту историю.
 — Все равно расскажи мне ее. Расскажи!
 — Ну, Салливан был по-настоящему возмущен тем, как публика принимала его пьесу, и не собирался публиковать партитуру. А потом была совершена попытка ограбления: какой-то биржевой маклер попытался ее украсть; в тот момент, когда его поймали, он держал ее в руках. И тогда Салливан сказал, что раз она достаточно хороша для того, чтобы ее украсть, значит, ее можно спокойно напечатать. Если бы не тот биржевой маклер, мы бы никогда не услышали эту оперетту. Впрочем, она не особенно популярна. Ее очень редко исполняют. Тебе же это известно.
 Я не слышал того, что он говорил потом.
 «Если бы не биржевой маклер!»
 Я все-таки изменил историю.
 Можно ли считать это объяснением? Неужели такое незначительное событие, как публикация партитуры «Теспис», создало иное будущее и я в нем оказался?
 Почему так произошло? Разве музыка имеет такое большое значение? А может, она вдохновила кого-то совершить или сказать нечто такое, что в противном случае не было бы сказано или совершено? Или карьера биржевого маклера изменилась в результате его попытки украсть партитуру —и это привело к таким переменам?
 Следует ли отсюда, что Джон Сильва не разработал технологию темпорального переноса и я навсегда останусь в этом новом для себя мире?
 Я был один. Оказалось, я даже не заметил, как Саул ушел, Я покачал головой. Неужели такое возможно? Неужели положительные результаты в экспериментах с темпоральным переносом стали отрицательными? Джон Сильва не изменился. Саул Рив не изменился. А ведь серьезные перемены должны сопровождаться мелкими.
 Я позвонил, вызывая медсестру.
 — Вы не могли бы принести мне экземпляр «Тайме»? Сегодняшний, вчерашний, недельной давности… Мне все равно.
 Вдруг она придумает причину, по которой оставит меня без газеты? Может быть, вокруг плетется заговор, целью которого является ввести меня в заблуждение, по причинам мне совершенно непонятным?
 Она принесла газету без промедления.
 Я посмотрел на число. Газета вышла через четыре дня после эксперимента с темпоральным переносом.
 Заголовки показались мне самыми обычными: президент Картер… Кризис на Среднем Востоке… Запуск спутников…
 Я перелистывал страницу за страницей, пытаясь отыскать несоответствия, которые смог бы распознать. Сенатор Абзуг предложила законопроект, по которому федеральному правительству надлежит оказать помощь Нью-Йорку, где возникли финансовые трудности.
 Сенатор Абзуг? Разве она не проиграла выборы в 1976 году, когда победил Патрик Мойнихэн?
 Я изменил историю. Я спас «Теспис», а сделав это, каким-то образом уничтожил все достижения Джона в области темпопального переноса и помог Белле Абзуг выиграть предварительные выборы от демократической партии.
 Что еще? Миллионы мелких перемен, происшедших с миллионами людей, о которых мне и не суждено узнать? Если бы у меня был «Тайме» за этот же день из моего мира и я смог бы сравнить его с этим номером, то наверняка нашел бы самые разные несоответствия.
 А если это так, то что стало с моей собственной жизнью?
 Я чувствовал себя совершенно таким же, как и прежде. Я помнил свою жизнь такой, какой она была в другом мире, в ином временном измерении. Моя собственная жизнь. В этой у меня могли быть дети. Мой отец, возможно, еще жив. А вдруг я безработный?
 И тогда я вспомнил про свою почту и понял, что она мне просто необходима. Я позвонил, чтобы пришла медсестра, и попросил ее снова связаться с Джоном Сильвой. Он должен был принести мне мою почту. У него был ключ к моей квартире. (Так ли это здесь, в этом временном континууме?) В особенности мне нужны были письма от Мэри.
 Джон не пришел, а через некоторое время после обеда меня навестил доктор. Он не стал меня осматривать, а с задумчивым видом уселся на стул.
 — Мистер Сильва, — заговорил наконец доктор, — рассказал мне, что вам кажется, будто пьеса «Теспис» была утеряна.
 Я снова насторожился. Им не удастся запрятать меня в сумасшедший дом.
 — Вы поклонник творчества Гилберта и Салливана, доктор?
 — Нет, не поклонник, однако я видел несколько оперетт, включая и «Теспис», около года назад. А вы знакомы с этой опереттой?
 — Да. — Я кивнул и принялся тихонько напевать соло Меркурия; пожалуй, не стоит говорить ему, что я присутствовал на спектакле «Теспис» в Лондоне в 1871 году.
 — В таком случае вы не считаете, что партитура пропала? — спросил доктор.
 — Очевидно, нет, поскольку мне она знакома.
 Это его озадачило. Он откашлялся и попытался зайти с другой стороны.
 — Мне кажется, мистер Сильва думает, будто вы считаете, что побывали в прошлом…
 Я чувствовал себя матадором, который сражается с быком. Мне это почти нравилось.
 — Это наша с ним шутка, личная, — пояснил я доктору.
 — Шутка?
 — Мистер Сильва и я частенько обсуждали путешествия во времени.
 — И все же, — продолжал доктор, в голосе которого зазвучало вселенское терпение, — именно по этому поводу вы решили с ним пошутить? Вы заявили ему, что ноты «Теспис» утеряны?
 — А почему бы и нет?
 — У вас есть какая-нибудь уважительная причина желать, чтобы ее вовсе не существовало на свете?
 — Нет, естественно, нет.
 Доктор снова задумчиво на меня поглядел:
 — Вы сказали, что видели «Теспис». Когда это было?
 — Мне трудно вспомнить точно, — пожав плечами, ответил я. — А очень нужно?
 — Может быть, год назад, в декабре?
 — Именно тогда вы видели оперетту, доктор?
 — Да.
 — Вполне возможно, что это было в декабре прошлого года.
 — День был просто отвратительным, — проговорил доктор. — Когда я ходил на спектакль. Ледяной дождь. Вспоминаете?
 Неужели он пытается поймать меня в ловушку? Если я сделаю вид, что вспомнил, окажутся ли его слова полнейшей чепухой?
 — Доктор, — сказал я, — понятно, что я не совсем здоров, и не стану делать вид, что припоминаю все до мельчайших подробностей. А что приходит на память вам? — Я перекинул мяч на его сторону поля.
 — В тот день в театре свободных мест не было, несмотря на погоду, — проговорил доктор. — Многие пришли на спектакль только потому, что играли «Теспис». Эту пьесу ставят редко, и потому мало кто с ней знаком. Единственная причина, по которой я тоже отправился в театр. Если бы партитура «Теспис» пропала и если бы речь шла о какой-нибудь другой пьесе, я бы и вовсе остался дома. Именно поэтому, придя в сознание, вы сказали мистеру Сильве, что музыки не существует?
 — В каком смысле?
 — Что в этом случае вы тоже не стали бы выходить на улицу?
 — Я вас не понимаю.
 — Вы же попали в автомобильную катастрофу, сэр.
 — И потому я здесь? Вы это хотите сказать? — Я сердито на него уставился.
 — Нет, сэр. Ведь мы говорим о событиях годичной давности. Речь идет о вашей жене.
 Когда я услышал его слова, у меня возникло ощущение, что кто-то вонзил острый клинок прямо мне в сердце. Я попытался приподняться, опираясь на локоть, но рядом оказалась медсестра и заставила меня снова опуститься на постель. Я не заметил, когда она вошла.
 — Вы помните? — спросил доктор.
 Что я должен был помнить? Что могло быть самым худшим?
 — Моя жена погибла?
 Скажи, что это не так. Пожалуйста, скажи, что я ошибся… Однако доктор немного расслабился, вздохнул и произнес; — Значит, вы все-таки помните.
 Я перестал сражаться. В их истории было одно непонятное мне место.
 — В таком случае почему я в больнице? Отвечайте!
 — Значит, вы не помните?
 — Скажите.
 Он собирался заставить меня посмотреть реальности в глаза. Его реальности. Реальности этого временного пути. Я ждал, что он скажет.
 — С того самого момента вы находитесь в состоянии депрессии Вы пытались совершить самоубийство. Мы вас спасли. И постараемся вам помочь, — пообещал он.
 Я не шевелился. Молчал. Разве кто-нибудь в состоянии мне помочь?
 Мне удалось изменить историю. Но я не могу вернуться назад.
 Я получил «Теспис».
 И потерял Мэри.


 * Парамнезия, ложная память, когда новые впечатления кажутся уже пережитыми в прошлом (фр.).

====================


 Ссылка в преисподнюю
 Exile to Hell © 1968 by Isaac Asimov
 Ссылка в ад © А. Шельвах, перевод, 1997


 В 67-м исполнилось десять лет, как я переключился на научно-популярную литературу и перестал сотрудничать с журналом Джона Кэмпбелла. Джон к тому времени готовился отметить тридцатилетие своей издательской деятельности. В 60-м, кстати, он сменил название «Удивительные истории» на «Аналог», но и «Аналогу» мне все как-то не удавалось что-нибудь предложить.
 Поэтому, едва закончив «Ссылку в ад», я немедленно отослал рукопись Джону. Слава Богу, рассказ ему понравился, и мне было приятно увидеть его на страницах майского номера за 68-й год, даром что текст занял совсем немного места.


 Русские, — сказал Даулинг сухо, — ссылали каторжников в Сибирь. Французы отправляли их на остров Дьявола, а англичане — в Австралию. Это было давно, задолго до освоения космического пространства.
 Он в задумчивости посмотрел на шахматную доску, его рука неуверенно повисла над столом.
 Паркинсон, по другую сторону доски, тоже смотрел на фигуры, но шахматы, профессиональное хобби всех программистов, сейчас нисколько его не занимали.
 «Ей Богу, — думал он с раздражением, — я бы на месте Даулинга чувствовал себя не в своей тарелке. Как-никак именно ему было поручено разрабатывать программу обвинения».
 Известно, что программисты, постоянно имея дело с компьютером, в конце концов начинают напоминать его иными чертами характера, в частности своей бесстрастностью, невосприимчивостью к любым доводам, за исключением логических.
 У Даулинга это проявлялось также в его безукоризненном проборе и сдержанно элегантном костюме. А вот Паркинсон, предпочитавший на судебных процессах разрабатывать программу защиты, был, напротив, всегда нарочито небрежен в деталях одежды»
 — Ты хочешь сказать, — откликнулся он, — что ссылка — наказание столь древнее, что никого уже не пугает?
 — Как раз наоборот. Это проверенная временем мера, а в наши дни она сделалась просто-таки эффективнейшим средством устрашения, — ответил Даулинг, не отрывая взгляд от доски. Он все-таки двинул вперед слона.
 Паркинсон непроизвольно поднял голову и посмотрел вверх. Разумеется, ничего, кроме потолка, он не увидел, ведь они находились в помещении. Все здесь было наилучшим образом приспособлено для того, чтобы удовлетворить любые человеческие потребности и максимально защитить людей от воздействия внешней среды. Ведь там, снаружи, полыхала звездным огнем космическая ночь.
 Когда он последний раз видел ту планету? Не так уж и давно. Интересно, в какой она сейчас фазе? В первой четверти? Или сияет во всей своей красе? Или, подобная голубоватому ногтю, низко висит над горизонтом? Ничего не скажешь, смотрится она красиво. Вернее, смотрелась когда-то, несколько столетий назад, когда космические путешествия стоили дорого и совершались крайне редко, а условия жизни на планетах еще не были связаны с использованием сложнейшего технического оборудования и не контролировались столь тщательно. В настоящее время один вид той планеты наполняет душу ужасом, словно в небесах вращается тот самый пресловутый остров Дьявола. Из отвращения никто не называет ее по имени. Когда о ней заходит речь, говорят просто «она» или молча поднимают голову и многозначительно смотрят в потолок.
 — Ты мог бы позволить мне разработать аргументацию против ссылки как единственно возможной меры…
 — Зачем? На решение суда это все равно не повлияло бы.
 — Сегодня, может, и не повлияло бы. Но в будущем? В будущем наказания за подобные преступления, несомненно, должны стать менее суровыми. Ссылку будут заменять смертной казнью.
 — За порчу оборудования? И не мечтай.
 — Но ведь он действовал в состоянии аффекта. Не спорю, налицо попытка нанести вред человеческому существу. Однако намерения портить оборудование у него не было.
 — Это ничего не меняет. В данном случае отсутствие намерения не является смягчающим обстоятельством.
 — А я считаю, что является, и именно эту точку зрения заложил в программу.
 Паркинсон, двинув пешку, защитил своего коня. Даулинг задумался.
 — Ты все-таки решил атаковать ферзя. Нет, я тебе этого не позволю. Посмотрим, кто кого, — размышлял он вслух, а потом вернулся к предмету их разговора: — Мы не в каменном веке, Паркинсон. Мы живем в перенаселенном мире, и даже такой, по видимости, пустяк, как поломка консистора, может поставить под угрозу жизнь значительной части населения. Да, он действовал в состоянии аффекта, но в результате отключилась линия энергопитания, а это уже не шутка.
 — Я же его не оправдываю.
 — Судя по тому как ты разработал свою программу, у меня складывается обратное впечатление.
 — Ничего подобного. Послушай, когда по вине Дженкинса лазерный луч нарушил структуру поля, я подвергался такой же опасности, как и остальные. Еще пятнадцать минут — и всем нам была бы крышка. Я прекрасно это понимаю, и все же настаиваю на том, что ссылка — наказание чрезмерное.
 Для вящей убедительности Паркинсон постучал пальцами по доске — Даулинг придержал ферзя, чтобы тот не упал.
 — Не считай это ходом, — предупредил он, переводя в нерешительности взгляд с фигуры на фигуру. — Нет, Паркинсон, ты ошибаешься. Именно такое наказание в полной мере соответствует преступлению, хуже которого и быть ничего не может. Сам посуди, наша жизнь здесь зависит от чрезвычайно хрупкой технологии. Авария могла всех нас обречь на гибель, и неважно, произошла она вследствие злого умысла, из-за недостатка опыта или по небрежности. Общество хочет чувствовать себя в безопасности и поэтому требует, чтобы подобные преступления карались предельно сурово. Страх перед смертной казнью преступника не остановит.
 — Смерти все боятся.
 — Но ссылка еще страшнее. Вот почему столь тяжкое преступление случилось за десять лет впервые. А ну-ка, что ты на это скажешь? —Даулинг переставил свою ладью на одно поле вправо от ферзя.
 Замигал сигнальный свет. Паркинсон вскочил из-за стола.
 — Конец программы! Сейчас компьютер вынесет решение!
 Даулинг невозмутимо взглянул на него:
 — Ты все еще надеешься, что Дженкинсу смягчат приговор? Не убирай фигуры, после доиграем.
 Паркинсон и не думал продолжать игру. Ноги сами понесли его по коридору в направлении зала судебных заседаний. Когда они вошли, судья уже занял свое место. Через минуту два охранника привели обвиняемого.
 С того момента когда Дженкинс в приступе слепой ярости набросился с кулаками на сослуживца и при этом локтем зацепил рубильник — отключилась линия энергопитания целого сектора!—у него не было иллюзий относительно последствий, каковые повлечет за собой это тягчайшее из всех преступлений. Он был явно подавлен, хотя изо всех сил старался не подавать виду.
 А вот Паркинсон не умел скрыть своего волнения. Он боялся встретиться с Дженкинсом взглядом. Ему даже представить было страшно, что сейчас творится у того на душе. Быть может, бедняга пытается всеми своими пятью чувствами воспринять напоследок прелесть этого уютного мира, с жадностью вдыхая ароматизированный воздух, наслаждаясь мягким, ласкающим глаз освещением? Быть может, ему хочется запомнить навсегда все блага и преимущества технократической цивилизации (ровная комнатная температура, чистейшая вода по первому требованию и так далее и тому подобное), предназначенные поддерживать прирученное человечество в состоянии эмоциональной спячки? Ведь на той планете…
 Судья нажал на кнопку, и специальное устройство в компьютере произнесло официально-бесстрастным, но вполне человеческим голосом:
 — Суд рассмотрел обстоятельства дела. На основании имеющихся прецедентов и в соответствии с законами данного региона Энтони Дженкинс признан виновным по всем пунктам обвинения и приговаривается к высшей мере наказания.
 В зале находились только шестеро, но телевидение, разумеется, транслировало процесс для всего населения.
 Теперь, используя предписанную терминологию, говорил уже сам судья:
 — Осужденного доставят в космопорт, откуда он первым же транспортом будет отправлен в пожизненную ссылку.
 Дженкинс вздрогнул, но не произнес ни слова. Паркинсон содрогнулся. «Многие ли из нас, — подумал он, — сознают чудовищную несоразмерность этой кары по сравнению с проступком Дженкинса? Когда же люди станут настолько человечны, чтобы отменить наказание ссылкой? Неужели кто-то из телезрителей способен сейчас без угрызений совести смотреть на несчастного, которому до конца своих дней суждено мыкаться на той планете среди странных, злобных существ и вдобавок в совершенно кошмарных условиях: ярко-синее, даже глазам больно, небо и ядовито-зеленая трава, днем невыносимая жара, ночью лютый холод и бурные порывы пыльного ветра, и всегда неспокойный океан?.. И вечная тяжесть в ногах, руках, во всем теле, обусловленная силой притяжения! Нет, невозможно смириться с этим ужасным приговором, обрекшим одного из нас, какова бы ни была его вина, покинуть Луну, ставшую обжитым и уютным домом, и жить отныне в аду. То есть на планете Земля.

===================


 СТАРЫЙ-ПРЕСТАРЫЙ СПОСОБ
 Old-Fashioned © 1976 by Isaac Asimov
 Старый-престарый способ © А. Шаров, перевод, 1997


 Бэн Эстес знал, что скоро умрет, и чувствовал себя ни на йоту не лучше от сознания того, что смерть вот уже несколько лет была его постоянным спутником. Такая уж у звездных старателей работа —их жизнь никогда не бывает легкой. Короткой — почти наверняка, а вот долгой и радостной — дудки!
 Конечно, всегда есть шанс откопать что-то интересное, даже нарваться на месторождение драгоценных камней или металлов, и обеспечить себя до конца дней, но такое случалось редко, очень редко. А вот то, с чем столкнулся он, Бен Эстес, наверняка превратит его в мертвеца.
 Харви Фюнарелли тихо застонал на своей койке, и Эстес, поморщившись от боли в противно скрипнувших мышцах, обернулся. Да, туговато им пришлось. То, что он, Бен, не получил таких тяжелых травм, как Харви, было чистой случайностью. Просто Фюнарелли оказался ближе к точке удара, вот и расшибся почти в лепешку. Бен с угрюмым состраданием посмотрел на приятеля и спросил:
 — Ну как ты, старина?
 Фюнарелли снова застонал, пытаясь подняться.
 — Кажется, все суставы вывернуло наизнанку, — проворчал он. — Не удивлюсь, если теперь смогу ходить только коленками назад. Во что это мы врезались?
 Слегка прихрамывая, Эстес подошел к другу.
 — Не вставай, Харви, не надо, — попросил он, видя, что тот собирается спустить ноги с койки.
 — Ничего, — кряхтя, ответил Фюнарелли. — Я, кажется, смогу подняться. Дай только руку. О! Больно, черт! Наверное, ребро треснуло. Потрогай-ка вот здесь, только осторожно. Так что все-таки случилось, Бен?
 Эстес махнул в сторону главного иллюминатора. Фюнарелли, опираясь на плечо друга, с трудом подошел к нему и выглянул наружу. Вокруг мерцали бесчисленные звезды, но астронавт не удостоил их даже беглого взгляда. То, что его интересовало, находилось гораздо ближе и было скоплением каменных глыб разных размеров, плававших в пространстве подобно рою сонных ленивых пчел.
 — Ну и ну! — произнес Фюнарелли. — Такого я еще не видывал. Что они тут делают?
 — Плавают себе в аквариуме, что же еще? Должно быть, это осколки крупного астероида. Видишь, они все еще кружатся вокруг разрушившего этот астероид объекта. А теперь и мы вместе с ними.
 — А что это за объект?
 — Вот, смотри! — Эстес указал рукой туда, где в кромешной тьме изредка вспыхивали мелкие голубые искорки.
 — Ничего не вижу.
 — Неудивительно. Это «черная дыра».
 — Да ты, видно, спятил, старик! — дрожащим голосом воскликнул он.
 — Ни капельки. Ты же знаешь, что «черные дыры» могут быть самой разной величины. Масса этой, например, приблизительно равна массе большого астероида. Так я, по крайней мере, предполагаю. Мы ведь крутимся вокруг нее как на веревочке. А кроме «черных дыр», в космосе нет ничего, что способно удерживать крупные предметы на орбитах и при этом оставаться невидимым.
 — Но ведь никаких сообщений…
 — Знаю. Эту дрянь можно обнаружить, только напоровшись на нее. Так что мы открыли первую во Вселенной «черную дыру», с которой человек реально рискует войти в прямое взаимодействие. Прими мои поздравления. Вот только лавров нам пожать не удастся. Разве что посмертно…
 — Скажи, наконец, что стряслось?
 — Мы подлетели слишком близко, и нас раздавило приливным эффектом.
 — Каким еще приливным эффектом?
 — Я, знаешь ли, не астроном и поэтому могу объяснить, лишь как сам понимаю, согласен?
 — Валяй, объясняй…
 — Тут все дело в гравитации. Даже если общая сила притяжения такой штуки, как эта, мала, к ней нельзя подходить слишком близко, потому что тяготение приобретает интенсивный Эстес покачал головой.
 — Я не знаю, где в данный момент находится Веста, — мрачно сказал он. — Компьютеру тоже крышка.
 — Господи! Есть у нас что-нибудь целое?
 — Кондиционеры и водоочистители. У нас до черта пищи, так что недели две протянем. Может, и больше…
 — Послушай, — сказал Фюнарелли после нескольких минут тяжелого молчания, — пусть мы не знаем точно, где Веста, но зато мы твердо уверены в том, что до нее не может быть больше двух-трех миллионов километров. Если придумать какой-нибудь сигнал, они смогут прислать беспилотного спасателя уже через неделю.
 — Беспилотного, говоришь? Возможно…
 Это действительно было бы довольно просто. Беспилотный корабль мог лететь со скоростью, втрое превышающей скорость спасателя с экипажем на борту. Железо и пластик не боятся перегрузок.
 — Возможно… — задумчиво повторил Эстес. — Только мы все равно не сможем послать сигнал. Просто нет такого способа. Даже кричать — и то бесполезно, потому что кругом вакуум.
 — Если хорошенько пораскинуть мозгами, то способ можно найти, — упрямо сказал Фюнарелли. — Не верю, чтобы ты не мог ничего придумать. Особенно если от этого зависит твоя жизнь.
 — Не только моя, Харви. В скором будущем и жизнь всего человечества. Но это ничего не меняет, старина. Попробуй ты, может, что и придет в голову.
 Фюнарелли тяжело поднялся, схватившись за поручень на стене.
 — Я уже попробовал, — сказал он.
 — Выкладывай.
 — Почему бы не отключить гравитацию? Тогда мы сможем сэкономить силы.
 — Что ж, это, пожалуй, мысль…
 Эстес поднялся и, подойдя к панели приборов, выключил гравитацию. Фюнарелли беспомощно повис в воздухе и, сокрушенно вздохнув, пробормотал:
 — Мне все еще больно, старик. Если так и дальше пойдет, то придется проглотить твои пилюли, черт бы их побрал!
 — Эй!
 — Что?
 — Ты знаешь, я, кажется, вижу выход. Надо попытаться заставить саму «дыру» работать на нас.
 — Это каким же таким образом?
 — А вот каким. Когда в нее попадает какой-нибудь предмет, начинается интенсивное излучение…
 — Стоп! А ты уверен, что на Весте его засекут?
 — На Весте вряд ли, а вот на Земле почти наверняка. Там есть станции постоянного слежения за всеми радиационными изменениями в космосе. Они улавливают даже мизерные потоки частиц.
 — Тогда все в порядке, Бен! Четверть часа, и Земля нас обнаружит. Еще пятнадцать минут, и на Весту дойдет их радиоприказ узнать, в чем дело. Максимум через два часа они отправят спасателей!
 — Мне бы твою уверенность. Но нам нечего забросить в эту чертову «дыру». У нас нет даже ракет-зондов. Впрочем… Что, если направить в «дыру» наш корабль? Пусть мы сдохнем, но па Земле будут знать… Хотя нет, не пойдет. Одной вспышкой ничего не добьешься.
 — Я, знаешь ли, не гожусь в герои, — быстро проговорил Фюнарелли. — У меня вот какая мысль. Вокруг плавают тучи самых разных валунов. Давай поймаем два из них, смонтируем на них двигатели от скафандров и пустим в «дыру». Тогда будет две вспышки вместо одной. А если пустить их с суточным интервалом, на Земле сразу же заинтересуются.
 — А вдруг не заинтересуются? Кроме того, я очень сомневаюсь, что к гранитной глыбе можно прикрепить двигатель. Другое дело наши скафандры… Интересно, целы ли они?
 — Хочешь воспользоваться их передатчиками?
 — Шутник! Их радиус не превышает нескольких километров.
 — Тогда зачем тебе скафандры?
 — Думаю пойти прогуляться.
 Эстес подплыл к багажному отсеку и вытащил два скафандра:
 — Смотри-ка, целы!
 — Целы-то целы, только зачем тебе понадобилось выходить?
 — Ты сам сказал, что неплохо бы иметь несколько ракет.
 — Ну и что? У нас же нет ни одной…
 — Тогда почему бы нам не заменить ракеты камнями?
 — Я тебя что-то никак не пойму. Сперва говоришь, что это невозможно, потом предлагаешь…
 — Но это же просто, Харви! Мы в абсолютном вакууме. «Дыра» довольно далеко, и ее притяжение нам пока не страшно. Я не слишком здорово ударился и способен шевелиться. В условиях невесомости брошенный предмет пролетает сколь угодно большое расстояние, так? А если так, то мне не составит труда швырнуть в «дыру» несколько камней. Надо только прицелиться поточнее, чтобы угодить в самое жерло. Как только камень попадет куда надо, из «дыры» вырвется пучок лучей и его засекут на Земле.
 — Думаешь, получится?
 — Получится, если люк не заклинило.
 — Ну попробуй. Только боюсь, мы потеряем часть воздуха.
 — Все равно на две недели как-нибудь хватит.
 — Ладно, давай попытаемся, чем черт не шутит. Терять-то нечего.
 Все звездные старатели рано или поздно сталкиваются с необходимостью выхода в открытый космос. Иногда кораблю требуется ремонт, и тогда один из членов экипажа, надев скафандр, отправляется приводить в порядок внешние узлы или приборы. Кое-когда в пространстве попадаются интересные объекты, и старатель, вновь облачившись в легкий и надежный костюм, вооружается танталовой сетью и вылавливает эти объекты, если они летят параллельно кораблю и имеют одинаковую с ним скорость. Выход в открытый космос — настоящий праздник для экипажа, потому что он разнообразит полет и нарушает его унылую монотонность.
 Но сегодня Эстес не чувствовал особого энтузиазма. Вместо радостного возбуждения им овладели беспокойство и страх. Идея его была, по сути дела, примитивной, и он уже почти жалел, что высказал ее.
 Он вышел в черное бездонное пространство. Вокруг мерцали миллиарды звезд, а бесчисленные осколки разбитого астероида, образовавшие вокруг «черной дыры» кольцо, подобное кольцу Сатурна, тускло отражали слабые лучи далекого Солнца.
 Эстес сориентировался. Он знал, что корабль, так же как и обломки астероида, медленно движется в направлении, противоположном направлению звездного круговорота. Если бросить камень параллельно движению звезд, то часть его скорости относительно «черной дыры» нейтрализуется. Все будет зависеть от того, насколько большой окажется эта часть и как точно ему удастся рассчитать силу броска. Надо было швырнуть камень так, чтобы он приблизился к «дыре» на расстояние, обеспечивающее действие приливного эффекта на мелкие предметы. Тогда его засосет и произойдет интенсивная радиоактивная эмиссия.
 Орудуя своей танталовой сетью, Эстес стал тщательно выбирать подходящие камни. Ему нужны были только маленькие, не больше кулака, обломки. Слава Богу, скафандр позволял свободно двигаться, и Эстес с благодарностью подумал о его создателях.
 Набрав побольше камней, он тщательно прицелился и бросил один из них. Камень сверкнул в слабом солнечном свете и растаял во мгле. Эстес даже приблизительно не знал, сколько времени нужно валуну, чтобы долететь до цели, и поэтому, сосчитав до шестисот, швырнул второй булыжник, потом третий, четвертый… Наконец впереди сверкнула ослепительная вспышка, и он понял, что попал. Тогда Эстес, набрав еще два десятка камней, стал один за другим посылать их в жерло «черной дыры». Теперь почти каждый бросок достигал цели. Очевидно, на самом деле «дыра» была больше, чем он рассчитывал, но это значило, что она способна засасывать довольно массивные предметы и что опасность ее они поначалу недооценили. Но с увеличением опасности возрастали и шансы на спасение, потому что обеспечить точность попадания становилось гораздо легче. Эстес немного воспрянул духом и с удвоенной энергией стал швырять камни в ненасытную черную пасть. Наконец он, совершенно измотанный, вернулся в кабину корабля. Правое плечо онемело от постоянного напряжения, мышцы рук тупо ныли. Фюнарелли помог другу снять скафандр, и Эстес в изнеможении распластался на койке.
 — Вот это был фейерверк! — восхищенно произнес Харви. — Мне даже страшно стало.
 — А мне, думаешь, не страшно? Молю Бога, чтобы скафандры оказались достаточно устойчивыми против этих чертовых лучей!
 — Ты думаешь, на Земле нас заметят?
 — Наверняка. Вот только обратят ли внимание? Может ведь так случиться, что они поудивляются немного, поломают головы да и разойдутся по домам. Необходимо придумать что-нибудь такое, чтобы они обязательно послали корабль. Кажется, у меня есть идея. Надо только отдохнуть немножко, а то я совсем уже с ног валюсь…
 Через час он надел второй скафандр. Подзаряжать батареи в первом не имело смысла.
 Эстес снова набрал полную сеть камней и начал бросать их в направлении «черной дыры». Теперь попадать в цель стало еще легче, потому что каждый камень, вызывая ответную реакцию, значительно увеличивал размеры «дыры». Эстесу стало не по себе. Ему вдруг показалось, что «дыра» неумолимо надвигается на него и скоро проглотит корабль. Страх ни на мгновение не оставлял его, и хотя Эстес понимал, что все это лишь игра воображения, он почувствовал огромное облегчение, когда камни кончились. Совершенно разбитый и изможденный, он еле Добрался до входного люка и мешком ввалился внутрь корабля.
 — Все, — едва ворочая языком, произнес он, как только выкарабкался из скафандра. — Все, Харви… Больше ничего сделать не могу…
 — Того, что сделано, уже должно быть достаточно, — стараясь подбодрить его, сказал Фюнарелли. — Вспышки были такие, словно эта дыра строчила из пулемета.
 — И их наверняка заметят, старина. Теперь надо просто ждать. Они должны прилететь…
 — Ты серьезно в это веришь, Бен?
 — Я думаю, они должны, Харви. Да, должны.
 — Почему?
 — Потому, что я с ними связался, — почти весело ответил Эстес. — Связался, понимаешь? Мы не только первые люди, столкнувшиеся с «черной дырой», Харви. Мы —первые, кто догадался воспользоваться ею как средством связи. Ты понимаешь или нет? Теперь можно будет, почти не тратя энергии, посылать сообщения из одной галактики в другую! Можно будет черпать из этой «дыры» сколько угодно энергии, знай только швыряй в нее камни. Ты представляешь, какое открытие мы с тобой сделали?
 — Не очень…
 — Это старый-престарый способ связи, Харви, но его еще помнят. Я воспользовался им, хотя он вышел из употребления еще сто лет назад. Раньше для передачи сообщений применяли ток, идущий по проводам…
 — Ясно! Ты имеешь в виду этот, как его…
 — Телеграф, Харви! Наши вспышки зарегистрируют и запишут. Представляешь, какой поднимется переполох, когда на Земле увидят, что источник рентгеновского излучения передает сигнал бедствий? Я же бросал камни в определенном ритме, понятно? Три с короткими промежутками, потом три с длинными и опять с короткими! Ну а уж если «черная дыра» начинает звать на помощь, то они обязательно прилетят. Обязательно!
 Теперь им оставалось только ждать. Разбитые и измученные, друзья привязались к своим койкам и погрузились в тяжелый, неспокойный сон.
 Беспилотный спасатель пришел ровно через пять земных суток.

=====================


ТОЧКА ВОЗГОРАНИЯ!

Ignition Point!
© 1981 by Isaac Asimov
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997


Так уж получилось, что я не только профессиональный писатель, но и профессиональный оратор. Я произношу речи (за деньги) вот уже тридцать лет, причем довольно успешно. Существует некая организация, которая выпускает ежегодник под названием «Как найти нужного лектора»; разные агентства рекламируют в нем свои услуги (и можете не сомневаться, что среди них—и мой агент). Выпуск 1981 года решили открыть рассказом и, разумеется, подумали обо мне.

Я согласился, сочтя это приятным сочетанием двух своих карьер, в январе 1981 года написал рассказ «Точка возгорания!», и он был опубликован. Так как рынок распространения ежегодника весьма ограничен, я с удовольствием предлагаю этот рассказ здесь, для более соответствующих ему читателей научной фантастики.



Давайте разберемся, — сказал Энтони Майерс, наклоняясь через стол к человеку, сидевшему напротив. — Ваш компьютер не пишет речи?

— Нет, писать будете вы. Или кто-нибудь другой. — Николас Енсен сохранял спокойствие.

Это был маленький человечек, очень аккуратно одетый, в старомодном вязанном галстуке — и его нисколько не смущало, что он живет в мире, где все носят свитера.

— Мне удалось разработать систему, состоящую из слов, фраз и предложений, которые оказывают влияние на определенные группы людей, в зависимости от пола, возраста, национальности, языка, профессии, места проживания и тому подобное, — продолжал Енсен. — Если вы сможете достаточно подробно охарактеризовать аудиторию, к которой собирается обратиться ваш оратор, то я сумею снабдить вас необходимыми деталями, которые нужно будет включить в речь. Чем больше мы узнаем об аудитории, тем точнее моя компьютерная программа выдаст ключевые слова и фразы. Они будут вплетены в речь...

— Но смогут ли... будет ли речь иметь смысл?

— Тут многое зависит от ловкости того, кто эту речь станет произносить; впрочем, на самом деле решающего значения это не имеет. Если вы просто будете колотить в барабан, то добьетесь того, что сердца и ноги собравшихся начнут отбивать вместе с барабанными палочками единый ритм — необходимо только отыскать точку возгорания. Смысл аналогичен мелодии, но барабану вовсе не обязательно ее играть; вполне достаточно определить ритм. Ну а что касается мелодии... конечно, нужно постараться, чтобы она присутствовала, но главное — ритм. Вы меня понимаете?

Майерс почесал подбородок и задумчиво посмотрел на своего собеседника:

— А вы уже пробовали раньше? Енсен коротко улыбнулся:

— Только неофициально. Для своих. И все же я прекрасно разбираюсь в том, о чем говорю. Я охлолог...

— Как вы сказали?

— Я изучаю психологию толпы. До меня, насколько я знаю, никто еще не пытался компьютеризировать эту проблему.

— И вы уверены, что это должно сработать — в теории.

— Нет, я надеюсь только, что это может сработать—в теории.

— И хотите поставить эксперимент на мне. А что, если ничего не получится?

— Вы в любом случае ничего не потеряете. Я ведь не беру с вас денег. Для моей работы это будет полезно, а что касается вашего человека, то у него нет никаких шансов, если вы не прибегнете к моей помощи.

Майерс тихонько постучал по столу костяшками пальцев:

— Послушайте. Я хочу вам кое-что пояснить относительно моего человека. Он выглядит весьма впечатляюще. У него отличный голос. Он доброжелательный и симпатичный. Если с ним обращаться должным образом, из него может получиться исполнительный директор крупной компании, или посол, или президент Соединенных Штатов. Проблема состоит в том, что у него плохо с мозгами и он нуждается во мне, чтобы восполнить этот пробел. Но ему нужно научиться выступать так, чтобы никто из аудитории не догадался, что за эффектным фасадом скрывается пустота. А вот этого-то он и не может сделать, даже если я напишу для него прекрасную речь. Он не в состоянии произнести ее так, чтобы произвести впечатление умного человека. Вы думаете, вам удастся написать речь лучше, чем мне?

— Не лучше. Просто появятся определенные гарантии. Возможно, я сумею научить его нажимать на нужные кнопки и зажигать людей.

— Что вы имеете в виду?

— Точка возгорания. Неужели непонятно, что это значит? У всякой толпы есть такая точка, однако каждый раз нажимать на нее следует по-разному.

— Вполне возможно, что вы пытаетесь всучить мне страшную липу, мистер Енсен. Нет такой речи, которую бы не испортил простофиля.

— Наоборот. Простофиля может произнести ее куда лучше, чем вы, потому что ему не надо думать самому. Могу я с ним встретиться? Если, конечно, вы решили воспользоваться моими услугами.

— Надеюсь, вы понимаете, что все сказанное здесь не подлежит разглашению.

— Конечно. Учитывая, что я надеюсь продавать свою программу, мне и самому необходимо соблюдать строгую секретность.

Барри Винстону Блоку еще не исполнилось сорока. В молодости он играл в баскетбол в одной из низших профессиональных лиг. Благодаря этому ему без особых усилий удалось закончить колледж на Среднем Западе, а потом достаточно успешно заниматься мелкой торговлей. Он производил весьма благоприятное впечатление — не столько потому, что был красив, а из-за того, что в нем чувствовались какая-то внутренняя сила и уверенность. Волосы тронула ранняя седина. У него была манера закидывать голову и улыбаться удивительно располагающей улыбкой.

Обычно у собеседника уходил примерно час на то, чтобы понять: за дружелюбием скрывается лишь дополнительное дружелюбие.

В данный момент Блок чувствовал себя паршиво. С тех самых пор как он связался с Майерсом, он постоянно ощущал в себе неуверенность. Он хотел продвигаться вперед; его тайным желанием было стать конгрессменом, а иногда ему казалось, что из него получится отличный проповедник; проблема заключалась в том, что он нервничал, когда оказывался среди большого скопления людей. После того как он пускал в ход свою замечательную улыбку, приходилось говорить — а сказать ему было нечего.

И никто так не смущал его, как этот маленький человечек с глазами-буравчиками, который сидел, сохраняя полную неподвижность, пока Блок читал свои речи. Было совсем непросто выступать перед настоящей аудиторией — кто-то постоянно шуршал, кашлял, явно недовольный тем, что он еще не закончил. А этот маленький человечек — Блоку с трудом удалось запомнить, что его зовут Енсен, — никак не реагировал на его слова, что ужасно раздражало.

Нет, на самом деле он реагировал — причем всегда одинаково: неизменно давал для чтения другую речь. И каждый раз она немного отличалась от предыдущей и нравилась Блоку, но он чувствовал, что у него что-то не получается. Это вызывало у него грусть и, в некотором роде, стыд.

Манускрипт, который вручили ему в этот день, произвел на него жуткое впечатление.

— А зачем там все эти значки?

— Ну-ну, Барри, — Майерс всегда говорил с Блоком успокаивающим голосом. — Мистер Енсен сейчас тебе все объяснит.

— Это указания. Вам придется их выучить, это совсем не трудно. Тире означает паузу, подчеркивание соответствует тому, что эти слова нужно выделить. Стрелка, направленная вниз, показывает, что вы должны понизить голос; стрелка, направленная вверх — повысить. Волнистая стрелка, направленная вниз, означает выражение презрения; волнистая стрелка, направленная вверх — следует повысить голос в гневе. Круглые скобки соответствуют короткой улыбке; двойные скобки — усмешка; тройные — необходимо рассмеяться. Однако нельзя громко хохотать. Черта над словом означает, что ваше лицо должно принять мрачное выражение. Звездочка...

— Я не смогу все это запомнить, — перебил его Блок. Майерс, сидевший у Блока за спиной, начал энергично кивать, показывая, что он с этим совершенно согласен.

Однако Енсен ничуть не смутился:

— Потренируетесь и запомните. Ставки велики, стоит немного потрудиться.

— Давай, Барри, — вмешался Майерс. — Попробуй почитать, мистер Енсен тебе поможет.

Казалось, Блок собрался что-то еще возразить, но врожденная доброжелательность победила. Тогда он положил манускрипт на кафедру и начал читать. Он спотыкался, хмурился, глядя в текст, начинал сначала и снова останавливался.

Енсен раз за разом объяснял ему смысл значков. Они потратили целый час на первые три абзаца, после чего решили сделать перерыв.

— Ужасно!... — заявил Майерс.

— Вы помните, как пытались научиться кататься на велосипеде? — спросил Енсен.

В тот день Блок еще дважды прочитал речь от начала до конца; и на следующий день тоже. Потом для него приготовили другую речь. Тренировки продолжались.

Через неделю Блок заявил:

— Кажется, я начинаю понимать. У меня получается все лучше и лучше.

— У меня тоже возникло такое впечатление, — с сомнением проговорил Майерс.

Позднее Енсен сказал Майерсу:

— Он чувствует себя увереннее, чем я предполагал. У Блока есть определенный потенциал, но...

— Но что?

Енсен пожал плечами:

— Ничего. Посмотрим, что будет дальше.

— Полагаю, Блок готов к первому выступлению, — наконец сказал Енсен, — если аудитория будет однородной и мы сможем предварительно ее хорошенько проанализировать.

— Американской ассоциации ткачей требуется спикер, думаю, я смогу предложить им Барри. Вы справитесь с такой аудиторией?

— Ткачи? — задумчиво переспросил Енсен. — Их экономическое положение однородно, да и разница в образовании не должна быть очень существенной. Мне нужно заранее знать, какие города и штаты они представляют. Возраст, пол ну и все такое прочее. Как обычно.

— Я постараюсь добыть побольше информации, но времени остается совсем немного.

— Дело у нас пойдет быстро. Многие вопросы уже удалось решить. Ваш человек научился как следует произносить речи.

Майерс рассмеялся:

— Иногда ему удается произвести впечатление даже на меня. Понимаете, я не хочу, чтобы он оказался в Конгрессе. Пусть лучше выступает на телевидении, продавая мою точку зрения — я хотел сказать его...

— Ну, своей у него нет и в помине, — сухо заметил Енсен.

— Это не имеет значения. Я уже начал считать цыплят.

Блок хорошо проявил себя, когда ассоциация ткачей пригласила их на коктейль. Он следовал всем указаниям, улыбался, говорил немного, дважды безобидно пошутил, но по большей части слушал и кивал.

И все-таки сидевший за соседним столом Майерс чувствовал некоторую напряженность. Если Барри промахнется, они смогут стартовать еще раз, но в случае новой неудачи шансы на успех будут минимальны. Сейчас Барри должен сдать очень важный экзамен. Как жаль, что придется отказаться от человека с такой внешностью! Ведь он так похож на римского сенатора!

Майерс бросил быстрый взгляд на Енсена, устроившегося слева от него. Маленький человечек казался спокойным, но складка между бровями выдавала некоторую тревогу.

Обед закончился, прозвучали разные объявления, присутствующие поблагодарили организационный комитет, был представлен президиум — начались бесконечные приготовления, направленные на то, чтобы смутить оратора.

Майерс пристально посмотрел на Блока, поймал его взгляд и быстро показал два пальца — знак победы. Вперед, покажи им Барри!

Но получится ли?.. Речь была странной, почти донкихотской. В газете она выглядела бы весьма необычно, если бы кто-нибудь захотел ее напечатать, но была полна скрытых намеков — если верить Енсену и его компьютеру.

Блок поднялся на ноги. Он легко шагнул на помост и положил записки на кафедру. У него всегда хорошо получались подобные вещи; Блок делал это незаметно, так что аудитория не испытывала раздражения от того, что он собирается прочитать заготовленную заранее речь.

Майерс вдруг вспомнил, как во время одного из выступлений оратор, сделав выразительный жест, сбросил свои записки с кафедры. Конечно, он собрал листы и продолжал речь, но аудитория его уже не слушала. Момент был безнадежно потерян.

Блок улыбнулся и медленно заговорил. (Давай, Барри, разогревайся поскорей.)

Казалось, Блок его услышал. Он ускорил ритм речи. Временами он делал короткие паузы — видимо, не мог разобрать какой-то из значков Енсена, но, к счастью, создавалось впечатление, что он это делает специально, подчеркивая смысл сказанного. Тут срабатывала внешность.

Потом он заговорил быстро и эмоционально. Вскоре Майерс с удивлением сообразил, что слышит бой барабанов. Это были те самые ключевые фразы, которые Блок произнес с нужным выражением — аудитория начала просыпаться.

В одном месте люди рассмеялись, послышались аплодисменты. Майерс никогда ранее не видел, чтобы выступления Блока прерывались аплодисментами.

Лицо Блока раскраснелось, один раз он так стукнул по кафедре, что стоявшая на ней лампа подскочила. (Только не сбрось ее на пол, Барри!) В ответ аудитория затопала ногами.

Майерс почувствовал растущее возбуждение, хотя ему было прекрасно известно, как тщательно готовилась эта речь. Он наклонился к Енсену:

— Ему удалось зажечь аудиторию, не так ли? Енсен коротко кивнул. Его губы едва двигались.

— Да. И может быть...

Блок сделал короткую паузу — чтобы напряжение возросло еще больше, — а потом с грохотом опустил ладонь на кафедру, схватил манускрипт, смял его и отбросил в сторону.

— Мне это больше не нужно, — заявил он, и в его голосе явственно зазвучали ноты триумфа. — Я не хочу этих бумаг. Я написал свою речь заранее, не видя вас; я буду говорить от всего сердца, скажу то, что приходит мне в голову сейчас, друзья американцы, вы и я, вместе — о том, что мы видим вокруг сегодня, и то, что я мечтаю увидеть, друзья мои, и поверьте — это не одно и то же!

В ответ раздался оглушительный рев. Майерс схватил Енсена за руку:

— Он не сможет сам добраться до конца!

Но Майерс ошибся. Блок продолжал свою речь, прерываемую оглушительными криками и аплодисментами. Уже не имело значения, слышит его кто-нибудь или нет. Блок поднял руки вверх, словно собирался обнять всю аудиторию, и в этот момент отчетливо прозвучал чей-то голос:

— Давай! Покажи им!

И Блок дал. То, что он говорил, не имело ни малейшего значения — но когда он закончил, зал устроил ему пятиминутную овацию.

— Что произошло? —спросил Майерс, пытаясь перекричать неимоверный шум. (Он и сам аплодировал, не жалея ладоней.)

Енсен продолжал сидеть. Казалось, маленький человечек окончательно раздавлен; потом, притянув к себе Майерса, он проговорил дрожащим голосом:

— Неужели вы сами не видите, что произошло? На то был один шанс из тысячи. Ближе к концу я начал подумывать, что это возможно. Такое может случиться...

— О чем вы говорите?

— Аудитория прошла точку возгорания — Блок впервые в жизни выступал перед такой аудиторией, но ведь и оратор тоже

имеет точку возгорания. Именно это и случилось с Блоком, а такой оратор сумеет повлиять на общественное мнение и сдвинуть горы.

— Кто? Барри? -Да.

— Так это же замечательно!

— В самом деле? В таком состоянии он обладает колоссальной властью, и как только Барри это поймет, он перестанет в нас нуждаться. И куда он пойдет? Далеко не всегда люди, обладающие такой харизмой, вели человечество к бессмертной славе.

Вокруг них толпились люди.

— Это было совсем нетрудно, — негромко проговорил Блок, обращаясь к Майерсу. — И я чувствую себя просто великолепно! — Он смеясь повернулся к боготворящей его толпе.

Майерс с сомнением смотрел ему вслед, а в глазах Енсена появился страх.

==================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ТРИНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕСТВА




 Был год, когда мы радовались, что кончилось Рождество.
 Это был мрачный сочельник, я не ложился, слушая вполуха про бомбы. Мы
с Ма оставались на ногах до полуночи Нового Года. Потом позвонил Па и
сказал:
 - О'кей, все кончилось. Ничего не произошло. Я скоро буду дома.
 Мы с Ма заплясали, словно к нам в гости собирался Санта-Клаус, а
через час приехал Па, и я отправился в постель, где отлично выспался.
 Понимаете, дом у нас не совсем обычный. Па руководит группой
детективов, и в те дни из-за этих террористов вполне мог облысеть. Потому
что, когда 20 декабря штаб-квартиру предупредили, что в Новый Год взорвут
советское представительство при ООН, это было очень серьезно.
 По тревоге была поднята вся группа, подключилось ФБР. У Советов, я
полагаю, тоже есть секретная служба, но ничто не могло удовлетворить Па.
 День перед Рождеством был сумасшедшим.
 - Если кто-то настолько спятил, что решил подбросить бомбу и плевал
на последствия, он, похоже, сумеет это проделать, невзирая на все наши
ухищрения. - Голос Па был таким мрачным, каким мы его никогда не слышали.
 - Неужели нельзя узнать, кто это? - Спросила Ма.
 Па покачал головой.
 - Письма составлены из вырезанных газетных фраз, наклеенных на
бумагу. Отпечатков пальцев нет, только грязные пятна. Исходные данные
ничего не дают.
 - Наверное, это кто-то, кому не нравятся русские, - заметила Ма.
 - Это почти не сужает поиск, - сказал Па. - Советы уверены, что это
сионисты, и нам приходится не спускать глаз с Лиги Защиты Евреев.
 - Но, Па, - вмешался я, - это же не разумно, ведь евреи не празднуют
Рождества. Оно для них ничего не значит, между прочим, как и для
Советского Союза. Они официальные атеисты.
 - Причем тут русские? - проворчал Па. - А теперь отвяжись. Завтра
может быть денек хуже некуда, Рождество там или нет.
 После чего он ушел. Его не было весь день, и это было очень плохо. Мы
даже не открыли свои подарки, просто сидели и слушали радио, настроенное
на станцию новостей. А когда в полночь позвонил Па и ничего не случилось,
мы вздохнули с облегчением, но я так и забыл развернуть подарок.
 Ничего не произошло и до утра 26-ого. Мы отпраздновали _с_в_о_е
Рождество. Па был свободен в тот день, и Ма испекла индейку на день позже.
Ничего не случилось и после обеда. Мы все время говорили об одном и том
же.
 - По-моему, - сказала Ма, - тот, кем бы он ни был, не отыщет никакой
лазейки, чтобы подложить бомбу, раз Министерство Юстиции привело в
готовность все силы.
 Па улыбнулся, показывая, что ценит лояльность Ma.
 - Я не думаю, что все наши силы приведены в готовность, - заметил он.
- Но какая разница? Бомбы нет. Возможно, это был просто блеф. Держу пари,
даже без бомбы русские при ООН провели столько бессонных ночей, что не
известно, что хуже.
 - Если он не подложил бомбу на Рождество, - предположил я, - то,
может быть, решил сделать это в другое время? Вдруг он просто назвал
Рождество, чтобы всех переполошить, а потом, когда все уляжется...
 Па отвесил мне легкий подзатыльник.
 - Что-то ты слишком разошелся, Ларри. Нет, я так не думаю. Настоящие
террористы ценят только ощущение своей силы. И если они говорят, что
то-тот и то-то произойдет в определенное время, то оно происходит с
точностью до минуты - это для них не забава.
 Но я не успокоился, подозрения мои не исчезли. Однако, шли дни,
взрыва все не было, и постепенно Министерство вернулось к нормальной
работе. ФБР убрало своих людей, и даже русские, кажется, забыли обо всем,
по словам Па.
 2-ого января рождественские каникулы кончились, и я отправился в
школу. Мы начали репетировать наш рождественский карнавал, тщательно
отрабатывая показ песни "Двенадцатый день Рождества". В ней начисто
отсутствовала какая бы то ни было религиозность - просто подарок к
Рождеству.
 Нас было двенадцать человек и каждый пел одну строфу, а затем все
вместе подхватывали "Курочка на груше". Я был пятым номером и пел "Пять
золотых колец", потому что голос у меня был еще мальчишеский - сопрано, -
и я легко и красиво брал высокие ноты.
 Некоторые ребята не знают, почему в Рождестве 12 дней, но я объясняю
это тем, что, если считать Новый Год за начало, то 12-ый день после этого
выпадал бы на январь, когда Три Мудреца прибыли с дарами для
Христа-Спасителя. И естественно, что именно к шестому числу мы приурочили
показ нашего спектакля перед публикой. Пришли многие родители.
 Па освободился на несколько часов и сидел с Ма в зале. Я видел, как
он сидел, застывший, слушая высокие ноты сына в последний раз, потому что
в этом году голос мой должен был измениться, и я знаю, почему.
 Осеняла ли вас когда-нибудь идея посреди театральной сцены во время
спектакля?
 Мы пропели лишь "Второй день" и "Две горлицы", когда я подумал: "Это
ведь _т_р_и_н_а_д_ц_а_т_ы_й_ день Рождества!" Весь мир задрожал вокруг
меня, а я ничего не мог сделать - только стоял на сцене и пел "Пять
золотых колец". Я никак не мог дождаться, когда они закончат этих глупых
"Двенадцать барабанящих барабанщиков". Это было все равно, что высыпать на
себя порошок от чесотки вместо дезодоранта. Едва замерла последняя строфа
и все принялись аплодировать, я выбрался из строя, спрыгнул со сцены и
оказался между рядами, крича: "Па!"
 Он, кажется, испугался, но я вцепился в него и, по-моему, частил так
быстро, что он едва понимал.
 Я бормотал:
 - Па, Рождество не везде выпадает на один и тот же день. Вдруг это
один из русских в представительстве? Они - официальные атеисты, но если
один из них верующий, он выбрал время для взрыва по Библии. Может быть, он
член Русской Православной Церкви? А у них свой календарь.
 - Что? - проговорил Па с видом, будто не понял ни слова из
сказанного.
 - Это _т_а_к, Па, я читал. Русская Православная Церковь до сих пор
пользуется Юлианским календарем, тогда как Запад уже сто лет назад перешел
на Грегорианский. Юлианский календарь отстает от нашего на тринадцать
дней, и Рождество по нему наступает 25-го декабря, когда у нас уже 7-е
января. то есть, _з_а_в_т_р_а!
 Он не поверил мне просто так на слово. Он изучил все по альманаху,
потом позвонил кому-то в Министерство, кто был членом Русской Православной
Церкви.
 Он сумел вновь расшевелить Министерство. Они переговорили с русскими,
и те перестали твердить о сионистах, поискали у себя и нашли. Я не знаю,
что они с ним сделали, но, во всяком случае, на тринадцатый день Рождества
взрыва не было.
 Министерство хотело премировать меня новым велосипедом, но я
отказался. Я просто исполнил свой долг.

===================


 
 Айзек АЗИМОВ

 "ТРИ-ЧЕТЫРЕ"




 - Давай-давай, - сказал Шапур довольно вежливо, принимая во внимание
то обстоятельство, что он был демоном.
 - Ты тратишь мое время. И, должен добавить, также и свое собственное,
поскольку у тебя осталось только полчаса. - И его хвост дернулся.
 - Это не дематериализация? - задумчиво спросил Айсидор Уэлби.
 - Я уже сказал, что нет, - ответил Шапур.
 Сотый раз Уэлби окинул взглядом бронзу, окружавшую его со всех
сторон. Демон испытал нечестивое удовольствие (а в самом деле, какое же
еще?), Отметив что пол, потолок и стены сложены из цельных бронзовых
листов двухметровой толщины, между которыми не было заметно ни малейших
следов шва.
 То была запертая комната в своем предельном варианте и у Уэлби
оставалось только полчаса, чтобы убраться отсюда, а демон наблюдал за ним
с возрастающей неприязнью.


 За десять лет до того (с точностью до дня, разумеется) Айсидор Уэлби
поставил подпись.
 - Мы платим авансом, - убеждающе говорил Шапур, - десять лет ты
получаешь все, что угодно - в разумных пределах - и потом ты - демон. Ты
становишься одним из нас, с новым именем, демонической силой и множеством
привилегий помимо этого. Ты едва заметишь, что произошло. А если не
подпишешь, то можешь кончить в огне просто благодаря обычному ходу дел. Ты
никогда не узнаешь точно... Вот, посмотри на меня. Мне совсем неплохо. Я
поставил подпись, получил мои десять лет и вот он я. Неплохо.
 - Почему же ты так настойчиво добиваешься моей подписи, если я в
любом случае могу оказаться погибшей душой? - спросил Уэлби
 - Не так уж легко вербовать адские кадры, - ответил демон, пожав
плечами, что слегка усилило слабый запах двуокиси серы. - Все желают в
конце концов выиграть Небеса. Плохая игра, но это так. Думаю, что ТЫ-то
слишком разумен для нее. Однако пока у нас столько погибших душ, что мы не
знаем, куда их девать и растущая нехватка администраторов.
 Уэлби только что расставшийся с армией и обнаруживший, что не имеет
ничего, кроме хромоты и прощального письма от девушки, которую он тем не
менее все еще любил, уколол палец и поставил подпись.
 Он, конечно, сначала прочитал небольшой листок. Взамен подписи,
сделанной кровью, ему полагалась определенная часть демонических сил. Он
не мог точно знать, как управлять этими силами, более того - он не знал
даже, что это за силы, но тем не менее мог видеть, как его желания
исполняются, причем таким образом, чтобы со стороны казалось, что все
происходит совершенно естественно.
 Понятно, не могли исполняться желания, могущие войти в противоречие с
высшими целями и устремлениями человеческой истории. Прочитав это, Уэлби
поднял брови.
 Шапур кашлянул.
 - Предосторожность, навязанная нам э... Верхами. Но ты-то
благоразумный человек. Тебе это ограничение не помешает.
 - Это попахивает казуистикой, - сказал Уэлби
 - Да, до некоторой степени. Кроме того, мы должны будем проверить
твою пригодность. В документе, как видишь, сказано, что от тебя
потребуется в конце этого десятилетия выполнить задание. Одна из
демонических сил сделает его для тебя вполне посильным. Мы не можем сейчас
сообщить суть этого задания, но у тебя будет десять лет, чтобы изучить
природу твоих сил. Можешь смотреть на это, как на вступительный экзамен.
 - А если я не выдержу испытания, что тогда?
 - В таком случае, - сказал демон, - ты станешь всего лишь одной из
обычных погибших душ - в конце концов. - И, поскольку он был демоном, при
этой мысли в его глазах появился тусклый блеск, а когтистые пальцы
скрючились, как будто он уже запустил их в тело собеседника. Но добавил он
вкрадчиво: - Давай, подписывай, испытание будет несложным. Мы предпочтем
иметь тебя сотрудником, а не просто еще одним рабом.
 Уэлби, отягченного печальными раздумьями о недостижимой возлюбленной,
в тот момент довольно мало заботило, что может случиться через десять лет
и он поставил подпись.
 Тем не менее десять лет минули достаточно быстро. Уэлби всегда
действовал благоразумно, как и предсказывал демон, и дела его шли хорошо.
Он поступил на службу и так как всегда оказывался в нужном месте в нужное
время и говорил нужные слова нужным людям, он быстро продвинулся на весьма
значительный пост.
 Его денежные вклады неизменно возвращались и, что важнее, к нему
вернулась девушка, преисполненная самым искренним раскаянием и еще более
искренним обожанием.
 Его супружеская жизнь была безоблачна и осчастливлена четырьмя детьми
- двумя мальчиками и двумя девочками, замечательными, благоразумными и
хорошо воспитанными. К исходу десяти лет он обладал прочной репутацией,
авторитетом и завидным здоровьем, а его жена с приходом зрелости стала,
пожалуй, еще краше.


 И через десять лет (с точностью до дня, разумеется) после подписания
договора он, проснувшись, обнаружил себя не в своей спальне, но в ужасной
бронзовой западне жуткой прочности в компании не с кем иным, как с
нетерпеливым демоном.
 - Тебе достаточно убраться отсюда, и ты станешь одним из нас, -
сказал Шапур. - Это можно сделать честно и логично, используя твои
демонические силы, при условии, что ты точно знаешь, как они действуют. К
теперешнему моменту ты уже должен был бы знать.
 - Жена и дети будут очень встревожены моим исчезновением, - сказал
Уэлби, начавший раскаиваться.
 - Они найдут твой труп, - успокоил его демон. - С виду ты умрешь от
сердечного приступа и у тебя будут роскошные похороны. Священник
препоручит тебя Небесам, а мы не станем развеивать иллюзии у него или у
его слушателей. Теперь давай, Уэлби, у тебя еще есть время до полудня.
 Уэлби, подсознательно готовивший себя к этому моменту десять лет,
запаниковал меньше, чем того можно было бы ожидать. Он задумчиво
огляделся.
 - Комната совершенно закрыта? Никаких потайных дверей?
 - Никаких отверстий в стенах, полу или потолке нет, - ответил демон с
видом профессионала, гордящегося своей работой. - Как и на стыках этих
поверхностей, кстати. Ты отказываешься?
 - Нет-нет. Дай мне подумать.
 Уэлби напряженно размышлял. Комната не казалась запертой.
Чувствовалось даже движение воздуха. Воздух мог попадать сквозь стены
путем дематериализации. Возможно, демон вошел сюда таким же способом и,
возможно, сам Уэлби сможет покинуть комнату таким же манером. Он спросил.
 Шапур ухмыльнулся.
 - Дематериализация не является одной из твоих сил. Да и сам я не
пользовался ею, чтобы попасть сюда.
 - Ты уверен?
 - Эта комната - мое собственное творение, - самодовольно сказал
демон, - и она сконструирована специально для тебя.
 - И ты вошел снаружи?
 - Точно.
 - Используя доступные пониманию демонические силы, которыми я тоже
обладаю?
 - Именно. Давай, будем педантичны. Ты не можешь пройти сквозь
материю, но можешь перемещаться в любом измерении просто усилием воли. Ты
можешь двигаться вверх, вниз, влево, вправо, под углом, ну и так далее, но
не можешь пройти сквозь материю каким бы то ни было образом.
 Уэлби продолжал размышлять, а Шапур продолжал продолжал расхваливать
абсолютно непробиваемую прочность бронзовых стен, пола и потолка; их
совершенную цельность.
 Для Уэлби казалось очевидным, что Шапур, пусть даже сам верящий в
необходимость рекрутирования кадров, явно еле сдерживал радость от
возможности заполучить обычную погибшую душу, с которой он смог бы
потешиться.
 - По крайней мере, - заметил Уэлби, делая жалкую попытку философски
отнестись к случившемуся, - у меня были десять лет, о которых можно
вспоминать. Несомненно, это утешение, даже для погибшей души в аду.
 - Вовсе нет, - возразил Шапур. - Ад не был бы адом, если бы тебе было
позволено утешение. Все, что кто-либо получает на Земле, заключив сделку с
дьяволом, как в твоем случае (или, кстати, в моем собственном) в точности
равно тому, что он мог бы получить без такой сделки, усердно работая и
веруя в... э... Верхи. Это делает все такие сделки поистине демоническими.
- И демон разразился воющим хохотом.
 Уэлби возмущенно воскликнул:
 - Ты хочешь сказать, что моя жена могла бы вернуться ко мне, даже
если бы я никогда не подписывал твой контракт?
 - Могла бы, - ответил Шапур. - Понимаешь, все, что происходит -
воля... э... Верхов. Мы сами ничего не можем сделать, чтобы изменить это.
 Такое потрясение должно быть обострило ум Уэлби, так как именно в
этот момент он исчез, оставив комнату пустой - если не считать пораженного
демона. И изумление перешло в бешеную ярость, когда он взглянул на
договор, который он до последнего момента держал в руке для завершающего
действа - которое должно было свершиться в любом случае.


 Это случилось через десять лет (с точностью до дня, разумеется) после
того, как Айсидор Уэлби подписал договор с Шапуром - демон вошел в кабинет
Уэлби и сказал, очень сердито:
 - Смотри, здесь...
 Изумленный Уэлби, оторвавшись от работы, поднял взгляд.
 - Кто вы?
 - Ты очень хорошо знаешь, кто я, - сказал Шапур.
 - Вовсе нет, - возразил Уэлби
 Демон пронизывающе посмотрел на мужчину.
 - Вижу, что ты говоришь правду, но не могу уяснить детали. - Он живо
обрушил на мозг Уэлби события последних десяти лет.
 - О да, - сказал Уэлби, - Я, конечно, могу объяснить, но вы уверены,
что нам не помешают?
 - Нам не помешают, - хмуро отозвался демон.
 - Я сидел в запертой бронзовой комнате, - начал Уэлби, - и...
 - Незачем об этом, - поспешно прервал демон. - Я хочу знать...
 - Пожалуйста, дай мне рассказывать, как я хочу.
 Шапур стиснул челюсти и, не скрываясь, стал выделять двуокись серы,
пока Уэлби не закашлялся.
 Он сказал:
 - Если бы вы немного отодвинулись... Благодарю... Итак, я сидел в
этой запертой бронзовой комнате и припоминал, как вы усердно подчеркивали
абсолютную несокрушимость ее четырех стен, пола и потолка. И я подумал:
почему вы так на них сосредоточились? Что есть еще, кроме стен, пола и
потолка? Вы описывали полностью закрытое трехмерное пространство.
 Вот оно: трехмерность. В четвертом измерении комната не была заперта.
Она не существовала в прошлом неопределенно долго. Вы сказали, что
сотворили ее для меня. Так что, если кто-то отправится в прошлое, он
сможет, в конце концов, попасть в то время, когда комнаты еще не
существовало и тогда он окажется вне ее.
 Более того, вы УТВЕРЖДАЛИ, что я могу двигаться в любом измерении, а
время определенно можно рассматривать в качестве измерения. В любом
случае, как только я решил двинуться в прошлое, я обнаружил, что моя жизнь
в бешеном темпе прокручивается в обратном направлении и внезапно вокруг
меня не стало бронзы.
 Неподдельно страдавший Шапур воскликнул:
 - Это-то я понял! Ты не смог бы сбежать никаким иным способом. Что
меня интересует, так это твой контракт. Раз ты не стал обычной погибшей
душой - очень хорошо, это часть игры. Но ты должен был стать по крайней
мере одним из нас, войти в штат, за это тебе заплатили, и если я не
доставлю тебя вниз, у меня будут большие неприятности.
 Уэлби пожал плечами.
 - Мне, конечно, жаль, но ничем не могу помочь. Вы должно быть,
создали бронзовую комнату немедленно после того, как я поставил подпись на
контракте, потому что когда я вырвался из комнаты, я оказался как раз в
тот момент, в который я заключал с вами сделку. Там опять были вы, там был
я; вы подталкивали мне контракт и стило, которым я должен был уколоть
палец. Не сомневайтесь, по мере того, как я двигался во времени, моя
память о том, что становилось будущем, улетучивалась. Но, похоже, не
полностью. И пока вы пихали мне договор, я почувствовал какое-то
неудобство. Я не полностью помнил будущее, но подвох почувствовал. И я не
поставил подпись. Я категорически вам отказал.
 Шапур заскрежетал зубами.
 - Мне следовало бы догадаться. Если бы на демонов влияли флюктуации
вероятности, то я мог бы попасть вместе с тобой в этот новый
альтернативный мир. Раз так... Все, что я могу сказать, так это то, что ты
потерял десять лет, которыми мы тебе заплатили. Это одно утешение. И - в
конце концов - мы получим твою душу. Это другое.
 - Да ну? - сказал Уэлби - Разве в аду есть место утешению? В течение
этих десяти лет, которые я прожил сейчас, я не знал ничего о том, чем бы
мог обладать. Но теперь вы вложили в мой мозг воспоминание о десятилетии,
которое могло бы быть. Я припоминаю, что в бронзовой комнате вы сказали,
что заключив сделку с демоном, нельзя получить ничего, чего нельзя было бы
добиться прилежным трудом и верой в Верхи. У меня есть и прилежание, и
вера.
 Уэлби посмотрел на фотографию красавицы-жены с четырьмя прелестными
ребятишками, потом окинул взглядом изысканную роскошь своего кабинета.
 - И, в общем, я могу избежать ада. Это решать также не в ВАШЕЙ
власти.
 И демон с ужасным визгом исчез навсегда.

=====================


УЛЫБКА ЧИППЕРА
Smile of the Chipper
M. Гутов, перевод, 1997

Джонсон ударился в воспоминания, как любят делать все старики. Меня предупредили, что он будет говорить о чипперах — причудливом поколении, промелькнувшем в сфере бизнеса на пороге двадцать первого века нашей эры.

— Чипперы, — сказал он, — творили в те времена все, что хотели. Сейчас эти ребята под контролем, проку от них почти никакого, но тогда... Помню, один из них основал компанию... сейчас этот концерн стоит десять миллиардов долларов. А я, чтоб ты знал, подобрал этого парня.

— Насколько мне известно, долго они не живут, — заметил я.

— Тем более в те годы... Они просто сгорают. Знаешь, когда вместо нервных узлов стоят микрочипы, вся система выгорает лет через десять. Тогда их списывают... умственно опустошенными, так сказать.

— Странно, что люди шли на это дело добровольно.

— Идеалисты, понятное дело, били тревогу, из-за них и ввели эти дурацкие ограничения. На самом деле большой опасности не было. Во-первых, микрочипы подходили далеко не всем. Во-вторых, процентов восемьдесят чипперов были мужчины. Во время своего активного периода они жили как корабельные магнаты. Да и выйдя на пенсию, получали неплохой куш. В этом отношении чипперы мало чем отличались от спортивной элиты: лет десять выкладываются, рвут сердце, потом — отставка.

Джонсон поднес рюмку ко рту.

— Неконтролируемый чиппер мог влиять на эмоции других людей. Понятное дело, чипы надо было правильно установить, да и талант играл не последнюю роль. Чипперы чувствовали, что происходит в сознании других людей. Это помогало им принимать верные решения. Кроме того, они могли воздействовать на своих соперников, ослаблять или усиливать их суждения — в зависимости от того, что было выгоднее для их компании. Справедливость не нарушалась. Чипперы конкурирующих фирм проделывали то же самое. — Он вздохнул. — Сейчас это считается противозаконным. Плохо.

— Говорят, что нелегальное чиппирование производится и сегодня, — робко заметил я.

— Без комментариев, — проворчал Джонсон.

Я не отреагировал на его реплику, и он продолжил:

— Каких-то тридцать лет назад все делалось в открытую. Наша компания была лишь винтиком в системе глобальной экономики, но мы нашли двух чипперов, которые выразили желание на нас работать.

— Двух? — Ни о чем подобном я раньше не слышал. Джонсон лукаво посмотрел на меня:

— Представь себе, у нас получилось. Дело держали в тайне. По сути, все сводилось к умной кадровой политике, хотя и было вроде как... незаконно. Даже в те годы. Разумеется, мы не могли принять обоих. Двух чипперов держать в команде невозможно. Они как шахматные гроссмейстеры: оказавшись в одной комнате, неизбежно начнут друг друга провоцировать. Возникнет непрекращающееся соперничество, в ходе которого чипперы попытаются воздействовать друг на друга. Они не остановятся. Не смогут, даже если захотят, в результате чего сгорят месяцев за шесть. Когда чипперы только появились, несколько компаний убедились в этом на собственном опыте, потеряв кучу денег.

— Представляю, — пробормотал я.

— Так вот, не имея возможности принять на работу обоих, мы решили взять более сильного. Определить же, кто из них сильнее, можно было только одним способом. Чипперов решили стравить между собой, не давая при этом друг друга уничтожить. Дело поручили мне и ясно дали понять, что, если я ошибусь, моей карьере конец.

— Как вам удалось справиться с задачей, сэр? — спросил я, зная, что он с ней справился, ибо проваливший дело человек не дослужился бы до председателя совета директоров всемирно известной корпорации.

— Пришлось импровизировать, — сказал Джонсон. — Вначале я обследовал каждого в отдельности. Кстати, оба проходили у нас под кодовыми именами. Чиппер, про которого известно, что он чиппер, теряет половину своей ценности. В наших документах они значились как С-12 и Ф-71. Обоим было под три-

дцать. С-12 был свободен, Ф-71 был помолвлен и готовился к вступлению в брак.

— В брак? — удивленно воскликнул я.

— Конечно. В этом отношении чипперы — обыкновенные люди. Женщины, между прочим, за ними гоняются. Это заведомо обеспеченные люди, а после выхода на пенсию контроль за их состоянием, как правило, переходит к женам. Для молодой женщины чиппер — отличная партия... Так вот, я свел их вместе — двух чипперов и невесту Ф-71-го. Я очень надеялся, что она окажется хорошенькой.

Так и вышло. Увидев ее, я перенес почти физическое потрясение. Это была самая красивая женщина из всех, с кем мне доводилось встречаться. Высокая, темноглазая, с великолепной фигурой. Во всем ее облике сквозила жгучая сексуальность.

На какое-то время Джонсон погрузился в воспоминания, потом продолжил:

— Мне захотелось отбить ее, хотя шансы мои равнялись нулю. Ни одна женщина не поменяла бы чиппера на мелкого служащего, каковым я был в те далекие дни. Другое дело — переключиться на другого чиппера... Между прочим, С-12 был потрясен ею не меньше меня, и я это прекрасно видел. Он не мог отвести от женщины глаз. Так что я предоставил событиям развиваться своим чередом и посмотреть, кому в результате достанется эта красотка.

— Кому же она досталась, сэр?

— Жестокий интеллектуальный поединок длился два дня. Каждый из чипперов израсходовал месячный запас рабочей энергии. Девушка ушла к С-12. Он стал ее новым женихом.

— И вы выбрали С-12 для работы на фирме. Джонсон насмешливо посмотрел на меня:

— Ты, часом, не спятил? Разумеется, нет! Я выбрал Ф-71. А С-12 мы выплатили небольшую компенсацию. Поскольку толку от него теперь не было.

— Может, я что-то недопонял? Вы сказали, что Ф-71 упустил невесту, а С-12 ее у него отбил. Выходит, С-12 гораздо сильнее.

— Ты уверен? В подобных ситуациях чипперы никогда не проявляют эмоций. Интересы дела требуют скрывать свои возможности, так что каменное выражение лица является для них профессиональной необходимостью. Но я следил очень пристально и заметил, как по губам Ф-71 скользнула мимолетная улыбка, а в глазах сверкнуло торжество победы.

— Но он же потерял свою невесту.

— Неужели ты еще не понял, что он хотел ее потерять? Очевидно, от этой девицы было не легко отделаться. Вот он и решил воздействовать на С-12 так, чтобы тот возжелал эту женщину,

а заодно и на нее, чтобы она возжелала заполучить С-12. И победил.

Я задумался.

— Но как вы догадались? Если женщина была так хороша, как вы ее описали, дышала сексуальностью и все такое, то, наверное, Ф-71 захотел бы оставить ее при себе.

— Это Ф-71 сделал ее такой привлекательной, — мрачно произнес Джонсон. — Конечно, он целился в С-12, но атака оказалась настолько мощной, что под нее угодил и я. Когда все закончилось и я освободился от наваждения, я увидел перед собой жестокую и неприятную девку. Глаза ее светились отталкивающим хищным блеском.

Так что я выбрал Ф-71, и наша компания не могла им нарадоваться. Сегодня я являюсь председателем совета директоров, а фирма... Вы сами знаете, какое положение занимает наша фирма.

===============


 
 Айзек АЗИМОВ

 ХЭЛЛОУИН




 Сандерсон выглядел встревоженным и хмурым.
 - Это ошибка с нашей стороны. Мы настолько ему доверяли, что даже не
присматривали. Человеческая ошибка. - Он покачал головой.
 - Но что к этому побудило?
 - Идеология, - сказал Сандерсон. - Он берет работу только для того,
чтобы ее сделать. Мы знаем, потому что он оставил записку, что не может
переубедить нас. Он был одним из тех, кто утверждает, что расщепление ядра
смертельно опасно и, в конце концов, приведет к успешной краже плутония,
производству бомб в домашних условиях, ядерному терроризму и шантажу.
 - Я полагаю, он не молчал?
 - Да, он широко ставил об этом в известность всех, стараясь возбудить
общественное мнение.
 - Насколько опасен похищенный им плутоний? - спросил Хейлис.
 - Не совсем опасен. Количество его невелико. Чемодан можно держать в
руках и не подозревать, что внутри идет расщепление ядра. Он предназначен
для других целей. Уверяю вас, вещества там недостаточно для создания
бомбы.
 - А может возникнуть опасность для владельца?
 - Никакой, если не открывать чемодан. Конечно, если вынуть
содержимое, при определенных обстоятельствах возникнет угроза для того,
кто соприкасался с плутонием.
 - Я вижу, общественность тревожится не напрасно, - заметил Хейлис.
 Сандерсон нахмурился.
 - Это ничего не доказывает. Впредь таких промашек не повториться, к
тому же эта система тревоги, во всяком случае, сработала. Если бы он не
ухитрился забраться в этот отель, и если бы мы не боялись переполошить там
людей...
 - Почему вы сразу не известили Бюро?
 - Если бы нам удалось заполучить его самим... - пробормотал
Сандерсон.
 - Тогда все было бы шито-крыто, даже от Бюро. Оплошность, и только.
 - Ну...
 - Хорошо, что поставили нас в известность теперь, когда он умер.
Отсюда я делаю вывод, что плутония вы не нашли, не так ли?
 Сандерсон опустил глаза, избегая ровного, внимательного взгляда
Хейлиса.
 - Да, - признался он и добавил, обороняясь: - Мы не могли действовать
слишком открыто. Здесь тысячи людей, если бы пошли слухи, что это как-то
связанно со станцией...
 - Тогда вы погибли, даже если вернете плутоний. Я понимаю. Сколько он
здесь находится? - Хейлис посмотрел на часы. - Сейчас три пятьдесят семь.
 - Весь день. Мы не успели взять его на лестнице: он перепрыгнул через
перила и разбился.
 - Но плутония при нем не оказалось. Кстати, откуда вы знаете, что он
пронес его в отель?
 - Видели. Один из наших сотрудников держал его чуть ли не на мушке.
 - Значит, несколько часов он скрывался от вас в этом отеле и мог
спрятать небольшой чемодан где угодно на двадцати девяти этажах, по
девяносто номеров на каждом, или коридорах, подсобках, конторах, в
подвале, на крыше в конце концов? И теперь мы должны вернуть его назад. Мы
не можем позволить плутонию болтаться по городу, столь бы мало его ни
было. Правильно?
 - Да, - с несчастным видом кивнул Сандерсон.
 - Конечно, можно отправить пару сотен человек обыскать отель дюйм за
дюймом, и в конце концов чемодан найдут.
 - Но мы не можем пойти на это, - сказал Сандерсон. - Как мы все
объясним?
 - Есть еще одна возможность, - заметил Хейлис. - Его слова. Как он
сказал - Хэллоуин?
 Сандерсон кивнул.
 - Несколько секунд он был в сознании, прежде чем умер. Мы спрашивали
его, где плутоний, и он сказал "Хэллоуин".
 Хейлис глубоко вздохнул и медленно произнес:
 - И это все, что он сказал?
 - Все. Его слова слышали три человека.
 - И вы точно слышали - Хэллоуин? Он не сказал что-нибудь другое?
 - Нет Хэллоуин. Тут мы единодушны.
 - Это слово не имеет какое-нибудь значение для вас? Ну... Проект
"Хэллоуин" на станции? Может быть, его использовали для какого-нибудь
обозначения?
 - Нет-нет, ничего подобного.
 - Как вы думаете, может быть, он пытался сказать, где спрятал
плутоний?
 - Мы не знаем, - в панике бросил Сандерсон. - Глаза его уже не
видели, говорил он тихим шепотом. Мы даже не уверены, слышал ли он наши
вопросы.
 Хейлис с минуту молчал.
 - Да. Вполне возможно, это был ускользающий обрывок детских
воспоминаний праздника. Он укрылся в отеле, чтобы заставить вас зайти как
можно дальше и чтобы потом обо всем этом раструбили газеты. Это могло
иметь для него какое-то значение...
 Сандерсон передернул плечами. Хейлис продолжал размышлять вслух:
 - Хллоуин - день, когда в мир выходят злые силы, и он, наверное,
считал, что сражается против них.
 - Мы не злые силы, - запротестовал Сандерсон.
 - Но он так считал наверняка и не хотел, чтобы его поймали и нашли
плутоний. Потому-то он его и спрятал. В любом номере имеются пустые
укромные уголки. Во всех номерах днем меняют белье и полотенца, и когда
это происходит, дверь открыта. Он вошел, шагнул - один - единственный раз
- и поставил чемодан туда, где его сразу не увидишь. Позже он хотел
вернуться туда и забрать его, а если и поймают, ящик все равно заметил бы
кто-нибудь из постояльцев или персонала, отнес бы в правление и там бы его
вскрыли.
 - Но какой номер? - с тоской протянул Сандерсон.
 - Мы обыщем один номер, - ответил Хейлис, - и если это не сработает,
придется обыскивать весь отель.
 И он вышел.
 
 
 Полчаса спустя Хейлис вернулся. Тело убрали, но Сандерсон все еще
находился здесь в глубоком унынии.
 - В номере было двое, - сказал Хейлис. - Пришлось их разбудить. Я
нашел кое-что наверху шкафа для одежды.
 Это был небольшой куб серого цвета с ручкой для переноски сверху.
 - Да, - кивнул Сандерсон, еле сдерживая напряжение. Он открыл замок и
вывернул его, затем положил возле отверстия индикатор. Послышался слабый
потрескивающий звук. - Да, это плутоний. Но как вы его нашли?
 - Догадался, - пожал плечами Хейлис. - Последнее слово погибшего было
Хэллоуин. Когда он увидел тот номер открытым, поскольку там шла уборка,
ему наверное, это показалось знаменем.
 - Какой Номер?
 - Номер 1031, - ответил Хейлис. - Октябрь, тридцать первое. Хэллоуин.

==================


Айзек Азимов

Четырехмерные киски

Time Pussy (1942)

Перевод: А.Балабуха

Эту историю давным-давно рассказал мне старый Мак, живший в хижине по ту сторо-
ну холма, на который смотрели окна нашего старого дома. Он был геологоразведчиком в
Поясе Астероидов в пору Броска тридцать седьмого года, а теперь большую часть времени
тратил на возню со своими семью котами.

- За что вы так любите кошек, мистер Мак? - спросил я его как-то.
Старый изыскатель взглянул на меня и поскреб подбородок.

- Видишь ли, - сказал он, - кошки напоминают мне тех махоньких зверюшек с Палла-
ды. А они чем-то смахивали на кошек - те же мордочки, тот же вид… Умнейшие были кро-
хи - из всех, кого я когда-либо встречал. Все погибли!

Мне стало жаль неведомых созданий, и я сказал об этом. Мак поднял на меня взгляд.

- Умнейшие были крохи, - повторил он. - Четырехмерные киски.

- Четырехмерные, мистер Мак? Но ведь четвертое измерение - время. Мы его прохо-
дили еще в прошлом году, в третьем классе.

- Выходит, ты у нас маленький школьник, да? - он достал трубку и принялся нетороп-
ливо набивать ее. - Верно, четвертое измерение - это время. Те киски на Палладе были око-
ло фута длиной, шести дюймов ростом, дюйма четыре в толщину и тянулись куда-то в сере-
дину следующей недели. Ведь это и есть четвертое измерение, не так ли? Иначе как объяс-
нить, что ты сегодня почесал киску за ухом, а она в ответ завиляла хвостом только назавтра,
никак не раньше. А самые крупные из них - так даже на день позже. Факт!

Я посмотрел на него с сомнением, но возразить ничего не мог. А Мак продолжал:

- И еще они были самыми лучшими махонькими сторожами во вселенной. Стоило им
заметить грабителя или вообще какого-нибудь подозрительною типа, как они принимались
вопить - пронзительно, что твои банши. Но главное - заметив грабителя сегодня, они начи-
нали орать вчера, всякий раз предупреждая нас ровнехонько за двадцать четыре часа.

Я даже рот раскрыл:

- Честно?

- Ей-богу! А хочешь знать, как мы приспособились их кормить? Мы поджидали, когда
киски отправятся спать, и тогда могли быть уверены, что они заняты перевариванием пищи.
Эти четырехмерные малютки всегда переваривали съеденное ровно три часа - прежде, чем
съесть; желудки их растягивались для этого назад по времени. Так вот, когда они отправля-
лись спать, мы засекали время, чтобы приготовить им обед и накормить точнехонько на три
часа позже. - Мак раскурил трубку, выпустил клуб дыма и печально покачал головой. - Но
однажды я ошибся. Бедный малыш! Его звали Джой, и он по праву был моим любимцем.
Однажды он улегся спать в девять утра, а мне почему-то втемяшилось, что в восемь. Вот я и
принес ему поесть в одиннадцать. Я обыскал все вокруг, но так и не смог его найти.

- Почему, мистер Мак?

- Видишь ли, организм четырехмерной киски никак не мог ожидать, что придется по-
лучить завтрак всего через два часа после того, как переварил его. Было бы уж слишком

ожидать от него такого! В конце концов я отыскал таки Джоя - под моей спецовкой в на-
ружном ангаре. Он заполз туда и умер от несварения час назад. Бедный малыш! После этого
случая я соорудил себе специальный будильник и больше уж никогда не допускал подобных
ошибок.

После короткого печального молчания я почтительным шепотом возобновил разговор:

- Вы сказали, они все погибли. И все, как Джой?
Мак грустно покачал головой:

- Нет! Они подхватили от наших ребят простуду и попросту умирали - за любой срок,
от недели до десяти дней до того, как подцепить болезнь. Их и с самого-то начала было не
слишком много. А через год после того, как на Палладе обосновались шахтеры, кисок оста-
лось не больше десятка, да и те ослабели от болезней. И вся штука была в том, приятель, что,
погибая, они просто разлагались, особенно тот маленький четырехмерный орган в мозгу, ко-
торый и управлял их существованием во времени. И эта особенность кисок обошлась нам в
миллионы долларов.

- Как это, мистер Мак?

- Понимаешь, кое-кто из земных ученых прознал о четырехмерных кисках; они сообра-
зили, что все наши крохи успеют окончательно вымереть прежде, чем хоть один из столпов
науки доберется до Паллады в следующее противостояние. И потому они предложили нам
по миллиону долларов за каждую киску, которую удастся сохранить живой или хотя бы
мертвой.

- И вам удалось?

- Конечно, мы пытались, но они не хотели сохраниться. После смерти они уже ни на
что не годились, и нам приходилось их хоронить. Мы пробовали зарывать трупы в лед, но
все равно сохранялась только шкурка, а внутренности разлагались. А ведь ученым-то нужны
были как раз внутренности! Само собой, зная, что за труп каждой киски дадут миллион, мы
старались изо всех сил. Одному из нас пришло в голову погружать зверюшек в горячую воду
прежде, чем они издохнут, чтобы все ткани как следует пропитать жидкостью. А когда
крошка умрет, мы смогли бы заморозить воду и получить сплошной кусок льда с телом
внутри.

У меня челюсть отвисла:

- И это сработало?

- Мы старались как умели, сынок, но никак не могли заморозить воду достаточно бы-
стро. К тому времени, когда льдина промерзла насквозь, этот четырехмерный орган в мозгу
все равно разлагался. Мы замораживали воду все быстрей и быстрей - но тщетно. А тем вре-
менем у нас осталась всего одна четырехмерная киска, да и та была уже при последнем из-
дыхании. Мы пришли в отчаяние. И тогда одному парню пришло в голову, как можно замо-
розить всю воду в долю секунду. Он соорудил хитроумную машину. Мы взяли последнюю
малышку и погрузили ее в горячую воду; киска бросила на нас последний взгляд, издала
странный тихий возглас - и умерла. Мы нажали кнопку и заморозили ее, всего за четверть
секунды превратив в целый кусок льда. - Тут Марк испустил такой тяжелый вздох, что он
весил, наверно, добрую тонну. - Но это оказалось бесполезно. Четверть часа спустя внутрен-
ности киски разложились, и мы потеряли последний миллион долларов.

У меня перехватило дыхание.

- Но, мистер Мак, вы только что сказали, что заморозили эту четырехмерную киску
всего за четверть секунды! У нее же просто не было времени, чтобы разложиться!

- Верно, сынок, - ответил Мак с тоской в голосе. - Понимаешь, мы делали все слишком
быстро. И малютка не сохранилась как раз из-за того, что мы заморозили эту проклятую го-
рячую воду так дьявольски быстро. Видишь ли, лед был еще теплым!

===================


 

 Айзек АЗИМОВ

 ЧТО В ИМЕНИ?




 Следующий рассказ, строго говоря, не является научно-фантастической
загадкой, но я включаю его в сборник. Причина в том, что наука вообще
тесно связана с различными загадками, и мне не хотелось ее наказывать
только потому, что речь идет о сегодняшней науке, а не о науке будущего.


 Если вы думаете, что трудно раздобыть цианид калия, подумайте снова.
Я держал в руке бутыль с целым фунтом. Коричневое стекло, четкая этикетка
с надписью "Цианид калия ХЧ" (мне объяснили, что это означает "химически
чистый"), с маленьким черепом и скрещенными косточками под ним.
 Человек, которому принадлежала бутылочка, протер очки и посмотрел на
меня. Профессор Гельмут Родни из университета Кармоди. Среднего роста,
коренастый, с мягким подбородком, пухлыми губами, заметным животиком,
копной каштановых волос и с видом полного равнодушия к тому, что я держу в
руках столько яда, что им можно отравить целый полк.
 Я спросил:
 - Вы хотите сказать, что это просто стоит у вас на полке, профессор?
 Он ответил неторопливо, как привык, очевидно, читать лекции
студентам:
 - Да, всегда, инспектор. Вместе с другими химикалиями, в алфавитном
порядке.
 Я осмотрел тесно заставленную комнату. Вдоль верхней части всех стен
полки, и все заполнены бутылками, большими и маленькими.
 - Это яд, - сказал я, указывая на бутылку.
 - Большинство остальных тоже, - спокойно ответил он.
 - Вы следите за тем, что у вас есть?
 - В общем. - Он потер подбородок. - Я знаю, что у меня есть эта
бутылка.
 - Но, предположим, кто-нибудь войдет и наберет себе полную ложку.
Сможете определить?
 Профессор Родни покачал головой.
 - Вероятно, нет.
 - Ну, ладно, в таком случае у кого есть доступ в лабораторию? Она
закрывается?
 Он сказал:
 - Закрывается, когда я ухожу по вечерам, если я не забуду закрыть. А
днем она открыта, и я то в кабинете, то выхожу.
 - Другими словами, профессор, всякий, даже человек с улицы, может
выйти отсюда с цианидом, и никто не заметит.
 - Боюсь, что так.
 - Скажите, профессор, зачем вам столько цианида? Травить крыс?
 - Доброе небо, нет! - Эта мысль, казалось, вызвала у него отвращение.
- Цианид используется в органических реакциях при получении промежуточных
соединений, для создания соответствующей основной среды, как
катализатор...
 - Понятно, понятно. А в каких еще лабораториях используется цианид?
 - В большинстве, - сразу ответил он. - Даже в студенческих
лабораториях. В конце концов это распространенный химикалий, его обычно
используют в реакциях.
 - Я бы не назвал сегодняшнее использование обычным.
 Он вздохнул и ответил:
 - Да, вы правы. - И задумчиво добавил: - Их называли Библиотечные
Двойняшки.
 Я кивнул. Причина прозвища была мне понятна. Девушки-библиотекарши
были очень похожи.
 Не неразличимы, конечно. У одной небольшой заостренный подбородок на
круглом лице, а у другой квадратная челюсть и длинный нос. Но поставь их
за библиотечным столом: у обеих медово-светлые волосы с пробором
посредине. Посмотри им быстро в глаза: у обеих они голубые одинакового
оттенка. Если посмотреть на них с некоторого расстояния, увидишь, что у
них одинаковый рост, одинаковый размер бюстгальтера. И обе одеты в синее.
 Впрочем, сейчас их смешать невозможно. Девушка с маленьким
подбородком и круглым лицом умерла, наглотавшись цианида.


 Первое, на что я обратил внимание, явившись со своим партнером Эдом
Хэтевеем, было именно сходство. Одна девушка мертвая лежала в кресле,
глаза ее открыты, одна рука свисает, под ней на полу разбитая чайная
чашка, как точка под восклицательным знаком. Как оказалось, ее звали
Луэлла-Мэри Буш. Вторая девушка казалась первой, возвращенной к жизни;
бледная и дрожащая, она смотрела прямо перед собой и, казалось, не
замечает ни полицию, ни сослуживцев. Ее звали Сьюзен Мори.
 Первый мой вопрос был:
 - Родственники?
 Оказалось, нет. Даже не двоюродные сестры.
 Я осмотрел библиотеку. Множество полок с книгами в одинаковых
переплетах, потом другие полки с книгами в других одинаковых переплетах.
Это тома журналов исследований. Во второй комнате полки с учебниками,
монографиями и другими книгами. В глубине альков, в нем непереплетенные
номера периодики в мягких серых обложках. От стены до стены длинные столы,
за которыми может усесться сто человек, если занять все места. К счастью,
сейчас такого не было.
 Сьюзен Мори невыразительно, безжизненно рассказала нам о
происшествии.
 Миссис Неттлер, старший библиотекарь, пожилая женщина, ушла во второй
половине дня, оставив двух девушек. Очевидно, это не было чем-то
необычным.
 В два часа, плюс минус пять минут, Луэлла-Мэри пошла во вторую
комнату за библиотечным столом. Тут, помимо новых книг, еще не занесенных
в каталог, новых журналов, ждущих переплета, и отложенных книг, ждущих
своих читателей, была также небольшая плитка, чайник и все необходимое для
приготовления чая.
 Очевидно, чай в два часа здесь тоже обычное явление.
 Я спросил:
 - Луэлла-Мэри готовила чай ежедневно?
 Сьюзен взглянула на меня своими голубыми глазами.
 - Иногда миссис Неттлер, но обычно Лу... Луэлла-Мэри.
 Когда чай был готов, Луэлла-Мэри вышла, и они вдвоем ушли во вторую
комнату.
 - Вдвоем? - резко спросил я. - А кто присматривал за библиотекой?
 Сьюзен пожала плечами, будто удивилась, чему тут беспокоиться, и
ответила:
 - Нам видна дверь. Если кто-нибудь подойдет к столу, мы можем выйти.
 - Кто-нибудь подходил?
 - Нет. Сейчас перерыв.
 Под перерывом она понимала промежуток между весенним семестром и
летней сессией. В тот день я много узнал о жизни колледжей.
 Мало что оставалось добавить. Чай уже дымился в чашках, сахар
добавлен.
 Я прервал:
 - Вы обе пьете с сахаром?
 Сьюзен медленно ответила:
 - Да. Но сегодня в моей чашке сахара не было.
 - Не было?
 - Раньше она никогда не забывала. Она знала, что я пью с сахаром. Я
только отхлебнула и собиралась взять сахар и сказать ей, когда...
 Когда Луэлла-Мэри испустила странный приглушенный крик, уронила чашку
и через минуту была мертва.
 После этого Сьюзен закричала, а потом появились и мы.


 Мы довольно быстро разделались с обычными делами. Сняли фотографии и
отпечатки пальцев. Записали имена и адреса всех людей в здании и отпустили
их по домам. Причиной смерти, очевидно, был цианид, и его источник -
сахарница. Были взяты образцы для официальной проверки.
 В библиотеке во время убийства было шесть читателей. Пятеро студенты,
выглядевшие испуганно, смущенно или болезненно, по-видимому, в зависимости
от характеров. Шестой - человек средних лет, посторонний, говорит с
немецким акцентом, и у него никаких связей с колледжем. Он выглядел
испуганно, смущенно и болезненно - все одновременно.
 Мой кореш Хэтевей увел их из библиотеки. Мы хотели, чтобы они
подождали в зале общего обучения, пока мы подробней не займемся ими.
 Один из студентов отделился от остальных и, не сказав ни слова,
прошел мимо меня. Сьюзен подбежала к нему и схватила за руки.
 - Пит, Пит.
 Пит сложен, как футбольный игрок, только профиль его
свидетельствовал, что он и на полмили не подходит к игровому полю. На мой
вкус, он слишком красив, впрочем, я легко начинаю ревновать.
 Пит смотрел мимо девушки, лицо его расползалось по швам, пока вся
показная сдержанность не исчезла и на нем отразился ужас. Он спросил
хрипло, задыхаясь:
 - Как Лолли могла...
 Сьюзен выдохнула:
 - Не знаю. Не знаю.
 Она по-прежнему старалась посмотреть ему в глаза.
 Пит высвободился. Он так ни разу не посмотрел на Сьюзен, все
оглядывался через плечо. Потом позволил Хэтевею взять себя за руку и
вывести.
 Я спросил:
 - Приятель?
 Сьюзен оторвала взгляд от уходящего студента.
 - Что?
 - Он ваш приятель?
 Она взглянула на свои дрожащие руки.
 - Мы встречаемся.
 - Насколько серьезно?
 Она прошептала:
 - Очень серьезно.
 - Другую девушку он тоже знал? Он назвал ее Лолли.
 Сьюзен пожала плечами.
 - Ну...
 - Сформулируем так: он с ней тоже встречался?
 - Иногда.
 - Серьезно?
 Она огрызнулась:
 - Откуда мне знать?
 - Ну, ну. Она к вам ревновала?
 - К чему вы все это?
 - Кто-то подложил цианид в сахар и добавил эту смесь в одну чашку.
Предположим, Луэлла-Мэри ревновала настолько серьезно, что решила отравить
вас и расчистить себе поле действий с Питом. И предположим, она по ошибке
взяла не ту чашку.
 Сьюзен ответила:
 - Это нелепо. Луэлла-Мэри так не поступила бы.
 Но губы ее сжались, глаза засверкали, а когда я слышу в голосе
ненависть, я ее всегда узнаю.


 В библиотеку вошел профессор Родни. Я первым встретил его в здании, и
с тех пор мое отношение к нему не улучшилось.
 Начал он с сообщения, что как представитель факультета он здесь
старший.
 Я ответил:
 - Старший здесь теперь я, профессор Родни.
 - На период расследования, инспектор, но я отвечаю перед деканом и
собираюсь выполнять свои обязанности.
 И хоть у него была не фигура аристократа, а скорее лавочника, если вы
понимаете, что я хочу сказать, он умудрился посмотреть на меня так, будто
мы по разные стороны микроскопа, причем он с большей стороны.
 Он сказал:
 - Миссис Неттлер в моем кабинете. Она, очевидно, услышала новость и
сразу пришла. Она очень взволнована. Вы с ней увидитесь? - У него это
прозвучало как приказ.
 - Приведите ее, профессор. - Я постарался произнести это как
разрешение.
 Миссис Неттлер была в обычном для такой пожилой леди недоумении. Она
не знала, то ли интересоваться, то ли приходить в ужас от такого близкого
соседства смерти. Ужас победил, когда она заглянула во внутреннюю комнату
и увидела, что осталось от чая. Тело к этому времени, конечно, уже убрали.
 Она упала в кресло и заплакала.
 - Я сама тут пила чай... - стонала она. - И я могла бы...
 Я негромко и как мог спокойно спросил:
 - Когда вы пили здесь чай, миссис Неттлер?
 Она повернулась ко мне.
 - Ну... сразу после часа, кажется. Помню, я предложила чашку
профессору Родни. Сразу после часа, правда, профессор Родни?
 Легкое раздражение появилось на полном лице Родни. Он сказал мне:
 - Я пришел сразу после ленча, чтобы сверить сноски. Миссис Неттлер
предложила мне чашку. Но я был слишком занят, чтобы принять ее или
заметить время.
 Я улыбнулся и снова повернулся к пожилой леди.
 - Вы ведь пьете с сахаром, миссис Неттлер?
 - Да, сэр.
 - Вы положили сахар в чай?
 Она кивнула и снова начала плакать.
 Я немного подождал. Потом:
 - Вы заметили, в каком состоянии сахарница?
 - Она... она... была... - неожиданно она удивленно приподнялась. -
Она была пуста, и я сама наполнила ее. У меня двухфунтовый пакет
гранулированного сахара, и я помню, что сказала себе: когда мне нужен чай,
сахара никогда нет, и нужно сказать девушкам...
 Может, подействовало упоминание девушек во множественном числе. Она
снова расплакалась.
 Я кивнул Хэтевею, чтобы он ее увел.
 Очевидно, между часом и двумя кто-то опустошил сахарницу и потом
заполнил ее сахаром с приправой - очень аккуратно рассчитанной приправой.


 Может быть, появление миссис Неттлер напомнило Сьюзен ее обязанности
библиотекаря, потому что когда Хэтевей вернулся и вытащил сигару - спичку
он уже зажег, - девушка сказала:
 - В библиотеке не курят, сэр.
 Хэтевей так удивился, что задул спичку и вернул сигару в карман.
 Затем девушка подошла к одному из столов и потянулась к большому
раскрытому тому.
 Хэтевей опередил ее.
 - Что вы собираетесь делать, мисс?
 Сьюзен очень удивилась.
 - Поставить ее на полку.
 - Зачем? Что это? - Он посмотрел на раскрытую страницу. К этому
времени я тоже подошел. Посмотрел через его плечо.
 Язык немецкий. Я не читаю по-немецки, но узнаю, когда вижу. Шрифт
мелкий, и на странице в основном геометрические фигуры с приписанными в
различных местах буквами. Я достаточно знаю, чтобы понять, что это
химические формулы.
 Я заложил пальцем страницу, закрыл книгу и посмотрел на корешок. Там
было написано: "Beilstein - Organische Chemie - Band V1 - System Nummer
499-608" [Бейлштейн. Органическая химия, том 6, системные номера 499-608,
(нем.)]. Я снова открыл страницу. Страница 233; первое же слово даст вам
представление о ее содержании: 4-хлор-4-бром-2-нитродифениламин -
С12-Н7-О3-N-Сl-Br.
 Хэтевей старательно все это записывал.
 Профессор Родни тоже подошел к столу, таким образом собрались все
четверо.
 Профессор сказал холодным голосом, как будто стоял на лекторской
платформе с мелом в одной руке и указкой в другой:
 - Это том Бейлштейна (Он произнес Байлштайн). Энциклопедия
органических соединений. В ней их свыше ста тысяч.
 - В этой книге? - спросил Хэтевей.
 - Это только один из более чем шестидесяти основных и дополнительных
томов. Грандиозный немецкий труд, который сейчас основательно устарел,
во-первых, потому что органическая химия развивается все более быстрыми
темпами, во-вторых, из-за вмешательства политики и войн. Но даже и так
ничего хотя бы близкого по полезности на английском нет. Любому
исследователю в области органической химии эти тома абсолютно необходимы.
 Говоря это, профессор любовно похлопал книгу по переплету.
 - Прежде чем иметь дело с незнакомым соединением, - сказал он, -
полезно заглянуть в Бейлштейна. Он даст метод получения, свойства, ссылки
и так далее. Это начальный пункт всякого исследования. Различные
соединения перечислены в соответствии с логической системой, ясной, но не
очевидной. Я сам в своем курсе органической химии несколько лекций
посвящаю тому, как найти нужное соединение в этих шестидесяти томах.
 Не знаю, как долго он еще бы продолжал, но я здесь не для того, чтобы
слушать курс органической химии. Пора переходить к делу. Я резко сказал:
 - Профессор, я хочу поговорить с вами в вашей лаборатории.


 Я полагал, что цианид хранят в сейфе, что каждый грамм его на учете,
что тем, кто хочет его получить, нужно расписаться. И считал, что
существует какой-то способ получить его незаконно. Его нам и нужно
отыскать.
 И вот я стою с фунтом цианида в руках и знанием, что любой может
попросить его или даже взять без спроса.
 Профессор задумчиво сказал:
 - Их называли "Библиотечные Двойняшки".
 Я кивнул.
 - Да?
 - Но это лишь доказывает, насколько поверхностно судит большинство
людей. В них ничего общего не было, кроме случайного совпадения цвета
волос и глаз. Что произошло в библиотеке, инспектор?
 Я кратко передал ему рассказ Сьюзен, при этом наблюдая за ним.
 Он покачал головой.
 - Полагаю, вы считаете, что погибшая девушка замышляла убийство.
 Мои предположения не для огласки в данный момент. Я сказал:
 - А вы?
 - Нет. Она на это не способна. Она прекрасно относилась к своим
обязанностям. И зачем ей это?
 - Тут есть студент, - сказал я. - Его зовут Пит.
 - Питер ван Норден, - сразу сказал он. - Относительно неплохой
студент, но не очень перспективный.
 - Девушки смотрят на это по-другому, профессор. Обе библиотекарши
очевидно интересовались им. Сьюзен могла преуспеть больше, и Луэлла-Мэри
решила перейти к прямым действиям.
 - А потом взяла не ту чашку?
 - Люди под стрессом поступают странно.
 - Не настолько странно, - сказал он. - Одна чашка была без сахара,
так что убийца не стал рисковать. Даже если она перепутала чашки, то сразу
бы ощутила сладость во рту. И не получила бы смертельную дозу.
 Я сухо ответил:
 - Обычно обе девушки пили чай с сахаром. Погибшая привыкла к сладкому
чаю. В возбуждении она не обратила внимания на привычную сладость.
 - Я в это не верю.
 - А какова альтернатива, профессор? Яд подмешали в сахар после того,
как в час миссис Неттлер пила чай. Могла это сделать миссис Неттлер?
 Он пристально посмотрел на меня.
 - А мотив?
 Я пожал плечами.
 - Боялась, что девушки вытеснят ее с ее места.
 - Вздор. До начала семестра она уходит на пенсию.
 - Вы тоже были здесь, профессор, - негромко сказал я.
 К моему удивлению, он принял это спокойно.
 - Мотив? - спросил он.
 - Вы не настолько стары, чтобы не заинтересоваться Луэллой-Мэри,
профессор. Допустим, она угрожала сообщить декану о каких-нибудь ваших
словах или действиях.
 Профессор горько улыбнулся.
 - Как я смог бы организовать, чтобы цианид взяла нужная девушка?
Почему одна чашка осталась без сахара? Я мог подмешать яд в сахар, но не я
готовил чай.
 Мое мнение о профессоре Родни начало меняться. Он не побеспокоился
проявить негодование или изобразить шок. Просто указал на логические
слабости моих слов. И мне это понравилось.
 Я спросил:
 - Что же, по-вашему, произошло?
 Он ответил:
 - Зеркальное отражение. Наоборот. Я считаю, что выжившая изложила все
наоборот. Предположим, Луэлла-Мэри победила с парнем, а Сьюзен это не
понравилось, а не наоборот. Предположим, Сьюзен на этот раз готовила чай,
а Луэлла-Мэри находилась за библиотечным столом, а не наоборот. В таком
случае девушка, которая готовила чай, взяла нужную чашку и осталась живой.
Все становится логичным, а не нелепо невероятным.
 Это на меня подействовало. Этот парень пришел к тем же заключениям,
что и я, так что в конце концов он мне понравился. У меня привычка: мне
нравятся парни, которые со мной согласны. Вероятно, таковы все homo
sapiens.
 Я сказал:
 - Это нужно доказать так, чтобы не оставалось никаких сомнений. Каким
образом? Я пришел, надеясь, что у кого-то есть доступ к цианиду, а у
остальных нет. Это отпадает. Все имеют доступ. Что же теперь?
 Профессор ответил:
 - Проверьте, какая девушка действительно находилась за столом в два
часа, когда готовился чай.
 Мне стало ясно, что профессор читает детективные романы и верит в
свидетельские показания. Я не верю, тем не менее я встал.
 - Хорошо, профессор. Я этим займусь.
 Профессор тоже встал. Он настойчиво спросил:
 - Я могу присутствовать?
 Я задумался.
 - Зачем? Ваша ответственность перед деканом?
 - Некоторым образом. Мне бы хотелось, чтобы все кончилось быстро и
ясно.
 - Ну, пошли, если вы считаете, что можете помочь.


 Эд Хэтевей ждал меня. Он сидел в пустой библиотеке.
 - Я понял, - сказал он.
 - Что понял?
 - Что случилось. Вывел дедуктивным способом.
 - Да?
 Он не обращал внимания на профессора Родни.
 - Цианид подложен. Кем? Парнем за этим столом, чужаком, тем, что с
акцентом - как-там-его-зовут?
 Он начал перебирать стопку карточек, на которых записал информацию о
всех свидетелях.
 Я понял, кого он имеет в виду, и сказал:
 - Ладно, неважно, как его зовут. Что в имени? Продолжай, - и это
показывает, что я могу быть таким же тупым, как и все остальные.
 - Ну, ладно, Иностранец принес цианид в маленьком конверте. И
приклеил его к странице книги "Органише..." как там дальше?
 Мы с профессором кивнули.
 Хэтевей продолжал:
 - Он немец, и книга на немецком. Он, вероятно, знаком с ней. Он
оставил конверт на странице с заранее выбранной формулой. Профессор
сказал, что есть способ отыскать любую формулу, нужно только знать как.
Правда, профессор?
 - Правда, - холодно ответил профессор.
 - Хорошо. Библиотекарша тоже знает формулу, поэтому легко нашла
страницу. Взяла цианид и использовала его для чая. В возбуждении она
забыла закрыть книгу...
 Я сказал:
 - Послушай, Хэтевей. Зачем этому маленькому типу все это делать? По
какой причине он здесь оказался?
 - Говорит, что он меховщик и читает о репеллентах и инсектицидах. С
молью бороться. Ну разве не выдумка? Когда-нибудь слышал подобный вздор?
 - Конечно, - ответил я, - твоя теория. Послушай, никому не нужно
прятать цианид в книгу. Не нужно искать формулу или страницу, если заложен
конверт с порошком. Всякий, кто возьмет этот том, сразу его на этой
странице раскроет. Ничего себе укрытие!
 Хэтевей начал выглядеть по-дурацки.
 Я безжалостно продолжал:
 - К тому же цианид не нужно проносить снаружи. Он здесь тоннами.
Можно готовить снежную горку. Всякий может свободно взять целый фунт.
 - Что?
 - Спроси профессора.
 Глаза Хэтевея расширились, он порылся в кармане и вытащил конверт.
 - А что мне делать с этим?
 - Что это?
 Он достал из него печатную страницу с немецким текстом и сказал:
 - Это страница из немецкого тома, на которой...
 Профессор Родни вдруг покраснел.
 - Вы вырвали страницу из Бейлштейна?
 Он закричал, страшно удивив меня. Не подумал бы, что он способен
закричать.
 Хэтевей сказал:
 - Я думал, мы проверим слюну на скотче; и, может, на странице
сохранилось немного цианида.
 - Отдайте! - закричал профессор. - Вы невежественный дурак!
 Он разгладил страницу и посмотрел с обеих сторон, чтобы убедиться,
что печать не стерлась.
 - Вандал! - сказал он, и я уверен, что в этот момент он способен был
с легкой душой убить Хэтевея.


 Профессор Родни может быть совершенно уверен в вине Сьюзен. Я,
кстати, тоже. Тем не менее только уверенность нельзя выносить на суд.
Нужны доказательства.
 Не веря в свидетелей, я решил попытаться воспользоваться слабостью
предполагаемого преступника.
 Я подвергну ее перекрестному допросу перед свидетелями, и если не
смогу ничего добиться словами, нервы могут ее выдать.
 По внешности я не мог судить, насколько это вероятно. Сьюзен Мори
сидела за своим столом, сжав руки, глаза у нее были холодные, кожа вокруг
ноздрей натянута.
 Первым вошел маленький немец меховщик, выглядел он очень
встревоженно.
 - Я ничего не сделал, - начал он. - Пожалуйста, у меня дела. Долго ли
мне здесь еще оставаться?
 Хэтевей уже записал его имя и основные данные, я не стал повторяться
и сразу перешел к делу.
 - Вы пришли сюда незадолго до двух, верно?
 - Да. Хотел узнать о средстве от моли...
 - Хорошо. Придя, вы подошли к столу. Верно?
 - Да. Я сказал свою фамилию, откуда я и что мне нужно...
 - Кому сказали? - Это ключевой вопрос.
 Маленький человек смотрел на меня. У него курчавые волосы и
западающие губы, как будто он беззубый, но это только видимость, потому
что во время разговора ясно видны мелкие желтые зубы. Он сказал:
 - Ей. Я сказал ей. Девушке, которая сидит тут.
 - Верно, - без всякого выражения подтвердила Сьюзен. - Он говорил со
мной.
 Профессор Родни смотрел на нее с выражением крайнего отвращения. Мне
пришло в голову, что его желание побыстрее решить дело не настолько
идеалистично: за ним может скрываться личный интерес. Но это не мое дело.
 Я спросил меховщика:
 - Вы уверены, что это _т_а_ девушка?
 Он ответил:
 - Да. Я сказал ей свою фамилию и свое дело, и она улыбнулась.
Объяснила, где найти книги об инсектицидах. Когда я отходил, оттуда вышла
вторая девушка.
 - Хорошо! - сказал я немедленно. - Вот фотография второй девушки.
Скажите, вы разговаривали с девушкой за столом и вышла та, что на
фотографии. Или вы разговаривали с девушкой на фотографии, а другая вышла
из той комнаты?
 Он долго смотрел на девушку, потом на фотографию, потом на меня.
 - Они одинаковые.
 Я выругался про себя. Легкая улыбка пробежала по губам Сьюзен,
задержалась на мгновение перед тем, как исчезнуть. Должно быть, она на это
рассчитывала. Перерыв между семестрами. Вряд ли кто будет в библиотеке.
Никто не обратит внимания на библиотекарш, привычных, как книжные полки. А
если кто и посмотрит, то даже под присягой не скажет, кто из Библиотечных
Двойняшек это был.
 Теперь я _з_н_а_л_, что она виновна, но это мне ничего не давало.
 Я спросил:
 - Ну, так которая?
 Он ответил, стараясь побыстрее закончить допрос:
 - Я говорил с ней, с девушкой, которая сидит здесь за столом.
 - Верно, - спокойно подтвердила Сьюзен.
 Мои надежды, что ее подведут нервы, не оправдывались.
 Я спросил меховщика:
 - Вы подтвердите это под присягой?
 Он немедленно ответил:
 - Нет.
 - Хорошо. Хэтевей, уведи его. Отпусти домой.
 Профессор Родни коснулся моего локтя. Он прошептал:
 - Она не из тех, кто улыбается беспокоящему незнакомцу. За столом
была Луэлла-Мэри.
 Я пожал плечами. Представил себе, как докладываю это доказательство
комиссару.


 Четверо студентов оказались пустым номером и отняли немного времени.
Все они занимались исследованиями, знали, какие книги им нужны, на каких
полках они стоят. Прошли прямо к ним, не задерживаясь у стола. Никто не
мог сказать, Сьюзен или Луэлла-Мэри была за столом в определенное время.
Никто даже не поднимал головы от книг, прежде чем их всех не поднял крик.
 Пятым был Питер ван Норден. Он не отрывал взгляда от большого пальца
на правой руке - пальца с искусанным ногтем. И не смотрел на Сьюзен, когда
вошел.
 Я дал ему возможность немного посидеть и успокоиться.
 Наконец я сказал:
 - Что вы здесь делаете в это время года? Я понял, что сейчас перерыв
между семестрами.
 Он ответил:
 - В следующем месяце я сдаю квалификацию. Готовился. Квалификационный
экзамен. Если сдам, смогу заняться подготовкой к докторской диссертации.
 Я сказал:
 - Я полагаю, вы подходили к столу, когда пришли.
 Он то-то пробормотал.
 - Что?
 Он ответил так тихо, что вряд ли это можно считать улучшением:
 - Нет. Не думаю, чтобы я подходил к столу.
 - Не _д_у_м_а_е_т_е_?
 - Я не подходил.
 Я сказал:
 - Разве это не странно? Я понял, что вы были в хороших отношениях и с
Луэллой-Мэри, и с Сьюзен. Вы не поздоровались с ними?
 - Я беспокоился. Думал о предстоящем экзамене. Хотел заниматься. Я...
 - Значит вы даже не поздоровались? - Я взглянул на Сьюзен, чтобы
увидеть, как она это воспринимает. Она побледнела, но, может, мне просто
показалось.
 Я спросил:
 - Правда ли, что вы практически были помолвлены с одной из них?
 Он с деланным негодованием посмотрел на меня.
 - _Н_е_т_! Я не могу заключать помолвку до получения степени. Кто вам
сказал, что я был помолвлен?
 - Я сказал: практически помолвлены.
 - Н_е_т_! Ну, было несколько свиданий. Ну и что? Что такое одно-два
свидания?
 Я успокаивающе спросил:
 - Послушайте, Пит, которая из них была ваша девушка?
 - Говорю вам: ничего подобного не было.
 Он так решительно умывал руки от всего этого дела, будто старался
заковаться в невидимую броню.
 - Ну как? - неожиданно спросил я у Сьюзен. - Он подходил к вашему
столу?
 - Помахал рукой, проходя, - ответила она.
 - Правда, Пит?
 - Не помню, - мрачно ответил он. - Может быть. Ну и что?
 - Ничего, - ответил я. Внутренне я пожелал Сьюзен насладиться своим
достижением. Если она убила ради этого молодца, то сделала это зря. Мне
стало ясно, что отныне он будет стараться избегать ее, даже если она
выпадет со второго этажа прямо ему на голову.
 Сьюзен, должно быть, тоже поняла это. По взгляду, который она бросила
на Питера ван Нордена, я зачислил его во второго кандидата на цианид -
если она останется на свободе; а похоже, что останется.
 Я кивнул Хэтевею, чтобы он его увел. Вставая, Хэтевей спросил:
 - Эй, вы пользовались этими книгами? - И он показал на полки, где от
пола до потолка стояли свыше шестидесяти томов энциклопедии органической
химии.
 Парень оглянулся через плечо и с искренним удивлением ответил:
 - Конечно. Обязательно. Боже, неужели нельзя заглянуть в том Бейл...
 - Все в порядке, - заверил я его. - Иди, Эд.
 Эд Хэтевей нахмурился и вывел парня. Он не терпит, когда его теории
не оправдываются.
 Было уже около шести, и я не видел, что еще можно сделать.
Получается, показания Сьюзен и больше ничего. Если бы она была
рецидивистом с прошлым, мы могли бы извлечь из нее правду одним из
нескольких способов, эффективных, но довольно скучных. В данном случае эта
процедура казалась неразумной.
 Я повернулся к профессору, собираясь сказать ему об этом, но он
смотрел на карточки Хэтевея. Вернее, на одну из них, которую держал в
руке. Знаете, часто говорят, что руки у людей дрожат от возбуждения, но
видеть это приходится не часто. Но руки Родни тряслись, тряслись, как
язычок старомодного будильника.
 Он откашлялся.
 - Позвольте мне задать ей вопрос. Позвольте мне...
 Я посмотрел на него, потом снова сел.
 - Давайте, - сказал я. Терять мне было нечего.
 Он посмотрел на девушку и положил карточку на стол, пустой стороной
вверх.
 Потрясенно сказал:
 - Мисс Мори?
 Он как будто сознательно не назвал ее по имени.
 Она смотрела на него. Мне показалось на мгновение, что она
нервничает, но это тут же прошло, она по-прежнему была спокойна.
 - Да, профессор?
 Профессор сказал:
 - Мисс Мори, вы улыбнулись, когда меховщик объяснил вам свое дело.
Почему?
 - Я уже говорила, профессор Родни. Хотела быть любезной.
 - Но, может, было что-то странное в его словах Что-то забавное?
 - Я просто старалась проявить любезность, - настаивала она.
 - Может, вам показалась забавной его фамилия, мисс Мори?
 - Вовсе нет, - равнодушно ответила она.
 - Ну, что ж, до сих пор никто не упоминал его фамилию. Я сам ее не
знал, пока не посмотрел карточку. - И вдруг с сильным чувством он
воскликнул: - Как его фамилия, мисс Мори?
 Она помолчала, прежде чем ответить.
 - Не помню.
 - Не _п_о_м_н_и_т_е_? Он ведь вам ее назвал?
 Теперь в голосе ее звучало напряжение.
 - Ну и что? Просто фамилия. После всего случившегося вы хотите, чтобы
я запомнила какую-то иностранную фамилию, которую слышу впервые.
 - Значит, это была иностранная фамилия?
 Она увильнула от ловушки.
 - Не помню. Кажется, это была типично немецкая фамилия, но не помню.
Все равно что Джон Смит.
 Должен признаться, я не понимал, к чему ведет профессор. Я спросил:
 - Что вы хотите доказать, профессор Родни?
 - Я стараюсь доказать, - напряженно ответил он, - в сущности, я уже
доказал, что Луэлла-Мэри, погибшая девушка, сидела за столом, когда пришел
меховщик. Он назвал свою фамилию Луэлле-Мэри, и она соответственно
улыбнулась. А выходила из внутренней комнаты мисс Мори. Именно мисс Мори
только что кончила готовить чай и добавлять отраву.
 - Вы основываетесь на том, что я не могу вспомнить фамилию этого
человека! - взвизгнула Сьюзен Мори. - Это нелепо.
 - Нет, - ответил профессор. - Если бы вы были за столом, вы бы
запомнили его фамилию. Вам _н_е_в_о_з_м_о_ж_н_о_ было бы забыть ее.
Е_с_л_и_ вы были за столом. - Теперь он держал в руке карточку Хэтевея. И
сказал: - Имя меховщика Эрнст, а фамилия Бейлштейн. Его фамилия
Б_е_й_л_ш_т_е_й_н_!
 Сьюзен как будто ударили в живот. Она побледнела, как порошок талька.
 Профессор напряженно продолжал:
 - Ни один работник химической библиотеки не может забыть фамилию
человека, который заявляет, что его зовут Бейлштейн. Ежедневно тут десятки
раз упоминается шестидесятитомная энциклопедия, и обычно ее называют
просто "Бейлштейн". Это все равно что Матушка Гусыня, что Джордж
Вашингтон, что Христофор Колумб. Для нее эта фамилия должна быть привычней
всех других.
 - Если эта девушка утверждает, что забыла фамилию, это доказывает,
что она ее никогда не слышала. А не слышала потому, что ее не было за
столом.
 Я встал и мрачно спросил:
 - Ну, мисс Мори, - я тоже сознательно не назвал ее по имени, - что вы
на это скажете?
 Она истерически закричала. Через полчаса она созналась.

====================




Айзек Азимов. Что это за штука - любовь?

 Перевод с английского Владимира БАКАНОВА

 У этого рассказа сложная история. Она началась в году 1938-м или 1939-м, когда один журнал, названия которого я приводить не стану, на протяжении полудюжины номеров пытался «раскрутиться», публикуя то, что я могу определить как «пикантные фантастические рассказы». Учитывая сексуальную свободу, допустимую для современных авторов, те древние «пикантные» рассказы ныне читаются примерно как «Двойняшки Боббси в космосе», но тогда немногочисленные читатели того журнала воспринимали их как «клубничку».
Основными сюжетами тех рассказов была горячая страсть инопланетных монстров к земным женщинам. Одежду у женщин непременно срывали, а не снимали, а их груди описывали набором эллиптических фраз. (Да, я знаю, что получился каламбур.) Журнал помер заслуженной смертью, и не столько из-за опубликованного в нем секса и садизма, сколько из-за смертельной одинаковости своих материалов и полуграмотных «произведений».
Занавес опускается и вновь поднимается в 1960 году. У журнала «Плейбой» появляется желание повеселиться за счет фантастики. В нем публикуется статья под названием «Девушки для склизкого бога», в которой вся фантастика (правда, добродушно) представлена как сплошной секс и садизм. Они могли отыскать очень мало настоящего материала для сатиры, потому что до 1960 года не существовало другой области литературы (пожалуй, за исключением рассказиков для детей в бюллетенях воскресных школ) столь пуританской,как фантастика. После 1960 года сексуальное либертарианство проникло даже в научную фантастику.
Поэтому «Плейбою» пришлось иллюстрировать свою статью забавно-сексуальными обложками вымышленных журналов, а все цитаты выдирать из единственного источника — того самого журнала, что я упоминал выше.
Когда Селия Голдсмит, редактор журнала «Amazing Stories», прочитала эту статью, она немедленно позвонила мне и предложила написать рассказ под названием «Плейбой и склизкий бог» — сатиру на сатиру. У меня возникло сильное искушение написать такой рассказ по нескольким причинам:
1) Мисс Голдсмит нельзя описать — ее надо видеть. Я не знаю другого редактора НФ журнала , столь похожего на девушку из шоу, а меня эстетически привлекают ( или что-то в этом роде) девушки именно такого типа.
2) Я воспринимаю фантастику всерьез, и меня очень задело, что «Плейбой» высмеял ее, воспользовавшись журнальчиком 1938 года. Мне захотелось отплатить им той же монетой.
3) Я быстро придумал, что именно хочу написать. Поэтому я написал рассказ «Плейбой и склизкий бог»,
вставив в него несколько тех же цитат, что использовал «Плейбой», и попытавшись изобразить, каким в действительности может оказаться контакт между сексуально озабоченным инопланетянином и земной женщиной. (Следует упомянуть, что последние три абзаца написаны мисс Голдсмит. В моем варианте оказалась весьма претенциозная концовка, а у мисс Голдсмит получилась гораздо удачнее. Поэтому я решил оставить ее вариант, и не только в журнале, но и здесь.)
Осталась проблема с названием — оно было попросту отвратительным. Когда покойный (увы!) Грофф Конклин, один из неутомимейших составителей антологий, решил вставить этот рассказ в очередную свою антологию, он меня довольно-таки жалостливо спросил, нет ли у меня другого названия. — Еще бы! Как насчет «What is This Thing Called Love?» Грофф оказался очень доволен, я тоже. Он использовал это название, и здесь этот рассказ называется так же.



 - Два совершенно разных вида! - настаивал капитан Гарм,
пристально рассматривая доставленные на корабль создания.
Его оптические органы выдвинулись далеко вперед, обеспечивая
максимальную контрастность.
 Проведя месяц на планете в тесной шпионской капсуле,
Ботакс, наконец, блаженно расслабился.
 - Не два вида, - возразил он, - а две формы одного вида.
 - Чепуха! Между ними нет никакого сходства.
Благодарение Вечности, внешне они не так мерзки, как многие
обитатели Вселенной. Разумный размер различимые члены... У
них есть речь?
 - Да, капитан, - ответил Ботакс, меняя окраску глаз. -
Мой рапорт описывает все детально. Эти существа создают
звуковые волны при помощи горла и рта, - что-то вроде
сложного кашля. Я и сам научился. Это очень трудно.
 - Так вот отчего у них такие невыразительные глаза.
Однако почему вы настаиваете, что они принадлежат к одному
виду? Смотрите: у того, что слева, усики длиннее, и само
оно меньше и по-другому сложено. В верхней части у него
выпирает что-то чего, нет у того, что справа. Они живы?
 - Живы, но без сознания, - прошли курс психолечения для
подавления страха. Так будет проще изучать их поведение.
 - А стоит изучать? Мы и так не укладываемся в сроки, а
нам нужно исследовать еще пять миров большего значения, чем
этот. Кроме того, трудно поддерживать Временной Стасис, я
бы хотел вернуть их и продолжать...
 Веретенчатое тело Ботакса даже завибрировало от
возмущения. Скошенная трехпалая рука качнулась в
отрицательном жесте, а глаза перевели спектр беседы целиком
в красный свет.
 - Спаси нас Вечность, капитан! Мы стоим перед
серьезнейшим кризисом. Эти создания могут оказаться самыми
опасными в галактике - именно потому, что у них две формы.
 - Не понимаю.
 - Капитан, планета уникальна. Она настолько уникальна,
что я сам не в состоянии осознать все последствия.
Например, почти все виды представлены в двух формах. Если
позволите употребить их звуки, то первая меньшая называется
"женской" а вторая - "мужской", они то сознают разницу.
 Гарм мигнул.
 - Какое отвратительное средство связи.
 - Чтобы оставить потомство, эти две формы должны
сотрудничать.
 Капитан с любопытством разглядывавший пленников, резко
выпрямился.
 - Сотрудничать? Что за чепуха? Самый фундаментальный
закон жизни - каждое существо приносит потомство в
глубочайшем и сокровенном общении с собой. Что же еще
делает жизненные формы жизненными?
 - Чтобы одна форма произвела потомство, другая должна
участвовать в этом, - упрямо повторил Ботакс.
 - Каким образом?
 - Очень трудно выяснить. Эта процедура считается у
аборигенов интимной. В местной литературе я не мог найти
точного и исчерпывающего описания. Но мне удалось вывести
кое-какие разумные заключения.
 Гарм покачал головой.
 - Нелепо. Почкование является священнейшим, самым
интимным процессом на десятках тысяч планет.

 Как сказал великий фотобард Левуллин: "Во время
почкования, во время почкования, в то самое прекрасное
мгновение, когда..."
 - Капитан, вы не поняли. Это сотрудничество между
формами приводит к рекомбинации генов. Таким образом, в
каждом поколении осуществляются новые варианты. Они
развиваются в тысячи раз быстрее нас!
 - Вы хотите сказать, что гены одного индивидуума могут
комбинироваться с генами другого? Вы понимаете, насколько
это смехотворно с точки зрения физиологии клетки?
 - И все же, - нервно произнес Ботакс под тяжелым
взглядом капитана, - эволюция ускоряется. Это просто мир
разгула видов их здесь миллион с четвертью.
 - Двенадцать с четвертью будет ближе к истине. Не стоит
принимать на веру то, что написано в туземной литературе.
 - я сам видел в очень маленьком регионе сотни различных
видов. Говорю вам, капитан, дайте им время, и они
разовьются в расу, способную превзойти нас и править
галактикой.
 - Докажите, что сотрудничество, о котором вы ведете
речь, имеет место, и я рассмотрю ваши предложения. В
противном случае я сочту ваши фантазии нелепыми, и мы
двинемся дальше.
 - Докажу! - Глаза Ботакса засверкали ярким желтым
огнем. - Обитатели этого мира уникальны еще и в другом
отношении. Они предвидят достижения, которых пока не

добились. Вероятно, это следствие их веры в быстрое
развитие Я перевел их термин для такой литературы как
"научная фантастика". И читал почти исключительно научную
фантастику, потому что считаю, что в своих мечтах они ярче
выразят себя и свою угрозу нам. И именно из научной
фантастики я вывел метод их сотрудничества.
 - Как вам это удалось?
 - У них есть периодическое издание, которое иногда
публикует научную фантастику, полностью посвященную
разнообразным аспектам этого сотрудничества. Его название
звучит приблизительно так "Плейбой". Там не выражаются
абсолютно ясно, что весьма раздражает, но допускаются
прозрачные намеки. Очевидно, существо, подбирающее рассказы
для издания, только этой темой и интересуется. Отсюда я и
знаю, как все происходит. Капитан, после того как на наших
глазах появится молодняк, умоляю вас: прикажите развеять
эту планету на атомы!
 - Ладно, - утомленно согласился капитан Гарм. -
Приведите их в сознание и делайте свое дело.
 Мардж Скидмор неожиданно осознала, где находится. Она
отчетливо вспомнила перрон в сгущающихся сумерках; перрон
был почти пуст, - один мужчина стоял рядом с ней, другой - в
противоположной стороне. Уже слышался шум подходящего
поезда.
 Затем - вспышка, ощущение, будто тебя выворачивают
наизнанку, и полуиллюзорное видение какого-то тонкого
существа покрытого слизью, и...
 - О боже, - простонала Мардж - я все еще здесь. Она
чувствовала слабое отвращение, но не страх и была почти
горда, что не чувствует страха. Тут же стоял мужчина - тот
самый, что был рядом на платформе.
 - Вас они тоже прихватили? - спросила Мардж. - Кого
еще?
 Чарли Гримвольд попытался поднять руку, чтобы снять
шляпу и пригладить волосы, но не сумел пошевельнуть пальцем,
что-то мешало, казалось тело стягивает резиновый кокон.
Чарли посмотрел на тонколицую женщину - лет за тридцать,
отметил он, но довольно привлекательная. В данных
обстоятельствах ему хотелось очутиться подальше отсюда, даже
общество очаровательной женщины его не утешало.
 - Не знаю мадам. Я стоял на платформе.
 - Я тоже.

 - Потом увидел вспышку и... Это, наверное, марсиане.
 Мардж энергично кивнула.
 - И я так думаю. Вы боитесь?
 - Как ни странно, нет.
 - Я тоже не боюсь. Удивительно, правда? О боже, одно
из них подходит!.. Если эта тварь коснется меня, я закричу.
Посмотрите на его кожу - вся в слизи! Меня тошнит.
 Ботакс приблизился и, как можно тщательнее выговаривая
слова, произнес:

 - Создания! Мы не причиним вам вреда. Мы только
попросим показать ваше сотрудничество.
 - Э да оно разговаривает! - удивился Чарли. - Что ты
имеешь в виду под "сотрудничеством"?
 - Оба. Друг с другом, - пояснил Ботакс.
 - Вы понимаете, что он хочет сказать? - Чарли

вопросительно посмотрел на Мардж.
 - Не имею понятия, - надменно бросила она.
 - Я имею в виду... - Ботакс употребил короткий термин
никогда не попадавшийся ему в литературе, но встречающийся в
устной речи как синоним искомой процедуры.
 Мардж залилась краской и воскликнула.
 - Что?!
 Ботакс и капитан Гарм в ужасе заткнули слуховые
отверстия и болезненно задрожали.
 Мардж яростно и неразборчиво продолжала:
 - Какая наглость! Я замужняя женщина. О, если бы мой
Эд был здесь... А вы, умник, - она повернулась к Чарли,
преодолевая резиновое сопротивление, - кем бы вы ни были,
если думаете...
 - Мадам, мадам! - взмолился в отчаянии Чарли. - Это не
моя идея, клянусь вам!
 Поверьте, я не такой человек. Я тоже женат. У меня
трое детей! Послушайте...
 Капитан Гарм был недоволен.
 - Что происходит, исследователь Ботакс? Я не намерен
слушать эту какофонию.
 Ботакс сверкнул багряной краской смущения.
 - Видите ли, ритуал весьма сложен. Они обязаны
выказывать сперва признаки нерасположения, как я понял для
улучшения результата. После этой начальной стадии должны
быть удалены кожи.
 - Они свежуются?!
 - Нет, это у них искусственные кожи, которые снимаются
безболезненно. Снятие кожи особенно необходимо для меньшей
формы.
 - Ну ладно, велите им снять кожи. Честное слово,
Ботакс, я не нахожу это приятным...
 - Пожалуй, мне не стоит просить меньшую форму удалить
кожу. Думаю, нам следует точно придерживаться ритуала. Я
прихватил с собой экземпляр издания "Плейбой", здесь кожи
удаляются насильственно. Например "...грубо сорвав одежду с
ее стройного тела, он ощутил теплую упругость ее груди..." и
дальше в том же духе.
 - Грудь? - переспросил капитан. - Я не разобрал вашей
вспышки.
 - Мне пришлось ввести ее для обозначения термина,
относящегося к двум выпуклостям в верхней части меньшей
формы.
 - Понимаю, понимаю. Ну, скажите большему, чтобы он
удалил кожу меньшего. Что за отвратительная процедура!..
 Ботакс повернулся к Чарли.
 - Сэр, - произнес он, - не будете ли вы так любезны
сорвать одежду с ее стройного тела? Я выпущу вас для этой
цели.
 Глаза Мардж расширились, и она в ярости обернулась к
Чарли.
 - Не смейте! Не прикасайтесь ко мне, вы слышите
сексуальный маньяк!
 - Я? - жалобно запричитал Чарли. - Мадам я тут ни при
чем! Послушайте, - повернулся он к Ботаксу, у меня трое
детей и жена. Узнай она только, что меня подозревают в том,
что я срываю, понимаете ли платья, - и мне придется
несладко. Вы знаете, что делает моя жена, заметив, что я
просто взглянул на какую-нибудь женщину? Она...
 - Он все еще не расположен? - нетерпеливо спросил
капитан.
 - Очевидно, - признал Ботакс. - Непривычная обстановка
может продлить данную стадию. Так как я знаю, что вам это
было бы неприятно, эту часть ритуала я выполню сам. В
космических рассказах часто описывается, как с делом
справляются существа из других миров. Например, здесь - он
покопался в своих записках, - действует совершенно
омерзительное создание! Они не могли себе даже представить
таких красавцев как мы.
 - Продолжайте, продолжайте! Не тяните время! -
приказал капитан.
 - Да... Вот "Чудовище ринулось к девушке. 3аливаясь
слезами и отчаянно крича, она оказалась в объятиях монстра.
Когти проскребли по ее трепещущему телу, сдирая юбку
лохмотьями". Видите, туземное существо кричит от
возбуждения, ощущая удаление покровов.
 - Тогда действуйте, Ботакс! Только, пожалуйста, не
допускайте визгов. Я весь дрожу от этих звуковых волн.
 Ботакс вежливо обратился к Мардж:
 - Если вы не возражаете...
 Мардж скверно выругалась.
 - Не прикасайся! Не прикасайся мерзкая тварь! Ты
испачкаешь мне платье! А оно стоит двадцать четыре доллара.
Отойди чудовище! - Она отчаянно пыталась защититься от
непрошеных рук. - Ладно, я сама сниму его.
 Мардж потянула молнию и бросила гордый взгляд на Чарли.
 - Не смейте глядеть!
 Чарли пожал плечами и закрыл глаза. Мардж сняла платье.
 - Ну, хорошо? Вы довольны?
 Капитан Гарм недоуменно постукивал пальцами по столу.
 - Это и есть грудь? А почему другое создание отвернуло
голову?
 - Нерасположение. Нерасположение! - уверенно заявил
Ботакс. - Кроме того, нужно удалить и другие кожи.
Обнаженную грудь постоянно описывают в виде шаров цвета
слоновой кости. Вот у меня здесь рисунки из этих
фантастических рассказов.
 Капитан задумчиво переводил взгляд с иллюстрации на
Мардж и обратно.
 - Что такое "слоновая кость"?
 - Вещество, из которого состоят клыки одного большого
животного.
 - Ага! - Капитан Гарм залился зеленым светом
удовольствия. - Теперь все ясно. Меньшая форма принадлежит
к воинственной секте, а выпуклости являются оружием, которым
она сокрушает врага!
 - Нет-нет, они, как я понимаю, мягкие.
 Маленькая коричневая рука Ботакса скользнула в
направлении объекта разговора; Мардж взвизгнула и отпрянула.
 - Какое же тогда у них назначение?
 - Мне кажется, - произнес Ботакс с некоторым сомнением,
- что они используются для кормления молоди.
 - Молодняк их съедает?! - воскликнул ошеломленный
капитан.
 - Не совсем так. Эти объекты выделяют жидкость,
потребляемую молодью. Капитан страдальчески закрыл голову
всеми тремя руками.
 Трехрукое, скользкое, пучеглазое чудовище, - сказала
Мардж.
 - Верно, - согласился Чарли.
 - Ладно, ладно, бесстыдник. Побольше следите за своими
глазами!
 - Поверьте, я стараюсь не смотреть...
 Ботакс вновь приблизился.
 - Мадам, не могли бы вы снять все остальное?
 Мардж сжалась.

 - Никогда!
 - В таком случае это сделаю, я если позволите.
 - Не прикасайтесь! О боже, боже... Хорошо сама сниму.
 Делая то, что обещала, Мардж бормотала себе под нос и
бросала в сторону Чарли гневные взгляды.

 - Ничего не происходит, - заметил капитан в глубоком
разочаровании. - Это, должно быть, бракованный экземпляр.
 Ботакс принял реплику на свой счет.
 - Сэр!

 - Но грудь этого создания вовсе не похожа на шары, кроме
того, она почти бесцветна.
 - Ерунда, - возразил Ботакс. - Надо считаться с
возможностью естественных отклонений. Впрочем, мы спросим у
самого существа. - Он повернулся к Мардж. - Мадам, с вашей
грудью все в порядке?
 Глаза Мардж широко раскрылись, и некоторое время она не
могла даже дышать.
 - Вот уж, - наконец проговорила она. - Может, я и не
Джина Лоллобриджида и не Анита Экберг, но у меня все в
порядке, благодарю вас... О-о, если бы Эд был здесь! - Она
повернулась к Чарли. - Эй, скажите этому пучеглазому
чудовищу, что я вполне развита!
 - Э-э, - осмелился заметить Чарли. - Вы забываете, что
я не смотрю.
 - О да, вы уж не смотрите. Такие типы только и знают,
что похотливо глазеть на женщин. Можете чуть-чуть
взглянуть, но не больше, если в вас есть хоть что-то от
джентльмена, чему я, разумеется, не верю.
 - Ну, - промолвил Чарли, - я не хотел бы оказаться

замешанным в таком деликатном деле, но полагаю, что у вас
все в норме.
 - Полагаете?! Вы что, слепой? К вашему сведению, я
однажды была претенденткой на звание Мисс Бруклин, и если
проигрывала, так это - линия талии, а не..
 - Конечно, конечно... Грудь восхитительна, честно. -
Чарли энергично кивнул Ботаксу. - В полном порядке. Я не
специалист, вы понимаете, но по мне она хороша.
 Мардж успокоилась.
 Ботакс почувствовал прилив сил.
 - Большая форма проявляет интерес, капитан.
 Стимул работает. Теперь - последняя стадия.
 - В чем она заключается?
 - Сущность ее состоит в том, что аппарат речи и
поглощения пищи одного существа накладывается на аналогичный
аппарат другого. Позвольте мне для этого процесса ввести
такую вспышку: "поцелуй".
 - Меня тошнит от этой мерзости... - простонал капитан.
 - Это кульминация. Во всех историях после того, как
кожи удалены, формы обхватывают друг друга конечностями и
предаются горячим поцелуям. Вот один пример, взятый наугад.
"Он схватил девушку и жадно приник к ее пылающим губам".
 - Может быть, одно существо пожирает другое? -
предположил капитан.
 - Ничего подобного,- нетерпеливо возразил Ботакс, - Это
жгучие поцелуи.
 - Жгучие? Происходит сгорание?
 - Очевидно, нет. Тут, вероятно, подчеркивается факт
повышения температуры. Чем выше температура, тем успешнее,
надо полагать, происходит производство молоди. Без этой
ступени потомство получить невозможно. Это и есть
сотрудничество, о котором я говорил.
 - И все?
 Все, - подтвердил Ботакс. - Ни в одном из рассказов,
даже в тех, что печатаются в "Плейбое", я не нашел описания
какой-либо дальнейшей активности, связанной с
детопроизводством. Иногда описание поцелуев завершают

серией точек, но, я полагаю, что это обозначает просто
большее число поцелуев. Один поцелуй на каждую точку, -
когда хотят произвести целое множество молоди.
 - Только одного, пожалуйста, и немедленно.
 - Разумеется, капитан.
 Ботакс торжественно произнес.
 - Сэр, поцелуйте, пожалуйста, леди.
 - Послушайте, я не могу двинуться, - сказал Чарли.
 - Конечно, я освобожу вас.
 - Леди это может не понравиться.
 - Уж будьте уверены, мне это не понравится! Держитесь
от меня подальше! - прошипела Мардж.
 - Мадам, может, не стоит их сердить? Мы можем.., ну...
только сделать вид.
 Она колебалась, сознавая справедливость опасения.
 - Ну, ладно. Но чтоб без всяких штучек! Я не привыкла
целоваться с каждым встречным!
 - Разумеется, мадам. Уверяю вас, это не моя затея.
 Мардж сердито бормотала.
 - Гадкие чудовища! Ишь...
 Чарли приблизился, смущенно положил руки на голые плечи
Мардж, и их губы встретились.
 Капитан Гарм раздраженно вспыхнул:
 - Я не чувствую повышения температуры.
 Его тепловоспринимающие усики полностью распрямились и
дрожали на голове.
 - Я тоже - растерянно признался Ботакс. - Но мы все
делали в точности как написано в - этих историях.
 Пожалуй, его конечности должны быть более
распростертыми. О, вот так... Смотрите, действует!
 Почти случайно рука Чарли скользнула вдоль мягкого
обнаженного торса Мардж. На миг она, казалось, приникла к
нему, затем внезапно отдернулась.
 - Отпустите! - прошипела Мардж. Неожиданно она сжала
зубы, и Чарли с диким криком отскочил в сторону, зализывая
кровоточащую нижнюю губу.
 - За что, мадам? - воскликнул он жалобно.
 - Мы договорились только делать вид. Что вы на меня
уставились? Господи, ну и в компанию я попала!
 Капитан Гарм быстро засиял голубым и желтым.
 - Все закончено? Сколько теперь нужно ждать?
 - Мне кажется, это происходит сразу. Сами знаете, когда
вы почкуетесь - вы почкуетесь.
 - Да? После всего того, что я здесь видел, не думаю,
что когда-нибудь смогу почковаться. Пожалуйста,
заканчивайте побыстрее.
 - Один момент, капитан.
 Однако время шло, и сияние капитана медленно становилось
мрачно-оранжевым, а Ботакс почти угас. Наконец Ботакс
спросил:
 - Простите, мадам, когда вы будете почковаться?
 - Когда я буду что?
 - Производить потомство.
 - У меня уже есть ребенок.
 - Я имею в виду производить потомство сейчас.
 - Но я еще не готова для другого ребенка.
 - Что, что? - потребовал капитан. - Что она говорит?
 - Кажется, - слабо произнес Ботакс, - пока она не

намерена иметь маленького.
 Капитан яростно вспыхнул всеми цветами радуги.
 - Вы знаете, что я думаю, Исследователь? Я думаю, что у
вас больное извращенное мышление. С этими существами ничего
не происходит. Между ними нет никакого сотрудничества, и не
появляется никакая молодь. Я думаю, что это два разных
вида, а вы валяете со мной дурака!
 - Но капитан, - начал Ботакс.
 - Молчать! - рявкнул Гарм. - Не спорьте со мной. С
меня достаточно. Вы домогались личной славы и наград, и я
позабочусь, чтобы вы их не получили. Немедленно избавьтесь
от этих созданий! Отдайте им их кожи и верните на то место,
откуда взяли. Все расходы, связанные с поддержанием
Временного Стасиса будут вычтены из вашей зарплаты.
 - Но капитан...
 - Это приказ! - Гарм метнул на Ботакса испепеляющий
взгляд. Один вид, две формы, груди, поцелуи,
сотрудничество. Вы болван, Исследователь, извращенное и
больное - да-да- больное существо! Дрожа всеми членами,
Ботакс стал настраивать приборы.
 Они стояли на пустынном перроне, дико озираясь по
сторонам. Сгущались сумерки, и подходящий поезд давал знать
о себе приближающимся гулом.
 - Неужели все это на самом деле было? - неожиданно
спросила Мардж.
 Чарли кивнул.
 - Отчетливо помню.
 - Нам никто не поверит.
 - Послушайте, я сожалею, что вы были поставлены в
неловкое положение. Это не моя вина.
 - Конечно, понимаю.
 Мардж, потупившись, изучала деревянную платформу под
ногами. Поезд приближался.
 - Э-э... Вы вовсе не были плохи. То есть вы были
изумительны, только я не решался вам сказать.
 - Может, не откажетесь выпить со мной чашечку кофе для
успокоения? Моя жена ее пока нет.
 - Правда?! И Эд уехал за город на уик-энд, так что меня
ждет пустая квартира. Наш мальчик у моей мамы, - пояснила
Мардж.
 Поезд подъехал, но они уже шли по улице. В баре они
позволили себе чуть-чуть выпить, а потом Чарли не мог
отпустить ее одну в темноте и, естественно, проводил домой.
Конечно, Мардж была обязана пригласить его зайти.
 Тем временем в космическом корабле несчастный Ботакс
предпринимал последнюю попытку доказать свою правоту. Пока
Гарм готовил корабль к отлету, Ботакс торопливо установил
узколучевой видеоэкран. Он сфокусировал луч на Чарли и

Мардж в ее квартире. Усики Ботаса напряглись, а глаза
засияли переливчатым светом.
 - Капитан Гарм! Капитан! Посмотрите, что они сейчас
делают!
 Но в это мгновение корабль вышел из Временного Стасиса.

====================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ЧТО ЕСЛИ...


Нетрудно понять, о чем чаще всего спрашивают любого автора-фантаста: <Где вы берете идеи?>
Полагаю, тот, кто задает вопрос, уверен, что существует некая таинственная разновидность вдохновения, которую можно вызвать лишь странными, а возможно, и недозволенными способами, или же что писатель совершает для этого зловещий ритуал - не исключено, что и с вызовом дьявола.
Однако на этот вопрос есть единственный ответ: <Идею можно отыскать где угодно, если только у вас есть желание достаточно долго и упорно размышлять>.
Похоже, эти <долго> и <упорно> разочаровывают спрашивающих. Восхищение вами заметно снижается, а у вас рождается ощущение, что вы публично признались в жульничестве. В конце концов, если весь секрет в <долго> и <упорно>, то писать может каждый.
Странно, однако, что пишут лишь немногие.
Как бы то ни было, однажды моя жена не выдержала и задала мне этот вопрос, хотя знала, что я не люблю на него отвечать. В 1949 году, когда я получил должность в медицинском колледже Бостонского университета, мы переехали в окрестности Бостона и время от времени ездили на поезде в Нью-Йорк навестить ее или мою семью.
И вот однажды во время такой поездки она, наверное от скуки, и задала мне Тот Самый Вопрос. И я ответил:
- Да где угодно. Если захочу, я, может быть, смогу придумать рассказ о нашей поездке.
- Так попробуй, - естественно, сказала она.
Тогда я хорошенько подумал и рассказал ей историю о поездке в поезде, которую после возвращения домой напечатал на машинке и назвал <What If...>.
Этот рассказ необычен для меня и в другом смысле. В любовных историях я не силен. Почему это так, я предоставляю объяснять какому-нибудь салонному психиатру. Я лишь отмечаю сам факт.
Иногда в моих рассказах появляются женщины. В одном редком случае, в рассказе <Hostess>, женщина даже стала героиней. Но и в этих случаях любовная линия в рассказах, если и появляется, то остается побоку.
Однако <What If...> - чисто романтическая история. Всякий раз, думая об этом, я поражаюсь. И считаю, что из всех моих многочисленных рассказов это единственный с серьезной (в противоположность непристойным) любовной линией. О, небеса!


 Разумеется, Норман и Ливи опаздывали - когда спешишь на поезд, в
последнюю минуту непременно что-нибудь да задержит, - и в вагоне почти не
осталось свободных мест. Пришлось сесть впереди, так что взгляд упирался в
скамью напротив, обращенную спинкой к движению и примыкавшую к стенке
вагона. Норман стал закидывать чемодан в сетку, и Ливи досадливо
поморщилась.
 Если какая-либо пара сядет напротив, придется всю дорогу до
Нью-Йорка, несколько часов кряду, с глупейшим ощущением неловкости пялить
глаза друг на друга, что едва ли приятнее - отгородиться барьерами
газетных листов. Но искать по всему поезду, не найдется ли еще где-нибудь
свободного места, тоже нет смысла.
 Нормана, кажется, все это ничуть не трогало, и Ливи немножко
огорчилась. Обычно они на все отзываются одинаково. Именно поэтому, как
уверяет Норман, он и по сей день нимало не сомневается, что правильно
выбрал себе жену.
 "Мы подходим друг другу, Ливи, это главное, - говорил он. - Когда
решаешь головоломку и один кусочек в точности подошел к другому, значит он
то здесь и нужен. Никакой другой не подойдет. Ну а мне не подойдет никакая
другая женщина".
 А она смеется и отвечает:
 "Если бы в этот день ты не сел в трамвай, мы бы, наверное, никогда бы
и не встретились. Что бы ты тогда делал?"
 "Остался бы холостяком, разумеется. И потом, не в тот день, так в
другой, все равно, я бы познакомился бы с тобой через Жоржетту".
 "Тогда все вышло бы по-другому".
 "Нет, так же".
 "Нет, не так. И потом, Жоржетта ни за что бы меня с тобой не
познакомила. Она тебя приберегала для себя и уж постаралась бы не
обзаводиться соперницей. Не тот уж у нее характер".
 "Что за чепуха".
 И тут Ливи - в который уже раз - спросила:
 - Слушай, Норман, а что если бы ты пришел на угол минутой позже и сел
бы не в тот трамвай, а в следующий? Как по твоему, что бы тогда было?
 - А что если у всех рыб выросли крылья и они улетели бы на высокие
горы? Что бы мы тогда ели по пятницам?
 Но они тогда все-таки сели в тот самый трамвай, и рыб не растут
крылья, а потому они уже пять лет женаты и по пятницам едят рыбу. И так
как они женаты уже целых пять лет, они решили это отпраздновать и едут на
неделю в Нью-Йорк.
 Тут она вернулась к настоящему:
 - Неудачные нам все-таки попались места.
 - Да, верно, - сказал Норман. - Но ведь напротив пока никого нет, так
что мы более или менее одни хотя бы до Провиденса.
 Но Ливи это не утешило, и недаром она огорчилась: по проходу шагал
маленький кругленький человечек. Откуда он, спрашивается взялся? Поезд
прошел уже пол пути между Бостоном и Провиденсом. Если этот человечек
раньше где-то сидел, чего ради ему вздумалось менять место? Ливи достала
пудреницу и погляделась в зеркало. Если не обращать внимания на этого
коротышку, может он еще и пройдет мимо. И она поправила свои
светло-каштановые волосы, которые чуточку растрепались, пока они с
Норманом бежали к поезду, и принялась изучать в зеркальце голубые глаза и
маленький пухлый рот - Норман уверяет, что губы ее всегда сложены для
поцелуя.
 Недурно, подумала она, глядя на свое отражение.
 Потом она подняла глаза - тот человечек уже сидел напротив. Он
встретился с нею взглядом и широко улыбнулся. От улыбки во все стороны
разбежались морщинки. Он поспешно стянул шляпу и положил ее на свой багаж
- маленький черный ящичек. Тотчас на голове у него вокруг голой, как
пустыня, лысины вздыбился венчик седых волос.
 Ливи невольно улыбнулась в ответ, но тут взгляд ее снова упал на
черный ящик - и улыбка угасла. Она тронула Нормана за локоть.
 Норман поднял глаза от газеты. Брови у него такие грозные - черные,
сросшиеся, - что впору испугаться. Но темные глаза из под этих бровей
глянули на нее, как всегда, и ласково и словно бы чуть насмешливо.
 - Что случилось? - спросил Норман. На человечка напротив он не
взглянул.
 Кивком, потом рукой Ливи пыталась незаметно показать, что именно ее
поразило. Но толстяк не сводил с нее глаз, и она почувствовала себя
преглупо, потому сто Норман только уставился на нее, ничего не понимая.
Наконец она притянула его к себе и шепнула на ухо:
 - Ты разве не видишь? Смотри, что написано у него на ящике.
 И сама посмотрела еще раз. Да, так и есть. Надпись была не очень
заметна, но свет падал вкось и на черном фоне виднелось блестящее пятно, а
на нем старательно округлым почерком было выведено:
 ЧТО ЕСЛИ....................
 Человечек снова улыбнулся. Он торопливо закивал и несколько раз кряду
ткнул пальцем в эту надпись, а потом себе в грудь.
 Норман повернулся к жене, а потом сказал тихонько:
 - Наверное, его так зовут.
 - Да разве такие имена бывают? - возразили Ливи.
 Норман отложил газету.
 - Сейчас увидишь. - И, наклонившись к человечку, сказал: - Мистер,
Если?
 Тот с готовностью поглядел на него.
 - Не скажете ли, который час, мистер Если?
 Человечек вытащил из жилетного кармана большущие часы и показал
Норману циферблат.
 - Благодарю вас, мистер Если, - сказал Норман. И шепнул жене: - Вот
видишь.
 Он уже хотел опять взяться за газету, но человечек стал открывать
свой ящик и несколько раз многозначительно поднял палец, словно старался
привлечь внимание Нормана и Ливи. Он достал пластинку матового стекла,
примерно 9 дюймов в длину, шести в ширину и около дюйма толщиной. Края
пластины были скошены, углы закруглены, поверхность совершенно слепая и
гладкая. Потом человечек вытащил проволочную подставку и надежно приладил
к ней пластинку. Установил это сооружение у себя на коленях и гордо
посмотрел на попутчиков.
 Ливи вдруг ахнула:
 - Смотри, Норман, это вроде кино!
 Норман наклонился поближе. Потом поднял глаза на человечка.
 - Что это у вас? Телевизор новой системы?
 Человечек покачал головой, и тут Ливи сказала:
 - Норман, да это мы с тобой!
 - То есть как?
 - Разве ты не видишь? Это тот самый трамвай. Вон ты сидишь на задней
скамейке, в старой шляпе, уже три года, как я ее выкинула. А вот мы с
Жоржеттой идем по проходу. И толстая дама загородила дорогу. Вот, смотри!
Это мы! Неужели не узнаешь?
 - Какой-то обман зрения, пробормотал Норман.
 - Но ведь ты же видишь, правда? Так вот почему он называет это "Что
если". Эта штука нам сейчас покажет, что было бы, если... если бы трамвай
не качнуло на повороте...
 Она ничуть не сомневалась. Она была очень взволнована и ничуть не
сомневалась, что так оно и будет. Она смотрела на изображение в матовом
стекле - и предвечернее солнце померкло, и невнятный гул голосов позади, в
вагоне, начал стихать.
 Как она помнила тот день! Норман был знаком с Жоржеттой и уже хотел
встать и уступить ей место, но вдруг трамвай качнуло на повороте, Ливи
пошатнулась - и шлепнулась прямо ему на колени. Получилось очень смешно и
неловко, но из этого вышел толк. Она до того смутилась, что он поневоле
должен был проявить какую-то учтивость, а потом и разговор завязался. И
вовсе не потребовалось, чтобы Жоржетта их знакомила. К тому времени, как
они оба вышли из трамвая, Норман уже знал, где Ливи работает.
 Она и по сей день помнит, какими злыми глазами смотрела на нее тогда
Жоржетта, как натянуто улыбнулась, когда они стали прощаться. Потом
сказала:
 - Ты, кажется, понравилась Норману.
 - Что за глупости! - возразила Ливи. - Просто он человек вежливый. Но
у него славное лицо, правда?
 Всего через каких-нибудь полгода они поженились.
 И вот он опять перед ними, тот трамвай, а в трамвае - Норман, она и
Жоржетта. Пока она так думала, мерный шум поезда, торопливый перестук
колес затихли окончательно. И вот она в тряском, тесном трамвайном вагоне.
Она с Жоржеттой только что вошли.


 Ливи покачивалась в лад ходу трамвая, как и остальные сорок
пассажиров, - все они, стоя ли, сидя ли, подчинялись одному и тому же
однообразному и нелепому ритму. Потом она сказала:
 - Тебе кто-то машет, Жоржи. Ты его знаешь?
 - Мне? - Жоржетта бросила рассчитанно небрежный взгляд через плечо.
Ее искусно удлиненные ресницы затрепетали. - Да, немного знаю. Как
по-твоему, зачем мы ему понадобились?
 - Давай выясним, - сказала Ливи с удовольствием и даже капелькой
ехидства. Всем известно, что Жоржетта никому не показывает своих знакомых
мужчин, будто они - ее собственность, и очень приятно ее подразнить. Да и
лицо у ее знакомого, кажется, очень... занятное.
 Ливи стала пробираться вперед. Жоржетта нехотя двинулась следом.
Наконец Ливи оказалась подле того молодого человека, и тут вагон сильно
качнуло на повороте. Ливи отчаянно взмахнула рукой, стараясь ухватиться за
петли. С трудом, самыми кончиками пальцев, все-таки поймала одну и
удержалась на ногах. Не сразу ей удалось перевести дух. Как странно, ведь
секунду назад ей казалось, что в пределах досягаемости нет ни одной петли.
Почему-то у Ливи было такое чувство, что по всем законам физики она
непременно должна была упасть.
 Молодой человек на нее не смотрел. Он с улыбкой поднялся, уступая
место Жоржетте. У него были необыкновенные брови, они предавали ему вид
уверенный и властный. Да, безусловно, он мне нравится, подумала Ливи.
 - Нет-нет, не беспокойтесь, - говорила между тем Жоржетта. - Мы скоро
выходим, нам только две остановки.
 И они вышли. Ливи сказала:
 - А я думала, мы едем за покупками к Сэчу.
 - Мы и поедем. Просто я вспомнила, что у меня тут есть еще одно дело.
Ничего, мы и минуты не задержимся.


 - Следующая станция - Провиденс! - завопило радио.
 Поезд замедлил ход, прошлое вновь съежилось и ушло в пластинку
матового стекла. Человечек по-прежнему улыбался им обоим.
 Ливи обернулась к Норману. Ей стало страшновато.
 - С тобой тоже это было? - спросила она.
 - Что такое стряслось со временем? - спросил Норман. - Неужели уже
Провиденс? Невероятно! - Он взглянул на часы. - Нет, видно так оно и есть.
- И обернулся к Ливи. - На этот раз ты не упала.
 - Значит, ты тоже видел? - Она нахмурилась. - Как это похоже на
Жоржетту! Совершенно незачем было выходить на той остановке, просто она не
хотела, чтобы мы с тобой познакомились. А до этого ты долго был с ней
знаком, Норман?
 - Нет, не очень. Просто знал в лицо, и неудобно было не уступить ей
место.
 Ливи презрительно скривила губы. Норман усмехнулся.
 - Не стоит ревновать к тому, что не случилось, малышка. И даже если
бы и случилось, какая разница? Ты все равно мне приглянулась, и уж я нашел
бы способ с тобой познакомиться.
 - Ты даже не посмотрел в мою сторону.
 - Просто не успел.
 - Так как же ты бы со мной познакомился?
 - Не знаю. Уж как-нибудь да познакомился бы. Но согласись, довольно
глупо сейчас об этом спорить.
 Поезд отошел от Провиденса. Ливи была в смятении. А человечек все
прислушивался к их шепоту, только улыбаться перестал, давая знать, что
понял, о чем речь.
 - Вы можете показать нам дальше? - спросила Ливи.
 - Постой-ка, - прервал Норман. - А зачем тебе это?
 - Я хочу увидеть день нашей свадьбы, - сказала Ливи. - Как бы это
было, если бы в трамвае я не упала.
 Норман с досадой поморщился.
 - Слушай, это несправедливо. Может, мы бы тогда поженились не в тот
день, а в другой.
 Но Ливи сказала:
 - Вы можете мне это показать, мистер Если?
 Человечек кивнул.
 Матовое стекло вновь ожило, слегка засветилось. Потом рассеянный свет
сгустился в яркие пятна, в отчетливые человеческие фигурки. В ушах у Ливи
слабо зазвучал орган, хотя на самом деле никакой музыки не было слышно.
 Норман вздохнул с облегчением:
 - Ну вот, видишь, я на месте. Это наша свадьба. Ты довольна?
 Шум в поезде снова умолк; напоследок Ливи услышала свой собственный
голос:
 - Да, ты-то на месте. А где же я?


 Ливи сидела в церкви на одной из последних скамей. Сперва она совсем
не собиралась быть на этой свадьбе. В последнее время она, сама не зная
почему, все больше отдалялась от Жоржетты. О ее помолвке она услышала
случайно, от их общей приятельницы, и, конечно, Жоржетта выходила за
Нормана. Ливи отчетливо вспомнился тот день, полтора года назад, когда она
впервые увидела его в трамвае. В тот раз Жоржетта поспешила убрать ее с
дороги. Потом Ливи еще несколько раз встречала Нормана, но он никогда не
бывал один, между ними всегда стояла Жоржетта.
 Что ж, тут и обижаться нечего, ведь Жоржетта первая с ним
познакомилась. Она сегодня кажется куда красивее, чем обычно. А он всегда
очень хорош.
 Ей было грустно и как-то пусто на душе, словно случилась какая-то
ошибка, а какая - она толком понять не могла. Жоржетта прошествовала по
проходу, словно не заметив ее, но немного раньше Ливи встретилась глазами
с Норманом и улыбнулась ему. И кажется он улыбнулся в ответ.
 Издалека до нее донеслись слова священника: "Нарекаю вас мужем и
женою..."


 Вновь послышался стук колес. Какая-то женщина с маленьким сынишкой
возвращалась по проходу на свое место, покачиваясь в такт движению поезда.
В середине вагона, где сидели четыре девочки-подростка, поминутно
раздавались взрывы звонкого смеха. Мимо, озабоченный какими-то своими
таинственными делами, торопливо прошелся кондуктор.
 Все это мало трогало Ливи, она словно застыла.
 Она сидела неподвижно, глядя в одну точку, а за окном, сливаясь в
лохматую ярко-зеленую полосу, проносились деревья, мелькали, точно в
скачке, телеграфные столбы.
 Наконец она сказала:
 - Так, значит, вот на ком ты женился!
 Норман посмотрел на нее в упор и уголок рта у него дрогнул. Он сказал
беспечно:
 - Это не совсем верно, Оливия. Все-таки моя жена - ты. Вспомни об
этом, пожалуйста.
 Она резко повернулась к нему:
 - Да, ты женился на мне... потому что я свалилась к тебе на колени. А
если бы я не упала, ты бы женился на Жоржетте. А если бы она не захотела
за тебя выйти, ты бы женился на ком-нибудь еще. На коим попало. Вот тебе и
твоя головоломка!
 - Черт... меня... побери!.. - медленно, с расстановкой сказал Норман
и ладонями пригладил волосы - они были прямые, только над ушами чуть
кучерявились. Могло показаться, что это он схватился за голову от
отчаяния. - Послушай, Ливи, - продолжил он, - глупо же поднимать шум из-за
какого-то дурацкого фокуса. Не можешь же ты меня осудить за то, чего я не
делал?
 - Ты бы так и сделал.
 - Почему ты знаешь?
 - Ты сам видел.
 - Я видел какую-то нелепость... наверное, это гипноз. - И вдруг
громко, голосом, в котором прорывалось бешенство, он сказал человечку
напротив: - Убирайтесь, мистер Если или Как-Вас-Там! Вон отсюда! Вы тут не
нужны. Убирайтесь, пока я не выкинул вас за окно вместе с вашей хитрой
механикой!
 Ливи дернула его за локоть.
 - Перестань. Перестань, сейчас же! Люди кругом!
 Человечек весь съежился, спрятал черный ящичек за спину и забился в
угол. Норман поглядел на него, потом на Ливи, потом на пожилую даму,
которая сидела по другую сторону прохода и смотрела на него с явным
неодобрением.
 Он покраснел и поперхнулся еще какими-то злыми словами. В ледяном
молчании доехали до Нью-Лондона, ни слова не сказали во время остановки.
 Через четверть часа после того, как поезд отошел от Нью-Лондона,
Норман позвал:
 - Ливи!
 Она не ответила. Она смотрела в окно, но ничего не видела - только
стекло.
 - Ливи, - повторил Норман. - Ливи! Да отзовись же!
 - Что тебе? - глухо спросила она.
 - Послушай, это же нелепо. Я не знаю, как он это проделывает, но даже
если в этом есть на грош правды, все равно ты несправедлива. Почему ты
остановилась на пол пути? Допустим, что я и впрямь женился на Жоржетте, ну
а ты? Разве ты осталась одна? Откуда я знаю, может ко времени моей
предполагаемой женитьбы ты уже была замужем за другим. Может поэтому я и
женился на Жоржетте.
 - Я не была замужем.
 - Откуда ты знаешь?
 - Уж я бы разобралась. Я то знаю о чем я думала в то время.
 - Ну, так вышла бы замуж не позже чем через год.
 Ливи злилась все сильней. Краешком сознания она понимала, что злиться
нет причины, но это не утешало. Напротив, досада росла. И она сказала:
 - А если бы и вышла, это бы тебя уже не касалось.
 - Да, конечно. Но это бы только доказывало, что мы не можем отвечать
за то, что было бы. Если бы, да кабы, да во рту росли грибы...
 Ливи гневно раздула ноздри, но промолчала.
 - Послушай, - продолжал Норман. - Помнишь, мы встречали у Винни
позапрошлый Новый Год? Было много народу и очень весело?
 - Как не помнить! Ты мне устроил душ из коктейля.
 - Это к делу не относится, да и коктейля-то было всего ничего. А я
вот что хочу сказать: Винни ведь твоя лучшая подруга, мы с ней дружили
давным-давно, когда мы с тобой еще не были женаты.
 - Ну и что?
 - И Жоржетта тоже с ней дружила, верно?
 - Да.
 - Ну так вот. И ты и Жоржетта все равно встречали бы у Винни Новый
Год, на ком бы я не женился. Я тут ни при чем. Пускай он нам покажет, что
было бы на этом вечере, если бы я женился на Жоржетте, и держу пари, ты
там будешь либо с женихом, либо с мужем.
 Ливи заколебалась. Честно говоря, именно это ее и пугало.
 - Что, боишься рискнуть? - спросил Норман.
 И, конечно, Ливи не стерпела. Она так и вскинулась:
 - Ничего я не боюсь! Уж наверно я вышла замуж! Не сохнуть же по тебе!
И любопытно посмотреть, как ты обольешь коктейлем Жоржетту. Она тебе при
всех надает оплеух, не постесняется. Я ее знаю. Вот тогда ты увидишь,
какой кусок в твоей головоломке подходящий.
 И Ливи сердито скрестила руки на груди и устремила вперед взор,
исполненный решимости.
 Норман поглядел на человечка напротив, но просить ни о чем не
пришлось. Тот уже установил на коленях матовое стекло. В окно косо светило
закатное солнце, и венчик седых волос вокруг лысины человечка отливал
розовым.
 - Ты готова? - напряженным голосом спросил Норман.
 Ливи кивнула, и они снова перестали слышать рокот колес.


 Раскрасневшаяся с мороза, Ливи остановилась в дверях.
 Она только что сняла пальто, на котором таяли снежинки, и обнаженным
рукам было еще зябко.
 Ее встретили криками: "С Новым Годом!" - и она ответила тем же,
стараясь перекричать радио, которое орало во всю мочь. Еще с порога она
услышала пронзительный голос Жоржетты и теперь направилась к ней. Она
больше месяца не видела ни Жоржетты, ни Нормана.
 Жоржетта жеманно подняла одну бровь - это она в самое последнее время
завела такую манеру - и спросила:
 - Ты разве одна, Оливия?
 Окинула взглядом тех, что стоял поближе, и вновь посмотрела на Ливи.
Та сказала равнодушно:
 - Я думаю, Дик заглянет попозже. У него там еще какие-то дела.
 Она не притворялась, ей и правда было все равно.
 - Ну, зато Норман здесь, - сказала Жоржетта, натянуто улыбаясь. - Так
что ты не будешь скучать, дорогая. По крайней мере раньше ты в таких
случаях не скучала.
 И тут из кухни лениво вышел Норман. В руке он держал шейкер, кубики
льда в коктейле постукивали, точно кастаньеты, в такт словам:
 - Эй вы, гуляки-выпивохи! Подойдите, хлебните - от моего зелья еще не
так разгуляетесь... Ба, Ливи!
 Он направился к ней, широко и радостно улыбаясь.
 - Где вы пропадали? Я вас сто лет не видал. В чем дело? Дик решил вас
прятать от посторонних глаз?
 - Налей мне, Норман, - резко сказала Жоржетта.
 - Сию минуту, - не взглянув на нее, отозвался Норман. - А вам налить,
Ливи? Сейчас найду бокал.
 Он обернулся и тут-то все и произошло.
 - Осторожно! - вскрикнула Ливи.
 Она видела, _ч_т_о_ сейчас будет, у нее даже возникло какое-то
смутное чувство, словно так уже когда-то было, и все-таки это случилось,
неизбежно и неотвратимо. Норман зацепился каблуком за ковер, пошатнулся,
тщетно пытаясь сохранить равновесие, и выронил шейкер. Тот словно
выпрыгнул у него из рук - и добрая пинта ледяного коктейля обдала Ливи,
промочив ее до нитки.
 Она задохнулась. Вокруг стало тихо, и несколько невыносимых мгновений
она тщетно пыталась отряхнуться, а Норман опять и опять все громче
повторял:
 - Черт побери! Ах, черт побери!
 Жоржетта сказала холодно:
 - Очень жаль, что так вышло, Ливи. С кем не случается. Но это платье
как будто не очень дорогое.
 Ливи повернулась и побежала из комнаты. И вот она в спальне, тут по
крайней мере никого нет и почти не слышно шума. При свете лампы на
туалетном столике, затененным абажуром с бахромой, она в куче пальто,
брошенных на кровать, стала отыскивать свое.
 За нею вошел Норман.
 - Послушайте, Ливи, не обращайте внимание на то, что она сболтнула. Я
просто в отчаянии. Конечно же я заплачу...
 - Пустяки. Вы не виноваты. - Она быстро замигала, не глядя на него. -
Поеду домой и переоденусь.
 - Но вы вернетесь.
 - Не знаю. Едва ли.
 - Послушайте, Ливи...
 Ей на плечи легли его горячие ладони...
 Что-то странно оборвалось у нее внутри, словно она вырвалась из
цепкой паутины, и...


 ...и снова послышался шум и рокот колес.
 Все-таки, пока она была там... в матовом стекле... что-то пошло не
так, как надо. Уже смеркалось. В вагоне зажглись лампочки. Но это неважно.
И, кажется, мучительное, щемящее чувство внутри понемногу отпускает.
 Норман потер пальцами глаза.
 - Что случилось? - спросил он.
 - Просто все кончилось, - сказала Ливи. - Как-то вдруг.
 - Знаешь, мы уже подъезжаем к Нью-Хейвену, - растерянно сказал
Норман. Он посмотрел на часы и покачал головой.
 Ливи сказала с недоумением:
 - Ты вылил коктейль на меня.
 - Что ж, так было и на самом деле.
 - На самом деле я твоя жена. На этот раз ты должен был облить
Жоржетту. Как странно, правда?
 Но она все думала о том, как Норман пошел за нею и как его ладони
легли ей на плечи...
 Она подняла на него глаза и сказала с жаркой гордостью:
 - Я не вышла замуж!
 - Верно, не вышла. Но вот, значит, с кем ты повсюду разгуливала - с
Диком Рейнхардтом?
 - Да.
 - Может ты за него и замуж собиралась?
 - А ты ревнуешь?
 Норман как будто смутился.
 - К чему ревную? К куску стекла? Нет, конечно!
 - Не думаю, чтобы я вышла замуж за Дика.
 - Знаешь, - сказал Норман, - жалко, что это так вдруг оборвалось. Мне
кажется, что-то должно было случиться... - Он запнулся, потом медленно
договорил: - У меня было такое чувство, будто я предпочел бы выплеснуть
коктейль на кого угодно, но только не на тебя.
 - Даже на Жоржетту?
 - Я о ней и не думал. Ты мне, разумеется, не веришь.
 - А может быть и верю. - Ливи подняла на него глаза. - Я была глупая.
Норман. Давай... давай жить нашей настоящей жизнью. Не надо играть тем,
что могло бы случиться, да не случилось.
 Но он порывисто взял ее руки в свои.
 - Нет, Ливи. Еще только один раз, последний. Посмотрим, что бы мы
делали вот сейчас, Ливи. В эту самую минуту! Что было бы с нами сейчас,
если бы я женился на Жоржетте.
 Ливи стало страшно.
 - Не надо, Норман!
 Ей вспомнилось, какими смеющимися глазами и жадным взглядом смотрел
он на нее, держа в руке шейкер, а Жоржетту, которая стояла тут же, словно
и не замечал. Нет, не хочет она знать, _ч_т_о_ будет дальше. Пусть будет
все как сейчас, в их настоящей, такой хорошей жизни.
 Проехали Нью-Хейвен. Норман снова сказал:
 - Я хочу попробовать, Ливи.
 - Ну, если тебе так хочется...
 А про себя она с ожесточением думала: это неважно! Это ничего не
изменит, ничего не может измениться. Обеими руками она стиснула его руку
выше локтя. Она крепко сжимала его руку, а сама думала: что бы нам там не
померещилось, никакие фокусы не отнимут его у меня!
 - Заводите опять свою машинку, - сказал Норман человечку напротив.
 В желтом свете ламп все шло как-то медленнее. Понемногу прояснилось
матовое стекло, будто рассеялись облака, гонимые неощутимым ветром.
 - Что-то не так, - сказал Норман. - Тут только мы двое, в точности,
как сейчас.
 Он был прав. В вагоне поезда, на передней скамье, сидели две
крошечные фигурки. Изображение ширилось, росло... они слились с ним. Голос
Нормана затихал где-то вдалеке.
 - Это тот самый поезд, - говорил он. - И в окне сзади такая же
трещина...


 У Ливи голова шла кругом от счастья.
 - Скорей бы Нью-Йорк! - сказала она.
 - Осталось меньше часа, любимая, - отвечал Норман. - И я буду тебя
целовать. - Он порывисто наклонился к ней, словно не собирался ждать ни
минуты.
 - Не злись же! Ну что ты, Норман, люди смотрят!
 Он отодвинулся.
 - Надо было взять такси, - сказал он.
 - Из Бостона в Нью-Йорк?
 - Конечно. Зато мы были бы только вдвоем.
 Ливи засмеялась:
 - Ты ужасно забавный, когда разыгрываешь пылкого любовника.
 - А я не разыгрываю. - Голос его вдруг стал серьезнее, глуше. -
Понимаешь, дело не только в том, что ждать еще целый час. У меня такое
чувство, будто я жду уже пять лет.
 - И у меня.
 - Почему же мы с тобой не встретились раньше? Сколько времени прошло
понапрасну.
 - Бедная Жоржетта, - вздохнула Ливи.
 Норман нетерпеливо отмахнулся.
 - Не жалей ее, Ливи. Мы с ней сразу поняли, что ошиблись. Она была
только рада от меня избавиться.
 - Знаю. Потому и говорю - бедная Жоржетта. Мне ее жалко: она тебя не
оценила.
 - Ну смотри, сама меня цени! - сказал Норман. - Цени меня
высоко-высоко, безмерно, бесконечно высоко, больше того: цени меня по
крайней мере вполовину так, как я ценю тебя!
 - А не то ты и со мной тоже разведешься?
 - Ну, уж это - только через мой труп! - заявил Норман.
 - Как странно, - сказала Ливи. - Я вот все думаю, что, если бы тогда
под Новый Год ты не вылил на меня коктейль? Ты бы не пошел за мной, и
ничего бы мне не сказал, я бы ничего и не знала. И все сложилось бы
по-другому... Совсем-совсем иначе...
 - Чепуха. Было бы все тоже самое. Не в этот раз, так в другой.
 - Кто знает... - тихо сказала Ливи.


 Стук колес того поезда перешел в нынешний стук колес. За окном
замелькали огни, стало шумно, пестро - это был Нью-Йорк. В вагоне
поднялась суета, пассажиры разбирали свои чемоданы.
 В этой суматохе лишь одна Ливи словно застыла. Наконец Норман тронул
ее за плечо. Она подняла глаза.
 - Все-таки головоломка складывается только так.
 - Да, - ответил Норман.
 Она коснулась его руки.
 - И все равно вышло нехорошо. Напрасно я это затеяла. Я думала, раз
мы принадлежим друг другу, значит и все другие - те, какими стали бы мы,
если б жизнь сложилась по-иному, - тоже принадлежали бы друг другу. А на
самом деле неважно, что могло бы быть. Довольно того, что есть. Понимаешь?
 Норман кивнул.
 - Есть еще тысячи разных "если бы", - сказала Ливи. - И я не хочу
знать, что бы тогда было. Никогда больше даже слов таких не скажу - что
если...
 - Успокойся, родная, - сказал Норман. - Вот твое пальто.
 И потянулся за чемоданами.
 Ливи вдруг сказала резко:
 - А где же мистер Если?
 Норман медленно обернулся, напротив никого не было. Оба пытливо
оглядели салон.
 - Может быть он перешел в другой вагон? - сказал Норман.
 - Но почему? И потом, он бы тогда не оставил шляпу. - Ливи
наклонилась и хотела взять ее со скамьи.
 - Какую шляпу? - спросил Норман.
 Ливи замерла, рука ее повисла над пустотой.
 - Она была тут... я чуть чуть до нее не дотронулась! - Ливи
выпрямилась. - Норман, а что если...
 Норман прижал палец к ее губам.
 - Родная моя...
 - Прости, - сказала она. - Дай-ка я помогу тебе с чемоданами.
 Поезд нырнул в туннель под Парк-авеню, и перестук колес обратился в
гром.

====================



Айзек Азимов. Чувство силы
[= Сколько будет 9х7].
Isaac Asimov.
The Feeling of Power (1959).
--------------



 Джехан Шуман привык иметь дело с высокопоставленными людьми,
руководящими раздираемой распрями планетой. Он был штатским, но составлял
программы для автоматических счетных машин самого высшего порядка. Поэтому
генералы прислушивались к нему. Председатели комитетов конгресса - тоже.
 Сейчас в отдельном зале Нового Пентагона было по одному представителю
тех и других. Генерал Уэйдер был темен от космического загара, и его
маленький ротик сжимался кружочком. У конгрессмена Бранта было гладко
выбритое лицо и светлые глаза. Он курил денебианский табак с видом
человека, патриотизм которого достаточно известен, чтобы он мог позволить
себе такую вольность.
 Высокий, изящный Шуман, программист Первого класса, глядел на них без
страха.
 - Джентльмены, - произнес он, - это Майрон Луб.
 - Человек с необычайными способностями, открытый вами случайно, -
безмятежно сказал Брант. - Помню.
 Он разглядывал маленького, лысого человечка с выражением
снисходительного любопытства.
 Человечек беспокойно шевелил пальцами и то и дело переплетал их. Ему
никогда еще не приходилось сталкиваться со столь великими людьми. Он был
всего лишь пожилым техником низшего разряда; когда-то он провалился на
всех экзаменах, призванных обнаружить в человечестве наиболее одаренных, и
с тех пор застрял в колее неквалифицированной работы. У него была одна
страстишка, о которой пронюхал великий Программист и вокруг которой
поднимал такую страшную шумиху.
 Генерал Колдер сказал:
 - Я нахожу эту атмосферу таинственности детской.
 - Сейчас вы увидите, - возразил Шуман. - Это не такое дело, чтобы
рассказывать первому встречному. Ауб! - В том, как он бросил это
односложное имя, было что-то повелительное, но так подобало говорить
великому Программисту с простым техником. - Ауб, сколько будет, если
девять умножить на семь?
 Ауб поколебался; в его бледных глазах появилась тревога.
 - Шестьдесят три, - сказал он.
 Конгрессмен Брант поднял брови.
 - Это верно?
 - Проверьте сами, сэр.
 Конгрессмен достал из кармана счетную машинку, дважды передвинул ее
рычажки, поглядел на циферблат у себя на ладони, потом сунул машинку
обратно.
 - Это вы и хотели нам показать? - спросил он. - Фокусника?
 - Больше, чем фокусника, сэр. Ауб запомнил несколько простых операций
и с их помощью ведет расчеты на бумаге.
 - Бумажный счетчик, - вставил генерал со скучающим видом.
 - Нет, сэр, - терпеливо возразил Шуман. - Совсем не то. Просто листок
бумаги. Генерал, будьте любезны задать число!
 - Семнадцать, - сказал генерал.
 - А вы, конгрессмен?
 - Двадцать три.
 - Хорошо. Ауб! Перемножьте эти числа и покажите джентльменам, как вы
это делаете.
 - Да, Программист, - сказал Ауб, втянув голову в плечи. Из одного
кармана он извлек блокнотик, из другого - тонкий автоматический карандаш.
Лоб у него собрался складками, когда он выводил на бумаге затейливые
значки.
 Генерал Уэйдер резко бросил ему:
 - Покажите, что там.
 Ауб подал ему листок, и Уэйдер сказал:
 - Да, это число похоже на 17.
 Брант кивнул головой.
 - Верно, но, мне кажется, скопировать цифры со счетчика сможет
всякий. Думаю, что мне и самому удастся нарисовать 17, даже без практики.
 - Разрешите Аубу продолжать, джентльмены, - бесстрастно произнес
Шуман.
 Ауб снова взялся за работу, руки у него слегка дрожали. Наконец он
произнес тихо.
 - Это будет 391.
 Конгрессмен Брант снова достал свой счетчик и защелкал рычажками.
 - Черт возьми, верно! Как он угадал!
 - Он не угадывает, джентльмены, - возразил Шуман. - Он рассчитал
результат. Он сделал это на листке бумаги.
 - Чепуха, - нетерпеливо произнес генерал. - Счетчик - это одно, а
значки на бумаге - другое.
 - Объясните, Ауб, - приказал Шуман.
 - Да, Программист. - Ну вот, джентльмены, я пишу 17, а под ним 23.
Потом я говорю себе: 7 умножить на 3.
 Конгрессмен прервал мягко:
 - Нет, Ауб, задача была умножить 17 на 23.
 - Да, я знаю, - серьезно ответил маленький техник, - но я начинаю с
того, что умножаю 7 на 3, потому что так получается. А 7 умножить на 3 -
это 21.
 - Откуда вы это знаете? - спросил конгрессмен.
 - Просто запомнил. На счетчике всегда получается 21. Я проверял много
раз.
 - Это значит, что так будет получаться всегда, неправда ли? - заметил
конгрессмен.
 - Не знаю, - пробормотал Ауб. - Я не математик. Но, видите ли, у меня
всегда получаются правильные ответы.
 - Продолжайте.
 - 3 умножить на 7 - это 21, так что я и пишу 21. Потом трижды один -
три, так что я пишу тройку под двойкой...
 - Почему под двойкой? - прервал вдруг Брант.
 - Потому что... - Ауб обратил беспомощный взгляд к своему начальнику.
- Это трудно объяснить.
 Шуман вмешался.
 - Если вы примете его работу, как она есть, то подробности можно
будет поручить математикам.
 Брант согласился.
 Ауб продолжал:
 - 2 да 3 - пять, так что из 21 получается 51. Теперь оставим это на
время и начнем заново. Перемножим 7 и 2, будет 14, потом 1 и 2, это будет
2. Сложим, как раньше, и получим 34. И вот, если написать 34 вот так под
51 и сложить их, то получится 391. Это и будет ответ.
 Наступило минутное молчание, потом генерал Уэйдер сказал:
 - Не верю. Он городит чепуху, складывает числа и умножает их так и
этак, но я ему не верю. Это слишком сложно, чтобы могло быть разумным.
 - О нет, сэр, - смятенно возразил Ауб. - Это только кажется сложным,
потому что вы не привыкли. В действительности же правила довольно просты и
годятся для любых чисел.
 - Для любых? - переспросил генерал. - Ну, так вот. - Он достал свой
счетчик (военную модель строгого стиля) и поставил его наугад. - Помножьте
на бумажке - 5, 7, 3, 8. Это значит... Это значит 5738.
 - Да, сэр, - сказал Ауб и взял новый листок бумаги.
 - Теперь... - Генерал снова заработал счетчиком. - Пишите: 7, 2, 3,
9. Число 7239.
 - Да, сэр.
 - А теперь перемножьте их.
 - Это займет много времени, - прошептал Ауб.
 - Неважно.
 - Валяйте, Ауб, - весело сказал Шуман.
 Ауб принялся за дело. Он брал один листок за другим. Генерал достал
часы и засек время.
 - Ну что, кончили колдовать, техник? - спросил он.
 - Сейчас кончу, сэр... Готово. 41537382. - Ауб показал записанный
результат.
 Генерал Уэйдер недоверчиво улыбнулся, передвинул контакты умножения
на своем счетчике и подождал, пока цифры остановятся. А когда он взглянул,
сказал с величайшим изумлением:
 - Великие галактики, это верно!


 Президент Всепланетной Федерации позволил подвижным чертам своего
лица принять выражение глубокой меланхолии. Денебианская война, начавшаяся
как широкое, популярное движение, выродилась в скучное маневрирование и
контрманеврирование, с постоянно растущим на Земле недовольством. Однако
оно росло и на Денебе.
 А тут конгрессмен Брант, глава важного военного комитета, беспечно
тратит свою получасовую аудиенцию на разговоры о чепухе.
 - Расчеты без счетчика, - нетерпеливо произнес президент, - это
противоречие понятий.
 - Расчеты, - возразил конгрессмен, - это только система обработки
данных. Их может сделать машина, может сделать и человеческий мозг.
Позвольте привести пример. - И, пользуясь недавно приобретенными знаниями,
он получал суммы и произведения, пока президент не заинтересовался против
своей воли.
 - И это всегда выходит?
 - Каждый раз, сэр. Это абсолютно надежно.
 - Трудно ли этому научиться?
 - Мне понадобилась неделя, чтобы понять по-настоящему. Думаю, что
дальше будет легче.
 - Хорошо, - сказал президент, подумав, - это интересная салонная
игра, но какая от нее польза?
 - Какая польза от новорожденного ребенка, дорогой президент? В данный
момент пользы нет, но разве вы не видите, что это указывает нам путь к
освобождению от машины? Подумайте, сэр. - Конгрессмен встал, и в его
звучном голосе автоматически появились интонации, к которым он прибегал в
публичных дебатах. - Денебианская война - это война между счетными
машинами. Денебианские счетчики создают непроницаемый заслон против нашего
обстрела, наши счетчики - против их обстрела. Как только мы улучшаем
работу своих счетчиков, другая сторона делает то же, и такое жалкое,
бесцельное равновесие держится уже пять лет.
 А теперь у нас есть способ, позволяющий обойтись без счетчика,
перепрыгнуть через него, обогнать его, мы можем сочетать механику расчетов
с человеческой мыслью; мы можем получить эквивалент счетчикам, миллионам
их. Я не могу предсказать все последствия в точности, но они будут
неисчислимыми. А если Денеб будет продолжать упрямиться, они могут стать
катастрофическими.
 Президент смутился.
 - Чего вы от меня хотите?
 - Чтобы вы поддержали в административном отношении секретный проект,
касающийся людей-счетчиков. Назовем его Проект Числа, если хотите. Я могу
поручиться за свой комитет, но мне нужна административная поддержка.
 - Но каковы пределы возможностей для людей-счетчиков?
 - Пределов нет. По словам Программиста Шумана, познакомившего меня с
этим открытием...
 - Я слышал о Шумане.
 - Да. Так вот, доктор Шуман говорит, что теоретически счетная машина
не может делать ничего такого, чего не мог бы сделать человеческий мозг.
Машина попросту берет некоторое количество данных и производит с ними
конечное количество операций. Человек может воспроизвести этот процесс.
 Президент долго обдумывал слова Бранта, потом сказал:
 - Если Шуман говорит, что это так, то я готов поверить ему -
теоретически. Но практически: может ли кто-нибудь знать, как счетная
машина работает?
 Брант вежливо засмеялся.
 - Да, господин президент, я тоже спрашивал об этом. По-видимому, было
время, когда счетные машины проектировались людьми. Конечно, эти машины
были очень простыми - ведь это было еще до того, как были разработаны
способы использования одних счетчиков для проектирования других, более
совершенных.
 - Да-да, продолжайте.
 - Очевидно, техник Ауб в свободное время занимался восстановлением
некоторых старых устройств; в процессе работы он изучал их действия и
решил, что может воспроизвести их. Умножение, проделанное мною сейчас, -
это только воспроизведение работы счетной машины.
 - Поразительно!
 Конгрессмен слегка откашлялся.
 - Разрешите мне указать еще на одну сторону вопроса. Чем больше мы
будем развивать это дело, тем меньше усилий нам потребуется на
производство счетных машин и их обслуживание. Их работу возьмет на себя
человек, а мы сможем использовать все больше энергии на мирные цели, и
средний человек будет все меньше ощущать гнет войны. А это, конечно,
полезно для правящей партии.
 - Вот как, - сказал президент, - теперь я вижу, к чему вы клоните.
Хорошо, садитесь, сэр, садитесь. Мне нужно подумать обо всем этом... А
сейчас - покажите-ка мне еще раз фокус с умножением. Посмотрим, сумею ли я
разобраться в нем и повторить.
 Программист Шуман не пытался торопить события. Лессер был
консервативен, очень консервативен и любил работать с вычислительными
машинами, как работали его отец и дед. Кроме того, он контролировал
концерн по производству вычислительных машин, и если его удастся убедить
примкнуть к Проекту Числа, то это откроет большие возможности.
 Но Лессер упирался. Он сказал:
 - Я не уверен, что мне понравится идея отказаться от вычислительных
машин. Человеческий ум - капризная штука. А машина дает на одну и ту же
задачу всегда один и тот же ответ. Кто поручится, что человек будет делать
то же?
 - Разум человека, расчетчик Лессер, только манипулирует с фактами.
Делает ли это он или машина - неважно. То и другое - только орудия.
 - Да-да. Я проследил за вашим остроумным доказательством того, что
человек может воспроизвести работу машины, но это мне кажется несколько
необоснованным. Я могу согласиться с теорией, но есть ли у нас основания
думать, что теорию можно превращать в практику?
 - Думаю, сэр, что есть. В конце концов, вычислительные машины
существовали не всегда. У древних людей, с их каменными топорами и
железными дорогами, таких машин не было.
 - Должно быть, они и не вели расчетов.
 - Можете не сомневаться. Даже для строительства железной дороги или
пирамиды нужно уметь рассчитывать, а они это делали без тех вычислительных
машин, какими пользуемся мы.
 - Вы хотите сказать - они считали так, как вы мне показывали?
 - Может быть, и не так. Этот способ - мы назвали его "графитикой", от
древнего слова "графе" (пишу), - разработан на основе счетчиков, так что
он не мог предшествовать им. Но все-таки у древних людей должен был быть
какой-то способ, верно?
 - Забытое искусство! Если вы говорите о забытых искусствах...
 - Нет-нет. Я не сторонник этой теории, хотя и не скажу, что она
невероятна. В конце концов, человек питался зернами злаков до введения
гидропоники, и если первобытные народы ели зерно, то должны были
выращивать злаки в почве. Как иначе они могли это делать?
 - Не знаю, но поверю в выращивание из почвы, когда увижу, что
кто-нибудь вырастил так что-либо. И поверю в добывание огня путем трения
двух кремней друг о друга, если увижу, что кому-то это удалось.
 Шуман заговорил примирительно:
 - Давайте будем держаться графитики. Это только часть процесса
эфемеризации. Транспорт с его громоздкими приспособлениями уступает место
непосредственному телекинезу. Средства связи становятся все менее
массивными и более надежными. А сравните свой карманный счетчик с
неуклюжими машинами тысячелетней давности. Почему бы не сделать еще один
шаг и не отказаться от счетчиков совсем? Послушайте, сэр. Проект "Число" -
верное дело; прогресс налицо. Но нам нужна ваша помощь. Если вас не
трогает патриотизм, то подумайте об интеллектуальной романтике!
 Лессер возразил скептически:
 - Какой прогресс?.. Что вы умеете делать, кроме умножения? Сумеете вы
проинтегрировать трансцендентную функцию?
 - Со временем сумею, сэр. Со временем. С месяц назад я научился
производить деление. Я могу находить, и находить правильно, частное в
целых и десятичных.
 - В десятичных? До какого знака?
 Программист Шуман постарался сохранить небрежный тон.
 - До какого угодно.
 Лицо у Лессера вытянулось.
 - Без счетчика?
 - Можете проверить.
 - Разделите 27 на 13. С точностью до шестого знака.
 Через пять минут Шуман сказал:
 - 2,076923.
 Лессер проверил.
 - Поразительно! Умножение не мое призвание, оно относится, в
сущности, к целым числам, и я думал, что это просто фокус. Но
десятичные...
 - И это не все. Есть еще одно достижение, пока еще сверхсекретное, о
котором, строго говоря, я не должен был бы упоминать. Но все же...
Возможно, что нам удастся овладеть квадратными корнями.
 - Квадратными корнями?
 - Там есть кое-какие занозы, которые мы еще не сумели выровнять, но
техник Ауб - человек, изобретший эту науку и обладающий большой интуицией,
- говорит, что почти решил эту проблему. И он только техник. А для такого
человека, как вы, опытного и талантливого математика, здесь не должно быть
ничего трудного.
 - Квадратные корни, - пробормотал заинтересованный Лессер.
 - И кубические тоже. Идете вы с нами?
 Рука Лессера вдруг протянулась к нему.
 - Рассчитывайте на меня!


 Генерал Уэйдер расхаживал по комнате взад-вперед и обращался к своим
слушателям так, как вспыльчивый учитель обращается к упрямым ученикам.
Генерал не задумывался о том, что его слушателями были ученые, стоящие во
главе проекта "Число". Он был их главным начальником и помнил об этом
каждый момент, когда не спал.
 Он говорил:
 - Ну, с квадратными корнями все в порядке. Я не умею их извлекать и
не понимаю метода, но это замечательно. И все-таки нельзя уводить проект в
сторону, к тому, что некоторые из вас называют основной теорией. Можете
забавляться с графитикой как вам угодно по окончании войны, но в данную
минуту нам нужно решать специфические и весьма практические задачи.
 Техник Ауб, сидевший в дальнем углу, слушал его с напряженным
вниманием. Правда, он больше не был техником: его причислили к Проекту,
дав ему звучный титул и хороший оклад. Но социальное различие осталось, и
высокопоставленные ученые мужи никак не могли заставить себя смотреть на
него как на равного. Надо отдать Аубу справедливость: он не добивался
этого. Им было с ним так же неловко, как и ему с ними.
 Генерал продолжал:
 - Наша цель, джентльмены, проста: мы должны заменить счетную машину.
Звездолет без счетчика можно построить впятеро быстрее и вдесятеро
дешевле, чем со счетчиком. Если нам удастся обойтись без счетчиков, то мы
сможем построить флот в пять-десять раз крупнее денебианского.
 И я вижу еще кое-что в перспективе. Сейчас это может показаться
фантастикой, простой мечтой, но в будущем я предвижу боевые ракеты с
людьми на борту.
 По аудитории пронесся шепот.
 Генерал продолжал:
 - В настоящий момент нас больше всего лимитирует тот факт, что боевые
ракеты недостаточно "разумны". Вычислительная машина для управления ими
должна быть слишком большой, и потому они очень плохо приспосабливаются к
меняющемуся характеру противоракетной защиты. Лишь очень немногие из ракет
достигают цели, и ракетная война заходит в тупик - для неприятеля, к
счастью, так же, как и для нас.
 С другой стороны, ракета с одним-двумя человеками на борту,
контролируемая в полете с помощью графитики, будет легче, маневреннее,
разумнее. Это даст нам такое преимущество, которое вполне может привести
нас к победе. Кроме того, джентльмены, условия войны заставляют нас думать
еще об одном: человеческий материал гораздо доступнее вычислительной
машины. Ракеты с людьми можно будет направлять в таких количествах и в
таких условиях, в каких никакой военачальник не решился бы рисковать, имей
он в распоряжении только ракеты со счетчиками...
 Генерал говорил еще о многом другом, но техник Ауб больше не слушал.
 Потом в тишине своего жилища он долго трудился над письмом, которое
хотел оставить, и в конце концов после долгих сомнений и раздумий написал
следующее:
 "Когда я начал работать над тем, что сейчас называется графитикой,
это было только развлечением. Я не видел в этом ничего, кроме интересной
забавы, умственной гимнастики.
 Когда же был создан проект "Число", то я подумал, что другие окажутся
умнее меня; что графитику можно будет использовать на благо человечества -
быть может, для разработки практичных телекинетических приспособлений. Но
теперь я вижу, что она будет использована только для смерти и уничтожения.
 Я не в силах нести ответственность за то, что изобрел графитику".
 Окончив писать, техник Ауб тщательно навел на себя фокус белкового
деполяризатора. Его смерть была мгновенной и безболезненной.


 Они стояли над могилой маленького техника, пока его открытию
воздавалась должная честь.
 Программист Шуман склонял голову вместе с остальными, но внутренне
оставался спокойным. Ауб сделал свое, и нужды в нем больше не было. Может
быть, он и изобрел графитику, но, раз появившись, она будет развиваться
самостоятельно, приведет к созданию ракет с экипажем и прочим чудесам.
 "7, умноженное на 9, дает 63, - подумал Шуман с глубоким
удовлетворением, - и чтобы сказать это мне, вычислительной машины не
нужно. Вычислительная машина - у меня в голове". От этой мысли он
преисполнился чувства гордости и ощущения собственной силы.

======================



Айзек Азимов. Штрейкбрехер


 Isaac Asimov. "Strikebreaker", 1957
 Перевод М. Гутова

 Сюрпризы бывают разные. Во введении к "Приходу ночи" я объяснял,
что успех этого рассказа оказался для меня неожиданным. Что ж, в
случае со "Штрейкбрехером" я был уверен, что написал настоящий
бестселлер. Вещь, на мой взгляд, получилась свежей и оригинальной, я
верил, что она поднимает волнующую, глубокую и патетическую социальную
тему. Увы, рассказ безмолвно канул в читательское море, не вызвав на
поверхности даже легкой ряби.
 Но в подобных вопросах я нередко проявляю упрямство. Если рассказ
мне нравится, значит он мне нравится, и я включаю его в следующий
сборник, в надежде дать ему еще один шанс.
 Это один из немногих рассказов, в отношении которого я могу
вспомнить точные обстоятельства, при которых решил его написать. Все
произошло во время одной из моих регулярных поездок в Нью-Йорк,
которые в то время начинали играть в моей жизни все большую и большую
роль. Для меня они представляли собой единственную возможность не
писать в течение трех или четырех дней, не испытывая при этом ни
угрызений совести, ни беспокойства.
 Поэтому все, что могло помешать этим поездкам, выводило меня из
себя и нарушало мое в остальном непоколебимое спокойствие. В тот раз
со мной едва не случился припадок. Можно стерпеть, когда тебе мешает
нечто непреодолимое, например ураган или буря. Но забастовка
работников подземки? Причем не всех сразу, а нескольких специалистов,
человек, скажем, тридцати пяти. Оказалось, что им под силу
заблокировать весь подземный транспорт а следовательно, и весь город.
Ехать в заблокированный город я не решался.
 - Когда же все кончится? - вопрошал я небеса в своей лучшей
трагической манере, вытянув одну руку вверх и вцепившись второй в
волосы. - Горстка людей способна парализовать огромный мегаполис.
Когда это кончится?!
 Я так и застыл в этой позе, пытаясь додумать ситуацию до
логического конца. Затем я осторожно разморозил позу, поднялся наверх
и написал "Штрейкбрехера".
 Все закончилось хорошо. Объявленная забастовка так и не
состоялась, и я благополучно съездил в Нью-Йорк.
 Еще одна особенность этого рассказа. Я люблю порассуждать на его
примере, как бестолково иной раз меняют названия произведений.
Редактором журнала, в котором рассказ был впервые напечатан, работал
Роберт У. Лоундес, умнейший и приятнейший человек из всех, с кем мне
доводилось сталкиваться. Он не имел к этому никакого отношения.
Какой-то идиот из верхних эшелонов издательской власти решил назвать
рассказ "Мужчина Штрейкбрехер".
 Почему "мужчина"? Что, по его мнению, должно было прояснить это
слово в названии рассказа? Чем его обогатить? Улучшить? О Боже, я могу
понять (хотя и не одобряю) забавные изменения, которые, с точки зрения
издателя, привносят оттенок скабрезности и улучшают продаваемость
книги, но в данном случае не произошло даже этого.
 Ну и ладно, я вернул своему рассказу прежнее название - и точка.

 Элвис Блей потер пухлые ручки и произнес:
 - Самое главное - внутреннее содержание. - Он тревожно улыбнулся
и поднес землянину Стиву Ламораку зажигалку. На его гладком лице с
маленькими, широко посаженными глазками было написано беспокойство.
 Ламорак кивнул, затянулся дымом и вытянул длинные ноги.
 У него была крупная волевая челюсть и подернутые сединой волосы.
 - Домашнее производство? - поинтересовался он, критически
разглядывая сигарету и пытаясь скрыть собственную тревогу за
нервозностью собеседника.
 - Да, - кивнул Блей.
 - Удивительно, как вы нашли в своем крошечном мире место для
подобной роскоши, - заметил Ламорак.
 Он вспомнил, как первый раз увидел Элсвер в иллюминатор
космического корабля. Перед ним предстал неровный, безвоздушный
планетоид диаметром около ста миль. Серый, как пыль, шершавый, грубый
камень мрачно поблескивал под собственным светилом, отдаленным на
двести миллионов миль. Планетоид был единственным вращающимся вокруг
звезды небесным телом, диаметр которого превышал милю. И вот до этого
крошечного, миниатюрного мира добрались люди и основали здесь свое
поселение. Сам же Ламорак был по профессии социологом, прибывшим
посмотреть, как сумело человечество приспособиться к этой причудливой,
не похожей на другие нише.
 Вежливая, натянутая улыбка Блея растянулась еще на один волосок.
 - Мы не крошечный мир, доктор Ламорак, - ответил он. - Просто вы
судите о нас в двухмерных стандартах. Площадь поверхности Элсвера
составляет лишь три четверти от занимаемой Нью-Йорком территории, но
это ничего не значит. Не забывайте, что при желании мы можем занять
всю внутреннюю часть Элсвера. Сфера радиусом в пятьдесят миль имеет
объем, превышающий полмиллиона кубических миль. Если разбить весь
объем Элсвера на уровни с расстоянием в пятьдесят футов один от
другого, общая площадь поверхности планетоида составит пятьдесят шесть
миллионов квадратных миль, что равняется общей площади поверхности
Земли. Причем у нас не будет ни одного непродуктивного клочка, доктор.
 - Боже милосердный, - пробормотал Ламорак и на мгновение тупо
уставился перед собой. - Ну да, конечно, вы правы. Я никогда не
пытался взглянуть на Элсвер с такой точки зрения. С другой стороны,
это единственный по-настоящему разработанный планетоидный мир во всей
Галактике; остальные, как вы заметили, просто не могут преодолеть
барьеры двухмерного мышления. Что ж, я безмерно рад, что ваш Совет
оказался столь любезен и предоставил мне все возможности для
проведения необходимых исследований.
 При этих словах Блей мрачно кивнул.
 Ламорак нахмурился. Ему вдруг показалось, что Советник совсем не
рад его приезду. Что-то тут не так.
 - Вы, конечно, понимаете, - сказал Блей, - что на самом деле нам
еще расти и расти. Пока вырыта и заселена лишь незначительная часть
Элсвера. Да мы и не торопимся особенно расширяться. Все должно идти
своим чередом. В определенной мере нас существенно ограничивают
возможности наших псевдогравитационных двигателей и конвертеров
солнечной энергии.
 - Понимаю. Скажите, Советник Блей, могу ли я начать осмотр с
сельскохозяйственных и животноводческих уровней? Для моего
исследования это не принципиально, мне просто очень интересно
взглянуть на ваши фермы. Даже не верится, что внутри планетоида могут
колоситься пшеничные поля и бродить скот.
 - Скот вам покажется мелковатым, доктор, да и пшеницы у нас
немного. Гораздо больше площадей отведено под ячмень. Но пшеницу мы
вам покажем. А также хлопок и табак. Посмотрите даже фруктовые
деревья.
 - Прекрасно. Как вы говорите, внутреннее содержание. Полагаю, у
вас все проходит полную переработку.
 От наметанного глаза Ламорака не ускользнуло, что последнее
замечание неприятно затронуло Блея. Элсверианин прищурился, стараясь
скрыть раздражение.
 - Да, конечно, нам приходится перерабатывать отходы. Вода,
воздух, пища, минералы - все, что мы используем для жизни, должно быть
возвращено в первоначальное состояние; отходы перерабатываются на
сырье. Нам нужна только энергия, а ее у нас предостаточно. Конечно,
пока нам не удается выйти на стопроцентный уровень, какая-то часть
безвозвратно теряется. Каждый год мы импортируем определенное
количество воды; если наши потребности возрастут, придется ввозить
уголь и кислород.
 - Когда начнем осмотр, Советник Блей? - спросил Ламорак.
 Улыбка Блея утратила остатки теплоты:
 - Как только это станет возможным, доктор. Кое-что надо
подготовить.
 Ламорак кивнул, докурил сигарету и затушил окурок. Кое-что
подготовить?.. В предварительной переписке об этом не упоминалось.
Напротив, складывалось впечатление, что на Элсвере гордятся тем, что
их уникальное планетоидное существование привлекло внимание
специалистов из других частей Галактики.
 - Я понимаю, что мое присутствие может растревожить тесное,
налаженное существование вашего общества, - мрачно произнес Ламорак и
подождал, пока Блей осмыслит сказанное.
 - Да, - наконец откликнулся элсверианин. - Мы чувствуем себя
отрезанными от всей Галактики. Ну, и у нас есть свои обычаи. Каждый
человек на Элсвере занимает собственную нишу. Появление незнакомца, не
принадлежащего к определенной касте, вносит сумятицу.
 - Кастовая система не отличается гибкостью.
 - Это так, - поспешно согласился Блей, - но она обеспечивает
определенную устойчивость. У нас существуют строгие правила заключения
браков и жесткое наследование профессии. Каждый мужчина, женщина и
ребенок знают свое место, принимают его и уверены в том, что их тоже
признают и принимают. У нас практически не бывает неврозов или
умственных расстройств.
 - Значит, у вас нет неудачников? - спросил Ламорак.
 Блей открыл рот, явно намереваясь ответить отрицательно, но вдруг
осекся. На лбу его обозначилась глубокая морщина, Помолчав, он
произнес:
 - Я постараюсь все организовать, доктор. А пока вам следует
воспользоваться случаем и хорошенько выспаться.
 Они поднялись и вышли из комнаты, в дверях Блей вежливо пропустил
землянина вперед.

 После разговора с Блеем у Ламорака остался гнетущий осадок.
Похоже, дела тут идут не лучшим образом.
 Местная пресса еще больше усилила это ощущение. Он внимательно
изучил ее перед сном, движимый поначалу простым любопытством.
Восьмистраничная газета была напечатана на синтетической бумаге.
Четверть всех материалов составляла персональная хроника: рождения,
смерти, данные о расширении сферы обитания (не площади, а объема!).
Остальное отводилось под научные очерки, образовательные статьи и
беллетристику. Новостей, в привычном Ламораку виде, не было вообще.
 К ним можно было условно отнести одно сообщение, поражающее своей
незавершенностью.
 За маленьким заголовком "Требования не изменились" шел следующий
текст: "Со вчерашнего дня ситуация не изменилась. Главный Советник
после второй встречи объявил, что его требования неразумны и не могут
быть выполнены ни при каких обстоятельствах".
 Затем в скобках и другим шрифтом было напечатано следующее
заявление: "Издатели данной газеты согласны, что Элсвер не может и не
должен плясать под его дудку, что бы ни случилось".
 Ламорак перечитал заметку трижды. Его отношение. Его требования.
Его дудка.
 Чье?
 В ту ночь он спал тревожно.

 На следующий день ему было не до газет, но время от времени он
невольно вспоминал эту заметку.
 Сопровождавший его на протяжении всей экскурсии Блей был еще
более сдержан.
 На третий день (весьма условно определенный по земной суточной
схеме) Блей остановился в одном месте и объявил:
 - Ну вот. Этот уровень полностью занят химическими
производствами. Интереса он не представляет...
 Советник повернулся чуть поспешнее, чем следовало, и Ламорак
схватил его за руку:
 - А что производят на этом уровне?
 - Удобрения. Необходимую органику, - коротко ответил Блей.
 Ламорак удерживал его на месте, пытаясь получше разглядеть место,
которое Блей так торопился покинуть. Взгляд уперся в близкий горизонт,
тесные здания, камни и перекрытия между уровнями.
 - Скажите, вон там... разве это не частное владение? -
поинтересовался Ламорак.
 Блей даже не взглянул в указанном направлении.
 - По-моему, это самое большое жилище из всех, что мне доводилось
здесь видеть, - сказал Ламорак. - Почему оно находится на фабричном
уровне?
 Это было любопытно само по себе. Он уже отметил, что на Элсвере
все уровни четко подразделялись на жилые, промышленные и
сельскохозяйственные.
 Землянин обернулся и позвал:
 - Советник Блей!
 Советник решительно удалялся, и Ламораку пришлось догонять его
чуть ли не бегом.
 - Что-то не так, сэр?
 - Простите, я веду себя невежливо, - пробормотал Блей. - Я знаю.
Есть проблемы, требующие немедленного решения... - Он продолжал быстро
шагать в неизвестном Ламораку направлении.
 - Это касается его требований?
 Блей застыл как вкопанный.
 - А вам что об этом известно?
 - Не больше, чем я сказал. Вычитал в газете.
 Блей произнес что-то неразборчивое.
 - Рагусник, - произнес Ламорак. - Что это такое?
 Блей тяжело вздохнул.
 - Полагаю, я должен вам объяснить. Все это унизительно и
чрезвычайно запутанно. Совет полагал, что вопрос будет быстро улажен и
не должен никоим образом коснуться вашего визита. Вам ничего не
положено знать и не о чем тревожиться. Но прошла уже почти неделя. Я
не представляю себе развития событий, однако, учитывая, как все
складывается, полагаю, что вам следует уехать. Человеку из другого
мира нет смысла рисковать жизнью.
 Землянин недоверчиво улыбнулся:
 - Рисковать жизнью? В таком маленьком, благоустроенном мире? Не
верю.
 - Постараюсь объяснить, - произнес Советник. - Считаю, что я
должен это сделать. - Он отвернулся. - Как я уже говорил, все на
Элсвере должно перерабатываться и вновь идти в дело.
 - Да.
 - В том числе и... человеческие отходы.
 - Естественно, - кивнул Ламорак.
 - Вода отсасывается из них путем дистилляции и абсорбции.
Оставшееся перерабатывается на удобрения. Часть идет на сырье для
органики и сопутствующих продуктов. Перед вами фабрики, где
совершается данный процесс.
 - И?.. - В первые минуты на Элсвере Ламорак испытывал
определенные трудности при употреблении воды: он прекрасно отдавал
себе отчет, откуда она берется; потом ему удалось справиться с этим
чувством. Даже на Земле вода добывается из всякой дряни.
 С трудом преодолевая себя, Блей произнес:
 - Игорь Рагусник - это человек, отвечающий за промышленную
переработку отходов. Этим занимались его предки с момента колонизации
Элсвера. Одним из первых поселенцев был Михаил Рагусник и он... он...
 - Отвечал за переработку нечистот.
 - Да. Дом, на который вы обратили внимание, принадлежит
Рагуснику. Это самый роскошный и благоустроенный дом на планетоиде.
Рагусник пользуется привилегиями, недоступными большинству из нас,
но... - с неожиданной страстью Советник закончил: - Мы не можем с ним
договориться!
 - Что?
 - Он потребовал полного социального равенства. Настаивает на том,
чтобы его дети воспитывались вместе с нашими, а наши жены посещали...
О! - простонал он с нескрываемым отвращением.
 Ламорак подумал о газетной статье, в которой даже не рискнули
напечатать имя Рагусника и объяснить суть его требований.
 - Полагаю, из-за профессии он считается отверженным.
 - Естественно. Человеческие нечистоты и... - Блей не находил
нужных слов. Помолчав, он сказал уже спокойнее: - Как землянин, вы все
равно не поймете.
 - Думаю, пойму, как социолог. - Ламорак вспомнил об отверженных в
древней Индии, людях, которые таскали трупы, и о пастухах свиней в
древней Иудее. - Полагаю, Элсвер не пойдет на уступки, - заметил он.
 - Никогда, - энергично воскликнул Блей. - Никогда!
 - И что?
 - Рагусник угрожает остановить производство.
 - Другими словами, объявить забастовку.
 - Да.
 - Это может иметь серьезные последствия?
 - Воды и пищи нам хватит надолго. В этом смысле рециркуляция не
имеет принципиального значения. Но нечистоты будут накапливаться и
могут вызвать эпидемию. После многих поколений, выросших в условиях
тщательного контроля за болезнями, у нас крайне низкая
сопротивляемость инфекционным заболеваниям. Если вспыхнет эпидемия, мы
начнем гибнуть сотнями.
 - И Рагусник об этом знает?
 - Разумеется.
 - Вы считаете, он способен осуществить свою угрозу?
 - Он совсем спятил. Он уже прекратил работу, отходы не
перерабатываются с момента вашего прилета. - Мясистый нос Блея
сморщился, словно пытаясь учуять запах экскрементов.
 Ламорак тоже невольно принюхался, но ничего не почувствовал.
 - Теперь вы понимаете, почему вам было бы лучше улететь. Конечно,
нам унизительно предлагать вам такой выход.
 - Подождите, - остановил его Ламорак. - Зачем же спешить? С
профессиональной точки зрения это чрезвычайно интересно. Могу ли я
переговорить с Рагусником?
 - Ни при каких обстоятельствах! - с тревогой заявил Блей.
 - Но мне бы хотелось прояснить ситуацию. Здесь у вас уникальные
социологические условия, которые невозможно воспроизвести ни в каком
другом месте.
 - Как вы собираетесь с ним говорить? Вас устроит видеосвязь?
 - Это возможно?
 - Я запрошу согласие Совета, - пробормотал Блей.

 Члены Совета расселись вокруг Ламорака. На надменных лицах,
застыла тревога. Блей старательно избегал смотреть Ламораку в глаза.
 Главный Советник, седой человек с иссеченным морщинами лицом и
тощей шеей, мягким голосом произнес:
 - Если вам удастся его переубедить, мы будем вам очень
признательны. Как бы то ни было, не дайте ему понять, что мы готовы
пойти на уступки.
 Прозрачный занавес отгородил Ламорака от членов Совета. Он
по-прежнему мог различать отдельных людей, но все внимание землянина
было приковано к засветившемуся ровным светом экрану.
 Вскоре на нем появилась голова человека. Цвета были естественны,
а изображение предельно четким. Сильная, темная голова, с массивным
тупым подбородком и полными красными губами, образующими твердую
горизонтальную линию.
 - Кто вы такой? - подозрительно поинтересовалось изображение.
 - Меня зовут Стив Ламорак. Я землянин.
 - Из другого мира?
 - Да. Я прилетел на Элсвер. Вы - Рагусник?
 - Игорь Рагусник, к вашим услугам, - насмешливо произнес голос с
экрана. - Правда, никаких услуг не будет, пока ко мне и моей семье не
начнут относиться как к людям.
 - Вы сознаете, какой опасности подвергаете Элсвер? Не исключена
вспышка эпидемии.
 - Если они начнут относиться ко мне по-человечески, я управлюсь в
двадцать четыре часа. Все зависит от них.
 - Похоже, вы образованный человек, Рагусник.
 - И?..
 - Мне сказали, что вы пользуетесь всеми материальными благами. У
вас лучший дом и лучшая на всем Элсвере одежда. Ваши дети получают
лучшее образование.
 - Да, Но это достигается при помощи сервомеханизмов. Нам
присылают девочек-сирот, которых мы воспитываем до того возраста,
когда они становятся нашими женами. Они умирают от одиночества.
Почему? - В голосе его проснулась неожиданная страсть: - Почему мы
должны жить в изоляции, словно монстры? Почему мы не имеем права
общаться с другими людьми? Разве мы не такие, как все? Разве у нас нет
желаний и чувств? Разве мы не выполняем почетную и необходимую
функцию?
 За спиной Ламорака послышался чей-то вздох. Рагусник тоже его
услышал и заговорил громче:
 - Я вижу, там сидят люди из Совета. Ответьте мне, разве это не
почетная и необходимая функция? Из ваших отходов делается пища для
вас. Неужели человек, очищающий гадость, хуже тех, кто ее производит?
Слышите, Советники, я не сдамся. Пусть весь Элсвер подохнет от
эпидемии вместе со мной и моим сыном, но я не сдамся! Для моей семьи
лучше умереть от болезни, чем жить так, как мы живем.
 - Вы ведь с самого рождения так живете? - перебил его Ламорак.
 - Ну и что?
 - Полагаю, вы к этому привыкли.
 - Ерунда! Какое-то время я с этим мирился. Мой отец всю жизнь
прожил в смирении. Но я смотрю на своего сына, которому не с кем
играть. У меня был брат, а у сына нет никого, и я не намерен больше
терпеть. Мне надоел Элсвер и пустые разговоры!
 Динамик замолчал.
 Лицо Главного Советника пожелтело.
 - Рагусник окончательно рехнулся, - пробормотал он. - Не знаю,
что с ним делать.
 Главный Советник отпил вина из бокала, и на его белые брюки упало
несколько пурпурных капель.
 - Разве его требования не разумны? - спросил Ламорак. - Почему
нельзя принять его в общество?
 В глазах Блея вспыхнула ярость.
 - Специалиста по дерьму? - Затем он пожал плечами: - Вы с Земли.
 Ламорак непроизвольно подумал о другом неприкасаемом, одном из
классических героев средневекового карикатуриста Эла Каппа (1). Его
называли по-разному, в том числе и "запертым в нужнике".
 Он спросил:
 - Разве Рагусник непосредственно соприкасается с экскрементами? Я
имею в виду физический контакт? Уверен, все делается при помощи
различных механизмов.
 - Естественно, - проворчал Главный Советник.
 - В чем тогда состоят его обязанности?
 - Рагусник вручную настраивает эти машины. Заменяет неисправные
узлы, в течение дня меняет режим работы, перестраивается на
необходимое сырье... - Советник печально добавил: - Если бы у нас было
место для размещения в десять раз более совершенного оборудования, все
делалось бы автоматически, но мы не можем позволить себе такой
бессмысленной роскоши.
 - Но даже в этом случае, - настаивал Ламорак, - все, что
приходится делать Рагуснику, - это нажимать на кнопки, замыкать
контакты и тому подобное, так?
 - Так.
 - В таком случае его работа не отличается от любой другой на
Элсвере.
 - Вы не понимаете, - жестко произнес Блей.
 - Из-за таких условностей вы готовы рисковать жизнью своих детей?
 - У нас нет выбора, - отрезал Блей. Советник сказал это с такой
мукой, что Ламорак понял, что выхода он действительно не видит.
 - Тогда сорвите забастовку, - презрительно пожал плечами Ламорак.
- Заставьте его.
 - Каким образом? - взвился Главный Советник. - Кто согласится к
нему прикоснуться или даже приблизиться?
 - Знаете ли вы, как управлять его оборудованием? - задумчиво
поинтересовался Ламорак.
 - Я?! - зарычал Главный Советник и вскочил на ноги.
 - Я не имел в виду лично вас, - резко остановил его Ламорак. - Я
употребил местоимение "вы" в неопределенном смысле. Сумеет кто-нибудь
другой справиться с оборудованием Рагусника?
 Ярость постепенно сходила с лица Главного Советника.
 - Наверное, можно прочитать в справочниках... хотя, уверяю вас, я
никогда этим не интересовался.
 - В таком случае способен ли кто-нибудь изучить технологию и
подменить Рагусника, пока он не пойдет на уступки?
 - Да кто же на такое согласится? - воскликнул Блей. - Во всяком
случае не я. Ни за что.
 Ламорак подумал о существовавших на Земле табу. Некоторые из них
были столь же суровы. Ему пришли на ум каннибализм, инцест и
богохульство в устах набожного человека.
 - Вы должны были предусмотреть замену для этой должности. А если
бы он умер?
 - Тогда его место занял бы его сын или ближайший из
родственников, - ответил Блей.
 - Что, если у него не оказалось бы взрослых родственников? Что,
если вся его семья неожиданно погибнет?
 - Такого просто не может быть. Если бы существовала такая
опасность, - добавил Главный Советник, - мы бы поместили к ним на
воспитание ребенка или двух. Они бы научили их всей премудрости.
 - Ага. И как бы вы отбирали этих детей?
 - Среди тех, чьи матери умерли при родах. Так выбирается будущая
невеста Рагусника.
 - В таком случае выберите его преемника сейчас, бросьте жребий, -
предложил Ламорак.
 - Это невозможно! Нет! - крикнул Главный Советник. - Как вам
могла прийти в голову такая мысль? Когда мы выбираем ребенка, то он с
детства готовится к этой жизни. Он не знает ничего другого. Вы же
хотите обречь на рагусничество взрослого человека! Нет, доктор
Ламорак, мы не звери!
 Не выходит, беспомощно подумал Ламорак. Не выходит. Если
только...
 Он еще не мог заставить себя подумать об этом "если только".

 В ту ночь Ламорак почти не спал. Рагусник просил об элементарных
проявлениях человечности. В противном случае тридцати тысячам
элсвериан грозила смерть.
 С одной стороны, благополучие тридцати тысяч человек, с другой -
справедливые требования одной семьи. Неужели тридцать тысяч человек,
поддерживающих подобную несправедливость, заслуживали гибели?
Несправедливость по чьим меркам? Земли? Элсвера? И кто такой Ламорак,
чтобы делать выводы?
 А Рагусник? Он готов обречь на смерть тридцать тысяч человек,
которые всего-навсего воспринимали ситуацию так, как их научили, и
ничего не могли в ней изменить. И детей, которые были вообще ни при
чем.
 Тридцать тысяч с одной стороны; одна семья - с другой.
 Ламорак пришел к своему решению в полном отчаянии; рано утром он
позвонил Главному Советнику.
 - Сэр, если вы найдете замену, Рагусник поймет, что у него больше
нет шансов повлиять на ситуацию, и возобновит работу.
 - Замены быть не может, - устало вздохнул Главный Советник. - Я
вам уже объяснял.
 - Вы не найдете замену среди элсвериан, но я не с Элсвера. Для
меня все это не имеет никакого значения. Я его заменю.

 Поднялся страшный переполох. Ламорак не ожидал, что все так
разволнуются. Никто не мог поверить, что он сказал это всерьез.
 Ламорак не побрился, после бессонной ночи его слегка мутило.
 - Ну конечно, я говорю серьезно. Каждый раз, когда Рагусник
начнет вести себя подобным образом, вы без труда найдете ему замену.
Подобного табу не существует ни в одном другом мире, и, если вы хорошо
заплатите, у вас отбоя не будет от желающих подработать.
 (Ламорак знал, что предает зверски эксплуатируемого человека. Но
он упрямо повторял: "Если не считать остракизма, с ним обращаются
хорошо. Очень хорошо".)
 Ему предоставили справочники, и в течение шести часов он читал и
перечитывал специальную литературу. Спрашивать было бесполезно. Никто
на Элсвере понятия не имел об этой работе, все было в справочниках и
все было крайне запутанно. От обилия деталей и подробностей голова шла
кругом.
 "При загорании красной лампочки на ревуне спирометра стрелка
гальванометра А-2 должна находиться в нулевом положении", - прочел
Ламорак.
 - Ну и где этот ревун спирометра? - спросил он.
 - Там должно быть написано, - пробормотал Блей.
 Элсвериане угрюмо переглянулись и опустили головы, разглядывая
кончики пальцев.

 Его оставили одного задолго до того, как он дошел до небольшого
помещения, где находился рабочий пульт многих поколений Рагусников.
Землянин получил подробные указания, где повернуть и на какой уровень
выйти, но никто не вызвался его проводить.
 Он с трудом разбирался в обстановке, пытаясь по надписям и
описаниям в справочнике определить нужные приборы и механизмы.
 Вот ревун спирометра, подумал Ламорак с мрачным удовлетворением.
Аппарат имел полукруглый циферблат с многочисленными углублениями, в
которых, очевидно, должны были светиться разноцветные лампочки. Тогда
почему "ревун"? Этого Ламорак не знал.
 Где-то, думал землянин, накапливаются нечистоты, давят на
заслонки и клапаны, ждут, когда их начнут обрабатывать сотней разных
способов. Сейчас они просто накапливаются. Не без содрогания он
поставил, как указывалось в справочнике, первый переключатель в
положение "Начало процесса". За стенами и из-под пола послышалось
ровное гудение. Он повернул рукоятку, и вспыхнули лампочки.
 Все свои действия он сверял со справочником, содержание которого
помнил уже наизусть. С каждым щелчком приборов комната наполнялась
светом, вспыхивали датчики, дергались стрелки индикаторов, и нарастал
гул.
 Где-то в глубине цехов насосы погнали скопившиеся нечистоты по
нужным трубам.

 Резкий сигнал заставил Ламорака вздрогнуть и вывел его из
состояния болезненной концентрации. Это был вызов на связь, и он тут
же включил телеприемник.
 На экране показалась голова Рагусника. В глазах его застыло
изумление.
 - Вот, значит, как, - наконец пробормотал он.
 - Я не элсверианин, Рагусник; для меня это ничего не значит.
 - Тогда чего ты сюда полез? Зачем вмешиваешься?
 - Я на твоей стороне Рагусник, но иначе не могу.
 - Почему, если ты на моей стороне? Разве в твоем мире обращаются
с людьми так, как они обращаются со мной?
 - Больше нет. Но даже если ты прав, нельзя забывать о тридцати
тысячах человек, живущих на Элсвере.
 - Они бы уступили, ты все испортил. Это был мой последний шанс.
 - Они бы не уступили. К тому же ты в некотором роде победил. Они
поняли, что ты возмущен. До сегодняшнего дня они и подумать не могли,
что Рагусник может быть недоволен, что он может причинить
неприятности.
 - Ну и что из того, что они это узнали? Теперь они всегда смогут
пригласить человека из другого мира.
 Ламорак энергично замотал головой. Эта мысль не оставляла его
последние горькие часы.
 - Они знают, а значит, начнут о тебе думать. Найдутся те, кто
посчитает, что с человеком нельзя так обращаться. А если они начнут
приглашать людей из других миров, вся Галактика узнает, что творится
на Элсвере. Общественное мнение будет на твоей стороне.
 - И?..
 - Все изменится. Когда вырастет твой сын, ситуация поменяется к
лучшему.
 - Когда вырастет мой сын, - угрюмо повторил Рагусник. Щеки его
ввалились. - А я мог добиться этого сейчас!.. Ладно, я проиграл. Я
возвращаюсь к работе.
 Ламорак почувствовал непередаваемое облегчение.
 - Если вы придете сюда, сэр, я посчитаю за честь пожать вашу
руку.
 Рагусник вскинул голову. В глазах его светилась мрачная гордость.
 - Ты обратился ко мне "сэр" и предложил пожать руку. Занимайся
своими делами, землянин, и не суйся в мои. А руки я тебе не подам.

 Ламорак проделал обратный путь, радуясь тому, что кризис
завершился, и испытывая одновременно глубокую депрессию.
 Дойдя до перегороженного коридора, он с удивлением остановился.
Ламорак огляделся в поисках другой дороги, но тут откуда-то сверху
прогремел голос:
 - Доктор Ламорак, вы меня слышите? Говорит Советник Блей.
 Ламорак вздрогнул и поднял голову. Казалось, голос доносился из
динамика громкой связи, но он его не увидел.
 - Что случилось? - спросил он. - Вы меня слышите?
 - Слышу.
 Ламорак непроизвольно перешел на крик:
 - Что случилось? Здесь какая-то преграда. Возникли сложности с
Рагусником?
 - Рагусник вернулся к работе, - ответил голос Блея. - Кризис
завершился, вы должны готовиться к отлету.
 - К отлету?
 - К отлету с Элсвера. Вас уже ждут на корабле.
 - Подождите, - опешил Ламорак. - Я же не закончил исследование.
 - Ничем не могу помочь, - откликнулся Блей. - Вас проводят на
корабль, сервомеханизмы доставят туда ваши вещи. Мы считаем... мы
считаем...
 - Что вы считаете? - В голове Ламорака начало проясняться.
 - Мы считаем, что вам не следует общаться ни с кем из жителей
Элсвера. Надеюсь, вы постараетесь избежать неловкости и больше сюда не
прилетите. Мы готовы встретить ваших коллег, если вам необходима
дополнительная информация.
 - Понятно, - глухо произнес Ламорак, Похоже, он сам стал
Рагусником. Он прикоснулся к приборам, которые соприкасались с
нечистотами. Он стал неприкасаемым. Он стал охотником за трупами,
пастухом свиней, запертым в нужнике.
 - Прощайте, - сказал Ламорак.
 - Прежде чем мы вас отправим, доктор Ламорак... Спасибо вам от
имени Совета Элсвера за помощь в разрешении кризиса.
 - Не стоит, - горько произнес Ламорак.

___
1. Автор популярных в 30-х годах комиксов про некоего Шмуса,
обеспечивающего все материальные нужды человечества. (Примеч. пер.)

=================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ЭВЕРЕСТ


 Из всех моих рассказов, опубликованных и более не переиздававшихся, следующий принадлежит к тем, о которых я говорил чаще всего. Он обсуждался в десятках бесед и время от времени упоминался в прессе - по весьма веской причине, которую я вскоре объясню.
В апреле 1953 года я был в Чикаго. Путешественник из меня никудышный, и то был мой первый приезд в Чикаго (с тех пор я побывал там всего раз). Я приехал туда на съезд Американского химического общества, где должен был прочитать небольшой доклад. Сами понимаете, развлечением это не назовешь, поэтому я решил съездить в Эванстон, северный пригород Чикаго, и зайти в редакцию журнала <Юниверс Сайенс Фикшн>.
Тогда его редактором была Беа Мэхэффи, чрезвычайно красивая молодая женщина. (Через два года писатели-фантасты голосованием присвоили ей звание редактора, которому приятнее всего приносить рукописи.)
Когда я появился в редакции 7 апреля, Беа радостно меня поприветствовала и сразу спросила, почему я не привез для нее рассказ.
- Вам нужен рассказ? - спросил я, купаясь в ее красоте. - Я вам напишу рассказ. Раздобудьте мне машинку.
Если честно, я просто пытался произвести на нее впечатление, надеясь, что она, охваченная внезапным порывом обожания, бросится в мои объятия. Но вместо этого она принесла мне машинку.
Пришлось выполнять обещание. Поскольку в те дни много писали о восхождении на Эверест (альпинисты подбирались к вершине уже тридцать лет, и седьмая попытка только что завершилась неудачей), я быстро подумал и написал <Эверест>.
Беа прочитала его, одобрила и предложила мне тридцать долларов, которые я охотно принял. Я быстро потратил половину этих денег на роскошный обед для нас двоих, и с таким рвением старался выглядеть очаровательным, светским и учтивым, что официантка с тоской призналась мне, что очень хотела бы видеть своего зятя таким, как я.
Полный надежд и с легким сердцем, я проводил Беа домой. Я не уверен, что было у меня на уме, но если у меня на уме и было нечто не совсем приличное (конечно же, нет!), то ничего из этого не вышло. Беа так ловко ухитрилась оказаться в своей квартире, оставив меня в коридоре, что я даже не заметил, когда она открыла дверь.


 В 1952 году [рассказ опубликован до того, как в 1953 году был впервые
покорен Эверест] готовы были уже отказаться от подъема на Эверест. Только
фотографии не позволяли отказываться.
 Ну, не очень хорошие фотографии: нечеткие, с полосами, но нас
интересовали только темные пятна на белом фоне. Эти пятна были живыми
существами. Свидетели клялись в этом.
 Я сказал:
 - Что за дьявол, уже сорок лет говорят о живых существах, которые
встречаются на склонах Эвереста. Пора что-то с этим делать.
 Джимми Роббонс (прошу прощения, Джеймс Абрам Роббонс) был одним из
тех, кто убедил меня. Он помешан на альпинизме. Он все знает о тибетцах,
которые не приближаются к Эвересту, потому что это гора богов. Он может
перечислить на память все загадочные человекоподобные следы, даже
замеченные на снегу на высоте в двадцать пять тысяч футов. Он наизусть
помнит все рассказы о тощих и высоких живых существах, которые носятся по
ущельям выше последнего лагеря; его со страшным трудом умудряются разбить
альпинисты.
 Приятно иметь такого энтузиаста в главном комитете по изучению Земли.
 Последняя фотография, однако, добавила силы его словам. Вряд ли можно
подумать, что на ней люди.
 Джимми сказал:
 - Послушайте, босс, дело не в том, что они здесь, а в том, что они
так быстро двигаются. Посмотрите на эту фигуру. Она размазана.
 - Могла повернуться камера.
 - Тут крутой утес. И люди клянутся, что эта штука быстро двигалась.
Каким должен быть метаболизм, чтобы бежать при таком количестве кислорода?
Послушайте, босс, поверили бы вы в глубоководных рыб, если бы не видели их
сами? Рыбы ищут новые ниши в окружающей среде, которые смогут заселить, и
уходят все глубже и глубже и однажды обнаруживают, что не могут вернуться.
Они так сильно адаптировались, что могут жить только под многотонным
давлением.
 - Ну...
 - Черт побери, неужели вы не можете применить это и здесь? Какие-то
существа вынуждены подниматься в гору. Они постепенно привыкают к
разреженному воздуху и низким температурам. Могут питаться мхом или
редкими птицами, точно так же, как рыба постепенно отказывается от верхней
фауны, медленно опускаясь вниз. И вот однажды они обнаруживают, что не
могут спуститься. Я не говорю, что это люди. Могут быть серны, горные
козлы, барсуки или что угодно.
 Я упрямо ответил:
 - Свидетели говорят, что они отдаленно напоминают людей, а следы,
несомненно, подобны человеческим.
 - Или птичьим, - сказал Джимми. - Невозможно решить.
 Вот тогда я и сказал:
 - Пора что-то с этим делать.
 Джимми пожал плечами и ответил:
 - Уже сорок лет пытаются подняться на Эверест. - И покачал головой.
 - Ради Бога, - сказал я. - Все вы, альпинисты, свихнувшиеся. Вас не
интересует вершина. Вам нужно подняться на нее определенным путем. Пора
перестать дурачиться с пиками, лагерями, веревками и прочими
принадлежностями Джентльменского клуба, который каждые пять лет посылает в
горы новых сосунков.
 - К чему вы ведете?
 - Самолет изобрели в 1903 году, знаешь ли.
 - Пролететь над Эверестом! - Он сказал это так, как английский лорд
говорит "Охотиться на лису!", а рыболов: "Насадить червяка!"
 - Да, - ответил я, - пролететь над Эверестом и опустить кого-нибудь
на вершину. Почему бы и нет?
 - Он там долго не проживет. Тот парень, который спустится, я хочу
сказать.
 - А почему бы и нет? - снова спросил я. - Можно сбросить припасы и
кислородные баки, а парень будет в космическом костюме. Естественно.
 Потребовалось время, чтобы договориться с Воздушным Флотом, а к этому
времени Джимми Роббонс настолько свихнулся, что решил добровольно
отправиться на вершину Эвереста.
 - В конце концов, - почти шепотом сказал он, - я буду первым
человеком, вступившим на нее.


 Это начало рассказа. Сам же рассказ гораздо проще и требует всего
нескольких слов.
 Самолет прождал две недели лучшего времени года (для Эвереста,
разумеется), пока не дождался относительно летной погоды, и вылетел.
Получилось. Пилот сообщил по радио, как выглядит с высоты вершина
Эвереста, а потом описал, как выглядел Джимми Роббонс, когда его парашют
становился все меньше и меньше.
 Потом снова началась буря, и самолет с трудом вернулся на базу.
Потребовалось ждать еще две недели, пока установится погода.
 И все это время Джимми провел в одиночестве на крыше мира, а я
презирал себя как убийцу.
 Две недели спустя самолет отправился на поиски его тела. Не знаю,
зачем это, но таков человек. Сколько погибло в последней войне? Кто может
сосчитать? Но деньги не считают, когда нужно спасти одного или даже просто
вернуть его тело.
 Тело не нашли, но увидели дымовой сигнал; он поднимался вверх, и его
уносил ветер. Спустили кошку и подняли Джимми, по-прежнему в космическом
скафандре. Выглядел он как из ада, но, несомненно, был жив.


 Постскриптум к этому рассказу связан с моим посещением больницы на
прошлой неделе. Джимми поправляется очень медленно. Доктора говорят шок,
они говорят истощение, но глаза Джимми говорят гораздо больше.
 Я сказал:
 - Джимми, ты не стал говорить с репортерами, отказался говорить с
правительством, но со мной ты можешь поговорить?
 - Мне нечего сказать, - прошептал он.
 - Конечно, есть, - возразил я. - Ты две недели в бурю прожил на
вершине Эвереста. Ты не мог этого сделать, у тебя не хватило бы припасов.
Кто тебе помог, Джимми, мальчик?
 Вероятно, он знал, что меня обмануть не сможет. Или ему хотелось с
кем-то поделиться.
 Он сказал:
 - Они разумны, босс. Сжимали для меня воздух. Установили небольшой
блок питания, чтобы у меня было тепло. Устроили дымовой сигнал, когда
заметили возвращающийся самолет.
 - Понятно. - Я не хотел торопить его. - Мы так и думали. Они
приспособились к жизни на Эвересте. И не могут спуститься вниз.
 - Не могут, А мы не можем подняться. Даже если погода будет
благоприятная, они нас остановят.
 - Но они, похоже, не злые существа. Зачем им нам мешать? Тебе ведь
они помогли.
 - У них нет ничего против нас. Они разговаривали со мной. Телепатия.
 Я нахмурился.
 - Ну, тогда...
 - Но они не хотят общаться с нами. Они за нами наблюдают, босс.
Вынуждены. У нас есть атомная энергия. Вот-вот появятся космические
корабли. Они обеспокоены. И Эверест единственное место, на котором они
могут жить.
 Я нахмурился сильнее. Он вспотел, и руки его дрожали.
 Я сказал:
 - Спокойней, парень. Спокойней. Кто эти существа?
 И он ответил:
 - А кто же может на всей Земле жить только в разреженном воздухе и
холоде Эвереста? В этом-то все дело. Они не с Земли. Они марсиане.
 Вот и все.

====================


 
 Айзек АЗИМОВ

 Я В МАРСПОРТЕ БЕЗ ХИЛЬДЫ




 Это рассказ в стиле Джеймса Бонда, написанный до того, как я услышал
о Джеймсе Бонде.
 Те, кто читал мои произведения, знают, что я никогда не пользуюсь
греховными мотивами в своих рассказах. Можете судить по остальным
рассказам в этой книге.
 Но один издатель - не буду называть его имени - однажды сказал мне,
что подозревает, что я не включаю в свои рассказы любовные сцены, потому
что не способен их написать. Естественно, я отверг это предположение со
всем презрением, какого оно заслуживало, и сказал в сердцах, что только
моя прирожденная чистота и высокая нравственность удерживают меня от
этого.
 Так как на его лице отразилось явное недоверие, я сказал:
 - Я вам покажу. Напишу научно-фантастический любовный рассказ, но не
для публикации.
 Но оказалось, что это тоже рассказ-загадка, и мне он так понравился,
что я решил его опубликовать.
 Он показывает, на что я способен, если захочу. Просто дело в том, что
обычно я не хочу этого.


 Все началось как сон. Я ничего не организовывал, ни к чему не
притрагивался. Просто смотрел, как все делается само собой. Может, уже
тогда мне следовало ощутить приближение катастрофы.
 Началось все с моего обычного месячного перерыва между заданиями.
Месяц на задании и месяц отдыха - таково обыкновение Галактической Службы.
Я добрался до Марспорта, где нужно было три дня ждать короткого рейса на
Землю.
 Обычно Хильда - Боже благослови ее, лучшей жены не было никогда, -
ждала бы меня здесь, и мы спокойно и прекрасно провели бы время. Правда,
Марспорт - дьявольская дыра и не подходит для прекрасного проведения
времени. Но как это объяснить Хильде?
 Но на _э_т_о_т_ раз моя теща - Боже благослови ее, для разнообразия -
заболела за два дня до того, как я достиг Марспорта, и в ночь перед
посадкой я получил космограмму от Хильды. Она сообщала, что останется на
Земле с матерью и на этот раз не встретит меня.
 Я ответил выражениями любви и сожаления, а также искренним выражением
тревоги по поводу ее матери, потом посадка, и вот я здесь.
 Я _в _М_а_р_с_п_о_р_т_е _б_е_з _Х_и_л_ь_д_ы_!
 Пока все еще ничего, понимаете? Пока только рама от картины, кости
женщины. Надо нанести цвета и линии на холст, нарастить кожу и плоть на
кости.
 Поэтому я позвонил Флоре - (Флора - редкий эпизод из прошлого) и с
этой целью использовал видеобудку. Черт возьми все расходы, вперед на
полной скорости!
 Я считал, что десять к одному ее на месте не окажется, она занята, ее
видеофон отключен, она умерла, наконец.
 Но она оказалась на месте, видеофон не отключен, и она совсем не
выглядела мертвой.
 Выглядела она лучше, чем когда бы то ни было. Возраст не может
изменить ее бесконечного разнообразия. И одежда, которая на ней была,
вернее, которой на ней почти не было, помогала этому.
 Рада ли она мне? Она воскликнула:
 - Макс! Сколько лет прошло!
 - Знаю, Флора. Свободна ли ты? Потому что угадай. Я в Марспорте без
Хильды.
 Она снова воскликнула:
 - Замечательно! Так иди ко мне!
 Я вытаращил глаза. Это уж слишком.
 - Ты хочешь сказать, что ты свободна?
 Вы должны понять, что Флора не бывает свободна без предварительной
договоренности. Такая уж она красотка.
 Она ответила:
 - Ну, у меня есть одно не очень важное свидание, Макс, но я об этом
позабочусь. Приходи немедленно.
 - Иду, - счастливо ответил я.
 Флора - такая девушка... Вот что я вам скажу. В ее квартире
марсианское тяготение, 0,4 земного. Машины, избавляющие от марсианской
псевдогравитации, дорого стоят, конечно, но говорю вам, дело того
заслуживает, а платить ей никогда не было трудно. Если вы когда-нибудь
держали в объятиях девушку при тяготении в 0,4 земного, вам объяснения не
нужны. А если не держали, мне вас жаль. Тут никакие объяснения не помогут.
 А еще говорят о ходьбе по облакам...
 И имейте в виду, девушка должна знать, как управляться в низкой
гравитации. Флора знала. О себе я не говорю, понимаете, но Флора не стала
просто бы так приглашать меня к себе, срывая другие свидания. Даже если бы
была свободна. Но она никогда не бывает свободна.
 Я кончил разговор. Только перспектива увидеть ее во плоти - и в какой
плоти! - заставила меня стереть изображение с экрана так быстро. И вышел
из будки.
 И именно в этот момент, в это самое мгновение первый порыв катастрофы
долетел до меня.
 Первым порывом оказалась лысина отвратительного Рога Кринтона из
Марсианского отделения, лысина эта возвышалась над бледно-голубыми
глазами, бледно-желтым лицом и светло-каштановыми усами. Тот самый Рог
Кринтон, со славянской линией предков, о котором все, кто занят полевой
работой, думают, что его второе имя Сукин Сын.
 Я не встал на четвереньки и не начал биться лбом о пол, потому что
отпуск мой начался в ту минуту, как я сошел с корабля.
 Со своей обычной вежливостью я сказал:
 - Какого дьявола тебе нужно? Я спешу. У меня свидание.
 Он ответил:
 - У тебя свидание со мной. Есть небольшая работенка.
 Я вслух рассмеялся и со всеми анатомическими подробностями указал,
куда он может отправиться со своей работенкой. И даже предложил помочь
деревянным молотом. Я сказал:
 - Я в отпуске, приятель.
 Он ответил:
 - Тревога первой степени, приятель.
 Что означает: никаких отпусков и все прочее. Я не верил своим ушам.
 - Вздор, Рог. Имей сердце. У меня у самого тревога первой степени.
 - Ничего подобного.
 - Рог, - взмолился я, - неужели больше никого нет? Кого угодно?
 - Ты единственный агент класса А на Марсе.
 - Пошли на Землю. В штаб-квартире агенты валяются грудами.
 - Нужно закончить до одиннадцати утра. А в чем дело? У тебя нет трех
часов?
 Я почесал в голове. Этот парень просто _н_е _з_н_а_е_т_. Я сказал:
 - Мне нужно позвонить.
 Подошел к будке, посмотрел на него и сказал:
 - Разговор личный.
 Флора снова засверкала на экране, как мираж на астероиде. Она
спросила:
 - Что-нибудь случилось, Макс? Не говори, что что-то случилось. Я
отменила все свои встречи.
 Я сказал:
 - Флора, деточка, я буду. Обязательно буду. Но тут подвернулась одна
вещь.
 Она обиженным тоном задала естественный вопрос, и я ответил:
 - Н_е_т_. Не другая девушка. Когда ты в городе, никаких других
девушек быть не может. Особи женского пола, возможно. Но не девушки.
Детка! Милая! Это дело. Подожди немного. Я быстро.
 Она сказала: "Ну, ладно", но сказала таким тоном, будто не все ладно,
и у меня появилось дурное предчувствие.
 Я вышел из будки и сказал:
 - Ну, хорошо, Рог Сукин Сын, что за месиво ты для меня приготовил?


 Мы пошли в бар космопорта и взяли изолированную кабину. Он сказал:
 - "Антаресский гигант" прибывает с Сириуса через полчаса, в восемь по
местному времени.
 - Прекрасно.
 - Среди прочих пассажиров сойдут трое и будут ждать "Пожирателя
пространства". Он приходит с Земли в одиннадцать и сразу вслед за этим
отправляется к Капелле. Трое взойдут на борт "Пожирателя пространства" и
окажутся вне нашей юрисдикции.
 - Ну и что?
 - Между восемью и одиннадцатью они будут находиться в особой комнате
ожидания, и ты будешь с ними. У меня есть их объемные изображения, ты их
узнаешь и будешь знать, кто есть кто. Между восемью и одиннадцатью ты
должен решить, кто из них проносит контрабанду.
 - Что за контрабанда?
 - Худшая из возможных. Видоизмененный спейсолин.
 - В_и_д_о_и_з_м_е_н_е_н_н_ы_й_ спейсолин?
 Он меня поразил. Я знал, что такое спейсолин. Если вам приходилось
совершать космические перелеты, вы тоже знаете. А если вы никогда не
покидали Землю, скажу, что абсолютно все нуждаются в нем в первом полете,
почти все - в первых десяти полетах и очень многие - вообще в каждом
полете. Без него - головокружение, связанное с невесомостью, кошмары,
постоянные психозы. А с ним - ничего, вы просто ничего не замечаете. И он
не вызывает привыкания, у него нет никаких побочных эффектов. Спейсолин
идеален, необходим, незаменим. Если сомневаетесь, примите спейсолин.
 Рог сказал:
 - Совершенно верно, видоизмененный спейсолин. Его можно химически
изменить, реакция простая, может быть проведена в любом подвале, и он
превращается в наркотик сильнейшего действия. Вызывает привыкание после
первого же приема. Наравне с самыми опасными алкалоидами.
 - И мы только что это узнали?
 - Нет. Служба давно это знает, и мы удерживали эти сведения от
распространения, И нам всякий раз удавалось. Но на этот раз дело зашло
слишком далеко.
 - Каким образом?
 - Один из этих троих, которые делают здесь пересадку, несет
видоизмененный спейсолин на себе. Химики в системе Капеллы за пределами
Федерации, они проанализируют его и найдут способ синтеза. И нам либо
придется бороться с самой большой угрозой наркотиков, либо запретить сам
источник.
 - Ты имеешь в виду спейсолин?
 - Да. А запрет спейсолина - это запрет на космические полеты.
 Я решил перейти к делу.
 - И у кого же из троих этот наркотик?
 Рог противно улыбнулся.
 - Если бы мы знали, зачем нам тогда ты? Тебе придется это узнать
самому.
 - Ты хочешь, чтобы я занимался грязной работой? Обыскивал их?
 - Только дотронься до одного из них, и тебе срежут волосы по самую
гортань. Каждый из троих большой человек на своей планете. Это Эдвард
Харпонастер, Иоаким Липски и Андиамо Ферруччи. Ну?
 Он прав. Обо всех троих я слышал. Вероятно, вы тоже.
В_л_и_я_т_е_л_ь_н_ы_е_, очень влиятельные люди, и ни одного нельзя тронуть
без веских доказательств. Я сказал:
 - Неужели кто-нибудь из них свяжется с таким грязным делом...
 - Дело идет о триллионах, - ответил Рог, - а это значит, что любой из
троих может. И один из них уже связался, потому что Джек Хок успел узнать
это, прежде чем его убили...
 - Джек Хок _у_б_и_т_?
 - Да, и один из этих троих организовал убийство. Тебе предстоит
узнать, который именно. Покажи нам пальцем до одиннадцати, и тебя ждет
повышение, увеличение платы, достойная дань памяти бедного Джека Хока и
спасение Галактики. Но если укажешь не на того - осложнение
межгалактической ситуации, а ты окажешься в черных списках отсюда до
Антареса.
 Я спросил:
 - А если я ни на кого не укажу?
 - Все равно что укажешь не на того, во всем, что касается Службы.
 - Я должен назвать одного, причем назвать правильно, или мне вручат
собственную голову, так?
 - Нарезанную ломтиками. Ты начинаешь меня понимать, Макс.
 Всю жизнь Рог Кринтон казался мне противным, но никогда настолько
противным. Единственное мое утешение заключалось в том, что он тоже женат
и жена его весь год живет в Марспорте. И он этого заслуживает! Может, я
жесток к нему, но заслуживает!
 Как только Рог отошел, я позвонил Флоре.
 Она сказала:
 - Да?
 Магнитные швы на ее платье разошлись, насколько нужно, а голос звучал
так же очаровательно, как она выглядела.
 Я ответил:
 - Детка, милая, я не могу говорить об этом, но мне придется это
сделать. Разделаюсь как можно быстрее, даже если для этого мне придется
проплыть по Большому каналу до самой полярной шапки в одном нижнем белье,
понимаешь? Даже если придется сорвать Фобос с неба. Даже если нужно будет
разрубить себя на кусочки и каждый кусочек отправить тебе почтой.
 - Ну, если бы я знала, что придется ждать...
 Я моргнул. Ну, она не тот тип, что отзывается на поэзию. Она
действует. Но если меня ждет плавание на волнах низкого тяготения в море
жасминового аромата с Флорой, я думаю, поэзия тут не обязательна.
 Я настойчиво сказал:
 - Подожди, Флора. Я быстро.


 Я был раздражен, но пока еще не беспокоился. Не успел Рог отойти, как
я уже сообразил, как отличить виновного от остальных.
 Это очень легко. Следовало бы позвать Рога обратно и сказать ему, но
нет закона против того, чтобы самому получать яйца в пиво и кислород в
воздух. У меня это займет пять минут, и я отправлюсь к Флоре. Ну, чуть
задержусь, зато с повышением по службе, с увеличенным жалованьем и
слюнявыми поцелуями от Службы в каждую щеку.
 Видите ли, дело вот в чем. Крупные промышленники путешествуют в
космосе не часто, обычно используют трансвидео. Отправляясь на
какие-нибудь сверхвысокие межзвездные конференции, как, вероятно, эти
трое, они принимают спейсолин. Во-первых, у них нет достаточного опыта
космических полетов, чтобы обойтись без него. А во-вторых, спейсолин очень
дорог, а промышленники предпочитают пользоваться дорогими средствами. Я
знаю их психологию.
 Так что двое будут под действием спейсолина. А вот тот, что с
контрабандой, не рискнет - даже рискуя космической болезнью. Под влиянием
спейсолина он все выболтает. Он должен сохранить контроль над собой.
 Все очень просто.


 "Антаресский гигант" пришел вовремя. Первым ввели Липски. У него
толстые красные губы, круглые щеки и начинающие седеть волосы. Он взглянул
на меня и сел. Ничего. Он под воздействием спейсолина.
 Я сказал:
 - Добрый вечер, сэр.
 Он сонным голосом ответил:
 - Сер-пантиновая Панама согреет сердце на чашку кофе.
 Так действует спейсолин. Мозг этого человека отпущен на свободу.
Последний слог вызывает свободные ассоциации.
 Следующим вошел Андиамо Ферруччи. Черные усы, длинные и навощенные,
смуглая кожа, лицо в оспинах. Он сел.
 Я спросил:
 - Хорошо добрались?
 Он ответил:
 - Лис легче фантастических штук жук и стаи птиц.
 Липски подхватил:
 - Птиц львиц книг за миг для всех.
 Я улыбнулся. Остается Харпонастер. Я сжал в одной руке игольчатый
пистолет, в другой - магнитные наручники.
 И тут вошел Харпонастер. Худой, с обтянутой кожей, и хоть и почти
лысый, но значительно моложе, чем выглядит на своем трехмерном снимке. И
накачан спейсолином по жабры.
 Я сказал:
 - Черт возьми
 Харпонастер:
 - Ми, соль, фа, а вы сказали, в последние дали.
 Ферруччи:
 - Дали сняли спорная территория шла домой дорогой.
 Липски:
 - Дорогой, под дугой, горд, лорд.
 Я переводил взгляд с одного на другого, а они все более короткими
периодами продолжали нести чепуху, пока не смолкли.
 Мне было, конечно, ясно: один из них играет. Он все продумал заранее
и понял, что если не примет спейсолин, то окажется под подозрением. Может,
он подкупил врача, вводившего раствор, или избежал этого каким-то другим
способом.
 Один из них играет. Это не так трудно. В субэфире регулярно идут
комедии о спейсолине. Поразительно, как свободно при этом можно обращаться
с кодексом морали. _В_ы_ и сами их слышали.
 Я смотрел на них и услышал, как внутренний голос спрашивает:
 - Ну, и как же ты укажешь пальцем на виновного?
 Уже восемь тридцать, и на карте моя работа, моя репутация и моя
голова, которая как-то неуверенно сидит на шее. Я отложил все это на потом
и подумал о Флоре. Она не будет ждать меня вечно. Кстати, очень вероятно,
что и полчаса не станет ждать.
 Интересно. Можно ли соблюдать свободные ассоциации, если я заведу их
на опасную территорию?
 Я сказал:
 - Ковер здесь как травка.
 Липски:
 - Травка из-под земли, ли-ли-ли.
 Ферруччи:
 - Ли ветер, ли снег неправедный, в Канзасе по колено.
 Харпонастер:
 - Но... солнце спасти навсегда борода.
 Липски:
 - До... статочно.
 Ферруччи:
 - Точно.
 Харпонастер:
 - Но.
 Несколько выдохов, и они иссякли.
 Я попробовал снова, не забывая об осторожности. Они запомнят все, что
я скажу, и слова мои должны быть совершенно невинными. Я сказал:
 - Прекрасная космическая линия.
 Ферруччи:
 - Линия тигров и слонов полная холмов...
 Я прервал его, глядя на Харпонастера:
 - Прекрасная космическая линия.
 - Линия в постель петель не стоит в этот день как тень...
 Я снова прервал, глядя на Липски:
 - Прекрасная космическая линия.
 - Линия, калиния, то же что всегда, да.
 Кто-то подхватил:
 - Да, больность записало.
 - Сало и обед.
 - Бедный человек.
 - Век.
 Я попробовал еще несколько раз и ничего не получил. Обманщик, должно
быть, немало практиковался или же у него прирожденный талант к свободным
ассоциациям. Он не напрягал мозг, позволил словам выходить свободно. И он
прекрасно знал, что мне нужно. Если "травка" меня не выдала, то трижды
повторенные "космические линии" выдали точно. Так что он знает.
 И издевается надо мной. Все три произнесли нечто, что можно
истолковать как внутреннее чувство вины: "травка из-под земли",
"неправедный снег", "солнце спасти навсегда" и тому подобное. Двое
говорили это случайно, сами не зная почему. Третий забавлялся.
 Как же мне найти этого третьего? Меня охватил приступ ненависти к
нему, пальцы задрожали. Ублюдок собирается разрушить Галактику. Хуже того,
он не дает мне добраться до Флоры.
 Я мог начать обыскивать их. Те двое, что под действием спейсолина, не
станут меня останавливать. Сейчас они ничего не испытывают: ни страха, ни
ненависти, ни беспокойства, ни страсти, ни желания защититься. И если хоть
один сделает малейшую попытку сопротивления, я буду знать своего человека.
 Но невинные все будут помнить.
 Я вздохнул. Конечно, преступника я обнаружу, но потом буду так близок
к вырезанию печени, как никто из людей. Всю службу перетрясут, вонь
поднимется на всю Галактику, и в поднявшейся суматохе тайна спейсолина все
равно ускользнет.
 Конечно, преступник может оказаться и первым. Один шанс из трех. У
меня всего один, и только у Господа все три.
 Черт возьми, что-то заставило их опять, а спейсолин заразителен...
 Я отчаянно посмотрел на часы: девять пятнадцать.
 Куда к дьяволу уходит время?
 О, Боже; о, дьявол; о, Флора!
 Выбора у меня нет. Я вышел, чтобы еще раз позвонить Флоре. Быстро
позвонить, понимаете, чтобы напомнить о себе, если она уже не забыла.
 Я говорил себе: она не ответит.
 И старался подготовиться к этому. Есть и другие девушки, есть и
другие...
 Дьявольщина, нет никаких других девушек!
 Если бы Хильда ждала меня в космопорту, я бы не вспомнил о Флоре, и
все это было бы не важно. Но я в Марспорте _б_е_з_ Хильды, и у меня
свидание с Флорой, с Флорой и ее телом, это значило: полные руки всего,
что может быть мягким, ароматным и крепким; с Флорой и ее комнатами с
низким тяготением, где будто плывешь в океане приправленной шампанским
меренги...
 Сигнал все продолжался и продолжался, и я не смел повесить трубку.
 Ответ! Ответ!
 Она ответила. Сказала:
 - Это _т_ы_?
 - Конечно, сердечко, кто же еще?
 - А множество. Из тех, что _п_р_и_х_о_д_я_т_.
 - Всего лишь небольшое дело, милая.
 - Какое дело? Пластон кому?
 Я подумал, чему обязан этим упоминанием о пластоне.
 Потом вспомнил. Когда-то я сказал ей, что торгую пластоном. В тот раз
я привез ей в подарок пластоновую ночную сорочку. Воспоминания о ней
вызвали у меня боль в таком месте, где мне не хотелось бы ощущать боль.
 Я сказал:
 - Послушай. Дай мне еще полчаса...
 Глаза ее стали влажными.
 - Я сижу тут одна...
 - Я быстро. - Чтобы показать вам, в каком я был отчаянии, скажу, что
раздумывал над путями, которые могли привести только к драгоценностям,
хотя и ценой бреши в бюджете. А для проницательного взгляда Хильды это
будет все равно что туманность Конская Голова на фоне Млечного Пути.
 Она сказала:
 - У меня было назначено свидание, и я его отменила.
 Я возразил.
 - Ты ведь сказала, что это "не очень важное свидание".
 Она закричала:
 - _Н_е _о_ч_е_н_ь _в_а_ж_н_о_е _с_в_и_д_а_н_и_е_! - Но именно так она
сказала. Впрочем, если ты прав, в споре с женщиной это еще хуже. Разве я
не знаю это? - Он мне обещал имение на Земле...
 Она все продолжала говорить об этом имении на Земле. В Марспорте нет
девушки, которая не ждала бы имения на Земле, а количество получивших
такие имения можно пересчитать по шестым пальцам на руках. Но надежда
вечно жива в груди человека, а у Флора для нее там много места.
 Я пытался остановить ее. Бросал ей "сладких" и "деток", пока можно
было подумать, что все пчелы на Земле забеременеют.
 Никакого толку.
 Наконец она сказала:
 - И вот я сижу _о_д_н_а_, и _н_и_к_о_г_о_ рядом, и как ты думаешь,
что будет с моей репутацией?
 Что ж, она права. Я чувствовал себя последним подонком в Галактике.
Если станет известно, что она простаивает, начнут говорить, что она
утратила хватку. А такие разговоры могут прикончить девушку.
 Я вернулся в комнату ожидания. Стюард, стоявший у дверей,
приветствовал меня.
 Я посмотрел на троих промышленников и подумал, в каком порядке стал
бы душить их до смерти, если бы получил соответствующий приказ. Первым,
наверно, Харпонастера. У него тощая жилистая шея, ее легко охватить
руками, а большие пальцы удобно лягут на кадык.
 Это меня подбодрило, и я по привычке воскликнул:
 - Здорово!
 Это тут же привело их в действие. Ферруччи сказал:
 - Здоровоносы пролили воду в снег.
 Харпонастер, с тощей шеей, добавил:
 - Неги и негры не станут опарировать котов.
 Липски сказал:
 - Котов, мотов, стукотов, готов.
 - Готов пьяница пока.
 - По как пройти в Чикаго?
 - Го-ворите.
 - Варите.
 - Те.
 Молчание.
 Они смотрели на меня. Я смотрел на них. Они лишены эмоций, вернее,
двое из них лишены, и ни о чем не думают. А время проходит.
 Я смотрел на них и думал о Флоре. Мне пришло в голову, что я не могу
потерять то, что уже потерял. Можно поговорить о ней.
 Я сказал:
 - Джентльмены, в этом городе есть девушка, имя которой я не стану
упоминать, не желая ее скомпрометировать. Позвольте мне описать ее вам,
джентльмены.
 И я начал. Последние два часа настолько взвели меня, что в моем
описании Флоры звучала поэзия, скрывающаяся в неведомом источнике мужской
силы в глубинах моего подсознания.
 Они сидели застыв, как будто слушали и даже почти не прерывали. В
людях под влиянием спейсолина просыпается вежливость. Они молчат, пока
говорит кто-то другой. Поэтому и говорят по очереди.
 Конечно, временами я замолкал: слишком уж возбуждающая тема, и тогда
кто-нибудь из них получал возможность вставить два-три слова, прежде сем я
мог собраться с силами и продолжить.
 - Пикник с шампанским и боли в ящике столетий.
 - Круглые, как тысяча берегов.
 - Высокий и перечный леопард.
 Я заставлял их смолкнуть и продолжал.
 - У этой молодой леди, джентльмены, - сказал я, - в квартире
установка пониженного тяготения. Вы можете спросить, зачем это? Я расскажу
вам, потому что если у вас не было случая провести вечер с лучшей девушкой
Марспорта, вы и представить себе не можете...
 Но я старался дать им такую возможность. Я говорил так, что они
оказались там. Все это они запомнят, но я сомневался, что впоследствии
кто-нибудь из них будет возражать. Наоборот, вероятно, спросят у меня
номер телефона.
 Я продолжал - с любовью, с тщательным описанием подробностей, с
печалью в голосе, и тут громкоговоритель объявил о прибытии "Пожирателя
пространства".
 И все. Я громко сказал:
 - Вставайте, джентльмены.
 Они одновременно встали, посмотрели на дверь, двинулись к ней, и
когда Ферруччи проходил мимо меня, я похлопал его по плечу и сказал:
 - Не ты, гнусный мошенник, - и мой магнитный наручник сомкнулся
вокруг его запястья, прежде чем он сумел перевести дыхание.


 Ферруччи сопротивлялся, как демон. Он не был под влиянием спейсолина.
Измененный спейсолин нашли в маленьких телесного цвета ампулах,
прикрепленных с внутренней стороны к его бедрам, даже волосы поверх
начесаны. Ничего не видно, можно только найти наощупь, да и то с помощью
ножа.
 Потом Рог Кринтон, улыбаясь и обезумев от облегчения, крепко ухватил
меня за лацкан.
 - Как ты это сделал? Что его выдало?
 Я сказал, стараясь высвободиться:
 - Один из них симулировал воздействие спейсолина. Я был в этом
уверен. И я рассказал им... - тут я проявил осторожность. Подробности - не
дело этого типа... - рассказал неприличные анекдоты, и двое из них никак
не реагировали, значит, они под спейсолином. Но Ферруччи начал дышать
быстрее, на лбу его появилась испарина. Я исполнял очень драматично, и он
реагировал на это, значит он не под спейсолином. И когда все встали и
направились к кораблю, я уже знал нашего человека и остановил его. А
теперь не отпустишь ли меня?
 Он выпустил меня, и я чуть не упал.
 Я уже собирался уйти. Ноги мои без приказа рыли землю, но я
повернулся.
 - Эй, Рог, - сказал я, - можешь выписать мне чек на тысячу кредитов,
так чтобы это не отразилось в записях - тех, что идут в Службу?
 И только тут я понял, что он спятил от облегчения и благодарности,
потому что он ответил:
 - Конечно, Макс, конечно. Если хочешь, десять тысяч кредитов.
 - Х_о_ч_у_, - сказал я. - Хочу. Хочу.
 Он заполнил официальный чек Службы на десять тысяч кредитов - а это
все равно что наличные в доброй половине Галактики. Он улыбался, отдавая
мне чек, и можете представить себе, как я улыбался, получая его.
 Как он собирался отчитываться, его дело. А для меня важно, что не
нужно будет отчитываться перед Хильдой.


 В последний раз я звоню из будки Флоре. Я не смел ждать, пока приду к
ней. Дополнительные полчаса могут дать ей время уйти к кому-нибудь
другому, если она еще не ушла.
 Ответь. Ответь. От...
 Она ответила, но одета была для выхода. Собирается уходить, и минуты
через две я бы ее уже не застал.
 - Я ухожу, - объявила она. - _Н_е_к_о_т_о_р_ы_е_ мужчины умеют
соблюдать приличия. И я не желаю больше тебя слышать. Не желаю тебя
видеть. Вы мне сделаете большое одолжение, мистер Каквастам, если забудете
номер моего телефона и никогда не будете осквернять...
 Я ничего не сказал. Просто стоял, сдерживая дыхание, и держал чек
так, чтобы она могла его увидеть. Просто держал.
 При слове "осквернять" она разглядела. Не очень образованная девушка,
но "десять тысяч кредитов" читает быстрее, чем любой выпускник колледжа во
всей Солнечной системе.
 Она сказала:
 - Макс! Это мне?
 - Все тебе, детка, - ответил я. - Я тебе говорил, что у меня
небольшое дело. Я хотел тебя удивить.
 - О, Макс, какой ты милый! Я на самом деле не сержусь. Я просто
шутила. Приходи ко мне. - Она сбросила пальто, а Флора делает это очень
выразительно.
 - А как же твое свидание?
 - Я ведь сказала, что шутила, - ответила она. Опустив пальто на пол,
она взялась за брошь, которая, казалось, удерживает все ее остальную
одежду.
 - Иду, - слабым голосом сказал я.
 - И со всеми этими кредитами, - напомнила она.
 Я отсоединился, вышел из будки и наконец освободился, по-настоящему
освободился.
 И услышал сзади свое имя.
 - Макс! Макс! - Кто-то бежал ко мне. - Рог Кринтон сказал, что я
найду тебя здесь. Маме лучше, и я получила специальный доступ на
"Пожирателя пространства", и что это за десять тысяч кредитов?
 Я не стал поворачиваться. Сказал:
 - Здравствуй, Хильда.
 Стоял, как камень.
 Потом повернулся и сделал самое трудное дело в своей проклятой,
никчемной, космической жизни.
 Улыбнулся.

