
Айзек Азимов. Возьмите спичку

----------------
 Перевод с английского: Т.Гинзбург


Следующий рассказ оказался написан в результате комедии ошибок. В январе 1971
года, после сложной цепочки обстоятельств, я пообещал Бобу Силвербергу написать
рассказ для антологии оригинальных рассказов, которую он готовил*. Я написал
рассказ, но оказалось, что это не рассказ. К своему огромному изумлению, я
написал роман «Сами боги» (Даблдэй, 1972), первый фантастический роман за
пятнадцать лет (если не считать «Фантастическое путешествие», который не
полностью мой). Роман оказался неплохим, поскольку получил «Хьюго» и «Небьюлу»,
а я доказал миру фантастики, что у меня еще есть порох в пороховницах. Тем не
менее я оказался в неприятной ситуации, поскольку обещал Бобу рассказ, и тогда
я написал другой рассказ «Возьмите спичку», включенный в антологию Боба «Новые
измерения II» (Даблдэй, 1972).

--------------

 Космос был черным, куда ни глянь -- сплошная чернота. Ни единого
просвета, ни единой звезды.
 Не потому, что не стало звезд... В сущности, именно мысль, что
 звезды могут исчезнуть, буквально исчезнуть, леденила Петра Хэнcена.
Это был старый кошмар, как его ни подавляй, но дремлющий в подсознании всех
космических дальнепроходцев.
 Когда совершаешь прыжок через пространство тахионов, как знать, куда
попадешь? Можешь с какой угодно точностью рассчитать время и расход
горючего, можешь иметь лучшего в мире термоядерщика, но от принципа
неопределенности никуда не деться. Промах всегда возможен, - больше того --
даже неминуем.
 А при скоростях, с которыми мчатся тахионы, ошибка на волосок может
обернуться тысячью световых лет.
 Что как окажешься без всяких ориентиров, не сможешь определиться и
найти обратный путь?
 Исключено, говорят ученые. Во всей Вселенной, говорят они, нет места,
откуда не видны были бы квазары, а уже по ним одним можно сориентироваться.
Да и вероятность выскочить при обычном прыжке за пределы Галактики равна
одной десятимиллионной, а за пределы таких, скажем, галактик, как Андромеда
или Маффей 1, -- что-нибудь порядка одной квадриллионной. Выкиньте это из
головы, говорят ученые.
 Значит, когда корабль возвращается из парадоксального пространства
сверхсветовых скоростей в обычный, знакомый мир нормальных физических
законов, звезды должны быть видны. Если же их все-таки не видишь, значит, ты
угодил в пылевое облако -- вот единственное объяснение.
 Если не считать ревниво оберегаемых термоядерщиками тайн, Хэнсен,
высокий, угрюмый человек с дубленой кожей, знал все о суперкораблях, вдоль и
поперек бороздящих Галактику и ее окрестности. Сейчас он был один в милом
его сердцу капитанском отсеке. Отсюда он мог связаться с любым человеком на
корабле, взглянуть на показатели любых приборов, и ему нравилась эта
возможность незримо присутствовать всюду.
 Впрочем, сейчас Хэнсена ничто не радовало. Он нажал клавишу и спросил:
 -- Что еще, Штраус?
 -- Мы в рассеянном скоплении, -- ответил голос Штрауса. -- Во всяком
случае, уровень излучения в инфракрасном и микроволновом диапазонах
свидетельствует о рассеянном скоплении. Беда в том, что мы не можем
сориентироваться. Никакой надежды.
 -- В обычном свете видимости совсем нет?
 -- Абсолютно. И в ближнем инфракрасном -- тоже. Облако густое, как
каша. -- А его размеры? -- Решительно невозможно определить.
 -- Далеко ли может быть ближайший край?
 -- Не имею ни малейшего представления. Может, одна земная неделя, а
может, десять световых лет.
 -- Вы разговаривали с Вильюкисом?
 -- Да! -- отрывисто произнес Штраус.
 -- Что он говорит?
 -- Почти ничего. Он дуется. Он, конечно, воспринимает все это как
личное оскорбление.
 -- Конечно, -- Хэнсен бесшумно вздохнул. Термоядерщики ведут себя, как
неразумные дети, а особая роль, которую они выполняют в глубоком космосе,
заставляет все им прощать. -- Полагаю, вы говорили ему, что такие вещи
непредсказуемы, что они со всяким могут случиться.
 -- Я-то говорил. А он, как вы, верно, догадываетесь, возразил: "Только
не с Вильюкисом".
 -- Если забыть, что с ним это уже случилось. Ну, мне говорить с ним
нельзя. Что бы я ни сказал, он воспримет это как попытку давления сверху, а
тогда мы вообще ничего от него не добьемся... Он не намерен воспользоваться
ковшом? *
 -- Он говорит, что так можно повредить ковш.
 -- Повредить магнитное поле?!
 - Не говорите ему этого, -- предупредил Штраус. -- Он заявит, что здесь
не столько магнитное поле, сколько термоядерная труба, а потом еще будет
обижаться на вас.
 -- Да. Я знаю... Ладно, пусть все займутся этой задачей. Должен же быть
какой-то способ узнать направление и расстояние до ближайшего края облака.
-- Он прекратил разговор и мрачно задумался.
 Прыжок они сделали, двигаясь на полусветовой скорости в направлении к
центру Галактики, а значит, на такой же скорости снова вернулись - в
пространство тардионов. * Такая операция всегда содержит элемент риска. Ведь
после прыжка корабль мог оказаться вблизи какой-нибудь звезды, устремляясь к
ней на полусветовой скорости.
 Теоретики отрицали такую возможность. Корабль, говорили они, не может
очутиться в опасной близости от массивного небесного тела. Гравитационные
силы, действующие на корабль при переходе от тардионов к тахионам и обратно,
по самой своей природе являются силами отталкивания. Однако все тот же
принцип неопределенности не позволял точно рассчитать эффект от
взаимодействия всех таких сил...
 Теоретики сказали бы: положитесь на инстинкт термоядерщика. Хороший
термоядерщик никогда не ошибается.
 Но именно термоядерщик загнал их в это облако.
 -- ... О, вот вы о чем! Такое всегда возможно. Не беда. Облака чаще
всего неплотные. Вы и не заметите, что попали в облако.
 (О мудрец, не такое это облако! )
 -- Вам даже выгодно попасть в облако. Ковши смогут быстрее собрать
газ, необходимый для термоядерных двигателей.
 (О мудрец, не такое это облако! )
 -- Ну, тогда предоставьте термоядерщику найти выход.
 (Но что если выхода просто нет? )
 Хэнсен оборвал этот воображаемый диалог, стараясь прогнать последнюю
мысль. Но как не думать о том, что всего сильнее тебя тревожит?
 Астроном Генри Штраус был тучным мужчиной с самой заурядной внешностью,
и только окрашенные контактные линзы придавали искусственную яркость его
глазам. Он тоже был глубоко удручен. Еще с катастрофой иного рода он и
смирился бы. Отваживаться на такое путешествие нельзя с закрытыми глазами.
Всякий должен быть готов к катастрофе. Но когда она задевает то, чему ты
посвятил свою жизнь, а твои профессиональные знания оказываются
бесполезны...
 Капитан в таком деле бессилен. Он может единовластно командовать всеми
другими на корабле, но термоядерщик сам себе хозяин, и этого не изменить.
Даже для пассажиров (как это ни огорчительно) термоядерщик -- властелин
космоса, затмевающий всех и все.
 Спрос здесь превышает предложение. Компьютеры могут точно вычислить
расход энергии, время, место и направление прыжка (если при переходе от
тардионов к тахионам можно говорить о "направлении"), но пределы погрешности
огромны, и уменьшить их способен лишь талантливый термоядерщик. Что это за
талант, никто не знает -- термоядерщиками рождаются, стать ими нельзя. Но
сами они знают, что у них есть такой талант, и нет термоядерщика, который не
извлекал бы выгоды из этого.
 Вильюкис в этом смысле еще не самый трудный. Со Штраусом он, во всяком
случае, поддерживает добрые отношения, однако не постеснялся увлечь самую
хорошенькую девушку на корабле, хоть Штраус и первый обратил на нее
внимание. (Это тоже давно стало чем-то вроде королевской привилегии
термоядерщика")
 Штраус вызвал Антона Вильюкиса на связь. Прошло немало времени, пока на
экране возник взъерошенный и сердитый Вильюкис.
 -- Как труба? -- мягко спросил Штраус.
 -- Думаю, я вовремя выключил ее. Сейчас осмотрел и повреждений не
обнаружил. Теперь, -- он глянул на свой костюм, -- мне надо привести себя в
порядок.
 -- Хорошо, что труба не повреждена.
 -- Но пользоваться ею нельзя.
 -- Может, придется, Вил, -- осторожно начал Штраус. -- Мы не знаем, что
будет дальше. Если бы облако рассеялось...
 -- Если бы, если бы, если бы... Я скажу вам, что "если бы". Если бы вы,
безмозглые астрономы, знали о существовании здесь облака, я сумел бы
избежать его.
 Сказанное было несправедливо и к делу не относилось, Штраус не поддался
на провокацию.


 Облако может рассеяться, -- сказал он. 

 -- Как там анализы?
 -- Анализы скверные, Вил, Это самое плотное из всех когда-либо
отмеченных гидроксильных облаков. Я не знаю в Галактике другого места с
такой концентрацией гидроксила.
 -- И совсем нет водорода?
 -- Немного, конечно, есть. Процентов пять.
 -- Мало, -- решительно заявил Вильюкис. -- Но там не только гидроксил.
Там есть кое-что похуже гидроксила.
 -- Да, знаю. Формальдегид. Его больше, чем водорода. Вам понятно, что
это значит, Вил? Какой-то процесс вызвал скопление кислорода и углерода
настолько огромное, что оно поглотило весь водород в объеме, может быть,
нескольких световых лет. Я ни о чем таком прежде и не слыхивал и не
представляю, что это за процесс.
 -- На что вы намекаете, Штраус? Не хотите ли вы сказать, что это
единственное в своем роде облако и что только я по своей глупости мог
угодить в него?
 -- Не искажайте моих слов, Вил. Я выражаюсь достаточно ясно. Ничего
подобного вы ведь не слышали. Сейчас, Вил, все мы зависим от вас. Я не могу
вызвать помощь, потому что, не зная нашего местоположения, не представляю,
куда нацелить гиперлуч. А определить местоположение я не могу из-за
отсутствия звезд...
 -- Ну, а я не могу использовать термоядерную трубу. Так почему
 же я виноват? Ведь и вы не можете сделать свое дело, почему же всегда
виноват термоядерщик? -- кипятился Вильюкис. -- Дело за вами, Штраус, за
вами. Скажите мне, куда вести корабль, чтобы отыскать водород. Скажите мне,
где кон чается это облако... Или ладно, черт с ним, с облаком! Скажите, где
кончается это гидроксильно-формальдегидное засилие.

 -- Я бы рад помочь вам, -- сказал Штраус, -- но в каждой пробе я нахожу
только гидроксил и формальдегид.
 -- С ними термоядерная реакция не пойдет.
 - Я знаю.
 -- Вот, -- бушевал Вильюкис, -- видите, к чему приводит перестраховка!
Если бы термоядерщик мог сам принимать нужные решения, у нас была бы энергия
для двойного прыжка, и мы горя бы не знали.
 Штраус понимал, что он имеет в виду. Речь шла о возможности делать
второй прыжок сразу вслед за первым. Но неопределенность, имевшая место при
одном прыжке, при двух возросла бы во много раз, тут никакой термоядерщик не
смог бы ничего поделать.
 Было установлено строгое правило: между прыжками должны пройти сутки, а
лучше -- три дня. За это время можно подготовиться к следующему прыжку.
Чтобы данное правило не нарушали, запас энергии дозировался с таким
расчетом, чтобы его хватало лишь на один прыжок. Затем надо было снова
собрать ковшами газ, сконденсировать его, накопить энергию и запустить
термоядерные двигатели. На все это, как правило, требовалось не меньше
суток.
 -- Сколько у вас осталось энергии, Вил? -- спросил Штраус.
 -- Вот столечко, -- Вильюкис на четверть дюйма развел большой и
указательный пальцы.
 -- Скверно, -- заметил Штраус. Расход энергии фиксировался и мог быть
проконтролирован, но термоядерщики все же умудрялись создавать некоторый
запас. И Штраус спросил:
 -- Вы уверены, что это все? Если запустить аварийные генераторы,
выключить освещение...
 -- Да. И вентиляцию, и все бытовые приборы, и арматуру гидропоники.
Знаю, знаю. Я уже прикидывал. Все равно не выйдет. Этот ваш дурацкий запрет
делать двойной прыжок...
 Штраус опять сдержался. Он знал, да и все знали, что в действительности
о запрете позаботился союз термоядерщиков. На двойном прыжке иногда
настаивали капитаны, но именно термоядерщики боялись оказаться
несостоятельными. Впрочем, сейчас известный всем обязательный интервал между
прыжками имел и свою положительную сторону. Его можно было при необходимости
растянуть на целую неделю, не вызвав у пассажиров никаких подозрений. А за
неделю что-нибудь, авось, прояснится. Пока еще шли только первые сутки.
Штраус сказал:
 -- Вы уверены, что ничего нельзя сделать с вашей системой? Скажем,
отфильтровать примеси?
 -- Какие примеси! Это не примеси, это -- основная масса. Примесь здесь
-- водород. Поймите, нужна температура в полмиллиарда, если не в миллиард
градусов, чтобы атомы кислорода и углерода вступили в термоядерную реакцию.
Это невозможно, я и пытаться не стану. Если бы я попытался и ничего не
вышло, вся ответственность была бы на мне, а я этого не желаю. Вы должны
доставить меня туда, где есть водород, вот и выполните свою работу. Ведите
корабль к месту, где есть водород. Мне все равно, сколько вам потребуется
для этого времени.
 -- При такой плотности облака мы не можем увеличить скорость, Вил. А на
полусветовой скорости мы можем прокрутиться здесь и два года, и двадцать
лет...
 -- Придумайте выход сами. Или пусть это сделает капитан.
 Штраус в отчаянии отключил связь. Термоядерщику разумные доводы
недоступны. Существовала даже теория (вполне серьезная), будто повторные
прыжки влияют на мозг. При прыжке каждый тардион переходит в тахион, а затем
происходит обратное превращение. Если бы при этом возникло малейшее
отклонение, оно, естественно, сказалось бы в первую очередь на самом
сложном, на мозге. Конечно, прямых доказательств тому пока не наблюдали:
офицеры суперкораблей если и изменялись с годами, то лишь в связи с
возрастом. Но, может быть, особое устройство мозга термоядерщиков, в чем бы
оно ни заключалось, не позволяет полностью восстановиться этому
исключительному созданию природы.
 Чепуха! Не в том дело! Просто термоядерщики донельзя испорчены!
 Штраус был в нерешительности. Может, обратиться к Черил? Если кто
способен помочь, то только она. Вил -- точно избалованное дитя. К нему нужен
подход. Тогда он и в такой ситуации сможет что-нибудь придумать.
 Верил ли в это Штраус? Или ему просто претило застрять здесь на
 годы? В принципе суперкорабли приспособлены и для таких экстремальных
условий. Но на практике этого еще не случалось, и ни экипаж, ни -- тем более
-- пассажиры к экстремальным условиям не готовы.
 Но как обратиться со столь щекотливым предложением к Черил? Что
сказать, чтобы это не выглядело прямым подстрекательством к обольщению
термоядерщика? Шли только первые сутки, и Штраус еще не чувствовал себя
готовым толкнуть Черил в объятия Вильюкиса.
 Ждать! Пока, во всяком случае, ждать!
 Вильюкис хмурился. От ванны ему стало чуть легче, и он был доволен
проявленной в разговоре со Штраусом твердостью. В сущности, Штраус --
неплохой малый, но, как все они ("они"-- капитан, команда, пассажиры, все
тупицы, населяющие Вселенную и не являющиеся термоядерщиками), он стремится
избежать ответственности. Свалить ее на термоядерщика. Дудки! С Вильюкисом
этот номер не пройдет.
 Вильюкис встал и потянулся -- высокий, с глубоко посаженными глазами,
над которыми навесом торчали густые брови. Эта болтовня, что они могут
застрять здесь на годы, - только попытка запугать его. Пусть как следует
пораскинут мозгами, авось, определят размеры этого облака. Должно же оно
где-то кончаться. Едва ли они сидят в самом центре. Конечно, если корабль
находится вблизи одного края, а мчится к другому...
 А вдруг дело и впрямь затянется на несколько лет? Такого еще не бывало.
Самое длительное путешествие в глубоком космосе продолжалось восемьдесят
восемь дней и тринадцать часов. Тот корабль попал в диффузную туманность и
должен был снизить скорость, а потом наращивать ее до девяти десятых
скорости света, чтобы можно было сделать прыжок.
 Никто не погиб. Конечно, двадцать лет, например... Но этого не может
быть.
 Сигнальная лампочка трижды мигнула, пока он обратил на нее внимание.
Ну, если это капитан, Он ему покажет!..


 Антон! 

 Нежный настойчивый голос несколько поубавил досаду. Вильюкис
позволил двери на миг открыться, чтобы впустить Черил.
 Двадцать пять лет, зеленые глаза, решительный подбородок, матово-рыжие
волосы...
 -- Что-нибудь случилось, Антон? - спросила девушка.
 Даже термоядерщик не станет слишком откровенничать с пассажирами, и
Вильюкис ответил:
 -- Вовсе нет. С чего вы взяли?
 -- Так сказал один пассажир. Некий Мартанд.
 -- Мартанд? Что он в этом смыслит? -- Затем подозрительно: -- И почему
вы слушаете какого-то дурака-пассажира? Что он собой представляет?
 Черил слабо улыбнулась. -- Просто человек. Ему лет под шестьдесят, и он
вполне безобиден, хотя, по-моему, не хочет, чтобы его считали таким. Но не в
том суть. Все заметили, что звезд не видно, и Мартанд сказал: это неспроста.
 - Вот как? Мы просто пересекаем облако. В галактике их полно, и
суперкорабли постоянно проходят через них.
 - Да, но Мартанд говорит, что и в облаке, как правило, видны звезды.
 - Что он в этом смыслит? -- повторил Вильюкис. -- Он что, старый
космический волк?
 -- Н-нет, -- признала Черил. -- Кажется, это вообще первое его
путешествие. Но он, видать, очень знающий человек. -- Чувствуется!
Ступайте-ка к нему и велите заткнуться, если он не хочет попасть в изолятор.
И сами тоже помалкивайте. Черил склонила на бок головку. -- Знаете, Антон,
мне начинает казаться, что у нас действительно что-то случилось. Вы так это
сказали... А Луис Мартанд -- интереснaя личность. Он школьный учитель.
Преподает в старшем классе общий курс наук. -- Школьный учитель! Боже
милостивый! Черил... -- Но вам стоило бы его послушать. Он говорит, что
учить ребят -- одна из немногих профессий, при которых надо иметь некоторое
представление обо всем на свете, потому что ребята вечно задают вопросы и
легко распознают липу.
 -- Вот и вам следовало бы научиться распознавать липу. В общем, велите
ему заткнуться, не то я сам это сделаю.
 -- Хорошо. Но прежде скажите, верно ли, что мы пересекаем гидроксильное
облако и что термоядерная труба выключена?
 Вильюкис открыл рот, но тут же закрыл его. Наступила долгая пауза.
 -- Кто вам это сказал? -- спросил он наконец.
 -- Мартанд. Ну, я пойду.
 -- Нет, -- резко произнес Вильюкис. -- Постойте. Кому еще Мартанд все
это рассказывал?
 -- Никому. Он говорит, что не хочет сеять панику. Должно быть, я просто
оказалась рядом, когда это пришло Мартанду в голову, и ему надо было с
кем-нибудь поделиться.
 -- Знает он, что мы с вами знакомы?
 Черил чуть сдвинула брови: -- Кажется, в разговоре я об этом упомянула.
 Вильюкис фыркнул: -- Не воображайте, что этот старый идиот, которого вы
подцепили, лезет из кожи вон ради вас. Это он пытается через ваше посредство
произвести впечатление на меня.
 -- Вот уж нет. Он даже специально просил ничего вам не говорить.
 -- Зная, конечно, что вы тут же отправитесь ко мне.
 -- Да зачем ему это?
 -- Чтобы посадить меня в галошу. Вы знаете, что такое быть
термоядерщиком? Все тебя ненавидят, все против тебя. Потому что ты
необходим, потому что...
 -- Но при чем тут это? Если Мартанд ошибается, как он может
 посадить вас в галошу? А если он прав... Он прав, Антон?
 -- Что именно он говорил?
 -- Я не уверена, конечно, что могу все вспомнить, -- задумчиво сказала
Черил. -- Это было через несколько часов после прыжка. В то время все
говорили, что звезд не видно, а без них путешествовать в глубоком космосе
совершенно неинтересно. В гостиной только и было разговоров, что о следующем
прыжке. А потом пришел Мартанд и заговорил со мной... Пожалуй, он мне
симпатизирует.
 -- Пожалуй, я ему не симпатизирую, -- угрюмо заметил Вильюкис. --
Продолжайте.
 -- Я сказала, что скучно лететь, когда ничего не видно, а он сказал,
что так будет еще некоторое время, и мне показалось, будто он обеспокоен.
Естественно, я спросила, почему он так думает, а он ответил, что
термоядерная труба выключена.
 -- С чего он это взял?
 -- Он говорит, что в одном из мужских туалетов слышалось негромкое
гудение, которое теперь смолкло. А в стенном шкафу, где лежат шахматы, одно
место всегда нагревалось от трубы. И теперь это место холодное.
 -- Это все его доводы?
 -- Он говорит, -- продолжала она, -- что звезд не видно, так как мы
находимся в густом облаке; а термоядерная труба выключена, потому что здесь
не хватает водорода. По его словам, нам может не хватить энергии для нового
прыжка, и если мы станем искать водород, мы можем на годы застрять в этом
облаке.
 Выражение лица Вильюкиса стало свирепым.
 -- Он паникер. Вы знаете, что за это...
 -- Он не паникер. Он предупредил, чтобы я никому ничего не говорила,
потому что это вызовет панику, и еще потому, что ничего такого с нами не
случится. Со мной он поделился просто потому, что я оказалась рядом, когда
эта мысль пришла ему в голову. Вообще же он сказал, что есть очень легкий
выход из положения и термоядерщику это, конечно, известно, так что
беспокоиться не о чем... Однако вы ведь термоядерщик, вот я и подумала, что
надо спросить у вас, верно ли это все насчет облака и насчет того, что вы
уже принимаете какие-то меры.
 -- Ни черта он не понимает, этот ваш школьный учитель. Держитесь от
него подальше... Гм-м... А говорил он, что это за легкий выход из положения?
 -- Нет. Спросить его?
 -- Нет. Зачем мне это? Что он может знать? Впрочем... Ладно, спросите.
Мне любопытно, что у этого идиота на уме. Спросите.
 -- Я могу спросить. Но у нас действительно неприятности?
 -- Предоставьте это мне, -- отрезал Вильюкис. -- И пока я не сказал,
что у нас неприятности, считайте, что их у нас нет.
 Он долго глядел на захлопнувшуюся за Черил дверь, сердито и вместе с
тем растерянно. Что он намерен предпринять, этот Луис Мартанд, этот школьный
учитель, осеняемый идеями?
 Если в конечном счете путешествие затянется, пассажиров надо осторожно
к этому подготовить. Но кто станет слушать, если Мартанд уже сейчас обо всем
раструбит?..
 Почти яростно Вильюкис щелкнул тумблером, вызывая капитана.
 Мартанд был строен, подтянут. Губы его все время, казалось, готовы
сложиться в улыбку, хотя лицо неизменно сохраняло вежливую серьезность и
словно бы даже надежду, как будто он постоянно ожидал услышать от
собеседника нечто поистине важное.
 Черил сказала ему:
 -- Я разговаривала с мистером Вильюкисом... Он, вы знаете,
термоядерщик. Я передала ему ваши слова.
 Мартанд с нескрываемым неудовольствием покачал головой:
 -- Боюсь, вам не следовало этого делать!
 -- Ему не понравилось...
 -- Конечно. Термоядерщики -- народ особый, они не терпят, чтобы
посторонние...
 -- Я это заметила. Но он уверяет, что для беспокойства нет причин.
 -- Конечно, нет. -- Мартанд успокоительно погладил ее по руке. -- Я
ведь сказал вам, что из такого положения есть очень простой выход. Хотя
допускаю, что Вильюкис не сразу до него додумается.
 -- До чего додумается? -- 3атем мягко: -- Почему он не сразу
додумается, если вы додумались?
 -- Но он специалист, милая девушка. Специалисты мыслят привычными для
их специальности категориями. Им трудно от этого отрешиться. Мне же нельзя
быть косным. Демонстрируя перед классом опыт, я почти всегда должен
импровизировать. Я, например, никогда еще не работал в такой школе, где
имелся бы миниатюрный атомный реактор; и когда мы проводили занятия в поле,
мне пришлось смастерить термоэлектрический генератор, работающий на
керосине.
 -- Что это такое -- керосин? -- спросила Черил.
 Мартанд, явно очень довольный, засмеялся:
 -- Вот видите? Люди забыли. Керосин -- это такая горючая жидкость. Мне
случалось нередко пользоваться еще более примитивным способом добычи огня: с
помощью трения. Слышали о таком? Вы берете спичку...
 Черил тупо смотрела на него, и он снисходительно продолжал:
 -- Ладно, неважно. Я просто пытаюсь, объяснить, почему ваш термоядерщик
не сразу найдет выход. Я же привык пользоваться примитивными методами...
Например, вы знаете, что это? -- Он указал на смотровое окно, за которым
фактически ничего не было видно, отчего и в гостиной отсутствовал народ.
 -- Облако, пылевое облако.
 -- Да, но какое? Основное вещество, присутствующее всегда и всюду, --
водород. Он, можно сказать, заполняет Вселенную, и на этом держится
навигация в глубоком космосе. Ни один корабль не может запастись горючим,
необходимым для повторных прыжков или для того, чтобы то разгоняться почти
до скорости света, то вновь резко замедлять ход. Нам приходится черпать
горючее из космоса.
 -- Знаете, меня всегда это удивляло. Я думала, в космосе ничего нет, он
пуст.
 -- Почти пуст, голубушка, а "почти", как известно, не считается. Делая
сотню тысяч миль в секунду, успеваешь собрать и сконденсировать достаточно
водорода, даже если в каждом кубическом сантиметре лишь несколько его
атомов. А малые количества водорода при постоянно идущей термоядерной
реакции дают нужную кораблю энергию, В облаках водорода обычно даже больше,
чем нужно, но примеси могут иной раз испортить все дело. И сейчас именно
такой случай.
 -- Откуда вы знаете, что здесь есть примеси?
 -- Зачем бы иначе мистер Вильюкис выключил термоядерную трубу? После
водорода в космосе наиболее часто встречаются гелий, кислород и углерод. Раз
трубу выключили, значит, здесь недостает горючего, то есть водорода, и
имеются гибельные для сложной термоядерной системы
 вещества. Гелий тот безвреден. Скорее всего, это гидроксильные группы,
образующиеся при соединении кислорода с водородом. Вам понятно?
 -- Пожалуй. Я проходила в школе этот общий курс наук, и кое-что мне
запомнилось. Пыль фактически состоит из гидроксильных групп плюс твердые
частицы.
 -- Собственно, гидроксил в умеренных количествах не очень опасен для
термоядерной системы, но вот соединения углерода -- другое дело. Здесь,
скорее всего, есть еще и формальдегид. Теперь понимаете?
 -- Нет, -- откровенно призналась Черил.
 -- Эти соединения не дадут термоядерной реакции. Если разогреть их до
нескольких сот миллионов градусов, они просто распадутся на отдельные атомы.
Но почему не использовать их при нормальной температуре? Гидроксил и
формальдегид после сжатия вступят в обычную химическую реакцию, и это не
причинит никакого вреда. Во всяком случае, я уверен, хороший термоядерщик
сможет модифицировать систему и провести химическую реакцию при комнатной
температуре. Энергию, которая при этом выделится, можно накопить и спустя
какое-то время использовать для прыжка.
 Черил сказала:
 -- Не понимаю, каким образом. Едва ли химические реакции могут
заменить термоядерную.
 -- Вы совершенно правы, дорогая. Но нам ведь много и не надо. После
предыдущего прыжка у нас не могло хватить энергии для нового -- таков
порядок. Но, держу пари, ваш приятель-термоядерщик позаботился снизить
расход горючего до минимума. Это обычная тактика всех термоядерщиков. Теперь
нам надо лишь восполнить небольшой дефицит, тут достаточно и энергии,
которую дадут химические реакции. А потом, когда прыжок вызволит нас из
этого облака, мы попутешествуем с неделю в космосе, снова накопим водород и
сможем спокойно продолжать путешествие. Конечно... -- Мартанд поднял брови и
пожал плечами.
 -- Да?
 -- Конечно, если мистер Вильюкис по какой-то причине промедлит,
положение может стать затруднительным. Ведь с каждым днем запас энергии на
корабле будет истощаться, и через какоето время химические реакции уже не
смогут пополнить его настолько, чтобы можно было осуществить прыжок.
Надеюсь, мистер Вильюкис не станет слишком долго тянуть.
 -- Почему бы вам не поговорить с ним? Сейчас.
 Мартанд покачал головой:
 -- Поговорить с термоядерщиком? Это невозможно, дорогая.
 -- Ну, тогда я сама с ним поговорю.
 -- О нет. Он наверняка сам до всего додумается. Я даже готов предложить
вам пари, дорогая. Вы передадите ему в точности наш разговор и скажете, что
я уверен: он уже сам принял такое решение и включил термоядерную трубу. И,
конечно, если я выиграю... -- Мартанд улыбнулся.
 Черил тоже улыбнулась.
 -- Посмотрим...
 Мартанд проводил ее задумчивым взглядом, и мысли его были заняты не
только тем, как воспримет Вильюкис его идею.
 Он не удивился, когда возникший, словно из-под земли, охранник сказал:
 -- Прошу вас следовать за мной, мистер Мартанд.
 -- Спасибо, что дали мне кончить, -- спокойно ответил Мартанд. -- Я
боялся, что и того не позволят. Прошло больше шести часов, прежде чем
Мартанд смог побеседовать с капитаном. Это время он провел в изоляции, но
заключение не показалось ему слишком тягостным. И капитан, к которому его
наконец допустили, хоть и выглядел усталым, но отнесся к учителю без особой
враждебности.
 -- Мне доложили, -- сказал Хэнсен, -- что вы распространяете слухи,
порождающие панику среди пассажиров. Это серьезное обвинение. -- Я беседовал
только с одной пассажиркой, сэр. И умышленно.
 -- Мы так и поняли. Мы тут же взяли вас под наблюдение, и я получил
достаточно полный отчет о вашей беседе с мисс Черил Уинтер. Это была вторая
беседа на данную тему. -- Да, сэр. -- Вы явно желали, чтобы содержание
разговора было передано мистеру Вильюкису.
 -- Да, сэр.
 -- Вы не сочли нужным обратиться лично к мистеру Вильюкису?
 -- Я сомневался, что он станет меня слушать, сэр.
 -- Или ко мне.
 -- Вы, возможно, выслушали бы меня, но как вы передали бы эту
информацию мистеру Вильюкису? Пожалуй, вы тоже были бы вынуждены прибегнуть
к помощи мисс Уинтер. Термоядерщики -- народ нелегкий. Капитан рассеянно
кивнул: -- На что вы рассчитывали, сообщая через мисс Уинтер свои
соображения мистеру Вильюкису?
 -- Моя надежда, сэр, основывалась на том, что мисс Уинтер он выслушает
с меньшим неудовольствием, чем любого другого, и не сочтет это враждебным
выпадом с ее стороны. Я надеялся, он со смехом ответит ей, что напрасно она
сообщает ему столь элементарные вещи, он сам давно до них додумался и уже
запустил ковши для сбора газа. А затем он поспешит отделаться от мисс Уинтер
и действительно запустит ковши, после чего доложит вам, сэр, о принятых
мерах, не упоминая ни обо мне, ни о мисс Уинтер. -- Вы не подумали, что он
может отвергнуть эту идею как несостоятельную? -- Такая возможность была, но
этого не произошло.
 -- Откуда вы знаете?
 -- В помещении, куда меня заперли, сэр, уже через полчаса заметно
померк свет. Я понял, что на корабле максимально снизили подачу тока и
Вильюкис, должно быть, старается сберечь остатки горючего, чтобы их вместе с
энергией, полученной от химической реакции, хватило для прыжка. Капитан
нахмурился. -- Почему вы вообразили, что сможете найти подход к мистеру
Вильюкису? Разве вы имели когда-нибудь дело с термоядерщиками? -- Нет, но я
постоянно имею дело с детьми, сэр. Как учителю, мне знакома детская
психология.
 Лицо капитана медленно расплылось в улыбке. -- Вы мне нравитесь, мистер
Мартанд, -- сказал он. -- Но вам это не поможет. Ваши ожидания и впрямь
сбылись. Но знаете вы, что из этого следует? -- Узнаю, если вы мне скажете.
-- Мистер Вильюкис должен был оценить вашу идею и сразу решить, осуществима
ли она. Он должен был очень тщательно перестроить систему, чтобы химическая
реакция не исключила возможности последующей термоядерной. Он должен был с
предельной точностью определить надежное соотношение компонентов и
количество потребной энергии, а также оптимальный момент включения
двигателей, характер и вид прыжка. Все это надо было сделать быстро, и
никто, кроме термоядерщика, с этим не справился бы. В сущности, даже не
каждый термоядерщик мог бы это сделать. Вильюкис -- и среди термоядерщиков
личность исключительная. Это вам понятно? -- Вполне. Капитан глянул на
стенной хронометр и включил экран. Тот был черен, как все это время -- вот
уже вторые сутки. -- Мистер Вильюкис информировал меня, когда он намерен
попытаться сделать прыжок. Он надеется, что это удастся, и я вполне на него
полагаюсь. -- Если он промажет, -- угрюмо заметил Мартанд, -- мы окажемся в
прежнем положении, но лишимся энергии.
 -- Я сознаю это, -- сказал Хэнсен. -- И поскольку вы, возможно,
чувствуете себя в какой-то мере ответственным за подсказанную термоядерщику
идею, я подумал, что вам захочется присутствовать при ожидаемом событии. Оба
умолкли, глядя на экран. Хэнсен не назвал точного срока, и Мартанд не знал,
идет ли все, как положено. На лице капитана ничего нельзя было прочесть. А
затем наступило то странное мгновение, когда кажется, что тебя вдруг
пронзило током. Прыгнули!..
 -- Звезды! -- с глубоким облегчением прошептал Хэнсен. Это был
счастливейший миг в жизни Мартанда. -- И с точностью до секунды, -- сказал
Хэнсен. -- Замечательная работа. Мы лишились энергии, но через пару недель у
нас ее снова будет полно, и все это время пассажиры смогут наслаждаться
изумительным зрелищем. Мартанд был еще слишком взволнован, чтобы говорить.
Капитан повернулся к нему: -- Ну вот, мистер Мартанд, ваша идея блестяще
оправдалась. Можно спорить, вы ли спасли корабль и всех нас, или мистер
Вильюкис достаточно быстро сам додумался бы до этой идеи. Но споров не
будет, потому что ваша роль ни при каких обстоятельствах не должна стать
известна. Мистер Вильюкис виртуозно выполнил задачу, и не так уж важно, что
подсказали ему решение вы. Все почести достанутся ему одному. -- Понимаю.
Если хоть чуточку задеть гордость мистера Вильюкиса, он будет для вас
потерян, а такая потеря невосполнима. Что ж, согласен. Будь по-вашему. Всего
хорошего, капитан! -- Нет. Мы не можем на вас положиться. -- Я буду молчать.
-- Вы можете случайно проговориться. Для нас это риск. До конца путешествия
вы останетесь под домашним арестом.
 -- За что? -- возмутился Мартанд. -- Я спас вас, и ваш проклятый
корабль, и даже вашего термоядерщика.
 -- Именно за то, что вы нас спасли. Такое вот дело... -- Где же
справедливость? Капитан медленно покачал головой. -- Справедливость -- вещь
редкостная и, признаюсь, слишком дорогая иногда, чтобы решиться на нее. Вам
нельзя даже вернуться к себе. До конца путешествия вы не увидите ни одного
человека. Мартанд задумчиво почесал подбородок! -- Но это ведь не надо все
же понимать буквально, капитан? -- Боюсь, что именно буквально. -- А есть
ведь еще один человек... Мисс Уинтер тоже может случайно проговориться.
Посадите уж и ее под арест. -- Чтобы совершить тем самым двойную
несправедливость? -- На миру и смерть красна, -- сказал Мартанд. Капитан
улыбнулся.
 -- Что ж, пожалуй, вы правы...

======================


ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ
Hallucination


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 Сэм Чейз прибыл на Энергетическую планету в день своего пятнадцатилетия.

Все говорили, что получить подобное назначение — большая честь, но никакой радости он не испытал.

Специализированное обучение означало для Сэма трехлетнюю разлуку с Землей и близкими. Да и предложенная сфера образования совершенно его не интересовала. Расстроенный Сэм терялся в догадках, почему Центральный Компьютер выбрал для участия в проекте именно его.

Мальчик посмотрел на раскинувшийся над головой прозрачный Купол. Купол достигал в высоту не менее тысячи метров и простирался во все стороны насколько хватал глаз.

— Правда ли, что это единственный Купол на всей планете, сэр?

О том, что Купол на планете один, Сэм знал из просмотренных в полете учебных фильмов. Но фильмы могли и устареть.

Доналд Джентри, которому был адресован вопрос, улыбнулся. Это был крупный, плотный человек с темными, добрыми глазами, короткой стрижкой и короткой седеющей бородой.

— Единственный, Сэм, — кивнул он. — Зато очень большой. Почти все оборудование спрятано под поверхностью, где места всегда в избытке. Кстати, как только закончится первоначальный этап обучения, ты будешь почти все время проводить в космосе. На планете размещается перевалочная база.

— Понимаю, сэр, — сказал Сэм, слегка встревожившись.

— За первоначальную подготовку отвечаю я, — добавил Джентри, — следовательно, мне приходится тщательно изучать 



личные дела курсантов. Похоже, что данное назначение тебя не сильно обрадовало. Я не ошибаюсь?

Сэм поколебался, но вовремя сообразил, что выбора у него нет и лучше отвечать честно.

— Я не уверен в том, что смогу добиться больших успехов в гравитационной инженерии.

— Почему? Я привык доверять данным Центрального Компьютера. Он изучил все твои показатели. Если дела пойдут хорошо, ты сумеешь многого добиться. Сегодня мы работаем на передовых рубежах новейшей технологии.

— Знаю, сэр, — произнес Сэм. — Там, на Земле, все только об этом и говорят. Никто и никогда не пытался подойти к нейтронной звезде, чтобы воспользоваться ее энергией.

— Вот как? — усмехнулся Джентри. — Я уже два года не был на Земле. Что еще там говорят? Полагаю, у проекта достаточно противников?

Он пристально посмотрел на мальчика.

Сэм смущенно поежился, понимая, что его проверяют.

— Многие считают, что это слишком опасно и может оказаться пустой тратой денег.

— А ты как думаешь?

— Не исключено, что так оно и есть. Все новые технологии по-своему опасны, но прекращать из-за этого исследования нельзя. Полагаю, и в этом случае тоже.

— Отлично. Что еще говорят на Земле?

— Говорят, что Командор болен, а без него проект может провалиться. — Не дождавшись ответа Джентри, Сэм добавил: — Так говорят.

Джентри сделал вид, что не услышал. Он положил руку на плечо мальчика и сказал:

— Пойдем, я покажу твой Коридор, познакомлю с соседом по комнате и объясню, в чем будут заключаться твои первоначальные обязанности. — Когда они остановились у ведущего вниз лифта, Джентри спросил: — А сам бы ты что выбрал?

— Нейропсихологию, сэр.

— Хорошее решение. Человеческий мозг и сегодня остается самой большой загадкой. О нем нам известно меньше, чем о нейтронных звездах. Это выяснилось, когда мы приступили к работе над проектом.

— Вот как?

— Представь себе! С первых дней работающие на базе люди начали жаловаться на галлюцинации. Надо сказать, что база тогда была значительно меньше и примитивнее. Никаких отрицательных эффектов галлюцинации не вызвали, и со временем жалобы прекратились. Причину мы так и не выяснили.

12 Новые миры А. Азимова, т. 5

Сэм остановился и снова посмотрел вверх и вокруг.

— Из-за этого и построили Купол, доктор Джентри?

— Нет. Вовсе нет. Просто нам хотелось, чтобы было больше похоже на Землю. Но мы не стремились отделиться от остального мира. Люди могут беспрепятственно выходить наружу. Последнее время на галлюцинации никто не жалуется.

— Я читал, что на Энергетической планете нет жизни, за исключением растений и насекомых. И те и другие совершенно безобидны, — сказал Сэм.

— Это так, но они несъедобны, поэтому нам приходится выращивать собственные овощи. Мы держим также кое-каких мелких животных — прямо здесь, под Куполом. Как бы то ни было, не найдено никаких доказательств тому, что галлюцинации вызывались животным или растительным миром планеты.

— А какова здешняя атмосфера, сэр?

Джентри взглянул на собеседника с высоты своего небольшого роста и произнес:

— Атмосфера вполне нормальная. Пару дней назад несколько человек заночевали под открытым небом, и ничего не случилось. Это весьма приятный мир. Много ручьев, хотя и без рыбы. Только водоросли и водные насекомые. Ничего ядовитого или дурно пахнущего. Попадаются желтые ягоды, на вид весьма соблазнительные, а вот на вкус ужасные. Вреда от них, впрочем, никакого. Вода почти всегда пригодна для питья. Часто идут мелкие дожди, порой надоедает ветер, но в целом температура нормальная и нет резких перепадов от жары к холоду.

— Значит, галлюцинации прекратились, доктор Джентри?

— Тебя это разочаровало? —улыбнулся Джентри. Сэм решил рискнуть.

— Связана ли с галлюцинациями проблема Командора? Взгляд Джентри мгновенно утратил доброжелательность. Он

нахмурился и спросил:

— Какую проблему ты имеешь в виду?

Сэм вспыхнул, и больше к этой теме они не возвращались.

В Коридоре, к которому приписали Сэма, почти никого не оказалось. Джентри объяснил, что начался напряженный период на дальней станции, где идет строительство кольца вокруг нейтронной звезды — крошечного небесного тела, не превышающего в диаметре десяти миль и обладающего при этом массой нормальной звезды и чудовищной силы магнитным полем.

Именно магнитное поле и привлекало интерес ученых. Они хотели откачивать из него энергию в огромных количествах, что все равно оказалось бы лишь капелькой в океане неиссякаемой мощи, порождаемой вращательным моментом звезды. По их

расчетам, потеря звездной энергии начала бы ощущаться не ранее чем через миллиард лет. Все это время десятки населенных людьми планет могли процветать, потребляя передаваемую через космические пространства энергию.

Соседом Сэма по комнате оказался Роберт Жилет, темноволосый, несчастного вида юноша. После обмена осторожными приветствиями Роберт поведал, что «приземлился» с поломанной рукой, хотя со стороны этого не видно, поскольку кости срастили изнутри.

— Знаешь, как трудно управляться в космосе с разными предметами? — обреченно произнес Роберт. — Думаешь, если невесомость, так вещи не имеют веса? Не забывай об инерции.

— Это проходят еще... — Сэм хотел сказать «в четвертом классе», но вовремя сообразил, что сосед может обидеться.

Роберт, однако, уловил намек и густо покраснел.

— На словах все легко усваивается. Пока не попробуешь на деле, ничему не научишься. Сам скоро поймешь.

— Сложно ли добиться, чтобы тебя отправили наружу?

— Нет, не сложно. Только зачем? Там ведь ничего нет.

— А ты там был?

— Конечно. — Роберт пожал плечами и не стал распространяться на эту тему.

Тогда Сэм решил рискнуть:

—- А у тебя были эти галлюцинации, о которых все говорят?

— Кто говорит? — ощетинился Роберт.

— Ну, многие, — уклончиво ответил Сэм. — Якобы раньше они случались часто, теперь вроде нет.

— Кто все-таки тебе сказал?

— А может, они и сейчас случаются, только люди предпочитают молчать?..

— Послушай моего совета, — грубо перебил его Роберт. — Не интересуйся ты этими... чем бы это ни оказалось. Если начнешь говорить, что ты... ну, что-то видишь, тебя могут запросто отправить назад. Потеряешь возможность приобрести хорошее образование и сделать карьеру.

При этих словах глаза Роберта сурово уставились в одну точку.

Сэм пожал плечами и присел на незанятую койку.

— Не возражаешь, если я займу эту кровать?

— Других все равно нет, — процедил Роберт. — Ванная справа. Вот твой шкафчик, вот стол. Тебе принадлежит половина комнаты. Здесь есть спортзал, библиотека, столовая. — Он помолчал, потом, словно желая замять неприятный момент, добавил: — Позже я покажу тебе все.

— Спасибо, — кивнул Сэм. — А что за человек Командор?

— Он классный спец. Без него нас бы здесь не было. Никто так не разбирается в гиперпространственной технологии. К тому же у Командора связи в Космическом Бюро, так что у нас нет проблем ни с деньгами, ни с оборудованием.

Сэм открыл свой чемоданчик, повернулся к Роберту спиной и осторожно заметил:

— Я слышал, он болен.

— Работа его доконала. Мы выбились из графика, теряем деньги из-за простоев, все такое. Любой на его месте давно бы свалился.

— Депрессия, говоришь? А не связано ли... Роберт нервно заерзал.

— Слушай, чего ты уцепился за эти галлюцинации?

— Потому что физика высоких энергий в принципе не моя специализация. Прилетев сюда...

— Так вот, ты уже здесь. Из этого и исходи, а иначе тебя быстро выпрут, и окажешься ты на бобах, парень. Ладно, я пошел в библиотеку.

Сэм остался наедине со своими мыслями.

Получить разрешение на выход из Купола оказалось проще простого. Старший Коридора вначале выписал пропуск и лишь потом поинтересовался, зачем это надо.

— Хочу почувствовать планету, сэр. Старший Коридора кивнул:

— Дело. Главное, не забывай, что у тебя всего три часа. И не теряй Купол из виду. Если все-таки заблудишься, мы найдем тебя при помощи этой штуки. — Он вручил Сэму передатчик, настроенный, как Сэм уже догадался, на личную волну, полученную им в момент рождения. — Но учти, тогда тебе долго не получить повторного разрешения. К тому же это изрядно подпортит твое личное дело. Ты меня понял?

Изрядно подпортит личное дело... Любая мало-мальски приличная карьера в наше время требует полученного в космосе образования, так что последнее предупреждение прозвучало довольно серьезно. Не удивительно, что люди перестали докладывать о галлюцинациях, даже если и продолжали их видеть.

Но и при таком раскладе Сэм был готов рискнуть. В конце концов, Центральный Компьютер не стал бы посылать его сюда ради физики высоких энергий. В его личном деле не было ни строчки, способной объяснить подобный выбор.

Судя по виду, планета вполне могла сойти за Землю. Во всяком случае за ту ее часть, где мало деревьев, растет карликовый кустарник и высокая, густая трава.

Тропинок не было, трава раскачивалась при каждом, даже самом осторожном шаге, из нее, негромко шелестя крыльями, вылетали причудливые создания.

Одно из них опустилось на палец изумленного Сэма. Существо было восьмиугольным, выпуклым сверху, вогнутым снизу и совсем крошечным. Других деталей Сэм разглядеть не мог. Ножек было так много, что казалось, насекомое не ползет, а катится на колесиках. Крыльев Сэм не видел, пока, совершенно неожиданно, тварь не взлетела в воздух. Только тогда он заметил четыре маленьких, перистых крылышка.

Между тем планета отличалась от Земли запахом. Он не вызывал отвращения, но это был другой запах. Очевидно, растения имели иной химический состав, из-за чего казались неприятными на вкус. Между тем отравляющих веществ они не содержали.

Со временем Сэм почти перестал обращать на запах внимание. Он нашел торчащий из почвы камень и присел, чтобы обдумать свое положение. По небу плыли облака, солнце то и дело пропадало, но холоднее не становилось, разве что ветер время от времени усиливался. Воздух был влажен, как перед грозой.

Сэм захватил с собой небольшую корзинку. Он поставил ее на колени, достал банку с напитком и бутерброды и, жуя, пытался сообразить, в чем могла заключаться природа галлюцинаций.

На планете находились люди, специально отобранные для чрезвычайно важной и ответственной работы по усмирению нейтронной звезды. Разумеется, все они прошли серьезные тесты на психическую стабильность. Было бы странно, если бы на галлюцинацию пожаловался даже один человек. Здесь же имело место массовое заболевание. Неужели на мозг людей действовали какие-то химические соединения?

Но в таком случае давно были бы взяты соответствующие пробы.

Сэм поднял листик, разорвал его пополам и сдавил. Затем поднес разорванный край к носу и осторожно понюхал. Горький, неприятный запах. Он проделал то же самое со стебельком травы. Почти никакой разницы.

Запах скорее всего ни при чем. Голова не кружилась, да и вообще никаких странных ощущений не возникло.

Он плеснул немного воды на пальцы, после чего вытер руки о штаны. Затем не торопясь доел сандвичи, пытаясь определить, чем же еще отличается от Земли Энергетическая планета.

Столько зелени!.. Изобилие пищи для множества животных, кроликов, коров, кого угодно. На деле же весь животный мир планеты ограничивался роем насекомых, или как еще можно

было назвать этих причудливых существ, тихо шуршащих крошечными перистыми крылышками и мягко — хрум, хрум, хрум — пожирающих листики и стебельки.

Что, если бы здесь оказалась корова, большая, толстая корова, пережевывающая сочную траву?..

В этот момент Сэм вдруг сам перестал жевать, и последний кусок сандвича застрял у него между зубов. В воздухе, между ним и живой изгородью повис легкий, прозрачный дымок. Он дрожал, вздымался и менял очертание.

Сэм протер глаза, потом потряс головой, но дым не исчезал. Он торопливо сглотнул, застегнул корзинку, закинул ее за спину и вскочил.

Страха Сэм не испытывал, только возбуждение... и любопытство.

Дым густел и обретал форму. Призрачные, прозрачные клубы отдаленно напоминали корову. Галлюцинация? Плод его фантазии? Он ведь только что думал про корову.

Галлюцинация или нет, сейчас в этом придется разобраться.

Сэм решительно зашагал в сторону клубящегося облака.

С ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сэм Чейз приближался к дымному очертанию коровы, возникшему на далекой, странной планете, на которой ему предстояло получить образование и сделать карьеру. Продираясь через высокие, густые заросли, он отметил царящую тишину и понял, что перед ним действительно нечто реальное.

Дым загустел еще больше, очертания коровы стали четче. Казалось, что она нарисована прямо в воздухе.

Сэм расхохотался и закричал:

— Эй, вы, стойте! Остановитесь! Мне нельзя доверять. Я и корову-то в глаза не видел. Только на картинках. Получится неправильно.

Корова действительно больше походила на карикатуру, чем на реальное животное. После его слов неясная фигура задрожала и стала прозрачнее. Дым не растаял, но чья-то невидимая рука принялась стирать нарисованную картину.

Вскоре начала складываться новая форма. Поначалу Сэм не мог сообразить, что получится на сей раз, однако картинка быстро обретала очертания. Он изумленно уставился на дымное облако; челюсть мальчика отвисла, а пустая корзинка хлопнула по спине.

Из дыма вырисовывалась человеческая фигура. Ошибки быть не могло. Рисунок получался очень точный и аккуратный.

словно невидимый мастер копировал стоящую перед ним модель.

Дымчатое облако становилось Сэмом, уже можно было различить мелкие детали одежды, очертания корзинки и даже ремешок, на котором она болталась за его спиной. Появился еще один Сэм Чейз.

Расплывчатый и неустойчивый образ густел, словно сам себя корректировал, и наконец обрел четкие очертания.

Абсолютно устойчивым он, однако, так и не стал. Сэм по-прежнему видел сквозь него растительность, а когда налетел порыв ветра, фигура качнулась в сторону, словно надутый газом шар.

Но она была настоящей. То есть не являлась порождением его фантазии. В этом Сэм был совершенно уверен.

Просто так стоять и смотреть Сэм не мог. Откашлявшись, он робко произнес:

— Привет, что ли?

Он ожидал, что другой Сэм так или иначе ему ответит, и действительно, рот дымчатой фигуры приоткрылся, но не издал ни звука. Похоже, он просто повторил движение губ Сэма.

— Эй, ты можешь говорить? — снова крикнул Сэм. Ответа, как и прежде, не последовало, и тем не менее в

сознании Сэма что-то шевельнулось. Он понял, что общение уже началось.

Сэм нахмурился. Почему он вдруг в это поверил? Ему показалось, что в его голову попала чужая мысль.

— Так вот что случалось с остальными? Они видели похожих на себя людей?

Фигура не проронила ни звука, хотя Сэм был уверен, что ему ответили. Да, другие видели то же самое. Не обязательно собственные очертания, но нечто подобное. Впрочем, из этого ничего не вышло.

Откуда пришла эта мысль? Как он вообще понял, что ему отвечают?

Но ему, вне всякого сомнения, отвечали. Другой Сэм вкладывал в его голову свои мысли. Он корректировал электрические заряды его мозговых клеток и тем самым формировал нужные понятия.

Сэм задумчиво кивнул. Другой Сэм осознал значимость этого жеста и кивнул в ответ.

Все правильно. Вначале, когда он подумал о корове, появилась корова. Потом, когда он сказал, что корова получилась неправильная, она тут же исчезла. Другой Сэм перехватывал его мысли, а значит, мог их и трансформировать.

Телепатия? Возможно. Во всяком случае, на обычный разговор это не походило. В голове Сэма возникали мысли, которые формировались где-то еще и не являлись следствием его собственных рассуждений. Но как отличить собственные мысли от мыслей, пришедших извне?

Ответ на этот вопрос пришел немедленно. Пока он просто не привык к данному процессу, не хватало практики. Со временем, набравшись опыта, он без труда сумеет отличить одни мысли от других.

Может получиться и сейчас, надо просто сосредоточиться...

Сэму показалось, что он участвует в странном диалоге. Вначале возникало любопытство, потом приходило знание. Любопытство было его собственным вопросом, знание — ответом Другого Сэма. Правильно!

Вот оно! Только что промелькнувшая мысль: «Правильно!» — была ответом.

— Не так быстро, Другой Сэм, — громко сказал Сэм. — Не гони. Дай мне разобраться, иначе я запутаюсь.

Он неожиданно для себя опустился на траву, которая раздалась от него во все стороны. Другой Сэм тоже попытался медленно присесть.

Сэм рассмеялся:

— У тебя ноги сгибаются не в том месте!

Ошибка была тут же исправлена. Другой Сэм сел, но верхняя часть тела по-прежнему оставалась напряженной.

— Расслабься, — сказал Сэм.

Другой Сэм медленно осел, съехал на один бок, потом слегка выровнялся.

Сэм торжествовал. Если Другой Сэм с такой готовностью следует всем его указаниям, значит, у него добрые намерения. Ну конечно! Только так!

— Нет, — произнес Сэм. — Я же сказал, не гони. Не отвечай на мои мысли. Дай мне высказать их вслух, даже если ты не можешь меня слышать. И только потом поправляй, чтобы я убедился, что это поправка. Ты меня понял?

Он подождал пару секунд и убедился, что Другой Сэм действительно его понял.

Ответ пришел не сразу. Отлично!

— Почему ты появляешься перед людьми? — спросил Сэм. Он пристально посмотрел на Другого Сэма и узнал, что тот

искал контактов с людьми, но ничего из этого не вышло.

На следующий вопрос ответ вроде бы и не требовался, настолько он был очевиден. И все-таки, почему общение не состоялось?

Он озвучил свою мысль.

— Почему у тебя ничего не вышло? Ты же прекрасно беседуешь со мной.

Сэм начал усваивать принципы общения с пришельцем. Казалось, его разум адаптируется к подобному обмену информацией. Он словно учил неведомый доселе язык. А может, Другой Сэм влиял на сознание Сэма и обучал его новому способу общения не афишируя, что процесс уже начался?

Сэм поймал себя на том, что он пытается выбросить из головы спонтанно возникающие мысли. Задав вопрос, старался расслабить взгляд, веки непроизвольно опускались, словно его клонило в сон, и... приходил ответ. Звучал негромкий щелчок, условный сигнал, благодаря которому он узнавал, что в сознание вошла еще одна мысль.

Теперь он понял: Другому Сэму не удалось наладить контакта потому, что люди, которым он являлся, его пугались. Они сомневались в собственном душевном здоровье. Их ум цепенел от страха. Они теряли способность к восприятию. Другой Сэм все реже пытался наладить общение, хотя до конца от своей идеи не отказался.

— Но со мной же ты говоришь, — сказал Сэм. Сэм отличается от всех прочих. Он не боится.

— Неужели ты не мог их вначале успокоить, расслабить и лишь потом начинать разговор?

Не получилось. Исполненный ужаса разум отвергал все на корню. Попытка вмешаться в сознание людей могла причинить им вред. Нельзя причинять вред мыслящим существам.

— О чем ты хотел говорить, Другой Сэм? Желание, чтобы его оставили в покое. ОТЧАЯНИЕ! Отчаяние было больше, чем мысль. Отчаяние было эмоцией,

сильным, пугающим ощущением. Сэм почувствовал, как на него навалилась тяжелая безысходность... но она не являлась частью его самого. Он остро чувствовал отчаяние поверхностью своего сознания, но глубже, там, где помещалась самая его суть, он оставался спокоен.

— Мне показалось, — с любопытством сказал Сэм, — что ты теряешь надежду. Почему? И вообще, разве мы тебе мешаем?

Люди построили Купол, очистили от жизни огромную часть планеты. Теперь они хотят построить энергетическую станцию на орбите нейтронной звезды и выкачивать энергию через гиперпространство к жаждущим ее мирам. Это неизбежно повлечет за собой строительство новых станций. Что тогда произойдет с ДОМОМ? (Другой Сэм как-то назвал эту планету, но

единственное понятие, которое смог найти в своем сознании Сэм, было слово ДОМ, а под ним билась мысль: НАШ, НАШ, НАШ...)

Эта планета — ближайшая удобная база для освоения нейтронной звезды. Сюда прибудут новые люди, построят новые Купола и уничтожат Дом.

— Но вы же можете повлиять на наше сознание, даже если кое-кому придется причинить вред, так?

Если они попытаются это сделать, люди посчитают их опасными и начнут с ними бороться. Они вызовут военные корабли и уничтожат всю жизнь на планете с большого расстояния, после чего поселятся здесь сами. Это видно по сознанию людей. У них было жестокое прошлое, они не остановятся ни перед чем.

— Но что я могу сделать? — спросил Сэм. — Я всего лишь ученик. Я провел здесь несколько дней. Что я могу сделать?

Страх. Отчаяние.

Сэм перестал воспринимать посторонние мысли, все тонуло под густым слоем гнетущего ужаса.

Ему стало жалко этот мир. Они никому не угрожали. Они не хотели вредить тем, кто сюда пришел, хотя могли это сделать.

На их горе поблизости оказалась нейтронная звезда. Они не виноваты в том, что встали на пути осваивающего космос человечества.

— Дай мне подумать, — сказал Сэм.

Он думал и чувствовал, как за ним наблюдает другой разум. Временами его сознание делало скачки, и он понимал, что ему подсказывают.

Зародилась слабая надежда. Сэм уловил новую мысль, но не был уверен, что правильно ее истолковал.

— Я постараюсь, — неуверенно произнес он.

Взглянув на часы, мальчик чуть не подпрыгнул. Прошло гораздо больше времени, чем он предполагал. Отпущенные ему три часа почти истекли.

— Мне пора возвращаться.

Сэм снова открыл корзинку, вытащил термос с водой и сделал несколько жадных глотков. Затем засунул термос под мышку, достал из корзинки обертки из-под бутербродов и запихал их в карман.

Другой Сэм задрожал и стал расплываться. Дым рассеивался, терял форму и наконец растворился.

Сэм застегнул корзинку, снова перебросил ремешок через плечо и повернулся к Куполу.

Сердце оглушительно колотилось в груди. Хватит ли ему мужества осуществить свой замысел? А если хватит, получится ли так, как он планировал?

Старший Коридора его уже ждал. Выразительно глядя на часы, он произнес:

— А ты у нас, оказывается, любишь точность.

Губы Сэма напряглись. Стараясь, чтобы его ответ не прозвучал вызывающе, мальчик произнес:

— У меня было три часа, сэр.

— Из которых ты использовал два часа и пятьдесят восемь минут.

— Это меньше чем три часа, сэр.

— Вот как? — Старший Коридора говорил холодным, недружелюбным тоном. — Доктор Джентри хочет тебя видеть.

— Да, сэр. Для чего?

— Он не сказал. Мне не нравится, что ты с первого дня начал рассчитывать время по секундам, Чейз. Мне вообще не нравится твое поведение. Мне не нравится, когда начальство вызывает к себе моих курсантов. Усвой на будущее: если ты собираешься мутить воду, в моем Коридоре тебе не место, понял?

— Да, сэр. Только в чем я провинился?

— А это мы скоро узнаем.

Сэм не видел Доналда Джентри с того самого дня, когда впервые пересек границу Купола. Доктор Джентри по-прежнему выглядел добродушным и приветливым. Ничто в его облике не указывало на перемену настроения. Он сидел за столом в своем кабинете, Сэм стоял перед ним, так и не успев снять с плеча корзинку.

— Как поживаешь, Сэм? Все в порядке?

— Да, сэр.

— Тебе здесь интересно, или по-прежнему хочешь заняться чем-нибудь другим? В ином месте?

— Нет, сэр, — честно ответил Сэм. — Меня здесь все устраивает.

— Не иначе как ты всерьез заинтересовался галлюцинациями?

— Да, сэр.

— Ты уже кое-кого здесь об этом расспрашивал, так?

— Для меня это интересная тема, сэр.

— Потому что ты хочешь изучать человеческий мозг?

— Любой мозг, сэр.

— Ты уже выходил за пределы Купола, не так ли?

— Мне сказали, что это не запрещено, сэр.

— Не запрещено. Хотя мало кто рвется туда с первого дня. Видел что-нибудь интересное?

Поколебавшись, Сэм сказал:

— Да, сэр.

— Галлюцинацию?

— Нет, сэр, — ответ прозвучал очень уверенно.

Джентри некоторое время пристально смотрел на Сэма. Глаза его стали жесткими и задумчивыми.

— Не хочешь ли рассказать мне о том, что увидел? Только честно.

Сэм вновь заколебался. Затем он произнес:

— Я беседовал с обитателем этой планеты, сэр.

— Ты хочешь сказать, что здесь живут мыслящие существа?

— Да, сэр.

— Послушай, Сэм, — произнес Джентри. — У нас с самого начала имелись в отношении тебя кое-какие сомнения. Характеристика Центрального Компьютера не вполне нас удовлетворяла, хотя кое-что меня заинтересовало, и я решил попробовать. С момента твоего прибытия мы держали тебя под коллективным наблюдением. Мы продолжали следить за тобой, когда ты отправился гулять по планете.

— Сэр, — с негодованием произнес Сэм, — я усматриваю в этом вмешательство в мою частную жизнь.

— Безусловно. Так оно и есть, но мы работаем над чрезвычайно ответственным проектом и вынуждены временами идти на подобные нарушения. Мы видели, как ты в течение долгого времени беседовал с висящей в воздухе картинкой.

— Я только что об этом доложил, сэр.

— Да, но ты говорил ни с чем. С пустотой, воздухом. Ты пережил галлюцинацию, Сэм!

С ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Сэм Чейз лишился дара речи. Галлюцинация? Не может быть, чтобы это была галлюцинация.

Не более получаса назад он беседовал с Другим Сэмом и воспринимал его мысли. Он четко ориентировался в происходящем, он был тем же самым Сэмом Чейзом, который вел беседу с неведомым собеседником.

Сэм прижал локтем корзинку для завтраков, словно она являлась связующим звеном между ним и сандвичами, которые он ел в тот момент, когда появился Другой Сэм. Запинаясь, он произнес:

— Сэр... Доктор Джентри... это не была галлюцинация. Это была реальность.

Джентри покачал головой:

— Послушай, мальчик. Я своими глазами видел, как ты оживленно беседовал с пустотой. Я не слышал слов, но ты разговаривал. С травой и кустами. И я был не один. Со мной находились двое свидетелей, которые зафиксировали все документально.

— Зафиксировали?

— На видеокассету. Мы бы не стали тебя обманывать, юноша. Подобное случалось и раньше — поначалу довольно часто, сейчас редко. Во-первых, мы стали предупреждать о галлюцинациях каждого курсанта. Если помнишь, я и с тобой провел соответствующую беседу. Как правило, после подобного предупреждения люди стараются не выходить за пределы Купола до тех пор, пока не привыкнут к жизни на планете. Поэтому и галлюцинации стали возникать гораздо реже.

— Другими словами, вы их запугиваете, — выпалил Сэм. — Внушаете им, что подобного не должно произойти, и они вам не признаются, даже если что и видели. А я не испугался.

— Жаль, что не испугался, — покачал головой Джентри, — если только страх мог удержать тебя от нежелательных видений.

— Не было у меня никаких видений. Все происходило на самом деле.

— Ты готов спорить с видеокассетой, на которой ты обращаешься в пустоту?

— То, что я наблюдал, сэр, было прозрачным. Туманным и светопроницаемым, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Понимаю. Оно выглядело как галлюцинация, а не как реальность. Телекамера зафиксировала бы самый прозрачный туман.

— Боюсь, что нет, сэр. Мне пришлось сосредоточить все внимание, чтобы разглядеть то, что находилось передо мной. Возможно, у камеры не хватило разрешающей способности.

— Значит, потребовалось сосредоточить сознание, да? — неожиданно мрачно спросил Джентри и поднялся. — Это верный признак галлюцинации. Мне очень жаль, Сэм. Ты весьма смышленый парень, и Центральный Компьютер высоко оценил твои способности, но мы не можем тебя использовать.

— Вы решили отправить меня домой, сэр?

— Да. Надеюсь, ты не расстроишься. Ты ведь и сам хотел получить другое назначение, верно?

— Теперь я хочу остаться здесь.

— Боюсь, это исключено.

— Вы не можете просто так взять и отправить меня обратно. Я имею право опротестовать ваше решение?

— Да, конечно. Только в этом случае все будет сделано официально, в твое личное дело внесут соответствующие формулировки, после которых тебя не возьмут уже никуда. А так мы просто напишем, что тебе больше подходит стажировка по нейрофизиологии. В результате ты ничего не потеряешь, а может, даже и выиграешь.

— Не согласен. Я требую официального рассмотрения... в присутствии Командора.

— О нет. Мы предпочитаем не беспокоить Командора по всяким пустякам.

— Только в присутствии Командора, — с отчаянной решимостью повторил Сэм, — иначе проект потерпит неудачу.

— Проект потерпит неудачу, если Командор тебя не выслушает? С чего ты взял? У тебя с головой все в порядке?

— Сэр, — отчетливо произнес Сэм, — Командор болен, об этом известно даже на Земле. Если он приступит к работе не поправившись, проект потерпит неудачу. То, что я видел, не было галлюцинацией. В доказательство я могу определить причину болезни и вылечить Командора.

— Ты усложняешь свое положение, — проворчал Джентри.

— Еще раз повторяю: если вы меня отошлете, проект провалится. Неужели вы думаете, что, повидав Командора, я сделаю ему хуже? Я прошу всего пять минут.

— Пять минут? А если он откажет?

— Попросите его, сэр. Передайте мои слова: то, что вызвало болезнь, может ее излечить.

— Нет. Этого я не скажу. Но просьбу твою передам.

Командор оказался сухощавым, невысоким человеком. Темно-синие глаза выглядели очень устало.

У него был негромкий, низкий и утомленный голос.

— Это ты видел галлюцинацию?

— Не галлюцинацию, Командор. Я видел реальность. Такую же, как и вы. — «Если меня тут же не вышвырнут, — подумал Сэм, — есть шанс». Он почувствовал, как локоть непроизвольно напрягся и прижал к боку корзинку.

— Я видел? —- опешил Командор.

— Да, сэр. Они сказали, что причинили вред одному человеку. Они попробовали на вас, поскольку вы Командор и... причинили вам вред.

Командор не обратил внимания на его слова и спросил:

— Были ли у тебя раньше проблемы с психикой?

— Нет, Командор. Вы можете проверить данные Центрального Компьютера.

А вот у него наверняка были проблемы, подумал Сэм, но, поскольку Командор — гений, на это решили не обращать внимания.

Потом он подумал: моя ли это мысль? Или ее вложили мне в голову?

Командор что-то говорил. Сэм едва не прослушал.

— То, что ты видел, было нереальным. На этой планете нет разумных форм жизни.

— Есть, сэр.

— Вот как? Почему же никто раньше их не замечал? А ты прилетел и за три дня во всем разобрался. — По губам Командора скользнула улыбка. — Боюсь, что у меня нет выбора, кроме как...

— Постойте, Командор, — сдавленным голосом произнес Сэм. — Все видели эту форму жизни. Речь идет о насекомых, крошечных летающих существах.

— Ты утверждаешь, что насекомые разумны?

— Каждое в отдельности — нет, но они могут соединяться наподобие фрагментов мозаики и образовывать любые комбинации. При этом их нервные системы тоже сливаются. Собираясь вместе, они становятся разумными.

Командор изумленно поднял брови:

— Любопытная версия. Достаточно безумная, чтобы оказаться правдой. Как ты пришел к своему заключению, юноша?

— Через наблюдение, сэр. Куда бы я ни шагнул, я повсюду тревожил сидящих в траве насекомых. Они разлетались от меня во все стороны. Но как только начала образовываться корова и я побежал в ее сторону, наступила тишина. Насекомые пропали. Они собрались передо мной в огромную тучу, в траве их больше не было. Так я и догадался.

— Ты говорил с коровой?

— Вначале появилась корова, потому что я про нее подумал. Но получилось плохо, и насекомые перегруппировались, образовав фигуру человека — меня.

— Тебя? — Понизив голос, Командор добавил: — Что ж, похоже.

— Вы тоже это видели, сэр?

Командор оставил его вопрос без внимания.

— Могла ли фигура говорить после того, как приняла твою форму?

— Нет, Командор. Разговор звучал в моем сознании.

— Телепатия?

— Что-то вроде.

— И что оно тебе сказало — или подумало?

— Оно хотело, чтобы мы воздержались от воздействия на планету. Чтобы мы ее не покоряли. — Сэм затаил дыхание. Собеседование длилось больше пяти минут, и Командор не собирался его прерывать.

— Исключено.

— Почему, Командор?

— Строительство другой базы удвоит, а то и утроит расходы. У нас и без того сложности с получением средств. Хорошо, что все это лишь галлюцинация, молодой человек. На самом деле проблемы не существует. — Он прикрыл глаза, потом открыл их и устало взглянул на Сэма. — Мне очень жаль, юноша, но я вынужден вас отправить домой. Официально.

— Мы не имеем права игнорировать насекомых. — Сэм пошел ва-банк. — Они многое могут нам дать, Командор.

Командор приподнял левую руку, словно готовясь завершить встречу. Услышав последние слова мальчика, он остановился и произнес:

— Вот как? Что же они могут нам дать?

— То, что гораздо важнее энергии, Командор. Понимание мозга.

— С чего ты взял?

— Я могу вам продемонстрировать. Насекомые у меня с собой. — Сэм сорвал с плеча корзинку и поставил ее на стол.

— Это еще что?

Вместо ответа Сэм открыл корзинку, из которой тут же появилось клубящееся дымчатое облако.

Командор с криком вскочил на ноги. Он резко взмахнул рукой, и загремел сигнал тревоги.

В дверях показались Джентри и остальные. Сэм почувствовал, как его схватили за руки, после чего в комнате повисла гнетущая тишина.

Облако сгущалось, обретая форму головы с тонкими чертами лица, высокими скулами, покатым лбом и скошенной линией волос. Голова походила на Командора.

— У меня видение! —хрипло воскликнул Командор.

— Мы все видим одно и то же, не так ли? — сказал Сэм. Он дернулся, и его отпустили.

— Массовая истерика, — пробормотал Джентри.

— Нет, — возразил Сэм. — Реальность.

Он вытянул руку в сторону головы, и на его пальце оказалось крошечное насекомое. Сэм стряхнул его, и едва различимая мошка полетела к своим собратьям.

Все замерли.

— Голова, знаешь ли ты, в чем проблема психики Командора? — спросил Сэм.

В мозгу у него промелькнул образ спутанного клубка, который, однако, тут же исчез, ничего после себя не оставив. Очевидно, подобное было не просто вложить в сознание человека. Он надеялся, что остальные почувствовали нечто подобное. Да, почувствовали. Он знал это.

— Никакой проблемы не существует, — заявил Командор.

— Можешь ли ты ее устранить, Голова? — спросил Сэм. Конечно, нет. Нельзя вмешиваться в сознание.

— Командор, дайте разрешение, — сказал Сэм. Командор прикрыл глаза руками и что-то пробормотал —

слов Сэм не расслышал. Затем он отчетливо произнес:

— Это кошмар, но я пребываю в нем с момента... Я даю разрешение на все, что необходимо сделать.

Ничего не произошло. Или показалось, что не произошло.

Затем медленно-медленно лицо Командора осветилось улыбкой.

Он прошептал:

— Потрясающе. Я вижу восход солнца. После долгой и холодной ночи я снова ощущаю тепло. — Голос его стал громче. — Я прекрасно себя чувствую!

В этот момент Голова распалась, вместо нее колыхалось прозрачное облако, которое затем превратилось в изогнутую стрелу, влетевшую в корзинку. Сэм захлопнул крышку.

— Командор, разрешаете ли вы мне вернуть насекомых на место?

— Да, конечно, — махнул рукой Командор. — Джентри, соберите людей. Нам необходимо пересмотреть все наши планы.

Суровый охранник сопроводил Сэма за пределы Купола, после чего мальчика до конца дня заперли в комнате.

Поздно вечером пришел Джентри, задумчиво на него посмотрел и сказал:

— Ты устроил замечательное представление. Мы все передали в Центральный Компьютер. Теперь у нас двойной проект — энергия нейтронной звезды и нейрофизиология. Не сомневаюсь, что вопрос с финансированием решится положительно. Вскоре сюда прибудет группа нейрофизиологов. До их прибытия работа с этими крошками поручается тебе. Не исключено, что ты станешь самым важным человеком на базе.

— Оставим ли мы им их планету?

— Придется, если мы надеемся получить от них какую-либо помощь. Командор считает, что мы должны создать вокруг планеты сложный орбитальный комплекс и передать им контроль над всеми операциями. На базе под Куполом останется лишь группа специалистов, которые будут поддерживать контакт с насекомыми — если мы так и условимся в дальнейшем их называть. Уйдет много времени, потребуются колоссальные затраты, но в конечном итоге все окупится. В этом никто не сомневается.

— Хорошо! — сказал Сэм.

Джентри снова посмотрел на юношу. На этот раз взгляд его был более долог и задумчив.

— Похоже, все, что произошло, случилось благодаря тому, что ты не испугался предполагаемой галлюцинации. В отличие от всех остальных ты сохранил ясный разум. Почему? Почему ты не испугался?

Сэм густо покраснел.

— Даже не знаю, сэр. Я и сам пытаюсь это осмыслить. С самого начала я был удивлен тем, что меня сюда прислали. Я прилежно учил нейрофизиологию, но мало соображал в астрофизике. В Центральном Компьютере хранятся все данные, вплоть до малейших подробностей обучения, и я ума не мог приложить, как я здесь очутился.

Потом, когда вы впервые упомянули о галлюцинациях, я подумал: вот оно. Меня послали исследовать галлюцинации. Так что я просто настроился па работу. У меня не было времени испугаться, доктор Джентри. Передо мной стояла проблема, которую я обязан был разрешить, и я... я верил в Центральный Компьютер. Он не послал бы меня сюда, если бы я был не в силах справиться с этой задачей.

Джентри покачал головой:

— Боюсь, сам я не настолько доверяю машинам. Но, как говорят, вера может горы свернуть. Похоже, так и произошло в данном случае.

==================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ГЛУБИНА




 1

 Любая планета в конце концов умирает. Смерть может быть быстрый, если
взрывается солнце. Но может быть и медленной, если солнце гаснет и океаны
превращаются в лед. В последнем случае у разумной жизни есть возможность
не погибнуть.
 Чтобы выжить, можно устремиться в космос на планету, более близкую к
остывающему солнцу, или же вообще на планету другой звезды. Этот путь
закрыт, если планета, к несчастью, единственная у своего солнца или если в
это время поблизости, не дальше пятисот световых лет, не окажется другой
пригодной звезды.
 Чтобы выжить, можно направиться внутрь собственной планеты. Этот путь
всегда возможен. Под поверхностью можно построить новый дом, и тепло ядра
планеты будет источником энергии. Для такой задачи потребуются
тысячелетия, но звезды остывают медленно.
 Но со временем и внутреннее тепло планеты остывает. Можно
закапываться все глубже и глубже, пока не умрет вся планета.
 Это время наступило.
 Над планетой вяло веяли неоновые ветры, не способные пошевелить
поверхность кислородных озер, заполнивших низменности. Изредка покрытое
коркой солнце слегка краснело, и тогда кислородные озера начинали
пузыриться.
 А долгими ночами бело-синий кислородный лед покрывал эти озера, а на
скалах оседала неоновая роса.
 В восьмистах милях под поверхностью существовал последний очаг тепла
и жизни.



 2

 Взаимоотношения Венды и Роя были очень близкими, гораздо ближе, чем
позволяют приличия.
 Ей только один раз в жизни позволили посетить овариум и ясно дали
понять, что другого не будет.
 Расовед сказал:
 - Ты не совсем соответствуешь стандартам расы, Венда, но ты способна
к деторождению, и мы один раз тебя испытаем. Может, что-нибудь получится.
 Она хотела, чтобы получилось. Отчаянно хотела. Очень рано она поняла,
что разум ее несовершенен, что ей никогда не подняться выше рабочего. Ее
мучило то, что она подводит расу, и тем больше ей хотелось получить хоть
единственный шанс для создания нового существа. У нее это превратилось в
навязчивую идею.
 Она отложила яйца в самом углу сооружения и принялась наблюдать.
Процесс случайных колебаний, во время которого происходит механическое
оплодотворение, заставил лишь слегка покачнуться ее яйцо.
 Она продолжала незаметно наблюдать все время высиживания, видела, как
из ее яйца появился малыш, запомнила его физические особенности,
наблюдала, как он растет.
 Он оказался здоровым юношей и получил одобрение расоведа.
 Однажды она небрежно спросила расоведа:
 - Взгляни на того, что сидит там. Он болен?
 - Который? - Расовед удивился. Больной подросток на этой стадии роста
свидетельствовал бы о его некомпетентности. - Ты имеешь в виду Роя? Вздор.
Я бы хотел, чтобы все молодые были такими.
 Вначале она была только довольна собой, потом испугалась, наконец
пришла в ужас. Она подсматривала за юношей, интересовалась его учебой,
смотрела, как он играет. Когда он оказывался близко, она была счастлива;
не видя его, чувствовала тоску и отчаяние. Она никогда ни о чем подобном
не слышала, и ей было стыдно.
 Ей следовало бы посетить менталиста, но она понимала, что ничего
хорошего из этого не выйдет. Она не настолько глупа, чтобы не понимать,
что это не легкое отклонение, которое можно ликвидировать прикосновением
клеткам мозга. Это серьезное психотическое проявление. В этом она была
уверена. Ее осудят, если узнают об этом. Приговорят ее к эвтаназии, как
бесполезную растратчицу столь необходимой для выживания расы энергии.
Могут даже подвергнуть эвтаназии вышедшего из ее яйца, если установят, кто
он.
 Долгие годы она боролась со своей ненормальностью и в какой-то
степени преуспела. Тогда она услышала, что Рой избран для долгого
путешествия, и снова наполнилась болезненным отчаянием.
 Она следовала за ним по пустынным коридорам, ведущим на несколько
миль от центра Города. Единственного Города на планете. Другого не было.
 Эта пещера была закрыта уже на памяти Венды. Старейшие измерили ее
длину, население, подсчитали, сколько энергии требуется для ее обогрева, и
решили затемнить ее. Население, не очень значительное, переселили ближе к
центру, и в следующий сезон сократили квоту на овариум.
 Коммуникационный мыслительный уровень Роя был почти пуст, как будто
все его мышление устремилось внутрь.
 - Ты боишься? - помыслила она ему.
 - Потому что я пришел сюда думать? - Он немного поколебался. - Да.
Это последний шанс расы. Если я не смогу...
 - Ты боишься за себя?
 Он удивленно посмотрел на нее, и она ощутила его стыд из-за своей
непристойности.
 Она сказала:
 - Я бы хотела отправиться вместо тебя.
 Рой ответил:
 - Ты думаешь, что лучше выполнишь задание?
 - О, нет. Но если я потерплю неудачу и не вернусь, это будет меньшей
потерей для расы.
 - Потеря одинакова, - спокойно ответил он. - Гибель всей расы.
 Но Венда в этот момент не думала о существовании расы. Она вздохнула.
 - Такое долгое путешествие.
 - Долгое? - переспросил он с улыбкой. - А ты знаешь, какое?
 Она колебалась. Не хотела показаться ему глупой.
 Она сказала чопорно:
 - Говорят, что до первого уровня.
 В детстве, когда подогреваемые коридоры уходили от Города дальше,
Венда бродила по ним, как все молодые. Однажды, далеко от центра, она
оказалась в месте, где ее охватил холод. Она была в зале, уходящем вверх,
но перекрытом гигантской пробкой. Много позже она узнала, что выше по ту
сторону пробки находится семьдесят девятый уровень; над ним семьдесят
восьмой и так далее.
 - Мы минуем первый уровень, Венда.
 - Но за первым уровнем ничего нет.
 - Ты права. Ничего. На этом уровне кончается материя планеты.
 - Но как может быть что-то там, где нет ничего? Ты имеешь в виду
воздух?
 - Нет, ничто. Вакуум. Ты знаешь, что такое вакуум?
 - Вакуум - это когда все откачивают и держат изолированно.
 - Да, этим занимаются рабочие. На за первым уровнем повсюду тянется
почти бесконечный вакуум.
 Венда немного подумала. Потом спросила:
 - Там раньше был кто-нибудь?
 - Конечно, нет. Но есть записи.
 - Может, записи ошибаются.
 - Они не могут ошибаться. Ты знаешь, какое пространство я должен буду
пересечь?
 Венда помыслила отрицание.
 Род спросил:
 - Ты, вероятно, знаешь скорость света?
 - Конечно, - с готовностью ответила она. Это универсальная константа.
Даже дети ее знают. - Тысяча девятьсот сорок четыре длины пещеры туда и
обратно за одну секунду.
 - Верно, - сказал Рой, - но если бы свет летел по тому расстоянию,
которое я преодолею, ему потребовалось бы десять лет.
 Венда сказала:
 - Ты смеешься надо мной. Хочешь меня напугать.
 На мгновение одна из его шести хватательных конечностей дружески
легла на одну из ее. Неразумный порыв заставлял Венду крепко схватить ее,
не отпускать его.
 На мгновение она испугалась, что он проникнет в ее мозг ниже
коммуникативного уровня и придет в ужас, и она никогда больше его не
увидит. Он может даже доложить, чтобы ее подвергли лечению. Потом
успокоилась. Рой нормальный, не такой извращенный, как она. Ему никогда и
в голову не придет проникать ниже коммуникативного уровня в мозг друга.
 Он ушел, а она смотрела ему вслед и думала, как он красив.
Хватательные конечности прямые и крепкие, чувствительные вибриссы
многочисленные и тонкие, и ни у кого так красиво не светятся оптические
пятна.



 3

 Лора удобнее уселась на сидение. Какое оно мягкое и удобное. Как
приятно и спокойно внутри самолета, как страшно, жестко, нечеловечески он
выглядит снаружи.
 Колыбель стояла на соседнем сидении. Лора заглянула за одеяло и
крошечный кружевной чепчик. Уолтер спал. Лицо у него пустое, детски
мягкое, а веки - два полумесяца с оторочкой ресниц - закрывают глаза.
 Прядь светло-карих волос выбилась на лоб. С бесконечной нежностью
Лора убрала ее под чепчик.
 Скоро нужно кормить Уолтера. Лора надеялась, что он еще слишком мал,
чтобы заметить необычность обстановки. Стюардесса очень мила. Она даже
держит бутылочки в маленьком холодильнике. Подумать только, холодильник на
самолете!
 Пассажиры через проход смотрят на нее так, будто хотят поговорить,
если бы нашелся предлог. Момент наступил, когда Лора вынула Уолтера из
колыбели и положила розовое тельце в белом чехле себе на колени.
 Ребенок - всегда законный повод для начала разговора между
незнакомыми людьми.
 Женщина через проход сказала (ее слова можно было предсказать):
 - Какой прекрасный ребенок! Сколько ему, моя дорогая?
 Держа булавки во рту, Лора (она расстелила у себя на коленях одеяло и
перепеленывала Уолтера) ответила:
 - Через неделю четыре месяца.
 Глаза Уолтера были открыты, и он смотрел на женщину, раскрыв рот в
беззубой улыбке. (Ему всегда нравится перепеленываться).
 - Посмотри на его улыбку, Джордж, - сказала женщина.
 Ее муж улыбнулся в ответ и пошевелил пальцами.
 - Гули, - сказал он.
 Уолтер рассмеялся высоким, переходящим в икоту смехом.
 - Как его зовут, дорогая? - спросила женщина.
 - Уолтер Майкл, - ответила Лора, потом добавила: - По отцу.
 Лед тронулся. Лора узнала, что семейная пара - Джордж и Элеанор
Эллисы, что они возвращаются из отпуска, что у них трое детей, две девочки
и мальчик, все уже взрослые. Обе дочери замужем, и у одной уже двое своих
детей.
 Лора слушала с довольным выражением на худом лице. Уолтер (старший)
часто говорил, что впервые заинтересовался ею, потому что она так хорошо
слушает.
 Уолтер начал беспокоиться. Лора высвободила ему руки, чтобы он
немного подвигался.
 - Согрейте, пожалуйста, бутылочку, - попросила она стюардессу.
 Отвечая на прямые, но дружеские расспросы, Лора объяснила, сколько
раз кормит Уолтера, какой молочной смесью и бывает ли у него расстройство
желудка.
 - Надеюсь, у него сегодня не расстроится желудочек, - беспокойно
сказала она. - Все-таки самолет...
 - О, Боже, - ответила миссис Эллис, - он слишком мал, чтобы
что-нибудь заметить. К тому же эти большие самолеты удивительны. Если не
смотреть в окно, не поверишь, что ты в воздухе. Правда, Джордж?
 Но мистер Эллис, туповатый, простодушный человек, сказал:
 - Удивляюсь, что вы взяли такого малыша в самолет.
 Миссис Эллис, нахмурившись, повернулась к нему.
 Лора положила Уолтера себе на плечо и похлопала по спинке. Он начал
было плакать, но тут же стих, зарывшись пальцами в гладкие светлые волосы
матери.
 Она сказала:
 - Я везу его к отцу. Уолтер еще не видел сына.
 Мистер Эллис в затруднении начал что-то говорить, миссис Эллис
оборвала его:
 - Ваш муж служит?
 - Да.
 (Мистер Эллис открыл рот в беззвучном "О!" и покорился).
 Лора продолжала:
 - Он как раз за Давао и встретит нас в аэропорту Николс.
 Прежде чем вернулась стюардесса с бутылочкой, они узнали, что муж ее
старший сержант, служит интендантом, что он уже четыре года в армии, а
женаты они два года, что скоро ему демобилизовываться и они проведут здесь
долгий медовый месяц перед возвращением в Сан-Франциско.
 Тут ей принесли бутылочку. Она положила Уолтера на согнутую левую
руку и поднесла бутылочку к его рту. Он взял ее в рот и сжал беззубыми
деснами соску. В молоке пошли вверх маленькие пузырьки, руки ребенка
безуспешно пытались ухватить теплое стекло. Уолтер смотрел на нее.
 Лора слегка прижала к себе маленького Уолтера и подумала, что
несмотря на все трудности и раздражения, все-таки замечательно иметь
собственного ребенка.



 4

 Теория, подумал Ган, всегда теория. Жители поверхности, миллион или
больше лет назад, могли _в_и_д_е_т_ь_ Вселенную, ощущать ее
непосредственно. Теперь, под восемьюстами милями скал над головой, раса
может только строить заключения на основании колебаний стрелок своих
приборов.
 Пока только теория, что клетки мозга, помимо обычных электрических
потенциалов, излучают другой тип энергии. Энергии не электромагнитной и,
следовательно, не обреченной на ползучее продвижение света. Эта энергия
связана лишь с высшими функциями мозга и потому является характеристикой
только высокоразумных живых существ.
 Только дрожащие иглы приборов уловили наличие этой энергии,
проникающей в их пещеру, и только другие приборы определили ее источник на
расстоянии в десять световых лет. По крайней мере хоть одна звезда
приблизилась к ним ближе чем на пятьсот световых лет. Или теория
ошибается?
 - Ты боишься?
 Ган ворвался на коммуникационный уровень мозга Роя без всякого
предупреждения, и его мысль ударилась о поверхность напряженно работающего
мозга.
 Рой сказал:
 - Это большая ответственность.
 Ган подумал: "_К_т_о_-_т_о_ еще говорит об ответственности. В течение
десятилетий один главный техник за другим работали над резонатором и
станцией связи, и именно в его время делается последний шаг. Что может
другой знать об ответственности?"
 Он сказал:
 - Да. Мы легко говорим о гибели расы, но всегда предполагаем, что она
придет когда-то, не в наше время. Но это время придет, понимаешь? Придет.
То, что мы предпримем сегодня, поглотит две трети общего запаса энергии.
Для новой попытки энергии уже не хватит. Ее не хватит, даже чтобы
поддерживать жизнь нынешнего поколения. Но это неважно, если ты будешь
точно следовать указаниям. Мы все продумали. Мы занимаемся этим уже много
поколений.
 - Я сделаю, что мне приказано, - сказал Рой.
 - Поле твоей мысли смешается с приходящим из космоса. Все поля мысли
строго индивидуальны, и вероятность совпадения исключительно мала. Но
поля, приходящие их космоса, по нашим подсчетам, составляют миллиарды.
Твое поле, очень вероятно, окажется похожим на одно из них, и в таком
случае будет установлен резонанс, пока действует наш резонатор. Ты знаешь,
на каком принципе это основано?
 - Да, сэр.
 - Тогда ты знаешь, что во время действия резонатора твое сознание
будет находиться на планете Х в мозгу существа, чье мысленное поле
идентично с твоим. Этот процесс не поглощает энергию. В соответствии с
резонансом твоего мозга мы перешлем массу станции связи. Проблема передачи
массы на такое расстояние была самой трудной, решена в самое последнее
время, и для ее решения потребуется запас энергии, которой расе хватило бы
на столетия.
 Ган поднял черный куб принимающей станции и серьезно посмотрел на
него. Еще три поколения назад считалось невозможным вместить все
необходимое в объем меньше двадцати кубических ярдов. Теперь же станция
размером в кулак.
 Ган сказал:
 - Мыслительное поле разумного существа может следовать только хорошо
известным образцам. Все живые существа, на какой бы планете они ни
обитали, должны обладать протеиновой базой и кислородно-водным химизмом.
Если они могут жить в своем мире, значит сможем и мы.
 Теория, подумал Ган на глубочайшем уровне своего сознания, все только
теория.
 Он продолжал:
 - Это не означает, что тело, в котором ты окажешься, его мозг и
эмоции не будут абсолютно чужды тебе. Поэтому мы разработали три способа
активирования приемной станции. Если у тебя сильные конечности, тебе
потребуется только приложить давление в пятьсот фунтов на любую сторону
куба. Если конечности у тебя слабые и тонкие, достаточно нажать кнопку в
единственном отверстии в кубе. Наконец если у тебя вообще нет конечностей,
если твой хозяин парализован или почему-либо беспомощен, ты сможешь
активировать станцию с помощью мыслительной энергии. Как только станция
будет активирована, у нас окажутся два пункта связи, а не один, и раса
сможет переместиться на планету Х с помощью простой телепортации.
 - Это означает, - сказал Рой, - что мы воспользуемся электромагнитной
энергией.
 - Ну и что?
 - Для перемещения потребуется десять лет.
 - Мы не будем сознавать этой длительности.
 - Это я понимаю, сэр, но ведь это значит, что станция десять лет
будет находиться на планете Х. Что, если она за это время будет
уничтожена?
 - Мы предусмотрели и это. Мы все предусмотрели. Как только станция
будет активирована, она начнет производить парамассовое поле. Она двинется
в направлении гравитационного притяжения, проникнет сквозь обычную
материю, пока не пройдет достаточно времени и трение более плотной материи
не остановит ее. Для этого потребуется двадцать футов камня. Всякое
препятствие меньшей плотности ее не остановит. В течение десяти лет
станция будет оставаться на глубине двадцати футов под поверхностью, после
чего противополе вынесет его на поверхность. И тут один за другим начнут
появляться члены расы.
 - В таком случае почему бы не активировать станцию автоматически? У
нее и так много автоматических свойств...
 - Ты не все продумал, Рой. А мы все. Не все места на поверхности
планеты Х могут быть пригодны для жизни. Если обитатели планеты
высокоразвиты и могущественны, тебе придется отыскать подходящее место для
укрытия станции. Нехорошо, если мы начнем появляться на городской площади.
И ты должен будешь убедиться, что окружающая среда не опасна для нас в
других отношениях.
 - В каких именно, сэр?
 - Не знаю. В древних записях о жизни на поверхности мы многое уже не
понимаем. Их авторы принимали значение этих терминов как заранее известное
и не объясняли их, но мы, прожившие здесь сотни тысяч поколений, этого не
знаем. Наши техники не могут даже согласиться относительно физической
природы звезд, а об этом в записях упоминается регулярно. Но что такое
"бури", "землетрясения", "вулканы", "смерчи", "град", "оползни",
"наводнения", "молнии" и так далее? Все это термины, означающие опасные
явления на поверхности, но их природа нам неизвестна. Мы не знаем, как
защититься от них. Через мозг своего хозяина ты можешь узнать все
необходимое и принять меры предосторожности.
 - Сколько времени у меня будет, сэр?
 - Резонатор может поддерживать связь не больше двадцати часов. Я
предпочел бы, чтобы ты завершил работу за два. Как только станция будет
активирована, ты автоматически вернешься сюда. Ты готов?
 - Готов, - ответил Рой.
 Ган провел его к затуманенному стеклянному ящику. Рой сел на свое
место, разместил все свои члены в соответствующих углублениях. Для лучшего
контакта его вибриссы смочили ртутью.
 Рой спросил:
 - А если мой мозг окажется в теле умирающего?
 Ган, работая у приборов, ответил:
 - Мыслительное поле искажено, когда личность приближается к смерти.
Нормальное мыслительное поле, как твое, не вступит с ним в резонанс.
 - А если произойдет несчастный случай?
 - Мы подумали и об этом. Против этого у нас нет средств, но
вероятность того, что случайная смерть наступит так быстро, что ты не
успеешь мысленно активировать станцию, оценивается как один к двадцати
триллионам, конечно, если загадочные опасности поверхности не более
смертоносны, чем мы считаем... В твоем распоряжении одна минута.
 Почему-то последняя мысль Роя перед перемещением была о Венде.



 5

 Лора неожиданно проснулась. Что случилось? Она почувствовала себя
так, будто ее внезапно укололи.
 Солнце светило ей в лицо и мешало смотреть. Она опустила шторку и
одновременно взглянула на Уолтера.
 И немного удивилась, увидев, что у него открыты глаза. Сейчас он
должен спать. Она посмотрела на часы. Да. Еще целый час до кормления. Она
следовала правилу "если-хочешь-получить-бутылочку-получай", но обычно
Уолтер добросовестно питался по часам.
 Она сморщила нос.
 - Проголодался, утенок?
 Уолтер не ответил, и Лора была разочарована. Она любила смотреть, как
он улыбается. Вообще-то ей хотелось бы, чтобы он рассмеялся, и обнял ее
пухлыми ручками за шею, и потерся об нее носом, и сказал "мама", но она
понимала, что он ничего этого не сделает. Но улыбаться он уже может.
 Она легонько коснулась пальцем его подбородка.
 - Гули-гули-гули.
 Когда так делаешь, он всегда улыбается. Но он только смотрел на нее.
 Она сказала:
 - Надеюсь, он не заболел. - И в беспокойстве взглянула на миссис
Эллис.
 Миссис Эллис опустила журнал.
 - Что случилось, моя дорогая?
 - Не знаю. Уолтер просто лежит.
 - Бедняжка. Наверно, устал.
 - Но тогда он бы спал.
 - Он в незнакомой обстановке. Вероятно, удивляется, что это все
такое.
 Миссис Эллис встала, прошла через проход и наклонилась над Лорой,
приблизив свое лицо к Уолтеру.
 - Ты замечательный маленький сосунок. Да, да. Ты спрашиваешь: "Где
моя маленькая колыбелька и знакомые рисунки на обоях?"
 И начала произносить нечленораздельные звуки, обращаясь к малышу.
 Уолтер отвел взгляд от матери и серьезно посмотрел на миссис Эллис.
 Миссис Эллис неожиданно выпрямилась, и на лице ее появилось
болезненное выражение. Она поднесла руку к голове и прошептала:
 - Господи! Какая странная боль!
 - Вы думаете, он голоден? - спросила Лора.
 - Боже, - ответила миссис Эллис. Выражение тревоги исчезло с ее лица.
- Он даст вам знать, когда проголодается.
 - Попрошу стюардессу подогреть бутылочку.
 - Ну, если это вас успокоит...
 Стюардесса принесла бутылочку, и Лора подняла Уолтера из колыбельки.
Сказала:
 - Сейчас поешь, потом я тебя перепеленаю и...
 Она положила его голову на свою согнутую руку, наклонилась, чмокнула
его в щеку, потом прижала к себе и поднесла бутылочку к его рту...
 Уолтер закричал!
 Он широко раскрыл рот, вытянул вперед руки с широко растопыренными
пальцами, тело его напряглось, как в столбняке, и он закричал. Его крик
отразился во всем салоне.
 Лора тоже закричала. Она выронила бутылочку, молоко пролилось.
 Миссис Эллис вскочила. И еще с полдесятка пассажиров. Мистер Эллис
очнулся от дремоты.
 - Что случилось? - спросила миссис Эллис.
 - Не знаю, не знаю, - Лора отчаянно затрясла Уолтера, положила его
себе на плечо, начала хлопать по спине. - Не плачь, не плачь, маленький. В
чем дело? Малыш...
 По проходу торопилась стюардесса. Ее нога оказалась рядом с кубом,
появившимся под сидением Лоры. Уолтер отчаянно размахивал руками и кричал.



 6

 Сознание Роя испытало сильнейший шок. Только что он сидел и
поддерживал мысленный контакт с ясным сознанием Гана, и сразу (никакого
перерыва во времени он не ощутил) он погрузился в мешанину чужих
варварских отрывочных мыслей.
 Он полностью закрыл свое сознание. Оно было широко открыто, чтобы
усилить эффективность резонанса, и первое прикосновение к чуждому мозгу
оказалось...
 Не болезненным, нет. Вызывающим головокружение, тошнотворным? Тоже
нет. Невозможно подобрать слово.
 Замкнув мозг, он обрел гибкость мысли и начал обдумывать свое
положение. Почувствовал легкое прикосновение станции связи, с которой
поддерживал мысленный контакт. Значит она пришла с ним. Хорошо!
 Какое-то время он игнорировал своего хозяина. Возможно, потом
потребуются решительные действия, поэтому лучше пока не вызывать
подозрений.
 Он начал разведку. Проник в мозг наудачу и прежде всего разобрался с
органами чувств. Существо чувствительно к части электромагнитного спектра
и к колебаниям воздуха, а также, конечно, к телесному контакту.
Незначительное химическое чувство...
 И все. Он осмотрелся в изумлении. Не только нет прямого ощущения
массы, нет ощущения электрических потенциалов, нет ни одного чувства,
помогающего полно воспринимать вселенную, - нет даже простого мысленного
контакта.
 Мозг существа абсолютно изолирован.
 Как же они общаются? Он продолжал разведку. У них сложный код
контролируемых колебаний воздуха.
 Разумны ли они? Неужели он оказался в искалеченном сознании? Нет, они
все такие.
 Умственными щупальцами он порылся в сознаниях ближайших существ в
поисках техника или того, что соответствует технику в таких низкоразвитых
умах. Нашел мозг, принадлежавший существу, контролирующему средство
передвижения. Рой получил дополнительную информацию. Он на борту
транспортного средства, находящегося в воздухе.
 Итак, даже без умственного контакта они сумели создать зачаточную
механическую цивилизацию. А может, они просто орудия подлинных разумных
хозяев планеты? Их мозг говорил нет.
 Он снова занялся мозгом техника. Каково непосредственное окружение?
Нужно ли бояться древних опасностей? Проблема интерпретации. Опасности в
окружении существуют. Движения воздуха. Изменения температуры. Вода,
заполняющая воздух, жидкая и твердая. Электрические разряды. Каждой из
этих опасностей соответствует кодовые воздушные колебания, но это ничего
не значит. По-прежнему природа этих опасностей остается гипотетической.
 Неважно. Есть ли непосредственная опасность? Нужно ли опасаться
сейчас?
 Нет! Так утверждает мозг техника.
 Достаточно. Он вернулся в мозг своего хозяина, немного передохнул и
осторожно начал расширяться...
 Н_и_ч_е_г_о_!
 Мозг его хозяина пуст. Смутное ощущение тепла, легкие движения в
ответ на стимулы.
 Может, его хозяин все-таки умирает? Или у него афазия? Отсутствие
мыслительных способностей?
 Он быстро переместился в ближайший мозг, поискал информацию о своем
хозяине, нашел ее.
 Его хозяин - ребенок этого племени.
 Ребенок? _Н_о_р_м_а_л_ь_н_ы_й_ ребенок? И такой недоразвитый?
 Он снова вернулся в мозг хозяина и на мгновение соединился с его
содержимым. Поискал моторные участки мозга, с трудом обнаружил их.
Осторожное приложение стимулов вызвало беспорядочное перемещение
конечностей хозяина. Он попытался лучше контролировать эти движения и не
смог.
 Он почувствовал гнев. Так все ли предусмотрели постановщики опыта?
Предусмотрели ли возможность разумных существ без мысленного контакта?
Подумали ли о молодых индивидуумах, таких недоразвитых, словно они еще в
яйце?
 Итак, будучи в сознании своего хозяина, он не сможет активировать
приемную станцию. Мышцы и мозг слишком слабы, не поддаются контролю, ни
один из методов, о которых говорил Ган, не подходит.
 Он напряженно размышлял. Невозможно воздействовать на массу через
несовершенные мозговые клетки хозяина. А если испробовать непрямое
воздействие, через мозг взрослых? Прямое физическое воздействие должно
быть незначительным, иначе можно вызвать разрушение аденозиновых молекул
тифосфата и ацетилхолина. Значит, существо должно действовать само.
 Боясь неудачи, он не решался действовать, потом выругал себя за
трусость. Снова вошел в ближайший мозг. Самка, находится в состоянии
временного торможения, как и все остальные. Это его не удивило. Такие
зачаточные сознания нуждаются в периодическом отдыхе.
 Он осматривал открытый перед ним мозг, осторожно касался участков,
которые могут реагировать на стимулы. Избрал один, ударил по нему,
сознание почти мгновенно наполнилось жизнью. Полились потоки чувственных
ощущений.
 Хорошо!
 Но недостаточно. Это всего лишь толчок, укол. Недостаточно для
специфических действий.
 Он ощутил неприятное чувство, когда его захлестнул поток эмоций. Они
исходили от мозга, который он только что стимулировал, и были направлены,
разумеется, не на него, а на его хозяина. Тем не менее их первобытная
грубость раздражала его, и он закрыл свой мозг от нежеланного тепла
неприкрытых чувств.
 Второй мозг сосредоточился на его хозяине, и если бы он был
материален или достаточно хорошо контролировал хозяина, он с досады ударил
бы.
 Великие пещеры, почему они не дают ему сосредоточиться на серьезном
деле?
 Он резко ударил по соседнему мозгу, активировал центры дискомфорта, и
тот отшатнулся.
 Он был доволен. Всего лишь простая, неопределенная стимуляция, и она
подействовала. Он очистил умственную атмосферу.
 Он вернулся к технику, управлявшему машиной. Нужно выяснить подробней
особенности поверхности, над которой они пролетают.
 Вода? Он быстро проверил все данные.
 Вода! Очень много воды!
 Клянусь вечными уровнями, слово "океан" имеет смысл! Старое,
традиционное слово "океан". Кто мог подумать, что существуют такие
количества воды?!
 Но если это "океан", приобретает смысл и традиционное слово "остров".
Он погрузился в мозг в поисках географической информации. "Океан" усеян
"островами", но ему нужно точное...
 Его прервал укол удивления: тело его хозяина подняли и прижали к телу
самки.
 Мозг Роя, занятый исследованием, был открыт и не защищен. Эмоции
самки со всей интенсивностью обрушились на него.
 Рой поморщился. В попытках убрать отвлекающие животные страсти он
ухватился за необработанные клетки мозга хозяина.
 И сделал это слишком быстро, слишком энергично. Почти мгновенно мозг
его хозяина заполнился рассеянной болью, и на вибрации воздуха начали
реагировать все остальные существа.
 В раздражении Рой попытался прекратить боль, но только усилил ее.
 Сквозь умственный туман боли, окутавший мозг хозяина, он пытался не
выпустить их контакта мозг техника.
 И похолодел. Наилучшая возможность сейчас. В его распоряжении около
двадцати минут. Потом будут другие возможности, но не такие хорошие. Но он
не решался приняться за действия, пока мозг его хозяина находится в
состоянии такой дезорганизации.
 Он отступил, сохранил только самый поверхностный контакт с клетками
спинного мозга своего хозяина, и стал ждать.
 Проходили минуты, и он начал постепенно восстанавливать связь.
 В его распоряжении пять минут. Он выбрал объект.



 7

 Стюардесса сказала:
 - Мне кажется, ему лучше, бедному малышке.
 - Он никогда так себя не вел, - со страхом ответила Лора. - Никогда.
 - Наверно, легкая колика, - предположила стюардесса.
 - Может, слишком плотно запеленут, - сказала миссис Эллис.
 - Может быть, - согласилась стюардесса. - Здесь тепло.
 Она распахнула одеяло и приподняла распашонку, обнажив розовый
выпуклый животик. Уолтер все еще хныкал.
 Стюардесса спросила:
 - Помочь вам перепеленать его? Он мокрый.
 - Пожалуйста.
 Большинство пассажиров вернулись на свои сидения. Более далекие
перестали вытягивать шеи.
 Мистер Эллис остался в проходе рядом с женой. Он сказал:
 - Эй, посмотрите.
 Лора и стюардесса были слишком заняты, чтобы обратить на это
внимание, а миссис Эллис игнорировала его слова по привычке.
 Мистер Эллис привык к этому. Замечание его было чисто риторическим.
Он нагнулся и достал ящичек из-под сидения.
 Миссис Эллис нетерпеливо взглянула на него. Она сказала:
 - Боже, Джордж, не трогай чужой багаж. Поставь его. Ты мешаешь
пройти.
 Мистер Эллис в замешательстве выпрямился.
 Лора, с покрасневшими заплаканными глазами, сказала:
 - Он не мой. Я не знаю, откуда он взялся.
 Стюардесса подняла голову от плачущего ребенка и спросила:
 - Что это?
 Мистер Эллис пожал плечами.
 - Коробочка.
 Его жена сказала:
 - Что тебе от нее нужно, ради Бога?
 Мистер Эллис поискал причину. Действительно, что ему нужно? Он
пробормотал:
 - Просто любопытно.
 Стюардесса сказала:
 - Ну, вот. Малыш сухой, и через две минуты у него станет хорошее
настроение. а? Правда, малышка?
 Но малышка продолжал всхлипывать. Он резко отвернулся от поднесенной
бутылочки.
 Стюардесса сказала:
 - Давайте, я ее подогрею.
 Взяла бутылочку и пошла по проходу.
 Мистер Эллис принял решение. Поднял коробочку и поставил на ручку
своего сидения. И не обратил внимания на то, что его жена нахмурилась.
 Он сказал:
 - Я ничего плохого не делаю. Просто смотрю. Кстати, из чего она?
 Постучал по ней костяшками пальцев. Никто из остальных пассажиров не
заинтересовался. Они не обращали внимания ни на мистера Эллиса, ни на
коробочку. Как будто кто-то отключил их от этой линии. Даже миссис Эллис,
продолжая разговаривать с Лорой, отвернулась от мужа.
 Мистер Эллис ощупал ящичек и нашел отверстие. Он _з_н_а_л_, что тут
должно быть отверстие. Достаточное, чтобы вошел его палец, и, конечно, нет
никаких причин, почему бы ему не всунуть палец в этот необычный ящичек.
 Он просунул палец. Внутри черная кнопка. Ему хочется нажать ее. И он
нажал.
 Ящичек вздрогнул, выскользнул у него из рук и прошел сквозь ручку
сидения. Мистер Эллис заметил, как он прошел сквозь пол, но поверхность
пола осталась нетронутой, и больше ничего не было видно. Он вытянул руки и
посмотрел на пустые ладони. Опустился на колени, потрогал пол.
 Стюардесса, возвращавшаяся с бутылочкой, вежливо спросила:
 - Вы что-нибудь потеряли, сэр?
 Миссис Эллис, взглянув на него, сказала:
 - Джордж!
 Мистер Эллис выпрямился. Он покраснел и был возбужден. Сказал:
 - Ящичек... Он выскользнул и провалился...
 Стюардесса спросила:
 - Какой ящичек, сэр?
 Лора попросила:
 - Дайте, пожалуйста, бутылочку, мисс. Он перестал плакать.
 - Конечно. Вот она.
 Уолтер с готовностью раскрыл рот и взял соску. В молоке появились
пузырьки, послышались звуки сосания.
 Лора с радостью оглянулась.
 - Все в порядке. Спасибо, стюардесса. Спасибо, миссис Эллис. Мне даже
показалось, что это не мой ребенок.
 - Да все уже прошло, - сказала миссис Эллис. - Наверно, просто
немного укачало. Садись, Джордж.
 Стюардесса сказала:
 - Вызовите меня, если что-нибудь понадобится.
 - Спасибо, - ответила Лора.
 Мистер Эллис сказал:
 - Ящичек... - И смолк.
 Какой ящичек? Никакого ящичка он не помнит.
 Но один мозг на борту самолета смог последовать за черным кубиком,
который по параболе, не поддаваясь сопротивлению воздуха и давлению ветра,
прошел через лежавшие на его пути молекулы газа.
 Внизу находился небольшой атолл. Во время войны на нем построили
аэродром и ангары. Ангары обрушились, посадочная полоса пришла в
негодность, атолл был пуст.
 Куб пробил листву пальмы, не потревожив ни одного листка. Прошел
сквозь ствол до самого коралла. Без малейшего облачка пыли погрузился под
поверхность планеты.
 В двадцати футах под поверхностью он остановился и неподвижно застыл,
смешался с атомами скалы, в то же время оставаясь обособленным.
 И все. Была ночь, потом наступил день. Шел дождь, дул ветер, Волны
Тихого океана разбивались о белый коралл. Ничего не происходило.
 И не будет происходить - целых десять лет.



 8

 - Мы всем сообщили новость, что ты выполнил задание, - сказал Ган. -
Тебе можно отдохнуть.
 Род сказал:
 - Отдохнуть? Сейчас? Когда я вернулся с полным мозгом? Нет, спасибо.
Слишком острое ощущение.
 - Оно тебя так беспокоит? Разум без мысленного контакта?
 - Да, - коротко ответил Рой. Ган тактично не стал следовать за его
уходящей мыслью.
 Вместо этого он спросил:
 - А какова поверхность?
 Род ответил:
 - Ужасно. То, что древние называли "Солнцем", невыносимо яркое пятно
над головой. Очевидно, это источник света, и его яркость периодически
варьируется: "день" и "ночь", иными словами. Есть также непредсказуемые
вариации.
 - Может быть, "облака", - предположил Ган.
 - Почему "облака"?
 - А ты не помнишь традиционную фразу: "Облака закрыли солнце?"
 - Вы так думаете? Да, может быть.
 - Ну, продолжай.
 - Посмотрим. "Океан" и "острова" я уже объяснил. "Буря" - это влага в
воздухе, выпадающая в виде капель. "Ветер" - перемещение больших объемов
воздуха. "Гром" - либо спонтанный статический разряд, либо неожиданный
громкий звук. "Град" - это падающий лед.
 - Вот это интересно, - сказал Ган. - Откуда этот лед? Как? Почему?
 - Не имею ни малейшего представления. Все очень изменчиво. Буря
случается в одно время, а в другое нет. Есть, очевидно, области
поверхность, где всегда холодно, и другие, где всегда жарко; есть и такие,
где бывает и то и другое.
 - Поразительно. Насколько все это можно объяснить неправильной
интерпретацией чуждого разума?
 - Нисколько. Я в этом уверен. Все совершенно ясно. У меня было
достаточно времени, чтобы погрузиться в их сознание. Слишком много
времени.
 И снова мысли его ушли в глубину.
 Ган сказал:
 - Хорошо. Я боялся нашей тенденции романтизировать так называемый
Золотой век наших предков. Мне казалось, что многим захочется вернуться на
поверхность.
 - Нет! - уверенно ответил Рой.
 - Очевидно, нет. Не думаю, чтобы даже самые сильные среди нас
решились провести день в описанной тобой среде с ее бурями, днями, ночами,
с ее непристойными и непредсказуемыми изменениями. - Мысли Гана были
пронизаны удовлетворением. - Завтра начнется процесс переноса. А на
острове - ты говоришь, он необитаем?
 - Совершенно необитаем. Один такой из всех, над которыми пролетало
транспортное средство. Мысли техника были совершенно определенными.
 - Хорошо. Мы начнем операцию. Она займет поколения, но в конце ее,
Рой, мы окажемся в Глубине нового, теплого мира, в приятных пещерах, где
контролируемое окружение будет способствовать росту культуры и
совершенства.
 - И никаких контактов с существами на поверхности, - добавил Рой.
 Ган спросил:
 - А почему? Хоть они и примитивны, но могут на первых порах оказать
нам помощь. Раса, которая в состоянии построить воздушное судно, должна
обладать и другими способностями.
 - Это не так. Они очень воинственны, сэр. Они со звериной жестокостью
накинутся на нас и...
 Ган прервал его.
 - Меня беспокоит психический полумрак, который окружает твои мысли об
этих существах. Я думаю, ты что-то от нас скрываешь.
 Рой ответил:
 - Я вначале подумал, что мы сможем их использовать. Если даже они не
станут нашими друзьями, мы сможем их контролировать. Я заставил одного из
них замкнуть контакт в кубе, это было трудно. Очень трудно. Их сознание
очень отличается от нашего.
 - Каким образом?
 - Если бы я мог описать, отличие не представлялось бы
фундаментальным. Но я могу привести пример. Я был в мозгу ребенка. У них
нет камер насиживания. Дети полностью в распоряжении отдельных взрослых.
Существо, которое распоряжалось моим хозяином...
 - Да?
 - Она (это была самка) испытывала особые чувства по отношению к
ребенку. Чувство обладания, которое исключает всех остальных. Смутно я
ощутил что-то общее с чувством, привязывающим к другу, но тут было что-то
совсем другое, гораздо более напряженное и несдержанное.
 - Что ж, - сказал Ган, - без мысленного контакта у них, вероятно, нет
и подлинного общества, и могут существовать псевдовзаимоотношения. Или это
был случай патологии?
 - Нет, нет. Это повсеместное явление. Эта самка была матерью ребенка.
 - Невероятно. Его собственной матерью?
 - По необходимости. Первый период свой жизни ребенок проводит внутри
матери. Физически внутри. Яйца этих существ остаются внутри тела. И
оплодотворяются внутри тела. Растут внутри тела и выходят оттуда живыми.
 - Великие пещеры! - потрясенно сказал Ган. В нем чувствовалось
сильное отвращение. - Каждое существо знает личность своего ребенка!
Каждый ребенок знает своего отца...
 - И тот его знает. Моего хозяина везли за пять тысяч миль, насколько
я мог определить расстояние, чтобы его увидел отец.
 - Невероятно!
 - Неужели нужны какие-то другие доказательства невозможности встречи
разумов? Разница между нами фундаментальна.
 Желтизна сожаления окрасила мысленную нить Гана. Он сказал:
 - Какая жалость! А я думал...
 - Что, сэр?
 - Я думал, что впервые появится возможность у одной разумной расы
помочь другой. Я думал, что вместе мы быстрее пойдем вперед, чем
поодиночке. Даже при их примитивной технологии. Технология - это еще не
все. Я думал, мы можем кое-чему поучиться у них.
 - Чему поучиться? - резко спросил Рой. - Знать своих родителей и
дружить со своими детьми?
 Ган ответил:
 - Да. Ты совершенно прав. Преграда между нами должна оставаться
непреодолимой. У них будет поверхность, у нас Глубина, и так навечно.
 За пределами лабораторий Рой встретил Венду.
 Ее мысли были полны радостью.
 - Я рада, что ты вернулся.
 Мысли Роя тоже были приятны. Прекрасно снова вступить в мысленный
контакт с другом.

==================


Айзек Азимов

Жизненное пространство

Living Space (1956)

Перевод: И.Зивьева

Кларенс Римбро не имел ничего против проживания в единственном доме, имевшемся
на необитаемой планете, - не больше, чем любой другой из триллиона жителей Земли.

Если бы его спросили насчет возможных возражений с его стороны, он, вне всяких со-
мнений, не понял бы спрашивающего и только тупо смотрел бы на него. Его дом был намно-
го больше любого из тех домов, которые только возможны на собственно Земле, и намного
современнее. При доме имелась система автономного снабжения воздухом и водой; в моро-
зильных камерах не переводилась еда. Силовым полем здание было надежно изолировано от
безжизненной планеты, приютившей его, однако комнаты располагались по соседству с
фермой (застекленной, разумеется) площадью в пять акров. На ферме под благотворными
лучами здешнего солнца выращивались цветы - для удовольствия и овощи - для здоровья.
Здесь даже содержалось несколько цыплят. Хозяйство давало возможность миссис Римбро
как-то занять себя в течение дня, а для двух маленьких Римбро оно было идеальным местом
для игр, когда им надоедало сидеть дома.

Более того, если кому-то захотелось бы вдруг очутиться на собственно Земле, очень бы
захотелось; если у кого-то возникла бы потребность в обществе людей или в воздухе, чтобы
свободно подышать, или в воде, чтобы искупаться, - ему достаточно было лишь шагнуть за
порог дома.

Так о каких трудностях могла еще идти речь?

Следует также не забывать, что на этой безжизненной планете, где располагался дом
Римбро, царила мертвая тишина, лишь время от времени нарушаемая монотонными звуками
ветра с дождем. Здесь возникало чувство полной уединенности и полного, безраздельного
обладания двумястами миллионами квадратных миль поверхности планеты.

Кларенс Римбро умел сдержанно, но по достоинству оценить все это. Он был бухгалте-
ром, умеющим искусно обращаться с самыми современными моделями компьютеров и ясно
осознающим свою собственную значимость. Манеры его были всегда безупречны, а одежда
аккуратна; улыбка редко мелькала под его жидкими, но тщательно ухоженными усами. Ко-
гда он ехал с работы домой, то на его пути иногда попадались жилые дома на собственно
Земле, и он неизменно разглядывал их с чувством некоторого самодовольства.

Что ж, определенная часть населения была попросту вынуждена жить на собственно
Земле - кто-то из деловых соображений, а кто-то по причине отклонений в умственном раз-
витии. Тем хуже для них. В конце концов, почва собственно Земли вынужденно снабжала
минералами и основными запасами пищи целый триллион жителей (а через пятьдесят лет их
будет два триллиона), и жизненное пространство ценилось здесь выше номинала. Поэтому
дома на собственно Земле и не могли строиться более внушительных размеров, а людям, ко-
торые вынужденно проживали в них, приходилось мириться с этим фактом.

Даже сам процесс того, как Римбро входил в свой дом, доставлял ему удовольствие.
Каждый раз, когда он входил в здание общественного преобразователя, абонентом которого
являлся (по внешнему виду сооружение напоминало усеянный пнями обелиск - впрочем, как

и все подобные сооружения), то там он неизменно встречал других людей, ожидающих своей
очереди воспользоваться преобразователем. И пока подходила его очередь, прибывали все
новые и новые люди. Это было время дружеских общений.

«Как там на твоей планете?» - «А на твоей?» Обычная легкая беседа. Иногда с кем-
либо случалась неприятность: поломка механизма или взбесившаяся погода, что вело к не-
благоприятному изменению рельефа. Правда, не так часто.

Но это помогало скрашивать время ожидания. Затем подходила очередь Римбро. Он
вставлял в паз свой ключ. Перфорировалась нужная комбинация. И преобразователь вытал-
кивал его в новую вероятностную модель мира. В ту, что была предназначена ему, когда он
женился и стал продуктивным гражданином. В ту вероятностную модель, в которой жизнь
на Земле не получила развития. И, пройдя через преобразователь на эту единственную в сво-
ем роде безжизненную Землю, он входил прямо в вестибюль собственного дома.

Таким вот образом.

Его никогда не волновало то, что он живет в другой вероятности. Да и зачем ему вол-
новаться? Он никогда не задумывался над этим. Существовало бесконечное число потенци-
альных планет Земля. Каждая занимала свою нишу и представляла из себя свою вероятност-
ную модель. По подсчетам выходило, что вероятность зарождения жизни на таких планетах,
как Земля, составляла пятьдесят случаев из ста. Отсюда следовало, что половина из возмож-
ных Земель (а значит, бесконечное их количество, поскольку половина бесконечности равна
бесконечности) обладает жизнью и половина (такое же бесконечное количество) не обладает.
А проживание на почти трехстах миллиардах неосвоенных Земель означало триста миллиар-
дов семей, каждая из которых владела собственным красивым домом, использующим энер-
гию солнца той вероятности, в которой они жили; означало покой, в котором пребывала ка-
ждая семья. К числу Земель, обживаемых таким образом, каждый день прибавлялись мил-
лионы новых.

Однажды, когда Римбро вернулся с работы и только-только переступил порог дома,
Сандра (его жена) сказала ему:

- Я слышала какой-то очень странный шум.

Брови Римбро удивленно взметнулись, и он пристально посмотрел на жену. Она выгля-
дела вполне обычно, если не считать легкой дрожи тонких пальцев и бледности, разлившей-
ся в уголках плотно сжатого рта.

- Шум? Какой шум? - спросил Римбро, продолжая держать свое пальто в руках, поза-
быв, что хотел отдать его сервороботу, который застыл в терпеливом ожидании. - Я ничего
не слышу.

- Сейчас он уже прекратился, - сказала Сандра. - Я действительно слышала. Звуки бы-
ли какие-то бухающие, громыхающие. Немного вот так пошумит, потом прекращается. По-
том снова немного пошумит, и так все время. Ничего подобного я никогда не слышала.

Римбро отдал пальто.

- Но это совершенно невозможно.

- Однако я слышала этот шум.

- Пойду осмотрю механизмы, - пробормотал он. - Возможно, что-то вышло из строя.

На его, бухгалтера, взгляд, все было в норме, и, пожав плечами, он отправился ужи-
нать. Он прислушался к гудению деловито суетившихся сервороботов, занятых своей рабо-
той по хозяйству, понаблюдал за одним из них, убирающим со стола посуду и столовые при-
боры для отправки их в утилизатор и регенератор, и, поджав губы, проговорил:

- Скорее всего разладился один из сервороботов. Надо будет проверить их.

- Нет, Кларенс, шум был совсем иного характера.

Римбро отправился спать, выбросив из головы всякие мысли о шуме.
Он проснулся оттого, что рука жены вдруг стиснула его плечо. Он автоматически потя-
нулся к выключателю - и стены налились ровным светом.

- Что случилось? Сколько сейчас времени?
Она покачала головой:

- Слушай! Слушай!

О боже, подумал Римбро, действительно что-то шумит. Можно сказать, даже грохочет,
причем довольно отчетливо. Начавшись, грохот не прекращался.

- Землетрясение? - прошептал он.

На Земле, конечно же, не без этого, но, имея возможность выбирать из целой планеты
любое место для жилья, они были вправе рассчитывать на более удачный выбор, чтобы из-
бежать поселения на местности с какими-либо дефектами.

- Весь день напролет? - с раздражением спросила Сандра. - Думается мне, что это не-
что иное. - А затем она облекла в слова скрытый страх всех боязливых домовладельцев: -
Мне кажется, что мы не одни на этой планете. Эта Земля обитаема.

Римбро поступил разумно. С наступлением утра он отвел жену и детей к теще. А сам
взял на работе отгул и поспешил в Жилищное бюро отдела.
Он был крайне раздосадован всем этим.

Билл Чинг был веселым, жизнерадостным человеком маленького роста, который гор-
дился тем, что в его жилах текла толика крови монгольских предков. Он считал, что вероят-
ностные модели разрешили все насущные проблемы человечества. Алек Мишнофф, тоже из
Жилищного бюро, думал иначе: он не сомневался, что вероятностные модели служат ловуш-
кой, в которую безнадежно попалось введенное в соблазн человечество. Поначалу он спе-
циализировался в археологии и изучил множество древних предметов, которыми все еще
была забита его изящно посаженная голова. Несмотря на властные брови, его лицу удавалось
сохранить нежное выражение. В его душе вынашивалась мысль, о которой он до сих пор не
осмеливался рассказать никому, хотя увлеченность ею увела его когда-то из археологии в
область жилищных вопросов.

Чинг любил повторять: «К черту Мальтуса », и это его выражение стало своего рода
словесным клеймом, его отличительным знаком.

- К черту Мальтуса! Мы теперь никогда не дойдем до состояния перенаселенности. С
какой бы скоростью мы ни множились, число Homo Sapiens всегда будет конечно, в то время
как количество необитаемых Земель останется бесконечным. И нам вовсе не обязательно на
каждой планете размещать по одному дому. Мы можем разместить там сотню, тысячу, мил-
лион домов. Места вдоволь, как вдоволь и энергии вероятностного солнца.

- Больше одного дома на планету? - с кислым видом вопрошал Мишнофф.

Чинг знал, о чем тот говорит. Когда вероятностные модели стали только-только вхо-
дить в употребление, то для ранних поселенцев мощным стимулом являлось единоличное
владение планетой. Ведь это как нельзя лучше отвечало запросам мещанина и деспота, кото-
рые живут в душе каждого. «Кто из людей настолько беден, - гласил рекламный призыв, -
чтобы не стать обладателем империи, по размерам превосходящей империю Чингисхана?»
Внедрить сейчас принцип множественности поселений означало бы бросить всем вызов.

- Ну хорошо, - говорил Чинг, пожимая плечами. - Может статься и так, что потребует-
ся психологическая подготовка. И что? Именно с этого вообще и надо было все начинать.

- А пища? - спрашивал Мишнофф.

- Тебе известно, что в некоторых вероятностных моделях мы возводим гидропонные
сооружения и разводим дрожжевые клетки. И если придется, мы сумели бы культивировать
почву этих планет.

- Облачаясь в скафандры и дыша ввозимым кислородом.

- Кислород мы могли бы получать путем разложения двуокиси углерода - пока расте-
ния не пойдут в рост, а там уж они сами сделают всю работу.

- За миллион лет.

- Мишнофф, твой недостаток в том, что ты прочитал слишком много книг по древней
истории, - замечал Чинг. - Ты - обструкционист.

Мальтус (1766 - 1834) - английский экономист и священник, автор книги «Опыт о законе народонасе-
ления». Нищету масс он объяснял быстрым ростом населения.

Впрочем, Чинг был слишком добродушен, чтобы действительно думать такое про
Мишноффа, и тот продолжал читать книги и проявлять беспокойство. Мишнофф страстно
мечтал о том дне, когда он смог бы набраться храбрости, чтобы пойти к руководителю отде-
ла и выложить как на духу все, что тревожит его, - вот так: бац, и готово!

Ну а сейчас перед ними находился некий мистер Кларенс Римбро, слегка потеющий и
имеющий крайне сердитый вид оттого, что ему пришлось потратить чуть ли не два дня, что-
бы добраться в такую даль до этого бюро.

Он достиг кульминационного пункта в своем изложении, сообщив: «А я говорю, что
планета обитаема, и я не собираюсь мириться с этим».

Выслушав его рассказ до конца, Чинг сделал попытку как-то успокоить его.

- Возможно, подобный шум связан с каким-либо природным явлением, - сказал он.

- Что еще за природное явление? - ринулся в атаку Римбро. - Я требую расследования.
Если это природное явление, то я хочу знать, какого оно рода. Я настаиваю, что моя планета
обитаема. Богом клянусь, на ней существует жизнь, а я выплачиваю арендную плату не для
того, чтобы делиться с кем-то моей планетой. Даже с динозаврами, если судить по звукам.

- Успокойтесь, мистер Римбро. Как долго вы проживаете на вашей Земле?

- Пятнадцать с половиной лет.

- Встречались ли вам за это время хоть какие-то признаки жизни?

- Они сейчас встречаются, и я как гражданин с высокой степенью продуктивности,
классифицированной по категории А-I, настоятельно требую расследования.

- Конечно же, мы все расследуем, сэр. А сейчас мы хотим просто уверить вас, что все в
порядке. Вы знаете, как тщательно мы подбираем свои вероятностные модели?

- Я - бухгалтер. Так что имею довольно неплохое представление об этом, - выпалил
Римбро.

- В таком случае для вас, вероятно, не секрет, что наш компьютер не может подвести.
Выбор никогда не остановится на той вероятности, которая избиралась прежде. Это просто
невозможно. По этой причине выбор падает только на те вероятностные модели, в которых
Земля обладает атмосферой из двуокиси углерода и где растительная жизнь, а следовательно,
и животная никогда не получали развития. Потому что с появлением растительности дву-
окись углерода стала бы разлагаться, а при его разложении активно выделяется кислород. Вы
понимаете?

- Я прекрасно все понимаю, однако я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать
лекции, - отрезал Мишнофф. - От вас мне нужно только расследование, и больше ничего.
Мне оскорбительна сама мысль, что я могу разделять свой мир, свой собственный мир, еще с
кем-то или чем-то, и я не потерплю этого.

- Нет, конечно же, нет, - пробормотал Чинг, избегая сардонического взгляда Мишноф-
фа. - Мы будем у вас еще засветло…..

Нагруженные всем необходимым оборудованием, они держали путь к зданию, где рас-
полагался преобразователь.

- Хочу тебя спросить кое о чем, - произнес Мишнофф. - К чему ты соблюдаешь эти
формальности типа: «Не стоит беспокоиться, сэр»? Они все равно всегда беспокоятся. Чего
ты этим добиваешься?

- Мне нужно было попробовать. Они не должны беспокоиться, - нетерпеливо ответил
Чинг. - Разве ты когда-либо слышал о двууглекислоуглеродной планете, которая была бы
обитаемой? Кроме того, Римбро относится к тому типу людей, которые распространяют слу-
хи. Таких я сразу распознаю. К тому времени как он справится со своими нынешними вол-
нениями, он, если потворствовать ему, заявит, что его солнце выродилось в новую звезду.

- Иногда случается и такое, - заметил Мишнофф.

- И что с того? С лица Земли исчезает один дом, и одна семья погибает. Видишь, ты
действительно обструкционист. В древние времена - те, которые тебе нравятся, - случись в

Китае или каком-либо другом месте наводнение, погибли бы тысячи людей. И это при насе-
лении в жалкий миллиард или два.

- Откуда тебе известно, что на планете Римбро нет жизни? - проворчал Мишнофф.

- Двууглекислоуглеродная атмосфера.

- Но предположим… - Бесполезно. Мишнофф так и не осмелился высказать свою
мысль и, запинаясь, закончил: - Предположим, что растительная и животная жизнь каким-то
образом все-таки получают свое развитие в двууглекислоуглеродной атмосфере.

- Такого пока нигде не наблюдалось.

- В бесконечности миров… всякое может случиться. - Он закончил шепотом: - Долж-
но случиться.

- Раз на дуодециллион* , - обронил Чинг, пожимая плечами.

Прибыв наконец в преобразовательный пункт и воспользовавшись грузовым преобра-
зователем, они отослали свою машину (прямо на стоянку Римбро). А вслед за машиной и са-
ми вошли в вероятностную модель Римбро. Сначала Чинг, затем Мишнофф.

- Красивый дом, - с удовлетворением заметил Чинг. - Очень красивый образец. Хоро-
ший вкус.

- Слышишь что-нибудь? - спросил Мишнофф.
-Нет.

Чинг неторопливо прошел в сад.

- Эй! - крикнул он. - Краснокожие Род-Айленда.

Поглядывая на стеклянную крышу, Мишнофф последовал за ним. Солнце выглядело
точно так же, как и на триллионе других Земель.

- Здесь была бы вполне вероятна растительная жизнь на стадии зарождения, - рассеян-
но произнес он. - Возможно, сейчас происходит постепенное выпаривание двууглекислого
углерода. Компьютер вряд ли узнает об этом.

- А чтобы зародилась животная жизнь, понадобится, по-видимому, миллион лет, и еще
миллион лет, чтобы она вышла из океана.

- Не обязательно. Эта модель может развиваться своим путем.
Чинг положил руку на плечо компаньона.

- Все это пустые измышления. Когда-нибудь ты мне расскажешь, что тебя беспокоит
на самом деле, вместо того чтобы просто намекать. Тогда мы сможем помочь тебе разо-
браться в собственных мыслях.

Досадливо хмурясь, Мишнофф увернулся от обнимавшей его руки. Терпимость Чинга
всегда действовала ему на нервы.

- Давай обойдемся без психотерапии… - начал было он, но внезапно замолчал. - Слу-
шай! - прошептал он затем.

До них донесся отдаленный рокочущий звук. Звук повторился.

Они установили в центре помещения сейсмограф и активировали силовое поле, кото-
рое проникало глубоко вниз и было накрепко связано со скальным основанием. Оба наблю-
дали за дрожащей стрелкой, регистрирующей толчки.

- Одни поверхностные волны, - проговорил Мишнофф. - Очень неглубокие. Источник
колебаний явно не подземный.

Чинг заметно приуныл.

- Тогда что же это может быть?

- Думаю, - сказал Мишнофф, - что хорошо бы нам выяснить это. - От дурных пред-
чувствий его лицо посерело. - Нам придется взять еще один сейсмограф и разместить его в
другом месте. Тогда мы сможем определить очаг возмущения.

- Разумеется, - отозвался Чинг. - Я выйду наружу с другим сейсмографом, а ты оста-
вайся здесь.

Дуодециллион составляет 12·10

33

- Нет, - решительно произнес Мишнофф. - Наружу пойду я.

Мишноффом владел страх, но у него не было выбора. Если шум связан с тем самым, то
он психологически готов к этому. Он бы сумел передать предупреждение. Появление снару-
жи ни о чем не подозревающего Чинга имело бы гибельные последствия. Предупредить Чин-
га он тоже не мог, потому что тот, несомненно, никогда не поверит ему.

Поскольку Мишнофф был человеком вовсе не героического склада, его охватила
дрожь. Он дрожал, когда забирался в кислородный скафандр и неловко возился с дезинтегра-
тором, пытаясь локально разрушить силовое поле, чтобы освободить себе запасной выход.

- Почему ты так хочешь выйти? У тебя есть какая-либо веская причина? - спросил
Чинг, наблюдая за неловкими действиями напарника. - А то я бы с удовольствием.

- Все в порядке. Я выхожу, - произнес Мишнофф, выталкивая слова из пересохшего
горла, и шагнул в тамбур, из которого лежал путь на пустынную поверхность безжизненной
Земли. Предположительно безжизненной Земли.

Пейзаж, представший перед глазами Мишноффа, был ему не в диковину. Такое он ви-
дел уже сотню раз. Голые скалы в лощинах, выветрившиеся под воздействием ветра и дождя,
покрытые коркой и припудренные песком. Маленький звонкий ручеек, бьющийся о камени-
стое дно своего русла. Пейзаж выдержан в коричневых и серых тонах, зеленого нет и в по-
мине. И ни единого звука, издаваемого живым существом.

Тем не менее солнце было тем же, и теми же, вероятно, были созвездия, когда наступа-
ла ночь.

Место поселения располагалось в том районе, который на собственно Земле назывался
бы Лабрадором. (И здесь тоже был Лабрадор, самый настоящий. По подсчетам, значитель-
ные изменения в геологическом развитии Земель наблюдались крайне редко - один случай
из квадрильона или около того. Континенты вплоть до мельчайших деталей были повсюду
вполне узнаваемы.)

Несмотря на местоположение и время года - октябрь, погода была жаркой и влажной.
Чувствовалось, что на мертвой атмосфере этой Земли сказывался тепличный эффект двууг-
лекислого углерода.

Мишнофф подавленно смотрел на все это сквозь прозрачное стекло шлема. Если эпи-
центр шума находился бы где-то поблизости, то для его определения было бы достаточно
установить второй сейсмограф примерно в миле отсюда. Если же нет, то придется восполь-
зоваться воздушным скутером. Итак, для начала разберемся с менее сложным вариантом.

Тщательно выверяя каждое движение, он стал подниматься по каменистому склону го-
ры. На вершине он бы сумел выбрать нужное место.

Мишнофф поднялся на вершину, пыхтя и страдая от мучительной липкой жары, и об-
наружил, что ему не придется что-либо выбирать.

Его сердце колотилось так громко, что когда он крикнул в радиомикрофон, то едва рас-
слышал свой голос:

- Эй, Чинг, здесь вовсю идет какое-то строительство!

- Что? - ударил по барабанным перепонкам вернувшийся изумленный возглас, полный
смятения.

Ошибки не было. Разравнивалась земля. Работали механизмы. Взрывались скалы.

- Ведутся взрывные работы! - вскричал Мишнофф. - Отсюда и шум.

- Но это невозможно! - закричал в ответ Чинг. - Компьютер никогда бы не выбрал
дважды одну и ту же вероятностную модель. Он бы не смог.

- Ты не понимаешь….. - начал Мишнофф.

Но Чинг следовал фарватером лишь собственных мыслей:

- Давай закругляйся там, Мишнофф. Я иду к тебе.

- Нет, черт возьми! Оставайся там! - встревоженно закричал Мишнофф. - Держи со
мной связь по радио и, бога ради, будь готов срочно вернуться на собственно Землю, как
только я скажу.

- Почему? - спросил Чинг. - Что происходит?

- Пока не знаю, - признался Мишнофф. - Предоставь мне возможность выяснить это.
К своему удивлению, он заметил, что зубы его стучат.

Шепотом посылая проклятия по адресу компьютера, вероятностных моделей и нена-
сытной потребности триллиона человеческих существ в жизненном пространстве, размно-
жающихся словно на дрожжах, Мишнофф поскользнулся и покатился вниз по противопо-
ложному склону. Перестук сорвавшихся следом камешков создавал своеобразное эхо.

Навстречу ему вышел человек, одетый в газонепроницаемый скафандр, который хотя
во многом и отличался от скафандра Мишноффа, но явно предназначался для той же цели -
обеспечивать легкие кислородом.

- Постой, Чинг, - напряженно выдохнул в микрофон Мишнофф. - Ко мне направляется
какой-то человек. Держи связь. - Мишнофф почувствовал, как утихает бешеный стук его
сердца, а мехи легких начинают работать в более спокойном ритме.

Оба смотрели друг на друга. Стоявший напротив человек был светловолос. Удивление,
написанное на грубоватом лице, было слишком велико, чтобы счесть его за притворство.

- Wer sind Sie? (Кто вы?) - спросил тот резким голосом. - Was machen Sie hier? (Что вы
здесь делаете?)

Мишнофф стоял словно громом пораженный. Когда он еще собирался стать археоло-
гом, то целых два года изучал древний немецкий язык, и поэтому сейчас легко уловил смысл
сказанного, хотя произношение было не таким, какому его учили. Незнакомец интересовался
его личностью и его здешними делами.

Ошеломленный, Мишнофф с трудом выговорил: «Sprechen Sie Deutsch?» (Говорите ли
вы по-немецки?) и тут же ему пришлось шепотом успокаивать Чинга, чей взволнованный
голос, сотрясая наушники, требовал разъяснить всю эту тарабарщину.

Германоязычный, не ответив на вопрос прямо, повторил:

- Wer sind Sie? (Кто вы?) - и нетерпеливо добавил: - Hier ist fur ein verruckten Spass
keine Zeit. (Здесь не время для всяких дурацких шуток)

Мишнофф тоже был не расположен к шуткам, особенно глупым, но продолжал:

- Sprechen Sie Planetisch? (Говорите ли вы по-планетянски?)

Он не знал, как сказать по-немецки «литературный планетарный язык», поэтому был
вынужден прибегнуть к приблизительному переводу. Ему на ум пришла запоздалая мысль,
что следовало бы, наверное, назвать этот язык прямо по-английски.

Незнакомец смотрел на него округлившимися глазами:

- Sind Sie wahnsinnig? (Вы - сумасшедший?)

Мишнофф уже почти согласился было с этим определением, но в робкой попытке са-
мозащиты произнес:

- Я не сумасшедший, черт возьми. Я хочу сказать: Auf der Erde woher Sie gekom….. (На
эту Землю откуда вы при….)

Знания немецкого явно не хватало, и он сдался. Но мысль, которая недавно пришла ему
в голову и не давала ему покоя, продолжала мучить его. Ему было просто необходимо найти
какой-то способ, чтобы проверить свою догадку.

- Welches Jahr ist es jetzt? (Какой сейчас год?)

Незнакомец уже интересовался состоянием его психического здоровья и теперь, когда
ему задали вопрос о годе, наверняка убедится в явном нездоровье пришельца. Но это был
единственный вопрос, на который Мишноффу хватило его немецкого.

Его собеседник пробормотал какую-то фразу, подозрительно смахивающую на крепкое
немецкое ругательство, а затем довольно внятно произнес:

- Es ist doch zwei tausend drei hundert vier-und-sechzig, und warum….. (Разумеется, две ты-
сячи триста шестьдесят четвертый год, но почему….)

За этим последовал стремительный поток немецких фраз, из которых Мишнофф не
смог понять ни единой. Но ему было достаточно и того, что он услышал.

Если он правильно перевел с немецкого, то незнакомец упомянул 2364 год, который
остался в прошлом почти две тысячи лет тому назад. Как такое могло произойти?

- Zwei tausend drei hundert vier-und-sechzig? (Две тысячи триста шестьдесят четвер-
тый?) - глухо переспросил он.

- Ja, ja, (Да, да.) - саркастически ответили ему. - Zwei tausend drei hundert vier-und-
sechzig. Der ganze Jahr lang ist es so gewesen. (Две тысячи триста шестьдесят четвертый. И так
было целый год)

Мишнофф пожал плечами. Утверждение, что так было весь год подряд, вовсе не пока-
залось ему смешной остротой даже на немецком, а уж о переводе и говорить нечего. Он по-
грузился в размышления.

Германоязычный продолжал говорить, и в его голосе усиливались иронические нотки:

- Zwei tausend drei humdert vier-und-sechzig nach Hitler. Hilft das Ihnen vielleicht? Nach
Hitler (Две тысячи триста шестьдесят четвертый год гитлеровской эры. Быть может, это вам
поможет? Гитлеровской эры!)

- Еще как поможет! - радостно вскрикнул Мишнофф. - Es hilft! Horen Sie, bitte… (По-
могает! Послушайте, пожалуйста…) - Он продолжал говорить на ломаном немецком, вкрап-
ляя в него обрывки планетарного: - Бога ради, um Gottes willen….. (Ради бога….)

Если отсчитать 2364 года от Гитлера, все равно получался другой год.

Безнадежно путаясь, он мучительно складывал немецкие слова, пытаясь объясниться.

Нахмурясь, незнакомец задумался. Он машинально поднес к подбородку руку в пер-
чатке, чтобы по привычке погладить его или сделать похожий жест, но, наткнувшись на про-
зрачное стекло шлема, закрывавшее лицо, так же машинально опустил ее.

- Ich heiss George Fallenby (Меня зовут Георг Фалленби), - сказал он внезапно.

Имя, как показалось Мишноффу, было англосаксонского происхождения - даже не-
смотря на то что незнакомец своим произношением сильно изменил его, придав ему вид тев-
тонского имени.

- Guten Tag, (Добрый день.) - неловко поздоровался Мишнофф. - Ich heiss Alec
Mishnoff (Меня зовут Алек Мишнофф). - Только сейчас ему вдруг открылось, что его собст-
венное имя - славянского происхождения.

- Kommen Sie mit mir, Herr Mishnoff (Пойдемте со мной, господин Мишнофф), - прого-
ворил Фалленби.

Вымученно улыбаясь, Мишнофф последовал за ним и негромко передал по радио:

- Все в порядке, Чинг. Все в порядке.

Вернувшись на собственно Землю, Мишнофф встретился с руководителем бюро отде-
ла, который, можно сказать, буквально состарился на службе. Каждый его седой волосок оз-
начал успешно разрешенную проблему, которая когда-либо встречалась на его пути; а каж-
дый выпавший волосок - предотвращенную драму. Он был осторожным человеком и нико-
гда не поступал опрометчиво. Его глаза были все еще по-юношески ярки, а зубы - до сих пор
собственные. Звали его Берг.

Он покачал головой:

- Значит, они разговаривали по-немецки. Но на немецком, который ты изучал, изъясня-
лись две тысячи лет тому назад.

- Верно, - согласился Мишнофф. - Но тому английскому, на котором говорил Хемин-
гуэй, тоже две тысячи лет, и тем не менее все могут читать на нем, поскольку планетарный
язык весьма схож с английским.

- Хм-м. А кто такой этот Гитлер?

- В древности он был кем-то вроде вождя племени. Он вверг свое германское племя в
одну из войн двадцатого столетия - как раз незадолго до начала Атомной эры и подлинной
истории.

- Ты имеешь в виду - до Опустошения?

- Точно. Потом последовала целая серия войн. Англосаксонские страны одержали по-
беду, и в ней я вижу причину того, почему языком Земли является планетарный.

- Значит, если бы выиграл Гитлер со своими германцами, то весь мир говорил бы вме-
сто планетарного на немецком?

- Они и победили на Земле Фалленби, сэр, и язык, на котором говорит их мир, - немец-
кий.

- И время свое они отсчитывают «от Гитлера» вместо A.D. *?

- Ну да. А еще, я полагаю, существует Земля, где победили славянские племена и все
говорят по-русски.

- Так или иначе, - произнес Берг, - мы, очевидно, должны были предвидеть это, однако
никто, насколько мне известно, об этом даже не подумал. В конце концов, существует бес-
конечное множество обитаемых Земель, и мы не можем быть единственными, кто видит раз-
решение проблемы безграничного роста населения в освоении вероятностных миров.

- Все верно, - серьезно сказал Мишнофф, - а еще мне кажется, что если об этом думае-
те вы, то тем самым занимаются и в бесконечном множестве обитаемых Земель. Я подозре-
ваю, что освоенные нами триста миллиардов Земель уже освоены многократно. Мы по чис-
той случайности стали свидетелями одного из таких повторных освоений и то только пото-
му, что те решили начать стройку меньше чем в миле от дома, который мы уже возвели там.
Так вот именно это мы и должны проконтролировать.

- Ты намекаешь на то, что нам следует обследовать все наши Земли?

- Именно так, сэр. Нам придется заселять новые Земли не единолично, но совместно с
другими обитаемыми Землями. В конце концов, места хватит всем, а освоение без соглаше-
ния чревато разного рода неприятностями и конфликтами.

- Да, - задумчиво произнес Берг. - Я согласен с тобой.

Кларенс Римбро с подозрением уставился на морщинистое лицо старого Берга, лучив-
шееся всеми оттенками благожелательности.

- Вы теперь точно знаете?

- Абсолютно, - подтвердил руководитель Бюро. - Приносим свои извинения за то, что
вам пришлось принимать временных постояльцев в течение последних двух недель…..

- Больше трех.

- …. трех недель, но вы получите компенсацию.

- Что это был за шум?

- Чисто геологического происхождения, сэр. Один из камней слегка раскачивался и,
когда дул ветер, иногда касался других камней на склоне горы. Мы убрали его и тщательно
осмотрели местность, чтобы удостовериться, что впредь ничего подобного не произойдет.

Римбро взялся за шляпу.

- Ну что ж, спасибо за ваши заботы.

- Не стоит благодарности, уверяю вас, мистер Римбро. Это наша работа.

Кларенса Римбро проводили до выхода, и Берг повернулся к Мишноффу, который мол-
ча наблюдал за завершением дела Римбро.

- Во всяком случае, - произнес Берг, - немцы проявили большой такт в этом деле. Они
признали наш приоритет и отбыли к себе. Мест предостаточно - были их слова. Еще бы! Как
выяснилось, в любом из неосвоенных миров они возводят не одно жилье, а столько, сколько
понадобится… Вот план обследования остальных наших миров и заключения соглашения с
теми, кого мы там обнаружим. Все это, конечно, тоже строго конфиденциально. Совершенно
недопустимо, чтобы широкие массы населения узнали об этом, не будучи как следует подго-
товленными… .. Однако я бы хотел поговорить с тобой не на эту тему.

- Вот как? - произнес Мишнофф.

От Рождества Христова.

Смена темы разговора, похоже, не доставила ему особого удовольствия. Ему все еще не
давала покоя одна мысль, ворочавшаяся в мозгу тяжелым комком нехорошего предчувствия.
Берг улыбнулся молодому человеку:

- Понимаешь, Мишнофф, мы в Бюро - как, впрочем, и в Планетарном правительстве -
по достоинству оценили быстроту твоего мышления и понимание ситуации. Если бы не ты,
все могло окончиться очень трагично. Наша признательность вскоре обретет и вполне мате-
риальную форму.

- Благодарю вас, сэр.

- Но, как я уже сказал, об этом следовало бы задуматься в первую очередь многим из
нас. Как получилось, что именно тебе пришли в голову такие мысли?.. Давай немного вер-
немся к истории событий. Твой коллега Чинг рассказал нам, что ты ему еще раньше намекал
на некую серьезную опасность, связанную с нашей системой вероятностных моделей, и что
ты настаивал на том, чтобы самому выйти наружу навстречу немцам, хотя и был явно напу-
ган. Ты ведь ожидал увидеть там то, что действительно увидел, не так ли? Но почему?

- Нет, нет, - смутился Мишнофф. - Мне и в голову не приходило. Все случилось так
внезапно. Я…..

Неожиданно он исполнился решимости. Почему бы не сейчас? Они ведь выразили ему
свою благодарность. Он доказал, что заслуживает их внимания. Одно из непредвиденных
событий уже произошло.

- Есть еще нечто, - решительно произнес он.
-Да?

(С чего же все началось?)

- Во всей Солнечной системе жизнь существует только на Земле.

- Все верно, - благосклонно заметил Берг.

- Расчеты показывают, что вероятность развития любых форм межзвездных перелетов
настолько мала, что ее можно приравнять к нулю.

- К чему ты клонишь?

- Все сказанное относится лишь к этой вероятности! Но должны же быть и другие ве-
роятностные модели, где в Солнечной системе все же существуют иные формы жизни - так
же, впрочем, как и в других звездных системах, обитатели которых пролагают все новые и
новые маршруты между звездами.

Берг нахмурился:

- Теоретически.

- В одной из этих вероятностей их разведчики могут посетить Землю. Если они попа-
дут в ту вероятностную модель, где Земля обитаема, то нас это не затронет и собственно
Земля окажется вне сферы их зрения. Но если они попадут в ту вероятностную модель, где
Земля необитаема, и развернут на ней свою базу или что-то вроде этого, то они могут слу-
чайно обнаружить одно из наших поселений.

- Почему наших? - сухо спросил Берг. - Почему не поселение немцев, к примеру?

- Потому что на один мир у нас приходится по одному поселению. А вот немцы так не
поступают - их Земля иная. Возможно, очень немногие делают так, как мы. Так что можно
ставить миллиарды против одного, что инопланетяне первыми обнаружат именно нас. И ес-
ли это все же произойдет, они так или иначе найдут дорогу, по которой можно попасть на
собственно Землю - в высокоразвитый богатый мир.

- Не попадут, если мы отключим преобразователь, - заметил Берг.

- Стоит им узнать о существовании преобразователей, и они постараются сконструиро-
вать свои собственные, - сказал Мишнофф. - Цивилизация, которая настолько разумна, что
способна совершать перелеты в космосе, сумеет сделать это, а аппаратура в захваченном ими
доме поможет им легко выйти на нашу собственную вероятность….. И как нам потом догова-
риваться с инопланетянами? Они - не немцы и не обитатели других Земель. У них, очевидно,
совсем иные, чужие психология и мотивация поступков. А мы даже не принимаем никаких

10

мер предосторожности. Мы спокойно продолжаем включать в свою систему все новые и но-
вые миры, с каждым днем увеличивая шансы на…..

От волнения его голос сорвался на крик, и Берг тоже закричал, обращаясь к нему:

- Чепуха! Это же просто смехотворно…..

Раздался сигнал зуммера. На засветившемся экране передатчика появилось лицо Чинга.

- Извините, что прерываю вас, но….. - послышался его голос.

- В чем дело? - вне себя рявкнул Берг.

- Здесь какой-то человек, и я не знаю, что с ним делать. Он пьян или сумасшедший. Он
жалуется, что его дом окружен и какие-то существа заглядывают через стеклянную крышу
его сада.

- Существа? - вскричал Мишнофф.

- Фиолетовые существа с большими красными венами, тремя глазами, а вместо волос у
них что-то вроде щупалец. А еще у них есть…..

Но Мишнофф и Берг уже не слышали остального. Они смотрели друг на друга, объятые
смертельным ужасом.

====================


 
Айзек Азимов. Зеленые пятна


--------------
 Isaac Asimov. "Green patches", 1950
 Перевод М. Гутова
 OCR: Владимир Весленко
--------------

 Однажды утром в 1948 году я прочел в "Нью-Йорк таймс", что
издательство "Street & Smith Publications" отказалось от выпуска
литературных научно-фантастических журналов.
 Поскольку "Поразительная научная фантастика" являлся одним из
популярных журналов "Street & Smith Publications", в глазах у меня
потемнело. Не удивительно: в течение шести лет, с 1943 по 1948 годы
включительно, я опубликовал тринадцать научно-фантастических
рассказов, причем все до единого я продал "Поразительной фантастике".
Все эти годы меня преследовала мысль, что на самом деле никакой я не
писатель, а просто удачливый человек, натолкнувшийся на незанятый
рынок сбыта, и если что-нибудь случится с "Поразительной" или с ее
редактором мистером Кэмпбеллом, мне конец.
 Я с трудом дочитал статью и лишь в самом конце (чуть ли не в
примечании) обнаружил, что для "Поразительной фантастики" сделали
исключение. Это был единственный журнал, который "Street & Smith"
решили оставить.
 Приговор отложили, но мне по-прежнему было не по себе. С
"Поразительной фантастикой" и мистером Кэмпбеллом может что-то
случиться. (До сих пор, кстати, с журналом ничего не случилось! Прошло
уже двадцать лет с того дня, как я прочитал напугавшую меня статью;
"Поразительная фантастика" по-прежнему процветает, хотя у нее другой
издатель, да и название изменили на "Аналог". А вот редактором
работает все тот же неутомимый мистер Кэмпбелл.)
 С 1949 по 1950-й я напечатал в "Поразительной" еще четыре
рассказа, после чего наступил перерыв. В 1950 году неожиданно начал
выходить новый журнал научной фантастики под энергичным руководством
редактора Горация Л. Голда.
 В период подготовки журнала мистер Голд напряженно искал
оригинальные рассказы и поинтересовался, не могу ли я что-либо
предложить. Я не был уверен, что мистеру Голду понравится моя
писанина. К тому же я не знал, как я переживу отказ, который
окончательно подтвердит, что никакой я не писатель, а так, автор
одного редактора.
 Как бы то ни было, мистер Голд настоял на своем. Я написал два
рассказа, и он оба взял.
 Полагаю, первый рассказ он принял под давлением обстоятельств;
рассказ был запланирован на первый номер, который выходил в страшной
спешке. Второй рассказ вышел во втором номере, другими словами, явной
необходимости его покупать у редактора не было. Я воспринял его
продажу как признание моего литературного дара. На этом длившиеся семь
лет терзания и сомнения завершились. Перед вами именно второй мой
рассказ.
 И еще. Редактора жить не могут без того, чтобы не поменять
название рассказа. Бог знает, что ими руководит! У некоторых
редакторов получается лучше, у других - хуже. Мистер Голд представлял
особый случай.
 Я назвал этот рассказ "Зеленые пятна". Почему, вы поймете, когда
дочитаете до конца. По непонятной причине название мистеру Голду не
понравилось, и он заменил его на "Незаконнорожденный миссионер". Не
понимаю, чем этот вариант мог прийтись по душе здравомыслящему
человеку (разве что обилием удвоенных согласных).
 Итак, пользуясь случаем, я меняю заголовок на первоначальный.
Надеюсь, никто не упрекнет меня в поспешности. Я ждал этой возможности
восемнадцать лет.

 Он проскользнул на борт корабля. Десятки других остались ждать за
энергетическим барьером, но он вовремя понял, что ожидание ни к чему
не приведет. Улучил момент, когда барьер на пару минут забарахлил (что
лишний раз продемонстрировало превосходство цельных организмов над
живыми фрагментами), и проскочил.
 Из оставшихся никто не сумел отреагировать так быстро и
воспользоваться сбоем, но его это не волновало. Проскочил - и ладно.
 Постепенно радость угасла, и навалилось одиночество. Ужасно плохо
и неестественно, оказывается, отделиться от остальных цельных
организмов и самому стать живым фрагментом. Как только эти пришельцы
могут существовать отдельно друг от друга?
 Он искренне посочувствовал пришельцам. Испытав на себе состояние
фрагментации, он впервые ощутил невыносимое одиночество, которое
внушало им такой ужас. Именно страх перед непреодолимой изоляцией и
диктовал пришельцам их поступки. Что, как не безумный ужас, могло
заставить их превратить огромную площадь диаметром в квадратную милю в
раскаленный докрасна круг? В результате взрыва погибли даже организмы,
обитающие на глубине десяти футов.
 Он включил восприятие, жадно прислушался, позволяя мыслям
пришельцев пропитать его сознание. Он наслаждался прикосновением чужой
жизни. Придется ограничить эту радость. Нельзя забывать себя.
 Но никакого вреда от слушания мыслей не бывает. Отдельные
фрагменты на корабле мыслили довольно четко для таких примитивных и
несовершенных созданий. Их мысли напоминали крошечные колокольчики...

 - Я чувствую себя зараженным. Постоянно ощущаю грязь, - сказал
Роджер Олден. - Понимаете, о чем я? Мою руки чуть ли не каждую минуту,
но это не помогает.
 Джерри Торн терпеть не мог драматичных заявлений и даже не
взглянул в сторону Роджера. Корабль по-прежнему маневрировал в
стратосфере планеты Сэйбрук, и Джерри предпочитал не отрываться от
приборов.
 - Не вижу причин для беспокойства. Ничего ведь не произошло.
 - Надеюсь, что нет, - вздохнул Олден. - По крайней мере все
скафандры оставили в шлюзовой камере для полной дезинфекции. И всех,
кто выходил наружу, подвергли радиационному душу.
 - Тогда чего ты нервничаешь?
 - Не знаю. Барьер все-таки ломался.
 - Понятно, что лучше бы ему не ломаться. Всегда что-то выходит из
строя.
 - Непонятно другое, - раздраженно сказал Олден. - Я ведь был там,
когда это произошло. Барьер полетел во время моей смены. Не было
никакой причины перегружать сеть. А оказалось, что к ней подключили
совершенно постороннее оборудование. Совершенно.
 - Бывает. Знаешь, какие у нас бестолковые люди.
 - Непохоже. Я слышал, как Старик проводил расследование. Никто не
смог объяснить, как такое могло случиться. От линии энергетического
барьера запитали сварочные агрегаты, которые забирают на себя по две
тысячи ватт. Причем всю прошлую неделю пользовались второй
подстанцией. Почему они ни с того ни с сего перешли на эту, никто не
знает.
 - А ты знаешь?
 - Нет, но я думаю, может, вся бригада оказалась... - Олден
запнулся, подыскивая нужное слово, - загипнотизирована. Этими тварями.
 Торн посмотрел Олдену прямо в глаза:
 - Я бы не стал повторять эту версию. Барьер полетел всего на две
минуты. Если бы хоть одна травинка просочилась на корабль, это бы в
течение получаса засветилось на бактериальном уровне. Через несколько
дней мы бы определили проникновение по колониям фруктовых мушек.
Короче, к нашему возвращению это отразилось бы на хомяках, кроликах,
может быть, козах. Ты усвой одно, Олден: ничего не случилось. Ничего.
 Олден развернулся на каблуках и вышел из рубки. При этом его нога
пронеслась в двух футах от лежащего в углу существа.

 Он отключил центры восприятия, и чужие мысли потекли мимо. В
любом случае эти живые куски не имеют большой ценности, поскольку
непригодны для продолжения жизни. Даже как отдельные фрагменты, они
были недоделаны и требовали завершения.
 Теперь следующий тип живых кусков... эти уже совсем другие. С
ними надо быть осторожнее. Искушение может оказаться непреодолимым, а
ему нельзя выдать свое присутствие на борту корабля до тех пор, пока
они не приземлятся на свою родную планету.
 Он сосредоточился на других отсеках корабля, поражаясь
разнообразию живых форм. Причем каждое существо, каким бы крошечным
оно ни казалось, было самодостаточным. Он с трудом заставлял себя об
этом думать, пока ему не стало невыносимо противно и не захотелось
вернуться к нормальной жизни.
 Как и следовало ожидать, мысли маленьких кусочков оказались
несущественными и поверхностными. Извлечь из них было нечего, что
лишний раз подчеркивало необходимость завершенности. Именно это
задевало его острее всего.
 Один живой кусочек сидел на корточках и перебирал лапками
окружающую его сеточку. Мысли его были прозрачны, но ограничены.
Главным образом они касались ломтика желтого фрукта, который поедал
соседний фрагмент. Живой кусочек очень хотел получить этот ломтик. И
лишь тонкая сеточка, разделяющая фрагменты, удерживала его от того,
чтобы наброситься на соседа и отобрать желанную еду силой.
 Он отключил восприятие, не в силах терпеть отвращение. Фрагменты
соперничали из-за пищи!
 Он попытался дотянуться до мирной гармонии родного дома, но их
уже разделяло огромное расстояние. Он мог дотянуться только до
пустоты, которая отсекла его от разума и здравого смысла.
 На мгновение он затосковал даже по ощущению мертвой земли между
барьером и кораблем. Прошлой ночью он ползком преодолел это
расстояние. Участок был мертв, но даже по другую сторону барьера он
все еще чувствовал успокаивающее дыхание организованной жизни родной
планеты.
 Он хорошо помнил сам момент проникновения на корабль. Когда
открылся воздушный шлюз, у него едва не оторвались присоски. Потом он
осторожно пробрался в помещение, стараясь не попасть под
многочисленные ноги. Позже пришлось миновать еще один шлюз. И вот он
лежит, сам превратившийся в живой фрагмент, неподвижный и незаметный.
 Он осторожно подключил прием в прежней фокусировке. Сидящий на
корточках кусок жизни яростно тянул за свою сеточку, по-прежнему
стремясь к чужой еде, хотя из них двоих был менее голоден.

 Ларсен сказал:
 - Прекрати кормить эту сволочь. Она вовсе не голодна, просто
взбесилась из-за того, что Тилли решилась поесть. Жадная обезьяна!
Скорей бы домой, чтобы не видеть больше этих тварей.
 Он погрозил старшей самке шимпанзе, и та возмущенно зашамкала в
ответ.
 - Хорошо, хорошо, - проворчал Ризо. - Тогда какого черта мы тут
околачиваемся? Время кормежки закончилось. Пошли.
 Они миновали загоны с козами, клетки с кроликами и хомяками.
 - Вызвались добровольцами в исследовательскую экспедицию, - с
горечью произнес Ларсен. - Герои. Провожали с речами... а потом
заставили работать смотрителем в зоопарке.
 - Тебе платят двойную зарплату.
 - Ну и что? Я ведь не за деньги сюда записался. На первой встрече
нам сказали: пятьдесят на пятьдесят, что мы можем не вернуться и
закончим как Сэйбрук. Я пошел потому, что хотел чего-то важного и
значительного.
 - Что там говорить, ты у нас просто герой, - пробурчал Ризо.
 - Я не хочу быть сиделкой при животных.
 - Эй, - Ризо остановился, вытащил из клетки хомяка и погладил
его. - Тебе не приходило в голову, что, может быть, внутри одного из
них сейчас образовываются крошечные малыши?
 - Умник! Их же каждый день тестируют.
 - Ладно, ты прав. - Он потрепал зверька за морду, и тот потешно
сморщил носик. - Просто представь: однажды утром ты заходишь, и
видишь, что они уже здесь. Новые крошечные хомячки таращатся на тебя
мягкими, зелеными пятнышками меха, который растет у них в том месте,
где должны быть глаза.
 - Заткнись, ради памяти Майка! - заорал Ларсен.
 - Маленькие, мягкие, зеленые пятна блестящего меха, - пробормотал
Ризо и с неожиданным отвращением швырнул хомяка в клетку.

 Он снова подключил восприятие и изменил фокус. Каждому фрагменту
жизни дома находилось грубое соответствие на корабле.
 Были подвижные бегуны разной формы, подвижные пловцы и подвижные
летуны. Среди летунов попадались крупные существа с четкими мыслями,
но были и маленькие с прозрачными крылышками. Последние передавали
только обрывки чувственных восприятий, причем даже их умудрялись
исказить. Собственного интеллекта у них практически не было.
 Местные неподвижные походили на домашних неподвижных, были такими
же зелеными и существовали за счет воздуха, воды и почвы. Здесь
наблюдался умственный пробел. Они могли лишь смутно, смутно ощущать
свет, влажность и притяжение. При этом каждый фрагмент, как подвижный,
так и неподвижный, жил своей потешной жизнью.
 Еще нет. Еще нет...
 Он решительно подавил свои чувства. Как-то раз эти фрагменты уже
прилетали; тогда остальные попытались им помочь, но... поторопились.
Ничего не вышло. На этот раз нужно подождать.
 Лишь бы только его не обнаружили.
 Пока все шло нормально. Главное, его не заметили в штурманской
рубке. Он прижался к полу, стараясь поскорее забиться в угол. Никто не
наклонился, не поднял и не уничтожил его. Ему пришлось долго не
двигаться. Иначе любой мог повернуться и увидеть жесткий, похожий на
червяка предмет длиной чуть меньше шести дюймов. Вначале взгляд, потом
крики и... все кончено.
 Но в этот раз, похоже, он выждал хорошо. Корабль давно взлетел.
Штурманская рубка опустела, пульт заперт. Он быстро нашел трещинку в
стальном кожухе, под которым проходили мертвые провода.
 Передняя часть его тела была острой и жесткой, как рашпиль. Он
выбрал провод нужного ему диаметра и рассек его одним прикосновением;
отступив на шесть дюймов, перерезал его еще раз. Вырезанный кусок он
толкал перед собой, пока не задвинул в самый угол панели, где никто не
смог бы его обнаружить. С внешней стороны провод был покрыт эластичным
коричневым материалом, а сердцевина его была сделана из блестящего,
гибкого металла. На сердцевину он, конечно, не походил, ну и ладно.
Достаточно, что покрывающая его кожица напоминала поверхность провода.
 Он вернулся и ухватился за обрезанные концы спереди и сзади.
Крошечные диски-присоски вступили в действие, тело напряглось и
вытянулось, исчезли даже швы в тех местах, где он присоединился к
обрезанному проводу.
 Теперь они ни за что его не найдут. Будут смотреть прямо на него
и видеть сплошной длинный провод.
 Если, конечно, не станут присматриваться очень тщательно. Тогда в
определенном месте заметят два крошечных пятнышка мягкого, блестящего,
зеленого меха.

 - Примечательно, - заметил доктор Вайс, - что эти зеленые
волосики обладают такими колоссальными возможностями.
 Капитан Лоринг осторожно разлил бренди. В некотором смысле событие
надлежало отметить. Через два часа закончится подготовка к прыжку через
гиперпространство, а после этого, еще через два дня, они вернутся на
Землю.
 - Значит, вы убеждены, что зеленый мех - это орган восприятия?
 - Именно так, - кивнул Вайс. От спиртного лицо его пошло пятнами,
но он понимал, что повод действительно есть, очень хорошо понимал. -
Эксперименты прошли с большими трудностями, но получены чрезвычайно
важные результаты.
 Капитан жестко улыбнулся:
 - С большими трудностями... Можно, наверное, сказать и так.
Только я бы на вашем месте ни за что не пошел на такой риск.
 - Чепуха. Мы здесь все герои. Все, кто полетел на этом корабле -
добровольцы и храбрецы, достойные барабанов, фанфар и труб. Вы тоже
рисковали, прилетев сюда.
 - Вы первым пересекли барьер.
 - Да риска-то особого и не было, - пожал плечами Вайс. - Я же
предварительно выжег перед собой всю землю, не говоря о том, что меня
окружал передвижной барьер. Это все чепуха, капитан. Не будем считать,
кто сделал меньше, а кто больше. Помимо всего прочего, я мужчина.
 - Так то оно так, но бактерий в вас не меньше, чем в женщине. А
значит, вы одинаково уязвимы.
 В разговоре наступила пауза, необходимая для того, чтобы выпить.
 - Хотите еще? - спросил капитан.
 - Нет, спасибо. Я свою норму уже превысил.
 - Давайте по последней, за космический путь, - Капитан поднял
бокал в сторону уже пропавшей из виду планеты Сэйбрука. Только ее
солнце сияло самой яркой звездой на видеоэкране. - За маленькие
зеленые волосики, благодаря которым Сэйбрук все понял.
 Вайс кивнул.
 - Планету, конечно, надо поставить на карантин.
 - По-моему, это не выход. Рано или поздно кто-то приземлится там
по ошибке. И может случиться, что у этих людей не окажется ни
прозорливости Сэйбрука, ни его мужества. Предположим, они не взорвут
свой корабль, как это сделал Сэйбрук, а вернутся в какое-либо
необитаемое место.
 Капитан помрачнел.
 - Как вы думаете, сумеют ли эти существа когда-нибудь наладить
собственные межзвездные перелеты?
 - Сомневаюсь. Доказательств, конечно, нет. У них ведь совершенно
иная ориентация. При их жизненном укладе инструменты оказались
совершенно излишними. Насколько нам известно, на всей планете не
сыщешь даже каменного топора.
 - Надеюсь, вы правы. Да, чуть не забыл, Вайс, не уделите ли
немного времени Дрейку?
 - Это парень из "Галактик пресс"?
 - Да. Когда мы вернемся, о планете Сэйбрука узнает широкая
публика, и я бы не хотел, чтобы репортаж получился излишне
эмоциональный. Я попросил Дрейка обратиться к вам за консультацией. Вы
достаточно авторитетный биолог, с вашим мнением считаются все. Не
возражаете?
 - Помогу с удовольствием.
 Капитан устало закрыл глаза и покачал головой.
 - Головная боль, капитан?
 - Нет. Просто подумал о бедном Сэйбруке.

 Корабль ему надоел. Недавно возникло такое чувство, словно его
вывернули наизнанку. Это встревожило, и он обратился за объяснением к
сознанию четко мыслящих. Очевидно, корабль перескочил через безмерный
океан пустого космоса, называемого еще "гиперпространством". Четко
мыслящие знали все.
 Но... корабль ему надоел. Поразительный в своей бесполезности
феномен. Живые фрагменты были довольно умело сработаны, но в конце
концов это лишний раз доказывало их несчастье. Они из кожи вон лезли,
чтобы завладеть большим количеством неодушевленного вещества, какового
в них самих не содержалось. Подсознательно стремясь к полноте, они
понастроили механизмов и без устали мотались по космосу, пытаясь
найти, найти...
 Эти существа не могли найти того, что искали, в силу собственной
природы. И не найдут, пока он им не позволит.
 При этой мысли он слегка вздрогнул.
 Полнота!
 Эти куски даже не знали такого понятия. Слово "полнота" имело у
них отрицательный оттенок.
 В своем невежестве они могли даже с ней сражаться. До них
прилетал еще один корабль с большим количеством четко мыслящих
фрагментов. Они подразделялись на два типа: производители жизни и
стерильные. (Второй корабль в этом отношении отличался разительно. Все
четко мыслящие были стерильны, в то время как остальные, смутно
мыслящие и немыслящие, оказались производителями жизни. Это было
странно.)
 Как радостно приветствовала тот первый корабль вся планета!.. Он
хорошо помнил, какой все испытали шок, когда оказалось, что пришельцы
были не цельным организмом, а отдельными, не связанными друг с другом
кусками. Шок уступил место жалости, после чего решили перейти к
действиям. Оставалось неясным, как они приживутся в сообществе, но
колебаний не было. Всякая жизнь священна, нашлось бы место и для них
для всех, от огромных четко мыслящих и до крошечных существ,
размножающихся в темноте.
 Однако случилась ошибка - неверно просчитали способ мышления
фрагментов. Четко мыслящие поняли, что произошло, и воспротивились.
Конечно, они перепугались и не разобрались до конца.
 Вначале они установили барьер, а потом уничтожили сами себя,
распылив корабль на атомы.
 Бедные, глупые фрагменты.
 По крайней мере на этот раз все будет по-другому. Их ждет
спасение, хотят они того или нет.

 Джон Дрейк не любил распространяться на эту тему, но в душе
чрезвычайно гордился тем, что успел в свое время овладеть искусством
фотопечати. У него была походная модель аппарата, представляющая собой
темную пластмассовую коробку размерами шесть на восемь дюймов с
цилиндрическими наплывами с каждой стороны, в которые вкладывались
ролики тонкой бумаги. Все помещалось в коричневый кожаный футляр с
ремешком, что позволяло носить его либо на поясе, либо на бедре. Весь
прибор весил не более фунта.
 Дрейк мог работать на нем обеими руками. Пальцы его легко и
стремительно перемещались по поверхности футляра, надавливали на
нужные точки, и на бумаге бесшумно появлялись слова.
 Он задумчиво взглянул на свой очерк, потом поднял глаза на
доктора Вайса:
 - Что скажете, док?
 - Начало хорошее.
 Дрейк кивнул:
 - Я вообще хотел начать с самого Сэйбрука. У нас на Земле до сих
пор ничего не знают об этом деле. Эх, если бы удалось почитать его
отчеты!.. Как, кстати, ему удалось их передать?
 - Насколько мне известно, всю последнюю ночь он передавал их по
субэфиру. А закончив, закоротил двигатели, и спустя миллионную долю
секунды корабль превратился в прозрачное облачко. Вместе с командой и
самим Сэйбруком.
 - Вот человек!.. Вы ведь с самого начала занимались этим делом,
док?
 - Не с начала, - мягко поправил Вайс. - С момента получения
отчетов Сэйбрука.
 Он невольно вспомнил то время. Прочитав первое донесение, он
понял, какой прекрасной должна была показаться эта планета
исследовательской экспедиции Сэйбрука. Она почти в точности повторяла
Землю, отличаясь лишь изобилием растительной жизни и исключительно
вегетарианской диетой животных.
 Странными показались только небольшие пятна зеленого меха (как
часто ему приходилось употреблять это сочетание вслух и про себя!). И
еще - ни у одного живого существа на планете не было глаз. Вместо них
рос мех. Даже растения имели на каждом цветочке или листике по два
ярких зеленых пятнышка.
 Затем Сэйбрук, к величайшему своему изумлению, обнаружил, что на
планете нет соперничества из-за пищи. У всех растений были мясистые
придатки, которые охотно поедали животные. В течение нескольких часов
придатки отрастали заново; к другим частям животные не прикасались.
Казалось, растения кормили животных, следуя установленному самой
природой порядку. При этом нигде не было густых, непроходимых
зарослей. Создавалось впечатление, что кто-то старательно возделывал
насаждения, настолько равномерно и разумно они были распределены по
поверхности планеты.
 Интересно, думал Вайс, сколько времени Сэйбрук наблюдал за
царящим в этом мире странным порядком? Как он объяснял себе, почему не
растет число насекомых, хотя птицы их не едят, почему в отсутствие
хищников не расплодились грызуны?
 Затем произошел инцидент с белыми крысами...
 Вайс вздрогнул и произнес:
 - Да, одна поправка, Дрейк. Первыми животными были не хомяки.
Первыми были белые крысы.
 - Белые крысы, - повторил Дрейк, делая исправления в записях.
 - На борту каждого исследовательского корабля, - пояснил Вайс, -
находятся белые крысы. С их помощью проверяется инопланетная пища. С
точки зрения питания крысы мало чем отличаются от людей. На борт,
естественно, берутся исключительно самки белых крыс. Таким образом
стараются исключить опасность неконтролируемого размножения в случае,
если животные попадут в благоприятные условия. Нечто подобное
произошло в свое время с кроликами в Австралии.
 - А почему, кстати, берут не самцов, а самок? - поинтересовался
Дрейк.
 - Самки более приспособлены. В конечном счете это сыграло на
руку, ибо помогло прояснить ситуацию. Неожиданно выяснилось, что все
крысы беременны.
 - Да-да. Вот этот момент я очень хотел уточнить. Объясните, док,
каким образом Сэйбрук узнал, что они собираются принести потомство?
 - Разумеется, случайно. В ходе экспериментов с питанием крыс
вскрывают на предмет обнаружения внутренних изменений. Так что их
состоявшие не могло остаться незамеченным. Скольких бы крыс ни
разрезали, результат был один и тот же. В конце концов оставшиеся в
живых принесли потомство. При том, что на корабле не было ни одного
самца!
 - И у всех малышей были крошечные пятна зеленого меха вместо
глаз?
 - Совершенно верно. Сэйбрук доложил о происшествии, и мы
подтвердили его данные. После крыс воздействию подверглась кошка,
которую протащил на корабль какой-то ребенок. Когда она окотилась, у
котят вместо закрытых глазок были маленькие пятна зеленого меха. Кота
на борту не было.
 Тогда Сзйбрук проверил женщин. Он не стал объяснять им причину,
поскольку боялся паники. Оказалось, что все до единой находятся на
ранней стадии беременности, не говоря о тех, кто успел забеременеть
раньше. Разумеется, Сэйбрук не стал ждать рождения детей, и так
понятно, что вместо глаз у них будут блестящие пятна зеленого меха.
 Он препарировал даже бактериальные культуры (Сэйбрук был
щепетильным человеком) и выяснил, что на каждой бацилле имелись
микроскопические зеленые пятна.
 - На брифинге нам такого не говорили, - взволнованно произнес
Дрейк, - во всяком случае на том, куда меня приглашали. Но если верно,
что жизнь на планете Сэйбрука организована в единое целое, как это
могло получиться?
 - Как? Точно так же, как клетки вашего тела образуют единый
организм. Возьмите отдельную клетку, даже клетку мозга. Что она
представляет сама по себе? Ничего. Крошечный комок протоплазмы, в
котором человеческого не больше, чем в амебе. А может, и меньше,
поскольку клетка отдельно существовать не может. Но сложите эти клетки
вместе, и вы получите существо, способное изобрести космический
корабль и написать симфонию.
 - Я понял, - пробормотал Дрейк.
 - Вся жизнь на планете Сэйбрука, - продолжал Вайс, - это единый
организм. В некотором смысле земная жизнь тоже единый организм, но у
нас зависимость основана на соперничестве и конкуренции. Бактерии
поглощают азот, растения - углекислый газ, животные едят растения и
друг друга, и все заканчивается бактериальным распадом. Совершается
полный кругооборот. Каждый ухватывает сколько сможет, а его, в свою
очередь, ухватывает кто-то другой.
 На планете Сэйбрука любой организм занимает свое место, наподобие
клеток в нашем теле. Бактерии и растения производят пищу, избытком
которой питаются животные, возвращающие взамен углекислый газ и азот.
Все воспроизводится в строго необходимом количестве. Схема жизни
разумно подогнана под местные условия. Ни одна из жизненных форм не
размножается больше или меньше положенного предела, точно так же
прекращают размножаться клетки нашего тела, когда их количество
становится оптимальным для выполнения нужной функции. Неконтролируемое
размножение мы называем раком. Этим, по сути дела, и является вся
земная жизнь по сравнению с жизнью на планете Сэйбрука. Одним большим
раком. Каждый вид, каждая отдельная особь пытается выжить за счет
других видов и особей.
 - Похоже, вы на стороне планеты Сэйбрука, док.
 - В некотором смысле - да. Они живут разумнее. Я могу
представить, каким представляется им наше существование. Вообразите,
что одна из клеток вашего организма сумела оценить возможности всего
человеческого тела по сравнению с ней самой. Потом ей стало известно о
существовании клеток, живущих отдельно от других, просто живущих и
ничего более. Она может испытать непреодолимое желание затянуть
неприкаянных собратьев в единую систему. Она может испытать к ним
жалость, может зажечься миссионерским духом. Существа с планеты
Сэйбрука - или одно существо, можно сказать и так - вероятно,
почувствовали нечто подобное.
 - И пошли лепить непорочные зачатия, а, док? Здесь придется
писать поосторожнее. Иначе цензура не пропустит.
 - В этом нет ничего скабрезного, Дрейк. Оплодотворять без участия
самцов яйцеклетки морских ежей, пчел и лягушек люди научились
несколько сотен лет назад. Иногда оказывается достаточно один раз
прикоснуться к яйцеклетке иглой или просто погрузить ее в соляной
раствор нужной пропорции. Живущие на планете Сэйбрука могут совершать
оплодотворение при помощи контролируемого потока энергии. Почему и
возникла необходимость в энергетических барьерах, представляющих собой
элементарные статистические помехи.
 Выяснилось, однако, что они могут не только стимулировать деление
и развитие неоплодотворенного яйца, но и наделять его на уровне
протоплазмы ядра своими характеристиками. Таким образом, потомство
появляется на свет с маленькими пятнами зеленого меха, служащего на
этой планете органом чувств и средством общения. Другими словами,
рождаются уже не отдельные особи, но части живого организма планеты
Сэйбрука. Этот организм способен оплодотворять любые виды - растения,
животных и даже микробов.
 - Мощная штука, - пробормотал Дрейк.
 - Чрезвычайно, - резко произнес Вайс. - Сверхмощная,
универсальная система. И каждая ее часть столь же универсальна и
всепроникающа. Единственная бактерия с планеты Сэйбрука может со
временем превратить в целостный организм всю Землю! И мы имеем тому
экспериментальные доказательства.
 - А знаете, док, - неожиданно произнес Дрейк, - я, похоже, стану
миллионером. Вы умеете хранить тайну?
 Вайс озадаченно кивнул.
 - Я захватил сувенир с планеты Сэйбрука, - с улыбкой сообщил
Дрейк. - Это всего-навсего камень, но после скандальной известности,
которую получит эта планета, и карантина, который наверняка введут,
этот камень окажется единственным сувениром! Сколько, по-вашему, я
могу за него выручить?
 - Камень? - опешил Вайс и вырвал из рук репортера небольшой
овальный булыжник. - Вы не имели права этого делать, Дрейк! Вы
грубейшим образом нарушили инструкцию!
 - Я знаю. Поэтому и спросил у вас, умеете ли вы хранить тайны.
Вот если бы получить на него официальное свидетельство о
подлинности... В чем дело, док?
 Вместо ответа Вайс пробормотал что-то нечленораздельное и вытянул
в сторону камня трясущуюся руку. "Камень" ничуть не изменился.
 Разве что когда свет падал под определенным углом, на нем
появлялись два зеленых пятна. И если присмотреться, можно было
разглядеть, что состоят эти пятна из крошечных зеленых шерстинок.

 Он был встревожен. На корабле отчетливо ощущалась опасность.
Фрагменты заподозрили его присутствие. Как такое могло случиться? Он
ведь еще ничего не сделал. Может, еще кто-то из своих попал на борт и
оказался менее осторожен? Но он бы обязательно об этом знал. Несмотря
на тщательную проверку всего корабля, ему ничего не удалось
обнаружить.
 Подозрения помаленьку утихли, но полностью не пропали. Один из
четко мыслящих приближался к разгадке.
 Сколько осталось до приземления? Неужели мир живых фрагментов
окажется лишен целостности?
 Он еще крепче вцепился в обрезанные концы провода, боясь, что не
сумеет довести до конца миссию спасения.

 Доктор Вайс заперся в своей каюте. Корабль уже вошел в Солнечную
систему. Через три часа должно состояться приземление. Надо думать. На
решение оставалось три часа.
 Дьявольский "камень" Дрейка являлся, разумеется, частью
организованной жизни планеты Сэйбрука, но он был мертв. "Камень" был
мертв, когда он впервые его увидел, и, уж конечно, погиб окончательно,
когда его забросили в гиператомный двигатель. Да и бактерии при
проверке оказались нормальными.
 Вайса тревожило другое.
 Дрейк поднял "камень" в последние часы пребывания на планете
Сэйбрука, вскоре после поломки барьера. Что, если поломка явилась
следствием медленного и ненавязчивого давления на сознание людей со
стороны живущего на планете существа? Что, если составляющие его
организмы дожидались поломки барьера? "Камень" попал в зону после
восстановления барьера и был тут же убит. Поэтому он и лежал,
дожидаясь, пока Дрейк его не увидит и не поднимет с земли.
 "Камень", а не естественная форма жизни. Но не могло ли так
случиться, что это была особая форма жизни? Существо, специально
созданное организмом планеты похожим на камень, безобидное с виду, не
вызывающее подозрений. Замаскированное настолько четко и грамотно, что
становилось страшно.
 Сколько еще замаскированных созданий пересекли барьер, прежде чем
его удалось восстановить, и пробрались на корабль под видом различных
предметов, выхваченных из сознания людей читающим мысли организмом
планеты? Не пора ли искать их среди вазочек для карандашей? Или
декоративных медных гвоздей в сработанном под старину кресле капитана?
И как их вообще разглядеть? Неужели придется осматривать весь корабль
в поисках предательских зеленых пятен? Весь, вплоть до населяющих его
микробов?
 И почему они решили замаскироваться? Хотят остаться
незамеченными? Как долго? Зачем? А может, они намереваются высадиться
на Землю?
 Тогда взрывать корабль поздно. Первыми будут инфицированы земные
бактерии, мхи, лишаи, простейшие. Спустя год миллионами начнут
рождаться новые жители Земли.
 Вайс прикрыл глаза, повторяя, что такого просто не может быть.
Болезней тоже, кстати, больше бы не было, поскольку ни одна бактерия
не стала бы размножаться в ущерб своему хозяину. Вместо этого
микроорганизмы стали бы довольствоваться тем, что есть в их
распоряжении. С перенаселением было бы покончено; человеческие орды
сократились бы до количества разумного, с точки зрения запасов
продовольствия. Исчезли бы войны, преступления, жадность.
 Вместе с тем исчезло бы и понятие индивидуальности.
 Человечество обрело бы покой и безопасность, став крошечным
винтиком в огромном биологическом механизме. Сам же человек стал бы
братом микробу и одноклеточному организму.
 Вайс вскочил. Он обязан переговорить с капитаном Лорингом. Они
отправят отчет о проделанной экспедиции и взорвут корабль, как сделал
это Сэйбрук.
 Он снова опустился в кресло. У Сэйбрука были доказательства, в то
время как у него нет ничего, кроме глупых предположений, порожденных
перепуганным сознанием, и камня с двумя зелеными крапинками.
Уничтожить корабль и убить двести человек из-за неподтвержденного
подозрения?
 Надо думать!

 Он весь дрожал. Почему он должен ждать? Ему так хотелось
поприветствовать всех, кто находился на борту корабля. Сейчас!
 Между тем более холодная и рассудительная его часть говорила, что
время еще не пришло. Те, которые плодятся в темноте, выдадут его
присутствие через пятнадцать минут, а четко мыслящие постоянно их
контролируют. Даже когда до поверхности их планеты останется одна
миля, будет все равно рано, ибо они успеют уничтожить и себя и
корабль.
 Надо дождаться, когда откроются воздушные шлюзы и миллионы
крошечных плодящихся ворвутся внутрь корабля. Лучше поприветствовать
каждого из них в отдельности и поздравить со вступлением в братство
организованной жизни. А потом этот рой полетит дальше, распространяя
послание...
 Вот тогда - все! Еще один организованный, полный мир.
 Он ждал. Слышалось глухое гудение могучих двигателей, замедляющих
спуск космического корабля, затем шорох и треск, последовавшие в
момент соприкосновения с поверхностью планеты. Затем...
 Он настроился на радость четко мыслящих, и их торжество слилось с
его собственным. Скоро они смогут воспринимать мир так же полно, как и
он. Может, не именно эти фрагменты, но другие, которые вырастут из
пригодных для продолжения жизни особей.
 Скоро откроются главные шлюзы...
 Мысли оборвались.

 Черт бы все побрал, опять что-то не так, подумал Джерри Торн.
 - Простите, - проворчал он, обращаясь к капитану Лорингу. -
Кажется, произошел обрыв в сети. Шлюзы не открываются.
 - Вы уверены, Торн? Лампочки горят.
 - Да, сэр. Мы пытаемся выяснить, в чем дело.
 Торн вышел и присоединился к Роджеру Олдену, вскрывшему кожух с
идущей к шлюзу проводкой.
 - Ну что там?
 - Подожди, дай разобраться. - Роджер возился с проводами. Затем
он пробормотал: - Хочешь верь, хочешь нет, но в двадцатиамперном
проводе не хватает шести дюймов.
 - Чего?!
 Олден поднял вверх аккуратно перерезанные концы провода.
 К ним подошел доктор Вайс. Выглядел он изможденным, а изо рта
сильно пахло бренди.
 - В чем дело? - нетвердым голосом поинтересовался он.
 Ему объяснили причину поломки. В самом углу кожуха нашелся
вырезанный конец.
 Вайс наклонился. На полу валялся черный кусочек. Он прикоснулся к
нему пальцем. Кусок оказался грязным, на подушке пальца осталось
пятно, как от сажи. Доктор рассеянно потер его о ладонь. Очевидно,
вместо недостающего куска провода находилось что-то другое. Оно только
внешне походило на провод, а на самом деле было живым, и когда по цепи
пошел ток, вспыхнуло, сгорело и обуглилось.
 - Как бактерии? - хрипло спросил Вайс.
 Кто-то из команды проверил и доложил:
 - Все в порядке, док.
 Между тем провод заменили, шлюзы открылись, и вскоре доктор Вайс
оказался в полном анархии мире Земли.
 - Анархия, - произнес он и диковато рассмеялся. - И так будет
всегда.

===================


Айзек Азимов. Мечты - личное дело каждого

 Isaac Asimov. Dreaming is a Private Thing (1957). Пер. - И.Гурова.
 Авт.сб. "Путь марсиан". Изд. "Мир", М., 1966.




 Джесс Уэйл оторвался от бумаг на своем письменном столе. Его сухощавая
старческая фигура, орлиный нос, глубоко посаженные сумрачные глаза и
буйная белоснежная шевелюра успели стать своего рода фирменной маркой
всемирно известной акционерной компании "Грезы".
 Он спросил:
 - Мальчуган уже пришел, Джо?
 Джо Дули был невысок ростом и коренаст. К его влажной губе ласково
прилипла сигара. Теперь он вынул ее изо рта и кивнул.
 - И родители тоже. Напугались, понятное дело.
 - А вы не ошиблись, Джо? Я ведь занят, - Уэйл взглянул на часы. - В два
часа у меня чиновник из министерства.
 - Вернее верного, мистер Уэйл, - горячо заявил Джо, и его лицо выразило
такую убежденность, что даже толстые щеки задергались. - Я же вам говорил,
что высмотрел мальчишку, когда он играл в баскетбол на школьном дворе.
Видели бы его! Мазила, одно слово. Чуть мяч попадал к нему, так свои же
торопились его отобрать, а малыш все равно держался звезда-звездой.
Понимаете? Тут-то я и взял его на заметку.
 - А вы с ним поговорили?
 - Ну, а как же! Я подошел к нему, когда они завтракали. Вы же меня
знаете, мистер Уэйл, - Дули возбужденно взмахнул сигарой, но успел
подхватить в ладонь слетевший пепел. - "Малыш", - сказал я...
 - Так из него можно сделать мечтателя?
 - Я сказал: "Малыш, я сейчас прямо из Африки и..."
 - Хорошо, - Уэйл поднял ладонь. - Вашего мнения для меня достаточно. Не
могу понять, как это у вас получается, но если я знаю, что мальчик выбран
вами, я всегда готов рискнуть. Позовите его.
 Мальчик вошел в сопровождении родителей. Дули пододвинув им стулья, а
Уэйл встал и обменялся с вошедшими любезным рукопожатием. Мальчику он
улыбнулся так, что каждая его морщина начала лучиться добродушием.
 - Ты ведь Томми Слуцкий?
 Томми молча кивнул. Для своих десяти лет он выглядел, пожалуй, слишком
щуплым. Темные волосы были прилизаны с неубедительной аккуратностью, а
рожица сияла неестественной чистотой.
 - Ты ведь послушный мальчик?
 Мать Томми расплылась в улыбке и с материнской нежностью погладила сына
по голове (выражение тревоги на лице мальчугана при этом - нисколько не
смягчилось).
 - Он очень послушный и очень хороший мальчик, - сказала она.
 Уэйл пропустил это сомнительное утверждение мимо ушей.
 - Скажи мне, Томми, - начал он, протягивая леденец, который после
некоторых колебаний был все-таки принят, - ты когда-нибудь слушал грезы?
 - Случалось, - сказал Томми тонким фальцетом.
 Мистер Слуцкий, один из тех широкоплечих, толстопалых чернорабочих,
которые в посрамление евгенике оказываются порой отцами мечтателей,
откашлялся и пояснил:
 - Мы иногда брали для малыша напрокат парочку-другую грез. Настоящих,
старинных.
 Уэйл кивнул и опять обратился к мальчику:
 - А они тебе нравятся, Томми?
 - Чепухи в них много.
 - Ты ведь для себя придумываешь куда лучше, правда?
 Ухмылка, расползшаяся по ребячьей рожице, смягчила неестественность
прилизанных волос и чисто вымытых щек и носа.
 Уэйл мягко продолжал:
 - А ты не хочешь помечтать для меня?
 - Да не-ет, - смущенно ответил Томми.
 - Это же не трудно, это совсем легко... Джо!
 Дули отодвинул ширму и подкатил к ним грезограф.
 Мальчик в недоумении уставился на аппарат.
 Уэйл взял шлем и поднес его к лицу мальчика.
 - Ты знаешь, что это такое?
 - Нет, - попятившись, ответил Томми.
 - Это мысленница. Мы называем ее так потому, что люди в нее думают.
Надень ее на голову и думай, о чем хочешь.
 - И что тогда будет?
 - Ничего не будет. Это даже довольно приятно.
 - Нет, - сказал Томми. - Лучше не надо.
 Его мать поспешно нагнулась к нему.
 - Это не больно, Томми. Делай, что тебе говорят, - истолковать ее тон
было нетрудно.
 Томми весь напрягся, и секунду казалось, что он вот-вот заплачет. Уэйл
надел на него мысленницу.
 Сделал он это очень бережно и осторожно и с полминуты молчал, давая
мальчику время убедиться, что ничего страшного не произошло, и свыкнуться
с ласкающим прикосновением фибрилл к швам его черепа (сквозь кожу они
проникали совершенно безболезненно), а главное, с легким жужжанием
меняющегося вихревого поля.
 Наконец он сказал:
 - А теперь ты для нас подумаешь?
 - О чем? - из-под шлема были видны только нос и рот мальчика.
 - О чем хочешь. Ну, скажем, уроки в школе окончились, и ты можешь
делать все, что пожелаешь.
 Мальчик немного подумал, а потом возбужденно спросил:
 - Можно мне полетать на стратолете?
 - Конечно! Сколько угодно. Значит, ты летишь на стратолете. Вот он
стартует. - Уэйл сделал незаметный знак, и Дули включил замораживатель.
 Сеанс продолжался только пять минут, а потом Дули проводил мальчика и
его мать в приемную. Томми был несколько растерян, но в остальном
перенесенное испытание никак на него не подействовало.
 Когда они вышли, Уэйл повернулся к отцу семейства.
 - Так вот, мистер Слуцкий, если проба окажется удачной, мы готовы
выплачивать вам пятьсот долларов ежегодно, пока Томми не кончит школу.
Взамен мы попросим только о следующем: чтобы он каждую неделю проводил
один час в нашем специальном училище.
 - Мне надо будет подписать какую-нибудь бумагу? - хриплым голосом
спросил Слуцкий.
 - Разумеется. Ведь это деловое соглашение, мистер Слуцкий.
 - Уж и не знаю, что вам ответить. Я слыхал, что мечтателя отыскать не
так-то просто.
 - Безусловно, безусловно. Но ведь ваш сын, мистер Слуцкий, еще не
мечтатель. И не известно, станет ли он мечтателем. Пятьсот долларов в год
для нас - ставка в лотерее. А для вас они верный выигрыш. Когда Томми
окончит школу, может оказаться, что он вовсе не мечтатель, но вы на этом
ничего не потеряете. Наоборот, получите примерно четыре тысячи долларов.
Ну, а если он все-таки станет мечтателем, он будет неплохо зарабатывать, и
уж тогда вы будете в полном выигрыше.
 - Ему же надо будет пройти специальное обучение?
 - Само собой разумеется, и оно крайне сложной Но об этом мы поговорим,
когда он кончит школу. Тогда в течение двух лет мы его окончательно
вытренируем. Положитесь на меня, мистер Слуцкий.
 - А вы гарантируете это специальное обучение?
 Уэйл, который уже пододвинул контракт к Слуцкому и протягивал ему ручку
колпачком вперед, усмехнулся, положил ручку и сказал:
 - Нет, не гарантируем. Это невозможно, так как мы не знаем,
действительно ли у него есть талант. Однако ежегодные пятьсот долларов
останутся у вас.
 Слуцкий подумал и покачал головой.
 - Я вам честно скажу, мистер Уэйл... Когда ваш агент договорился, что
мы придем к вам, я позвонил в "Сны наяву". Они сказали, что у них обучение
гарантируется.
 Уэйл вздохнул.
 - Мистер Слуцкий, не в моих правилах критиковать конкурента. Если они
сказали, что гарантируют обучение, значит, они это условие выполнят,
однако никакое обучение не сделает из вашего сына мечтателя, если у него
нет настоящего таланта. А подвергнуть обыкновенного мальчика специальной
тренировке - значит погубить его. Мечтателя из него сделать невозможно,
даю вам слово. Но и нормальным человеком он тоже не останется. Не рискуйте
так судьбой вашего сына. Компания "Грезы" будет с вами совершенно
откровенна. Если он может стать мечтателем, мы сделаем его мечтателем.
Если же нет, мы вернем его вам таким, каким он пришел к нам, и скажем:
"Пусть он приобретет какую-нибудь обычную специальность". При этом
здоровью вашего сына ничто не угрожает, и в конечном счете так будет лучше
для него. Послушайте меня, мистер Слуцкий, - у меня есть сыновья, дочери,
внуки, и я знаю, о чем говорю, - так вот: я и за миллион долларов не
позволил бы моему ребенку начать грезить, если бы он не был к этому
подготовлен. И за миллион!
 Слуцкий вытер рот ладонью и потянулся за ручкой.
 - Что тут сказано-то?
 - Это просто расписка. Мы выплачиваем вам немедленно сто долларов
наличными. Без каких-либо обязательств для обеих сторон. Мы рассмотрим
мечты мальчика. Если нам покажется, что у него есть задатки, мы дадим вам
знать и приготовим контракт на пятьсот долларов в год. Положитесь на меня,
мистер Слуцкий, и не беспокойтесь. Вы не пожалеете.
 Слуцкий подписал.
 Оставшись один, Уэйл надел на голову размораживатель и внимательно
впитал мечты мальчика. Эта была типичная детская фантазия. "Я" находилось
в кабине управления, представлявшей собой смесь образов, почерпнутых из
приключенческих кинокниг, которыми еще пользовались те, у кого не было
времени, желания или денег, чтобы заменить их цилиндриками грез.
 Когда мистер Уэйл снял размораживатель, он увидел перед собой Дули.
 - Ну, как он, по-вашему, мистер Уэйл? - спросил Дули с любопытством и
гордостью первооткрывателя.
 - Может быть, из него и выйдет толк, Джо. Может быть. У него есть
обертоны, а для десятилетнего мальчишки, не знающего даже самых
элементарных приемов, это уже немало. Когда самолет пробивался через
облака, возникло совершенно четкое ощущение подушек. И пахло крахмальными
простынями - забавная деталь. Им стоит заняться, Джо.
 - Отлично!
 - Но вот что, Джо: нам нужно бы отыскивать их еще раньше. А почему бы и
нет? Придет день, Джо, когда каждого младенца будут испытывать в первый же
день его жизни. Несомненно, в мозгу должно существовать какое-то отличие,
необходимо только установить, в чем именно оно заключается. Тогда мы
сможем отбирать мечтателей на самом раннем этапе.
 - Черт побери, мистер Уэйл, - обиженно сказал Джо. - Значит, я-то
останусь без работы?
 - Вам еще рано об этом беспокоиться, Джо, - засмеялся Уэйл. - На нашем
веку этого не случится. И уж во всяком случае, на моем. Нам еще много лет
будут необходимы хорошие разведчики талантов, вроде вас. Продолжайте
искать на школьных площадках и на улицах, - узловатые пальцы Уэйла
дружески легли на плечо Дули, - и отыщите нам еще парочку-другую Хиллари и
Яновых. И тогда мы оставим "Сны наяву" далеко за флагом... Ну, а теперь
идите. Я хотел бы перекусить до двух часов. Министерство, Джо,
министерство! - и он многозначительно подмигнул.
 Посетитель, который явился к Джессу Уэйлу в два часа, оказался
белобрысым молодым человеком в очках, с румяными щеками и проникновенным
выражением лица, свидетельствовавшим о том, что он придает своей миссии
огромное значение. Он предъявил удостоверение, из которого следовало, что
перед Уэйлом - Джон Дж.Бэрн, уполномоченный Министерства наук и искусств.
 - Здравствуйте, мистер Бэрн, - сказал Уэйл. - Чем могу быть полезен?
 - Мы здесь одни? - спросил уполномоченный неожиданно густым баритоном.
 - Совершенно одни.
 - В таком случае с вашего разрешения я хотел бы, чтобы вы впитали вот
это, - он протянул Уэйлу потертый цилиндрик, брезгливо держа его двумя
пальцами.
 Уэйл взял цилиндрик, осмотрел его со всех сторон, взвесил в руке и
сказал с улыбкой, обнажившей все его фальшивые зубы:
 - Во всяком случае, это не продукция компании "Грезы", мистер Бэрн.
 - Я этого и не предполагал, - ответил уполномоченный. - Но все-таки мне
хотелось бы, чтобы вы это впитали. Впрочем, на вашем месте я поставил бы
аппарат на автоматическое отключение через минуту, не больше.
 - Больше вытерпеть невозможно? - Уэйл подтянул приемник к своему столу
и вставил цилиндрик в размораживатель, однако тут же вытащил его, протер
оба конца носовым платком и попробовал еще раз. - Скверный контакт, -
заметил он. - Любительская работа.
 Уэйл нахлобучил мягкий размораживающий шлем, поправил височные контакты
и установил стрелку автоматического отключателя. Затем откинулся на спинку
кресла, скрестил руки на груди и приступил к впитыванию. Пальцы его
напряглись и впились в лацканы пиджака.
 Едва автоматический выключатель прервал впитывание, Уэйл снял
размораживатель и сказал с заметным раздражением:
 - Грубоватая вещичка. К счастью, я уже стар и подобные вещи на меня не
действуют.
 Бэрн сухо ответил:
 - Это еще не самое худшее, что нам попадалось. А увлечение ими растет.
 Уэйл пожал плечами.
 - Порнографические грезы. Я полагаю, их появления следовало ожидать.
 - Следовало или не следовало, но они представляют собой смертельную
угрозу для нравственного духа нации, - возразил уполномоченный
министерства.
 - Нравственный дух, - заметил Уэйл, - штука необыкновенно живучая. А
эротика в той или иной форме существовала во все века.
 - Но не в подобной, сэр! Непосредственная стимуляция от сознания к
сознанию гораздо эффективнее грязных анекдотов или непристойных рисунков,
воздействие которых несколько ослабляется в процессе восприятия через
органы чувств.
 Это было неоспоримо, и Уэйл только спросил:
 - Так чего же вы хотите от меня?
 - Не могли бы вы подсказать нам, каково происхождение этого цилиндрика?
 - Мистер Бэрн, я не полицейский!
 - Что вы, что вы! Я вовсе не прошу вас делать за нас нашу работу.
Министерство вполне способно проводить собственные расследования. Я только
спрашиваю ваше мнение как специалиста. Вы сказали, что это не продукция
вашей компании. Так чья же это продукция?
 - Во всяком случае, не какой-либо солидной фирмы, изготовляющей грезы,
за это я могу поручиться. Слишком скверно сделано.
 - Возможно, нарочно. Для маскировки.
 - И это не произведение профессионального мечтателя.
 - Вы уверены, мистер Уэйл? А не могут профессиональные мечтатели
работать и на какое-нибудь тайное предприятие - ради денег... или просто
для собственного удовольствия?
 - Отчего же? Но во всяком случае, этот цилиндрик - не их работа. Полное
отсутствие обертонов. Никакой объемности. Правда, для такого произведения
обертоны и не нужны.
 - А что такое обертоны?
 - Следовательно, вы не увлекаетесь грезами? - мягко усмехнулся Уэйл.
 - Я предпочитаю музыку, - ответил Бэрн, тщетно пытаясь не выглядеть
самодовольным снобом.
 - Это тоже неплохо, - снисходительно заметил Уэйл. - Но в таком случае
мне будет труднее объяснить вам сущность обертонов. Даже любители грез не
смогли бы сказать вам толком, что это такое. И все-таки они сразу
чувствуют, что греза никуда не годится, если ей не хватает обертонов.
Видите ли, когда опытный мечтатель погружается в транс, он ведь не
придумывает сюжетов, какие были в ходу в старом телевидении и кинокнигах.
Его греза слагается из ряда" отдельных видений, и каждое поддается
нескольким толкованиям. Если исследовать их внимательно, можно найти
пять-шесть таких толкований. При простом впитывании заметить их трудно, но
они выявляются при тщательном анализе. Поверьте, мои психологи часами
занимаются только этим. И все обертоны, все различные смыслы сливаются в
единую массу управляемой эмоции. А без них греза была бы плоской и
пресной. Скажем, сегодня утром я пробовал десятилетнего мальчика. У него,
несомненно, есть задатки. Облако для него не просто облако, но и подушка.
А наделенное сенсуальными свойствами обоих этих предметов, облако
становится чем-то большим. Конечно, греза этого мальчика еще крайне
примитивна. Но когда он окончит школу, он пройдет специальны" курс и
тренировку. Он будет подвергнут ощущениям всех родов. Он накопит опыт. Он
будет изучать и анализировать классические грезы прошлого. Он научится
контролировать и направлять свои мечты, хотя я всегда утверждаю, что
хороший мечтатель, когда он импровизирует...
 Уэйл внезапно умолк и после паузы продолжал уже спокойнее:
 - Простите, я несколько увлекся. Собственно говоря, я хотел объяснить
вам, что у каждого профессионального мечтателя существует свой тип
обертонов, который ему не удалось бы скрыть. Для специалиста это словно
его подпись на грезе. И мне, мистер Бэрн, известны все эти подписи. Ну, а
порнография, которую вы мне принесли, вообще лишена обертонов. Это
произведение обыкновенного человека. Может быть, он и не лишен
способностей, но думать он умеет не больше, чем вы и я.
 - Очень многие люди умеют думать, мистер Уэйл, - возразил Бэрн,
краснея. - Даже если они и не создают грез.
 - Ах, право же! - Уэйл взмахнул рукой. - Не сердитесь на старика. Я
сказал "думать" не в смысле "мыслить", а в смысле "грезить". Мы все
немножко умеем грезить, как все немножко умеем бегать. Но сумеем ли мы с
вами пробежать милю за четыре минуты? Мы с вами умеем говорить, но ведь
это же еще не делает нас составителями толковых словарей? Вот, например,
когда я думаю о бифштексе, в моем сознании возникает просто слово. Разве
что мелькнет образ сочного бифштекса на тарелке. Возможно, у вас образное
восприятие развито больше и вы успеете увидеть и поджаристую корочку, и
лук, и румяный картофель. Возможно. Ну, а настоящий мечтатель... Он и
видит бифштекс, и обоняет его, и ощущает его вкус и все, что с ним
связано, - даже жаровню, даже приятное чувство в желудке, и то, как нож
разрезает мясо, и еще сотни всяких подробностей, причем все сразу.
Предельно сенсуальное восприятие. Предельно. Ни вы, ни я на это не
способны.
 - Ну, так! - сказал Бэрн. - Значит, тут мы имеем дело не с
произведением профессионального мечтателя. Во всяком случае, это уже
что-то, - он спрятал цилиндрик во внутренний карман пиджака. - Надеюсь, мы
можем рассчитывать на вашу всемерную помощь, когда примем меры для
прекращения подобного тайного производства?
 - Разумеется, мистер Бэрн. От всей души.
 - Будем надеяться, - сказал Бэрн тоном человека, сознающего свою
власть. - Конечно, не мне решать, какие именно меры будут приняты, но
подобные штучки, - он похлопал себя по карману, где лежал цилиндрик, -
невольно наводят на мысль, что следовало бы ввести действительно строгую
цензуру на грезы.
 Бэрн встал.
 - До свидания, мистер Уэйл.
 - До свидания, мистер Бэрн. Я всегда надеюсь на лучшее.
 Фрэнсис Беленджер влетел в кабинет Джесса Уэйла, как всегда, в страшном
ажиотаже. Его рыжие волосы стояли дыбом, а лицо лоснилось от пота и
волнения. Но он тут же замер на месте. Уэйл сидел, уткнувшись головой в
сложенные на столе руки, так что виден был только его седой затылок.
 Беленджер судорожно выговорил:
 - Что с вами, шеф?
 Уэйл поднял голову.
 - Это вы, Фрэнк?
 - Что случилось, шеф? Вы больны?
 - В моем возрасте все больны, но я еще держусь на ногах. Пошатываюсь,
но держусь. У меня был уполномоченный из министерства.
 - Что ему понадобилось?
 - Грозил цензурой. Он принес образчик того, что ходит по рукам. Дешевые
грезы для пьяных оргий.
 - Ах ты черт! - с чувством сказал Беленджер.
 - Беда в том, что опасения за нравственность - отличный предлог для
разворачивания широкой кампании. Они будут бить и правых и виноватых. А по
правде говоря, Фрэнк, и наша позиция уязвима.
 - Как же так? Уж наша продукция абсолютно целомудренна. Приключения и
романтические страсти.
 Уэйл выпятил нижнюю губу и наморщил лоб.
 - Друг перед другом, Фрэнк, нам незачем притворяться. Целомудренна? Все
зависит от точки зрения. Конечно, то, что я скажу, не для широкой публики,
но мы-то с вами знаем, Фрэнк, что в каждой грезе есть свои фрейдистские
ассоциации. От этого никуда не уйдешь.
 - Ну, конечно, если их специально выискивать! Скажем, психиатр...
 - И средний человек тоже. Обычный потребитель не знает про эту
подоплеку и, возможно, не сумеет отличить фаллический символ от символа
материнства, даже если ему прямо на них указать. И все-таки его
подсознание знает. Успех многих грез и объясняется именно этими
подсознательными ассоциациями.
 - Ну, допустим. И что же намерено предпринять правительство? Будет
оздоровлять подсознание?
 - То-то и плохо. Я не знаю, что они предпримут. У нас есть только один
козырь, на который я в основном и возлагаю все надежды: публика любит
грезы и не захочет их лишиться... Ну, оставим это. Зачем вы пришли? У вас
ведь, вероятно, есть ко мне какое-то дело?
 Беленджер бросил на стол перед Уэйлом маленький, похожий на трубочку
предмет и заправил поглубже в брюки выбившуюся рубашку.
 Уэйл снял блестящую пластмассовую обертку и вынул цилиндрик. На одном
конце свивалась в вычурную спираль нежно-голубая надпись: "По гималайской
тропе". Рядом стоял фирменный знак "Снов наяву".
 - Продукция Конкурента. - Уэйл произнес эти слова так, словно каждое
начиналось с большой буквы, и его губы иронически искривились. - Эта греза
еще не поступала в широкую продажу. Где вы ее раздобыли, Фрэнк?
 - Неважно. Мне нужно только, чтобы вы ее впитали.
 - Сегодня всем почему-то нужно, чтобы я впитывал грезы, - вздохнул
Уэйл. - Фрэнк, а это не порнография?
 - Разумеется, в ней имеются ваши любимые фрейдистские символы, -
язвительно сказал Беленджер. - Горные пики, например. Надеюсь, вам они не
опасны.
 - Я старик. Для меня они уже много лет не опасны, но та греза была
выполнена до того скверно, что было просто мучительно... Ну, ладно,
посмотрим, что тут у вас.
 Уэйл снова пододвинул к себе аппарат и надел размораживатель на виски.
На этот раз он просидел, откинувшись в кресле, больше четверти часа, так
что Фрэнсис Беленджер успел торопливо выкурить две папиросы.
 Когда Уэйл наконец снял шлем и замигал, привыкая к дневному свету,
Беленджер спросил:
 - Ну, что скажете, шеф?
 Уэйл наморщил лоб.
 - Не для меня. Слишком много повторений. При такой конкуренции компания
"Грезы" может еще долго жить спокойно.
 - Вот тут-то вы и ошибаетесь, шеф. Такая продукция обеспечит "Снам
наяву" победу. Нам необходимо что-то предпринять!
 - Послушайте, Фрэнк...
 - Нет, вы послушайте! За этим - будущее!
 - За этим? - Уэйл с добродушно-недоверчивой усмешкой посмотрел на
цилиндрик. - Сделано по-любительски. Множество повторений. Обертоны
грубоваты. У снега - четкий привкус лимонного шербета! Ну, кто теперь
чувствует в снегу лимонный шербет, Фрэнк? В старину - другое дело. Еще лет
двадцать назад. Когда Лаймен Хэррисон создал свои "Снежные симфонии" для
продажи на юге, это было великолепной находкой. Шербет, и леденцовые
вершины гор, и катание на санках с утесов, глазированных шоколадом.
Дешевка, Фрэнк. В наши дни это не годится.
 - Все дело в том, шеф, - возразил Беленджер, - что вы отстали от
времени. Я должен поговорить с вами откровенно. Когда вы основали грезовое
предприятие, скупили основные патенты и начали производство грез, они были
предметом роскоши. Сбыт был узкий и индивидуализированный. Вы могли
позволить себе выпускать специализированные грезы и продавать их по
высокой цене.
 - Знаю, - ответил Уэйл. - И мы продолжаем это делать. Но, кроме того,
мы открыли прокат грез для широкого потребителя.
 - Да, но этого мало. О, конечно, наши грезы сделаны тонко. Их можно
впитывать множество раз. И даже при десятом впитывании обнаруживаешь
что-то новое и опять получаешь удовольствие. Но много ли есть подлинных
знатоков? И еще одно. Наша продукция крайне индивидуализирована. Все в
первом лице.
 - И что же?
 - А то, что "Сны наяву" открывают грезотеатры. Они уже открыли один в
Нашвилле на триста кабинок. Клиент входит, садится в кресло, надевает
размораживатель и получает свою грезу. Ту же, что и все остальные вокруг.
 - Я слышал об этом, Фрэнк. Ничего нового. Такие попытки уже не раз
оканчивались неудачей. То же будет и теперь. Хотите знать почему? Потому
что мечты - это личное дело каждого. Неужели вам будет приятно, если ваш
сосед узнает, о чем вы грезите? Кроме того, в грезотеатре сеансы должны
начинаться по расписанию, не так ли? И, значит, мечтающему придется
грезить не тогда, когда он хочет, а когда назначит директор театра.
Наконец, греза, которая нравится одному, не понравится другому. Я вам
гарантирую, что из трехсот посетителей этих кабинок сто пятьдесят
останутся недовольны. А в этом случае они больше туда не пойдут.
 Беленджер медленно закатал рукава рубашки и расстегнул воротничок.
 - Шеф! - сказал он. - Вы говорите наобум. Какой смысл доказывать, что
они потерпят неудачу, когда они уже имеют успех? Я узнал сегодня, что "Сны
наяву" нащупывают почву, чтобы открыть в Сент-Луисе театр на тысячу
кабинок. Привыкнуть грезить на людях нетрудно, если все вокруг грезят о
том же. И публика легко привыкнет мечтать в указанном месте и в указанный
час, если это дешево и удобно. Черт побери, шеф. Это же форма общения.
Влюбленная парочка идет в грезотеатр и поглощает какую-нибудь
романтическую пошлятину со стереотипными обертонами и избитыми
положениями, и все-таки они выйдут из кабинок, шагая по звездам. Ведь они
грезили одинаково. Они испытали одинаковые слащавые сантименты. Они... они
настроены на один лад, шеф. И, уж конечно, они снова пойдут в грезотеатр и
приведут своих друзей.
 - А если греза им не понравится?
 - В том-то и соль! В том-то все и дело! Она им не может не понравиться.
Когда вы готовите утонченные грезы Хиллари с отражениями в отражениях
отражений, с хитрейшими поворотами на третьем уровне обертонов, с тонким
переходом значений и всеми прочими приемами, которыми мы так гордимся,
конечно, подобная вещь оказывается рассчитанной на любителя. Утонченные
грезы для утонченного вкуса. А "Сны наяву" выпускают простенькую продукцию
в третьем лице, так что она годится и для мужчин и для женщин. Вроде той,
которую вы только что впитали. Простенькие, повторяющиеся, пошловатые. Они
рассчитаны на самое примитивное восприятие. Может быть, горячих
поклонников у них не будет, но и отвращения они ни у кого не вызовут.
 Уэйл долго молчал, и Беленджер не сводил с него испытующего взгляда.
Затем Уэйл сказал:
 - Фрэнк, я начал с качественной продукции и менять ничего не буду.
Возможно, вы правы. Возможно, за грезотеатрами будущее. В таком случае мы
их тоже откроем, но будем показывать хорошие вещи. Может быть, "Сны наяву"
недооценивают широкую публику. Не будем торопиться и впадать в панику. Я
всегда исходил из теории, что качественная продукция обязательно находит
сбыт. И, как это ни удивительно, мальчик мой, иногда весьма широкий сбыт.
 - Шеф... - начал Беленджер, но тут же умолк, так как раздалось жужжание
внутреннего телефона.
 - В чем дело, Рут? - спросил Уэйл.
 - Мистер Хиллари, сэр, - раздался голос секретарши. - Он хочет
немедленно увидеться с вами. Он говорит, что дело не терпит
отлагательства.
 - Хиллари? - в голосе Уэйла прозвучало испуганное недоумение. -
Подождите пять минут, Рут, потом пошлите его сюда.
 Уэйл повернулся к Беленджеру.
 - Этот день, Фрэнк, я никак не могу назвать удачным. Место мечтателя -
дома, у его мысленницы. А Хиллари - наш лучший мечтатель, и, значит, ему
больше чем кому-нибудь другому следует быть дома. Как по-вашему, что
произошло?
 Беленджер, все еще терзаемый мрачными мыслями о "Снах наяву" и
грезотеатрах, в ответ буркнул только:
 - Позовите его сюда и все узнаете.
 - Немного погодя. Скажите, какова его последняя греза? Я не ознакомился
с той, которая вышла на прошлой неделе.
 Беленджер наконец очнулся. Он сморщил нос.
 - Так себе.
 - А почему?
 - Слишком рваная. До бессвязности. Я ничего не имею против резких
переходов, придающих остроту, но ведь должна же быть хоть какая-то связь,
пусть и на самом глубоком уровне.
 - Никуда не годится?
 - У Хиллари таких не бывает. Но потребовался значительный монтаж. Мы
довольно много выбросили и вставили старые куски - из тех, что он иногда
нам присылает. Ну, из разобщенных образов. Получилась, конечно, не
первоклассная греза, но вполне терпимая.
 - И вы ему об этом сказали, Фрэнк?
 - Да что я, псих, шеф? Что я, по-вашему, способен попрекнуть мечтателя
качеством?
 Но тут дверь открылась и хорошенькая секретарша Уэйла с улыбкой
впустила в кабинет Шермана Хиллари.


 Шерману Хиллари был тридцать один год, и даже самый ненаблюдательный
человек сразу же распознал бы в нем мечтателя. Он не носил очков, но
взгляд его был растерянным, как у очень близоруких людей, когда они
снимают очки, или у тех, кто не привык вглядываться в окружающий мир. Он
был среднего роста, но очень худ, его черные волосы давно следовало бы
подстричь, подбородок казался слишком узким, а кожа - чересчур бледной. Он
был чем-то очень расстроен.
 - Здравствуйте, мистер Уэйл, - невнятно пробормотал Хиллари и неловко
кивнул в сторону Беленджера.
 - Шерман, мальчик мой, - приветливо заговорил Уэйл. - Вы прекрасно
выглядите. Что случилось? Греза никак толком не стряпается? И вас это
волнует? Ну, садитесь, садитесь же!
 Мечтатель сел - на краешек стула, крепко сжав колено, словно собирался
вскочить по первому приказу. Он сказал:
 - Я пришел сообщить вам, мистер Уэйл, что я ухожу.
 - Уходите?
 - Я не хочу больше грезить, мистер Уэйл.
 Старое лицо Уэйла вдруг стало совсем дряхлым - впервые за этот день.
 - Почему же, Шерман?
 Губы мечтателя задергались. Он заговорил торопливо:
 - Потому что я не живу, мистер Уэйл. Все проходит мимо меня. Сначала
было не так. Это было даже почти развлечением. Я грезил по вечерам или в
свободные дни, когда мне хотелось. Ну, и в любое другое время. А когда не
хотелось - не грезил. Но теперь-то, мистер Уэйл, я уже старый
профессионал. Вы мне говорили, что я один из лучших в нашем деле и
грезопромышленность ждет от меня новых оттенков, новых вариантов прежних
находок, вроде порхающих фантазий или двойной пародии.
 - И лучше вас действительно нет никого, Шерман, - сказал Уэйл. - Ваша
миниатюрка, где вы дирижируете оркестром, продолжает расходиться вот уже
десятый год.
 - Ну и хорошо, мистер Уэйл. Я принес свою пользу. А теперь дошло до
того, что я не могу выйти из дому. Я совсем не вижу жены. Моя дочка даже
не узнает меня. На той неделе мы пошли в гости - Сара меня заставила, и я
совсем этого не помню. Сара говорит, что я целый вечер сидел на кушетке,
глядел прямо перед собой и что-то бормотал. Она говорит, что все на меня
косились. Она проплакала всю ночь. Я устал от этого, мистер Уэйл. Я хочу
быть нормальным человеком и жить в реальном мире. Я обещал Саре, что уйду,
и я уйду. И прощайте, мистер Уэйл, - Хиллари встал и неловким движением
протянул руку Уэйлу.
 Уэйл мягко отвел ее.
 - Если вы хотите уйти, Шерман, вы, конечно, уйдете. Но окажите
любезность старику, выслушайте меня.
 - Я не передумаю, - сказал Хиллари.
 - Я и не собираюсь вас уговаривать. Я только хочу вам кое-что
объяснить. Я старик и занимался этим делом, когда вы еще не родились, и,
естественно, люблю порассуждать о нем. Ну, так доставьте мне это
удовольствие, Шерман. Прошу вас.
 Хиллари сел. Прикусив нижнюю губу, он угрюмо рассматривал свои ногти.
 Уэйл сказал:
 - А вы знаете, что такое мечтатель, Шерман? Вы знаете, чем он является
для обычных людей? Вы знаете, каково быть такими, как я, как Фрэнк, как
ваша жена Сара? Жить с ущербным сознанием, которое не способно воображать,
лепить мысли? У обычных людей, вроде меня, порой возникает потребность
бежать от этой нашей жизни. Но мы не можем этого сделать. Нам нужна
помощь. В старину для этого служили книги, спектакли, радио, кино,
телевидение. Они давали нам иллюзии, но важно было даже не это. Важно было
то, что на краткий срок стимулировалось наше собственное воображение. Мы
начинали мечтать о сказочных принцах и прекрасных принцессах. Мы
становились красивыми, остроумными, сильными, талантливыми - такими,
какими мы на самом деле не были. Но тогда переход грезы от мечтателя к
впитывающему не был совершенным. Ее приходилось тем или иным способом
воплощать в слова. А самый лучший в мире мечтатель порой вообще бывает
неспособен выразить свои грезы словами. И самый лучший писатель бывал
способен облечь в слова лишь жалкую часть своих грез. Вы понимаете это? Но
теперь, когда мечты научились записывать, каждый человек получил
возможность грезить. Вы, Шерман, и горстка вам подобных творите грезы
непосредственно. Греза из вашего мозга сразу переходит в наш, не утрачивая
силы. Когда вы грезите, вы грезите за сотни миллионов людей. Вы создаете
разом сотни миллионов грез. Это чудесно, мальчик мой. Благодаря вам эти
люди получают возможность испытать то, что самим им испытывать не дано.
 - Я свое дело сделал, - пробормотал Хиллари. Он стремительно поднялся
со стула. - Я покончил с этим. Мне все равно, что вы там говорите. А если
вы намерены подать на меня в суд за нарушение контракта, то подавайте. Мне
все равно.
 Уэйл тоже встал.
 - Намерен ли я подать на вас в суд?.. Рут, - сказал он в телефон, -
принесите, пожалуйста, наш экземпляр контракта с мистером Хиллари.
 Уэйл молча ждал. И Хиллари. И Беленджер. Уэйл чуть-чуть улыбался и
барабанил по столу пергаментными пальцами.
 Секретарша принесла контракт.
 Уэйл взял его, показал первую страницу Хиллари и сказал:
 - Шерман, мальчик мой, раз вы не хотите оставаться у меня, то вы и не
должны у меня оставаться.
 Затем, прежде чем ужаснувшийся Беленджер успел хотя бы поднять руку,
чтобы остановить его, он разорвал контракт пополам и еще раз пополам и
бросил клочки в мусоропоглотитель.
 - Вот и все.
 Хиллари схватил руку Уэйла.
 - Спасибо, мистер Уэйл, - сказал он прерывающимся голосом. - Вы всегда
были очень добры ко мне, и я вам очень благодарен. Мне очень грустно, что
все так получилось.
 - Ладно, ладно, мальчик мой. Все хорошо.
 Чуть не плача, продолжая бормотать слова благодарности, Шерман Хиллари
вышел из кабинета.


 - Ради всего святого, шеф, почему вы его отпустили? - в отчаянии
воскликнул Беленджер. - Разве вы ничего не поняли? Он же отсюда пойдет
прямо в "Сны наяву". Они его сманили, это ясно.
 Уэйл поднял ладонь.
 - Вы ошибаетесь. Глубоко ошибаетесь. Я его знаю: он так поступить
неспособен. А кроме того, - добавил он сухо, - Рут - хорошая секретарша и
знает, что нужно принести мне, когда я прошу контракт мечтателя. Я порвал
поддельный контракт. А подлинный по-прежнему лежит в нашем сейфе, поверьте
мне. Да, прекрасный у меня выдался день! Я с самого утра кого-то убеждаю:
несговорчивого папашу - чтобы он дал мне возможность развить новый талант,
уполномоченного министерства - чтобы они не ввели цензуру, вас - чтобы вы
не втянули нас в гибельное предприятие, и, наконец, моего лучшего
мечтателя - чтобы помешать ему уйти. Папашу я, возможно, уговорил.
Уполномоченного и вас - не уверен. Может быть, да, а может быть, и нет.
Но, во всяком случае, с Шерманом Хиллари все ясно. Он вернется.
 - Откуда вы знаете?
 Уэйл улыбнулся Беленджеру, и его щеки покрылись сеткой веселых морщин.
 - Фрэнк, мальчик мой, вы умеете монтировать грезы, и вам уже кажется,
что вы знаете все инструменты и аппараты нашей профессии. Но разрешите, я
вам кое-что скажу. Самым важным инструментом в грезопромышленности
является сам мечтатель. Именно его и нужно понимать в первую очередь. И я
его понимаю. Слушайте: когда я был мальчишкой - в те времена еще не было
грез, - я был знаком с одним телесценаристом. Он часто мне жаловался, что
все люди при первом знакомстве непременно его спрашивают: "И как вам
только все это в голову приходит?" Они искренне этого не понимали. Ведь
никто из них не был в состоянии придумать что-либо подобное. Так что же
мог им ответить мой приятель? А со мной он разговаривал об этом и
объяснял: "Как я им скажу, что не знаю? Когда я ложусь спать, я не могу
уснуть, потому что у меня в голове теснятся идеи. Когда я бреюсь, я
непременно где-нибудь порежусь, когда разговариваю, то забываю, о чем
говорю, когда я сижу за рулем машины, я ежеминутно рискую жизнью. И все
потому, что у меня в мозгу непрерывно формируются идеи, ситуации, диалоги.
Я не могу сказать тебе, откуда у меня все это берется. Может быть,
наоборот, ты поделишься со мной, каким образом тебе удается этого
избежать? И тогда я мог бы немного передохнуть". Видите, Фрэнк, как
обстоит дело? Вы можете уйти отсюда в любое время. И я могу. Это наша
работа, но не наша жизнь. Но для Шермана Хиллари все иначе. Куда бы он ни
пошел, чем бы он ни занимался, он все равно будет грезить. Пока он живет,
он не может не думать, пока он думает, он не может не грезить. Мы не
удерживаем его насильно. Наш контракт не железная решетка. Его удерживает
его собственный мозг, Фрэнк. Поэтому он вернется. Ничего другого ему не
остается.
 Беленджер пожал плечами.
 - Если то, что вы говорите, правда, мне его жаль.
 - Мне жаль их всех, - Уэйл грустно кивнул. - За долгие годы своей жизни
я понял одно. Их участь - делать счастливыми других людей. Других.

===================


Не навсегда!
Айзек Азимов
 
 Not Final!, 1941
 
 Николас Орлофф вставил в левый глаз монокль типично английским жестом — 
обязательное умение для русского, получившего образование в Оксфорде, — и 
укоризненно произнес:
 — Но, дорогой мой господин секретарь! Полмиллиарда долларов!
 Лео Бирнем устало пожал плечами, и его длинное тело еще больше поникло в 
кресле.
 — Финансирование необходимо, господин комиссар. Члены правительства 
доминиона Ганимед готовы на отчаянные меры. До сих пор мне удавалось их 
удерживать, но я всего лишь секретарь по науке, моя власть невелика.
 — Я знаю, но... — Орлофф беспомощно развел руками.
 — Ну конечно, — согласился Бирнем, — имперскому правительству легче ничего 
не замечать. Этим оно и занималось до сих пор. Я уже в течение года пытаюсь 
заставить их понять, какая опасность нависла над всей Солнечной системой, но 
похоже, что все бесполезно. И теперь я обращаюсь к вам, господин комиссар. Вы 
недавно заняли свой пост и можете взглянуть на это дело непредубежденно.
 Орлофф кашлянул и принялся рассматривать носки своих ботинок. За три месяца, 
прошедшие с тех пор, как он сменил Гридли на посту комиссара по делам колоний, 
он неизменно складывал в ящик стола, не читая, все, что относилось к «этому 
проклятому юпитерианскому делу». Такова была устоявшаяся политика 
правительства, окрестившего всю ситуацию «засохшим деревом» задолго до 
появления Орлоффа.
 Но теперь, когда Ганимед начал вести себя столь скверно, его послали в 
Юпитерополис с заданием «задавить этих сволочных провинциалов». Да, ничего 
себе положеньице...
 Бирнем тем временем говорил:
 — Правительство доминиона настолько нуждается в деньгах, что если оно их не 
получит, то все обнародует.
 Апатия полностью слетела с Орлоффа, он резким движением подхватил выпавший 
из глаза монокль.
 — Что вы такое говорите!
 — Я прекрасно понимаю, что это значит. Я возражал, но в конце концов их 
позиция резонна. Как только все о юпитерианском деле станет известно широкой 
публике, имперское правительство не продержится и недели. А уж когда к власти 
придет партия технократов, они дадут нам все, чего мы только ни попросим. Об этом 
позаботится общественное мнение.
 — Но тем самым вы вызовете панику и истерию...
 — Безусловно. Именно поэтому мы и колеблемся. Но вы можете считать мои слова 
ультиматумом. Мы хотим сохранить все в тайне, мы нуждаемся в секретности, но в 
деньгах мы нуждаемся еще больше.
 — Понятно. — Орлофф быстро просчитывал варианты, и выводы, к которым он 
пришел, не радовали. — В таком случае требуется более внимательно изучить 
вопрос. Если у вас при себе документы, касающиеся контактов с Юпитером...
 — Они у меня при себе, — сухо прервал его Бирнем, — знакомо с ними и 
правительство в Вашингтоне. Так не пойдет, комиссар. Эту жвачку земные 
бюрократы жуют уже больше года, и дело не движется с места. Я хочу, чтобы вы 
вместе со мной посетили исследовательскую станцию.
 Ганимедец, встав с кресла, пристально смотрел на Орлоффа с высоты своего 
более Чем двухметрового роста.
 — Вы мне приказываете? — вспыхнул Орлофф.
 — Вроде того. Говорю же вам, времени уже не остается. Вы должны действовать 
быстро или не действовать вообще. — Бирнем помолчал; потом добавил: — Надеюсь, 
вы не возражаете против того, чтобы пройтись. Транспортным средствам запрещено 
появляться рядом со станцией, а за то время, что мы будем туда добираться, я вам 
кое-что объясню. Идти всего две мили.
 — Пошли, — был резкий ответ.
 Они молча поднялись на приповерхностный уровень; Орлофф заговорил, только 
когда они вошли в тускло освещенный вестибюль.
 — А здесь прохладно.
 — Конечно. Поддерживать нормальную для внутренних помещений температуру 
так близко к поверхности нелегко. Но дальше будет еще холоднее. Идите сюда.
 Бирнем открыл дверцу шкафа и показал на висящую там одежду:
 — Одевайтесь. Иначе замерзнете. Орлофф с сомнением пощупал ткань:
 — А этого будет достаточно?
 Бирнем, натягивая собственный костюм, ответил:
 — Одежда с электрическим подогревом. Вам будет так тепло, как вы сами того 
захотите. Ну вот! Теперь заправьте штанины в сапоги и туго их зашнуруйте.
 Бирнем повернулся к полке в углу шкафа и, кряхтя, вытащил двойные 
кислородные баллоны. Глянув на манометр, он немного отвернул запорные гайки; 
раздался тонкий свист выходящего газа. Ганимедец понюхал газ и удовлетворенно 
кивнул.
 — Вы умеете этим пользоваться? — спросил он, прикрепляя к баллону гибкую 
трубку в металлической оплетке, заканчивающуюся причудливой формы маской из 
толстого прозрачного стекла.
 — Что это?
 — Кислородная маска. То, что служит Ганимеду атмосферой, состоит из аргона, и 
азота, примерно пятьдесят на пятьдесят. Дышать этим было бы затруднительно. — 
Бирнем поднял баллоны и закрепил их на спине Орлоффа.
 Орлофф пошатнулся:
 — Они тяжелые. Я не смогу пройти две мили с таким грузом.
 — Там это не покажется тяжелым, — Бирнем небрежно показал наверх, поправляя 
на Орлоффе стеклянную маску. — Только не забудьте — вдыхать нужно через нос, а 
выдыхать — через рот. Да, кстати, вы давно ели последний раз?
 — Я пообедал перед встречей с вами. Бирнем с сомнением хмыкнул:
 — Н-да, это не очень удачно. — Он вытащил из кармана небольшой 
металлический цилиндр и протянул его комиссару. — Положите одну из таблеток в 
рот и сосите.
 Орлофф негнущимися руками в перчатках с трудом открыл цилиндр и отправил в 
рот коричневый шарик. Следом за Бирнемом он поднялся по пологой эстакаде и 
вышел в коридор, казавшийся тупиком. Но когда они подошли к стене, та бесшумно 
скользнула в сторону; раздался шелест — воздух из шлюза вырвался в более 
разреженную атмосферу Ганимеда.
 Бирнем ухватил спутника за локоть и вытащил его из шлюза.
 — Я включил подачу кислорода на полную мощность. Дышите глубоко и сосите 
таблетку.
 Сила тяжести резко уменьшилась, как только они перешагнули порог шлюза, и в 
этот ужасный момент желудок Орлоффа словно перевернулся и выбросил все 
содержимое. Орлофф поперхнулся и стал лихорадочно сосать таблетку в отчаянной 
попытке сохранить самообладание. Обогащенная кислородом дыхательная смесь 
обжигала горло, и постепенно Ганимед перестал взбрыкивать у Орлоффа под 
ногами. Спазмы в желудке постепенно затихли, и Орлофф попробовал сделать 
несколько шагов.
 — Расслабьтесь, — послышался успокаивающий голос Бирнема. — Так бывает со 
всеми первый раз при быстрой перемене силы тяжести. Идите не торопясь и найдите 
удобный для себя темп, иначе будете спотыкаться. Вот-вот, у вас хорошо 
получается.
 Поверхность, по которой они шли, казалась упругой. Орлофф чувствовал 
давление руки спутника, удерживавшей его от невольного взлета вверх при каждом 
движении. Постепенно, войдя в заданный Бирнемом ритм, Орлофф стал делать более 
длинные шаги, стараясь не особенно отрывать ноги от поверхности. Бирнем 
продолжал что-то говорить; его голос глухо доносился из-за кожаного клапана, 
прикрывающего рот и подбородок.
 — Каждому хорошо в его собственном мире. — Можно было догадаться, что 
Бирнем улыбается. — Несколько лет назад мы с женой побывали на Земле и прошли 
через ад. Я никак не мог привыкнуть, что по поверхности можно ходить без 
кислородной маски. Я все время задыхался — на самом деле задыхался. Солнце 
было слишком яркое, небо — слишком голубое, трава — слишком зеленая. А здания 
стояли на земле. Никогда не забуду, как пытался уснуть в комнате на двадцатом 
этаже — еще и окно было открыто и луна светила. Я сбежал на первом же идущем к 
Ганимеду корабле и не собираюсь повторять эксперимент... Как Вы теперь себя 
чувствуете?
 — Прекрасно! Замечательно! — Теперь, когда первые ужасные минуты были 
позади, Орлофф чувствовал необыкновенный подъем. Он огляделся вокруг. 
Неровная холмистая поверхность, покрытая стелющимися кустами с широкими 
листьями, высаженными ровными рядами, купалась в тусклом желтом свете.
 Бирнем ответил на невысказанный вопрос спутника:
 — В здешнем воздухе для растений достаточно углекислого газа, а клубеньковые 
бактерии связывают для них атмосферный азот. Благодаря этому сельское 
хозяйство — основа экономики Ганимеда. Здешние растения ценятся на Земле на вес 
золота как удобрение и еще вдвое или втрое дороже — как источник полусотни 
алкалоидов, которые нигде больше в Солнечной системе получить нельзя. И еще, 
конечно, как всем известно, ганимедский зеленолистник побивает земной табак по 
всем показателям.
 Над ними с пронзительным воем пролетела стратосферная ракета, и Орлофф 
поднял глаза. Он замер на месте и забыл о том, что нужно дышать.
 Он впервые увидел Юпитер в небе Ганимеда.
 Одно дело — смотреть на Юпитер, сияющий холодным светом, на фоне черной 
бездны космоса, хотя на расстоянии в шестьсот тысяч миль он и производит 
царственное впечатление. Но на Ганимеде висящий над вершинами холмов, с 
очертаниями, смягченными разреженной атмосферой, мягко сияющий в пурпурном 
небе, где лишь немногие звезды дерзают соперничать с гигантом, — Юпитер не 
может быть достаточно выразительно описан ни на одном человеческом языке.
 Сначала Орлофф смотрел на этот выпуклый диск в молчании. Он выглядел 
огромным, в тридцать два раза больше солнечного диска, как тот виден с Земли. На 
нем на фоне мягкой желтизны переливались полосы, а рядом с западным краем 
горел оранжевый овал Большого. Красного Пятна.
 — Он прекрасен! — наконец тихо прошептал Орлофф. Лео Бирнем тоже смотрел 
на планету, но в его глазах не было благоговения. В них, кроме усталости от 
слишком часто наблюдаемого вида, отражалось отвращение. Кожаный клапан прятал 
его кривую улыбку, но пальцы, стиснувшие руку Орлоффа, оставили синяки даже 
сквозь толстую ткань термоизоляционного костюма..
 — Это самый ужасный вид во всей Солнечной системе, — сказал он медленно.
 Орлофф неохотно переключил внимание на спутника.
 — А? — и недовольно пробормотал: — Ах да, эти таинственные юпитериане.
 В ответ ганимедец резко отвернулся и двинулся вперед скользящими 
пятиметровыми шагами. Орлофф неуклюже последовал за ним, с трудом сохраняя 
равновесие.
 — Эй, послушайте! — пропыхтел он, задыхаясь.
 Но Бирнем не слушал. Он говорил — холодно и с горечью:
 — Вы на Земле можете позволить себе игнорировать Юпитер. Вы ничего о нем не 
знаете. Это всего лишь булавочная головка в вашем небе, маленькая искорка. Вам 
не приходится жить здесь, на Ганимеде, постоянно видя этого издевающегося над 
вами колосса. Он не висит над вами по пятнадцать часов, пряча неизвестно что на 
своей поверхности. Что-то, что ждет и ждет и пытается оттуда появиться. Как 
гигантская бомба, которая вот-вот взорвется.
 — Чепуха! — удалось выдавить из себя Орлоффу. — Ну-ка давайте помедленнее. 
Мне за вами не угнаться.
 Бирнем уменьшил скорость вдвое и возбужденно продолжал:
 — Всем известно, что Юпитер обитаем, но практически никто не дает себе труда 
задуматься, что же это значит. Говорю вам, эти юпитериане, кто бы они ни были, 
рождены для царственного пурпура. Они — естественные владыки Солнечной 
системы.
 — Истерика чистой воды, — пробормотал Орлофф. — Имперское правительство 
только это от вас и слышит весь последний год.
 — И вы в ответ пожимаете плечами. Ну так слушайте! Диаметр Юпитера, без учета 
его мощной атмосферы, восемьдесят тысяч миль. Это значит, что его поверхность в 
сто раз больше земной и в пятьдесят раз больше всей Империи. В такой же 
пропорции население Юпитера, его ресурсы, его военный потенциал превосходят 
имперские;
 — Это просто цифры.
 — Я понимаю, что вы имеете в виду, — продолжал свою страстную речь 
Бирнем. — Одной численностью нельзя выиграть войну. Для этого нужна наука и 
нужна организация. Юпитериане имеют и то и другое. За те два десятилетия, что мы 
общаемся с ними, мы кое-что узнали. У них есть атомная энергия и у них есть радио. 
И в этом мире аммиака под невероятным давлением — в мире, где почти ни один 
металл не может сколько-нибудь длительно существовать как металл, — он образует 
растворимые соединения с аммиаком — они сумели создать могучую цивилизацию. 
Это значит, что они использовали пластики, стекло, силикаты и синтетические 
строительные материалы. Следовательно, химия у них развита не меньше, чем у нас, 
а не исключено, что и больше.
 Орлофф ответил не сразу.
 — Но насколько можно быть уверенными насчет их последнего послания? Мы на 
Земле сомневаемся, что со стороны юпитериан возможна такая слепая 
воинственность, как вы описываете.
 Ганимедец невесело рассмеялся:
 — Они прекратили всякие переговоры после того последнего послания, не так ли? 
А оно ведь не производит впечатления особенно дружественного, верно? Уверяю 
вас, мы сделали все возможное, чтобы снова связаться с ними..
 Погодите, не перебивайте. Позвольте мне кое-что объяснить. Вот уже четверть 
века группа исследователей здесь на Ганимеде буквально выворачивается 
наизнанку, чтобы понять эти искаженные атмосферным электричеством и 
гравитационными бурями радиосигналы, которые представляют собой нашу 
единственную связь с разумными существами, обитающими на Юпитере. За такую 
работу следовало бы взяться всем ученым мира, но на нашей станции никогда не 
бывало больше двух дюжин специалистов. Я работал с ними с самого начала и как 
лингвист внес свой вклад в создание кода и расшифровку сигналов, приходящих от 
юпитериан. Так что, как видите, я знаю, о чем говорю.
 Это была чертовская работа. Прошло пять лет, прежде чем мы смогли 
продвинуться дальше элементарных арифметических примеров: три плюс четыре 
равно семи, корень квадратный из двадцати пяти равен пяти, шесть факториал 
равен семистам двадцати. Да и после этого иногда проходили месяцы, прежде чем 
нам удавалось расшифровать и удостовериться в правильности понимания одного-
единственного нового фрагмента их языка.
 Но — и это главное — к тому моменту когда юпитериане прервали контакты, мы 
научились понимать их полностью. Теперь шанс неправильного перевода примерно 
равен шансу того, что Ганимед вдруг самопроизвольно улетит от Юпитера. Их 
последнее послание было угрозой, предупреждением о полном нашем уничтожении. 
Ох, в этом нет сомнения — абсолютно никакого сомнения!
 Теперь они шли по неглубокому ущелью, где желтый свет Юпитера уступал место 
липкой темноте. Орлофф был обеспокоен. Ему никогда раньше не приходилось 
смотреть на дело с этой точки зрения.
 — Но в чем причина? Разве мы дали им какие-нибудь основания...
 — Никаких оснований мы им не дали. Просто юпитериане пришли на основании 
наших посланий к выводу — не знаю, как и почему, что мы не юпитериане.
 — Ну конечно же!
 — Для них это вовсе не «конечно». Им не приходилось иметь дело с разумными 
существами, которые не были бы юпитерианами. С какой стати им делать 
исключение для пришельцев из космоса?
 — Вы говорите, что у них есть ученые, — голос Орлоффа звучал настороженно. — 
Разве не должны они были предположить, что иная среда обитания создаст иную 
жизнь? Мы же знали об этом. Мы ведь никогда не считали юпитериан землянами 
только потому, что не встречали разумных существ нигде, кроме как на Земле.
 Бирнем и Орлофф снова вышли на освещенную Юпитером поверхность. Справа от 
них в углублении янтарно блестел лед. Бирнем ответил:
 — Я говорил, что среди юпитериан есть химики и физики, но я никогда не 
утверждал, что у них есть и астрономы. Атмосфера Юпитера, дорогой мой комиссар, 
имеет толщину в три тысячи миль. Сквозь это газовое одеяло видны только Солнце и 
четыре самых крупных луны планеты. Юпитериане ничего не знают о существовании 
другой среды обитания.
 Орлофф задумался.
 — Значит, они решили, что мы чужаки. Ну и что из того?
 — Если мы не юпитериане, значит, на их взгляд, мы не люди. Определение «не-
юпитерианина» на их языке — «паразит».
 Орлофф автоматически попытался было запротестовать, но Бирнем оборвал его:
 — На их взгляд, как я сказал, мы паразиты; значит, паразиты мы и есть. Более 
того, мы паразиты, которые с поразительной дерзостью посмели пытаться вступить с 
ними в контакт — с ними, человеческими существами. Их последнее послание 
дословно таково: «Юпитериане — господа. В мире нет места паразитам. Мы вас 
немедленно уничтожим». Мне кажется, в этом сообщении нет никакой 
враждебности — просто холодная констатация факта. Но тем не менее они имеют в 
виду именно то, что говорят.
 — Но почему?
 — А почему человек прихлопывает муху?
 — Да ну что вы, мой дорогой. Нельзя же серьезно видеть здесь аналогию.
 — А почему бы и нет? Ведь юпитериане смотрят на нас именно как на мух, и 
притом нестерпимо назойливых мух, имеющих наглость претендовать на разумность.
 Орлофф сделал последнюю слабую попытку что-то возразить:
 — Но ведь, господин секретарь, представляется абсолютно невозможным, чтобы 
представители разумного вида заняли такую позицию!
 — Разве вам приходилось так уж много общаться с представителями разумных 
видов, отличных от нашего собственного? — был саркастический ответ. — Считаете 
ли вы себя достаточно компетентным в юпитерианской психологии? Представляете 
ли, насколько чужды нам юпитериане физически? Только вообразите себе их мир с 
его мощным тяготением, в два с половиной раза превосходящим земное; с его 
океанами жидкого аммиака — океанами, в которых Земля утонула бы, даже не 
подняв заметной волны; с трехтысячемильной атмосферой, сжатой чудовищным 
тяготением до плотности и температур, по сравнению с которыми самые глубокие 
океанские впадины Земли покажутся чуть ли не вакуумом. Говорю вам, мы пытались 
вычислить, какая форма жизни может возникнуть в таких условиях, и отказались от 
таких попыток. Это не поддается человеческому воображению. Не думаете же вы, 
что их интеллект легче себе представить, чем физическую форму? Никогда! 
Посмотрите фактам в лицо. Они намерены нас уничтожить. Это все, что нам 
известно, и все, что нам требуется знать.
 Бернем указал рукой в перчатке вперед:
 — Вон станция — прямо перед нами. Орлофф начал озираться.
 — Она что, под землей?
 — Конечно! Под землей находится все, кроме обсерватории. Вон видите — 
маленький купол из стали и кварца справа.
 Они остановились между двумя скалами перед насыпью; из-за скал появились 
фигуры часовых — в масках, термокостюмах и с бластерами в руках. Бирнем 
повернулся так, чтобы свет Юпитера упал на его лицо, охранники отдали ему честь и 
отступили в сторону. Один из них буркнул что-то в наручный микрофон, и между 
скалами открылся замаскированный проход. Орлофф последовал за Бирнемом в 
зияющий люк воздушного шлюза.
 Представитель Земли бросил последний взгляд на набухший диск Юпитера. Он 
больше не казался ему таким прекрасным!
 Орлофф не смог отдышаться до тех пор, пока не опустился в мягкое кресло в 
кабинете доктора Эдварда Проссера. Со вздохом облегчения он снова вставил свой 
монокль.
 — Не будет ли доктор Проссер возражать, если, пока мы ждем, я закурю?
 — Валяйте, — ответил Бирнем безразлично. — Будь моя воля, я бы притащил его 
сюда, чем бы он там ни занимался сейчас. Но Проссер странный парень. Мы узнаем 
от него больше, если дождемся, пока он будет готов. — Бирнем вынул толстую 
зеленоватую сигару из футляра и откусил кончик.
 Орлофф улыбнулся ему сквозь дым своей сигареты:
 — Я не против того, чтобы немного подождать, тем более что мне есть что вам 
сказать. Должен признаться, господин секретарь: на какое-то время ваши слова 
повергли меня в панику. Но ведь в конце концов, хотя юпитериане и намерены 
задать нам жару, когда доберутся до нас, факт остается фактом: добраться до нас 
они не могут.
 — Мина без взрывателя, да?
 — Именно. Это все настолько просто, что даже не нуждается в обсуждениях. 
Надеюсь, вы согласны с тем, что юпитериане ни при каких обстоятельствах не 
способны покинуть Юпитер.
 — Ни при каких обстоятельствах! — с насмешкой медленно произнес Бирнем. — 
Не стоит ли остановиться на этом немного подробнее? — Он пристально смотрел на 
тлеющий кончик своей сигары. — Утверждение, что юпитериане не могут покинуть 
Юпитер, давно уже стало банальностью. Это обстоятельство всячески обыгрывается 
.поставщиками сенсаций в прессе Земли и Ганимеда: еще бы, как не пролить слезу 
над печальной участью бедных разумных существ, навсегда привязанных — к 
поверхности своей планеты и обреченных вечно гадать о том, чего им никогда не 
достичь.
 Но что удерживает юпитериан на их планете? Два фактора. Первый: сильнейшее 
тяготение, в два с половиной раза превосходящее земное.
 — Страшно подумать, — кивнул Орлофф.
 — Что же касается гравитационного потенциала, то тут дело обстоит даже еще 
хуже: из-за огромного диаметра планеты интенсивность поля тяготения убывает с 
расстоянием в десять раз медленнее, чем при взлете с Земли. Это труднейшая 
проблема, но она юпитерианами разрешена.
 — А? — Орлофф выпрямился в кресле.
 — У них есть атомная энергетика. Тяготение — даже юпитерианское — ничего не 
значит, коль скоро вам удалось заставить работать на себя энергию ядерного 
распада.
 Орлофф нервным движением раздавил в пепельнице сигарету:
 — Но такая мощная атмосфера...
 — Да, это их пока удерживает. Они живут на дне воздушного океана глубиной в 
три тысячи миль, и давление там таково, что водород обретает плотность твердого 
тела. Он остается газом только потому, что температура на поверхности Юпитера 
выше критической; но попробуйте вычислить давление, при котором самый легкий 
газ оказывается всего вдвое легче воды. Вам придется написать цифру с таким 
количеством нулей, что рука устанет.
 Ни один космический корабль, из чего бы ни был сделан его корпус, не выдержит 
такого давления. Любой земной космолет, если попробует сесть на Юпитере, будет 
раздавлен, как яичная скорлупа, и любой юпитерианский корабль при попытке 
покинуть планету лопнет, как мыльный пузырь. Пока это препятствие непреодолимо, 
но ведь когда-нибудь решение будет найдено — может быть, завтра,, или через сто 
лет, или через тысячу. Мы не знаем, когда это случится; но когда случится, 
юпитериане свалятся нам на голову. А между тем решение проблемы существует.
 — Я не вижу возможности...
 — Силовые поля! Мы ведь уже теперь владеем этой технологией.
 — Силовые поля! — Орлофф был искренне озадачен. Несколько минут он так и 
этак вертел в уме этот термин. — Их применяют как защитный экран для кораблей, 
летающих в поясе астероидов... Но я не вижу, как они могут быть использованы для 
решения юпитерианской проблемы.
 — Обычное силовое поле, — объяснил Бирнем, — представляет собой 
разреженную энергетическую оболочку, захватывающую пространство вокруг 
корабля на сотню миль или даже больше. Оно способно остановить метеор, но для 
молекулы газа столь же проницаемо, как и вакуум. Но что будет, если ту же самую 
энергетическую оболочку сжать до толщины в десятую долю дюйма? Молекулы будут 
отскакивать от нее, как шарики для пинг-понга. А если использовать более мощные 
генераторы и уменьшить толщину энергетической оболочки до одной сотой дюйма, 
она станет непроницаемой даже для молекул, находящихся под действием 
невероятного давления юпитерианской атмосферы. Если внутри такой оболочки 
окажется космический корабль...-он не докончил фразу.
 Орлофф побледнел.
 — Не хотите же вы сказать, что такое возможно?
 — Готов спорить на что угодно, что именно это юпитериане и пытаются сделать. А 
мы пытаемся сделать это здесь.
 Комиссар по делам колоний придвинул свое кресло ближе к Бирнему и сжал его 
запястье.
 — Но разве нельзя использовать против Юпитера атомное оружие? Я имею в виду 
ковровую бомбардировку. Тяготение и площадь поверхности планеты таковы, что тут 
уж не промахнешься.
 Бирнем слабо улыбнулся:
 — Такое мы тоже обдумывали. Но атомные бомбы просто вырвут клочья из 
атмосферы Юпитера. И даже если бы удалось поразить поверхность планеты, 
разделите ее площадь на площадь поражения одной бомбой и подсчитайте, сколько 
лет нам пришлось бы бомбардировать Юпитер со скоростью одна бомба в минуту, 
чтобы причинить хоть какой-нибудь ущерб. Юпитер большой! Не забывайте об этом!
 Сигара Бирнема погасла, но он не стал раскуривать ее снова и продолжал 
говорить тихим напряженным голосом:
 — Нет, мы не можем атаковать юпитериан, пока они на поверхности своей 
планеты. Придется ждать, когда они ее покинут — а тогда они будут иметь огромное 
преимущество в численности. Ужасное, невообразимое преимущество... Поэтому нам 
нужно превосходить их на научном уровне.
 — Но, — прервал ганимедца Орлофф, и в голосе его прозвучала смесь 
любопытства и ужаса, — как можно знать заранее, чем они окажутся вооружены?
 — Никак нельзя. Поэтому-то и нужно собрать все, что у нас есть, и надеяться на 
лучшее. Но об одной вещи мы знаем наверняка. У них будут силовые поля. Иначе им 
не покинуть поверхности Юпитера. А если силовые поля будут у них, они должны 
быть и у нас, и как раз эту-то проблему мы и пытаемся решить. Обладание силовыми 
полями не гарантирует нам победы, но их отсутствие гарантирует поражение. Так 
что теперь вы знаете, для чего нам нужны деньги. Более того — мы хотим, чтобы 
Земля тоже взялась за дело. Нужно безотлагательно заняться разработкой новых 
вооружений и подчинить этому все прочие интересы. Вы понимаете меня?
 Орлофф вскочил на ноги:
 — Бирнем, я на вашей стороне — на все сто процентов. Вы можете рассчитывать 
на меня, я сделаю все, что в моих силах, когда вернусь в Вашингтон.
 Его искренность не вызывала сомнений. Бирнем схватил протянутую руку и пожал 
ее. И как раз в этот момент дверь распахнулась и в нее влетел похожий на эльфа 
человечек.
 Вновь прибывший заговорил быстро и отрывисто, обращаясь исключительно к 
Бирнему.
 — Откуда ты взялся? Я пытался связаться с тобой, но твоя секретарша сказала, 
что ты ушел. А через пять минут после этого ты являешься сюда собственной 
персоной. Не понимаю. — Доктор Проссер начал лихорадочно рыться в своем столе.
 Бирнем ухмыльнулся:
 — Если ты переведешь дух, док, то сможешь поздороваться с комиссаром по 
делам колоний господином Орлоффом.
 Доктор Эдвард Проссер повернулся на носке, как танцор, и дважды оглядел 
землянина с ног до головы.
 — Новенький, да? Ну как, получим мы деньги? Пора бы. Мы уже давно работаем 
на аппаратуре, сметанной на живую нитку. А впрочем, деньги могут и не 
понадобиться. Там будет видно. — Он снова принялся рыться в столе.
 Орлофф несколько растерялся, но Бирнем выразительно подмигнул ему, и 
землянин принялся рассматривать маленького доктора через свой монокль.
 Проссер выхватил из одного из ящиков блокнот в черном кожаном переплете, 
уселся в вертящееся кресло и повернулся к остальным.
 — Рад, что ты пришел, Бирнем, — пробормотал он, листая блокнот. — Хочу тебе 
кое-что показать. Комиссару Орлоффу тоже, конечно.
 — Почему тебя так долго пришлось дожидаться? — требовательно спросил 
Бирнем. — Где ты был?
 — Я был занят! Чертовски занят! Не спал три ночи. — Проссер поднял глаза на 
собеседника, и его пухлое личико засияло от удовольствия. — Неожиданно все 
встало на место — как в картинке-головоломке. Редкостное везение. Ну как тут не 
крутиться на полных оборотах.
 — Вам удалось получить плотное силовое поле? — с внезапным интересом 
спросил Орлофф. Проссер досадливо поморщился:
 — Нет. Кое-что другое. Пойдемте покажу. — Он взглянул на часы и вскочил с 
кресла. — У нас есть полчаса. Пошли.
 В коридоре за дверью ждала тележка с электромотором. Проссер возбужденно 
говорил, рывком направляя загудевший механизм в глубины станции:
 — Теория! Теория! Чертовски важно! Ведь эмпирик — он что? Как возьмется за 
какое-то дело, так и будет до бесконечности ковыряться. Только жизнь зря 
проходит, ничего. не получается — он тычется наугад. Настоящий ученый действует 
в соответствии с теорией. Пусть математика решает все проблемы. — Довольство 
собой переполняло Проссера.
 Тележка остановилась на площадке перед огромными двойными дверями. Проссер 
выскочил и побежал вперед; остальные следовали за ним не столь поспешно.
 — Сюда! Сюда! — Проссер распахнул дверь и повел своих спутников по коридору 
и узкой лесенке; вскоре они оказались на балконе, опоясывающем огромный зал 
этажа в три высотой. Орлофф узнал ощетинившийся стальными и стеклянными 
трубками эллипсоид — это был атомный реактор.
 Поправив монокль, комиссар стал наблюдать за лихорадочной деятельностью в 
зале. Человек в наушниках на высоком стуле перед усеянной экранами приборов 
консолью взглянул вверх и помахал рукой. Проссер ухмыльнулся и помахал в 
ответ. — Это здесь вы создаете силовое поле? — спросил Орлофф.
 — Точно! Вы когда-нибудь видели, как это делается?
 — Нет. — Комиссар смущенно улыбнулся. — Я даже не знаю, что это такое, за 
исключением того, что оно может служить противометеоритным экраном.
 — Все очень просто. Элементарно просто. Материя состоит из атомов. Атомы 
удерживаются вместе силами взаимодействия. Теперь уберите атомы, оставьте 
только взаимодействие. Это и есть силовое поле.
 Орлофф выглядел ошарашенным, и Бирнем хмыкнул и почесал ухо:
 — Твое объяснение напоминает мне наш ганимедский способ подъема яйца на 
высоту мили: нужно найти гору точно такой высоты, положить на нее яйцо, а потом 
убрать гору, вот и все.
 Комиссар по делам колоний расхохотался, а недовольный доктор Проссер надул 
губы:
 — Прекрати. Это не шутка. Силовые поля очень важны. Мы должны быть готовы, 
когда придут юпитериане.
 Неожиданное режущее уши гудение, раздавшееся снизу, заставило Проссера 
отскочить от перил балкона.
 — Сюда, за защитный экран, — выкрикнул он. — Включается 
двадцатимиллиметровое поле. Сильная радиация.
 Гудение почти прекратилось, и люди вышли на балкон снова. В зале, казалось, 
ничего не изменилось, но Проссер протянул руку над перилами и предложил:
 — Попробуйте!
 Орлофф осторожно вытянул палец, задохнулся от неожиданности и похлопал 
ладонью по чему-то невидимому. Ощущение было такое, словно касаешься очень 
упругой резины или преодолеваешь сопротивление пружины.
 Бирнем попробовал тоже.
 — Это лучше всего, что до сих пор получалось. — Он стал объяснять Орлоффу: — 
Двадцатимиллиметровое поле — это такое поле, которое способно при давлении в 
двадцать миллиметров ртутного столба изолировать вакуум от проникновения любых 
молекул.
 Комиссар кивнул:
 — Понятно: для того чтобы отгородиться от земной атмосферы, понадобилось бы 
семисотшестидесятимиллиметровое поле.
 — Верно. Это было бы поле для давления в одну атмосферу. Ну как, Проссер, это 
именно то, что тебя так взволновало?
 — Двадцатимиллиметровое поле? Конечно, нет. Я могу довести мощность до 
двухсот пятидесяти миллиметров, используя активированный пентасульфид ванадия. 
Но только это делать не стоит. Умелец-эмпирик именно так бы и поступил и разнес 
бы всю станцию на части. Настоящий ученый полагается на теорию и не 
торопится. — Проссер подмигнул Бирнему: — Мы теперь заняты тем, чтобы придать 
полю жесткость. Смотри!
 — Нужно встать за экран?
 — Теперь уже нет. Сильная радиация бывает только вначале.
 Гудение снова усилилось, но не в такой степени, как раньше. Проссер что-то 
прокричал человеку за консолью, но получил в ответ только неопределенный жест. 
Затем оператор поднял вверх сжатый кулак, и Проссер возбужденно выкрикнул:
 — Мы перевалили за пятьдесят миллиметров! Пощупайте теперь!
 Орлофф протянул руку и с любопытством потыкал пальцем в пустоту. Резиновая 
преграда затвердела! Орлофф попытался захватить резиновую поверхность между 
большим и указательным пальцами — настолько совершенна была иллюзия, — но тут 
у него в руке не оказалось ничего, кроме не оказывающего никакого сопротивления 
воздуха.
 Проссер нетерпеливо пощелкал языком:
 — Под прямым углом к направлению поля никакого сопротивления не будет. Это 
же элементарная механика. Человек за консолью снова начал жестикулировать.
 — Перевалило за семьдесят, — объяснил Проссер. — Теперь мы будем наращивать 
мощность медленно. Критическая точка — 83,42 миллиметра.
 Он перегнулся через перила и тут же стал отталкивать Орлоффа и Бирнема к 
стене.
 — Назад! Опасность! — Его голос перешел в вопль: — Берегись! Решетка реактора 
коробится!
 Гудение перешло в хриплый рев. Человек у консоли лихорадочно вертел 
рукоятки. Красное свечение, исходящее из кварцевого окошка в центре реактора, 
приобрело угрожающую яркость.
 Затем гудение на секунду смолкло и тут же возобновилось с невероятной силой. 
Воздушная волна швырнула Орлоффа к стене. Упавший рядом с ним Проссер 
вскочил на ноги. На лбу у него кровоточил порез.
 — Ранены? Нет? Прекрасно. Я ожидал чего-то в этом роде. Нужно было вас 
предупредить. Пошли вниз. Где Бирнем?
 Высокий ганимедец поднялся с пола и отряхнул пыль с одежды.
 — Я здесь. Что взорвалось?
 — Ничего не взорвалось. Кое-что покоробилось. Пошли, нам теперь нужно 
вниз. — Он промокнул кровь на лбу носовым платком и повел своих спутников вниз 
по лестнице.
 Человек у консоли снял наушники и встал со стула. Он выглядел выжатым, как 
лимон, его перепачканное лицо было покрыто потом.
 — Эта чертовщина началась при 82,8, босс, и почти застала меня врасплох.
 — Ах вот как! — рявкнул Проссер. — Впрочем, в пределах допустимой ошибки, не 
так ли? Как там реактор? Эй, Стоддард!
 Техник, которого окликнул Проссер, отозвался со своего места у реактора:
 — Трубка пять сдохла. Понадобится два дня на замену. Проссер довольно кивнул 
и сказал:
 — Все сработало. Прошло в точности как должно было. Проблема разрешена, 
джентльмены. Все трудности позади. Пошли обратно ко мне в кабинет Есть хочется. 
А потом — спать.
 Проссер не возвращался к интересующей всех теме до тех пор, пока не оказался 
за столом в своем кабинете и не откусил разом чуть ли не половину бутерброда с 
паштетом. Проссер обратился к Бирнему.
 — Помнишь работу по устойчивости пространства, которую мы делали в июне? 
Тогда ничего не вышло, но мы продолжали , копать. Финч на прошлой неделе нашел 
зацепку, а мне удалось понять, в чем дело Все стало на свое место, пошло как по 
маслу. Никогда не видел ничего подобного.
 — Давай рассказывай, — ответил Бирнем спокойно. Он достаточно хорошо знал 
Проссера, чтобы не выказывать нетерпения.
 — Ты же видел, что произошло. Когда поле переходит за 83,42 миллиметра, оно 
становится неустойчивым. Пространство внутри не выдерживает. Оно выпячивается, 
и поле взрывается. Бум!
 У Бирнема отвисла челюсть, а ручки кресла, в котором сидел Орлофф, заскрипели 
под стиснувшими их пальцами. Секунду царила тишина, а затем Бирнем слабым 
голосом спросил:
 — Ты хочешь сказать, что создание более сильных полей невозможно?
 — Ну почему же. Создать их можно. Но чем они плотнее, тем неустойчивее. Если 
бы я включил двухсотпятидесяти-миллиметровое поле, оно просуществовало бы 
одну десятую секунды; Потом бум! Вся станция разлетелась бы на части. И я вместе 
с ней. Практик-умелец именно это и сделал бы. Ученого предупреждает теория. 
Нужно работать осторожно — как я. Никакого ущерба.
 Орлофф засунул монокль в карман и сказал дрожащим голосом:
 — Но если силовое поле — это взаимодействие между атомами, то почему сталь не 
взрывается — ведь между ее атомами связи очень сильны, а пространство при этом 
не выпячивается. Здесь какое-то противоречие!
 Проссер бросил на комиссара недовольный взгляд:
 — Никакого противоречия. Критическая величина зависит от количества 
генераторов поля. Каждый атом стали сам является таким генератором — в каждой 
унции стали таких генераторов триста миллиардов триллионов. Если бы мы могли 
использовать такое же количество... На практике наш предел — сто генераторов. Это 
дает критическую величину всего в 97 или около того.
 Проссер вскочил и продолжал говорить с неожиданным воодушевлением.
 — Нет, проблемы больше не существует. Абсолютно невозможно создать силовое 
поле, которое могло бы противостоять давлению в одну атмосферу больше сотой 
доли секунды. О давлении атмосферы Юпитера и думать нечего. Так говорят 
холодные цифры, а эксперимент подтверждает это. Пространство не выдержит!
 Пусть юпитериане стараются хоть до посинения. Им не удастся покинуть планету! 
Это окончательно! Навсегда! Навсегда!
 Орлофф спросил:
 — Господин секретарь, могу я послать отсюда сообщение? Я хочу передать на 
Землю, что возвращаюсь со следующим кораблем и что юпитерианской проблемы 
больше не существует — отныне и навсегда.
 Бирнем молчал, но облегчение, отразившееся на его лице, когда он пожимал руку 
комиссару, сделало его почти красивым.
 А доктор Проссер повторял, по-птичьи кивая головой:
 — Это окончательно! Навсегда!
 Хэл Таттл посмотрел на капитана Эверетта, командира космолета «Прозрачный», 
новейшего пополнения флота компании «Комета», когда тот вошел в 
обсервационную рубку на носу.
 Капитан сказал:
 — Только что получено сообщение из штаб-квартиры в Таксоне. Мы должны 
забрать комиссара по делам колоний Орлоффа из Юпитерополиса на Ганимеде и 
доставить его на «Землю.
 — Хорошо. Других кораблей поблизости нет?
 — Нет. Ведь мы вдалеке от обычных маршрутов. О нас впервые узнают в 
Солнечной системе, когда «Прозрачный» сядет на Ганимеде. Это будет сенсация — 
величайшая сенсация со времен первой высадки на Луне. — Голос капитана 
неожиданно приобрел заботливую интонацию. — Что-нибудь не так, Хэл? Ведь это 
твой триумф!
 Хэл Таттл смотрел в темноту космоса.
 — Да, наверное. Десять лет работы, Сэм. Я лишился глаза и руки при том первом 
взрыве, но не жалею об этом. Теперь просто наступила реакция. Проблема 
разрешена, работе всей моей жизни пришел конец.
 — Конец пришел и кораблям с металлическими корпусами. Таттл улыбнулся:
 — Да. В это трудно поверить, не правда ли? — Он вытянул руку. — Ты видишь 
звезды? Часть времени между ними и нами ничего нет. Странное чувство. — В его 
голосе зазвучала грусть. — Девять лет у меня ничего не получалось. Я ведь не 
теоретик, я никогда на самом деле не знал, к чему в конце концов приду, — я просто 
пробовал все, до чего мог додуматься. Однажды я перестарался, и поле взорвалось. 
Я заплатил за ошибку глазом и рукой и начал сначала.
 Капитан Эверетт ударил кулаком по корпусу корабля — корпусу, сквозь который 
беспрепятственно сияли звезды. Раздался глухой звук-рука встретила 
неподдающуюся поверхность, — но невидимая стена погасила удар.
 Таттл кивнул:
 — Она достаточно солидна — хотя возникает и исчезает восемьсот тысяч раз в 
секунду. Идею мне подала стробоскопическая лампа. Ну, ты знаешь — они 
включаются и выключаются с такой частотой, что возникает иллюзия непрерывного 
свечения.
 Так же и с корпусом. Поле каждый раз включается не столь надолго, чтобы 
вызвать выпячивание пространства, и выключается тоже не на столько времени, 
чтобы оказалась возможной утечка воздуха. В результате корпус оказывается 
крепче стального.
 Он помолчал и медленно добавил:
 — И кто знает, какие горизонты тут откроются. Можно ведь усилить эффект. Поле 
может включаться и выключаться миллионы раз в секунду — а то и миллиарды. 
Можно создать экран, который защитит от атомного взрыва... Работа всей моей 
жизни!
 Капитан Эверетт похлопал Таттла по плечу:
 — Брось, старина. Подумай лучше о посадке на Ганимеде. Черт возьми! Ну и 
сенсация же будет! Ты только представь себе лицо Орлоффа, когда он узнает, что 
станет первым в истории пассажиром, путешествующим на корабле с силовым полем 
в качестве корпуса. Как ты думаешь, что он почувствует?
 — Хэл Таттл пожал плечами:
 — Ну, наверное, ему это будет приятно.
 
=====================


Айзек Азимов. Некролог
Перевод Е. Цветкова

Мне стыдно сознаться, что замысел этого рассказа возник у меня в ту минуту,
когда я читал в «Нью-Йорк таймс» некролог о писателе-фантасте, моем товарище по
перу. Я читал и думал: неужели и мой некролог, когда он появится, будет таким
же длинным? От этой мысли до моего рассказа был только один шаг...
----------------

 За завтраком мой муж Ланселот всегда читал газету. Я его почти не
видела. Длинное, худое, не от мира сего лицо с выражением постоянной
досады и утомленной озадаченности возникало ненадолго передо мной,
когда он выходил к завтраку, и тут же скрывалось за газетой, заботливо
приготовленной для него на столе. И это все. Обычно он не здоровался.
 Потом я видела только руку, которая появлялась из-за развернутого
листа, чтобы взять вторую чашку кофе, в которую я аккуратно насыпала
точное количество сахара - чайную ложку, не с верхом, но полную, ровно
столько, сколько надо.
 Я давно привыкла к этому и не обижалась. По крайней мере,
позавтракать можно было спокойно.
 Впрочем, в то утро спокойствие было нарушено: Ланселот неожиданно
пролаял:
 - Черт возьми! Этот болван Поль Фарберкоммер отдал концы. Удар.
 Я с трудом припомнила фамилию. Ланселот как-то упоминал ее, и я
поняла, что речь идет еще об одном физике-теоретике. Судя по
раздражению моего мужа, он, видимо, пользовался в какой-то мере
известностью. Наверное, один из тех, кто все же достиг успеха, всегда
ускользавшего от Ланселота.
 Он положил газету на стол и гневно уставился на меня.
 - Почему, - зло спросил он, - почему в некрологах всегда пишут
такую чушь?! Они сделали из него второго Эйнштейна, в это потому лишь,
что его хватила кондрашка...
 Некрологи - это тема, которой я всегда стараюсь избегать в
разговоре с мужем. Я даже не рискнула кивнуть в ответ.
 Он швырнул газету и вышел, оставив недоеденное яйцо. Ко второй
чашке кофе он даже не притронулся.
 Я вздохнула. Что еще мне оставалось делать? Так было всегда.

 Ланселот Стеббинс - вымышленное имя. Я часто теперь меняю фамилию и
местожительство. Однако все дело как раз в том, что, назови я
настоящее имя моего мужа, вам бы оно все равно ничего не сказало.
 У Ланселота был талант в этом отношении - талант оставаться
неизвестным. Его открытия неизменно кто-то предвосхищал, или они
проходили незамеченными в тени еще большего открытия, которое
обязательно случалось одновременно. На научных конференциях его
доклады почти никто не слушал, потому что, как правило, в то же самое
время на другой секции кто-то делал важное сообщение.
 Естественно, все это сказалось на нем.

x x x

 Двадцать пять лет назад, когда я выходила за него замуж, он был,
конечно, завидный жених. Состоятельный, не нуждающийся ни в чем
человек и одновременно хороший физик, честолюбивый и подающий большие
надежды. И я тогда, думаю, была довольно хорошенькой. Но все это скоро
кончилось. Осталась лишь замкнутость. И полная моя неспособность
составить мужу блестящую пару в обществе. А это для жены
честолюбивого, молодого и талантливого ученого просто необходимо.
 Не исключено, что это сильно способствовало таланту Ланселота
оставаться незамеченным. Будь у него жена другого типа, она сумела бы
сделать его заметным, по крайней мере, в лучах собственного успеха в
обществе.
 Понял ли он это через какое-то время и из-за этого отдалился от
меня после двух-трех умеренно счастливых лет? Или причина была другая?
Порой мне казалось, что все дело во мне, и я горько корила себя.
 Потом я поняла, что охладел он ко мне только от жажды славы,
которая из-за неутоленности становилась непомерной. Он ушел с
факультета и построил собственную лабораторию далеко за городом.
"Земля там дешевле плюс уединение", - объяснил он мне.
 Денежные проблемы нас не тревожили. В его области науки
правительство не скупилось на щедрые ассигнования. И он всегда мог
достать нужное количество средств. Кроме того, он тратил и наши
деньги, не считаясь...
 Я в свое время пыталась противиться. Я сказала:
 - Ланселот, но ведь в этом нет необходимости. Разве тебе не хватает
казенных денег? Разве тебя гонят с твоего места на факультете? Тебя с
удовольствием оставили бы в университете. А все, что мне надо, - дети
и нормальная жизнь...
 Но в нем поселился сжигавший его бес, который сделал его
бесчувственным ко всему на свете. Он рассерженно ответил мне:
 - Есть вещи на свете, которые важнее всего этого. Меня должны
признать в науке, должны понять, наконец, что я... э-э... настоящий
ученый!
 Тогда он еще не решался говорить о себе - гений. Все это не
помогло. Невезенье продолжалось. Случай постоянно был против него. В
лаборатории у него кипела работа. Он нанял себе помощников и отлично
платил им. К себе он был безжалостен и работал как вол. И все
напрасно.
 Я надеялась, что однажды он бросит все, вернется в город, и у нас
начнется наконец нормальная спокойная жизнь. Я ждала. Но всякий раз
после поражения он начинал новую атаку, безуспешно пытаясь захватить
бастионы славы и признания. И всякий раз он надеялся. И всякий раз
терпел поражение. И в полном отчаянии отступал. И каждый раз всю
злость он срывал на мне. Мир топтал его, он отыгрывался на мне. Я
всегда была слишком нерешительной, но и я в конце концов стала думать,
что мне надо уйти от него.
 И все же...
 В том году он готовился к очередной схватке. Последней. Так, во
всяком случае, я думала. Он стал напряженней, жестче, суетливее. Таким
я его раньше не видела. По временам он начинал вдруг бормотать себе
что-то под нос или смеялся без причины коротким смешком. Бывало, по
нескольку суток он не ел и не спал. Теперь даже лабораторные тетради
он держал у себя в сейфе в спальне, как будто боялся своих собственных
помощников.
 И эта попытка, думала я обреченно, наверняка провалится. Но если
так, то наверняка тогда случится и другое... В его возрасте он наконец
поймет (ему придется понять), что последний шанс от него ускользнул.
Он просто вынужден будет все бросить.
 Я решила ждать, собрав все свое терпение.
 Но этот некролог за завтраком свалился как снег на голову.
 Дело в том, что как-то по такому же случаю я заметила, что, по
крайней мере, в его собственном некрологе он может рассчитывать на
какую-то долю признания...
 Теперь я понимаю, что мое замечание было не слишком остроумным.
Впрочем, мои замечания никогда и не претендовали на исключительно
остроумные. Мне просто хотелось как-то развеселить его, вытащить из
состояния уныния, когда, я знала это по опыту, он становился
невыносим.
 А может быть, в этом была и бессознательная насмешка. Не отрицаю
этого. Он повернулся ко мне в бешенстве. Все его худое тело
затряслось, брови судорожно сошлись над глубоко запавшими глазами, и
он закричал:
 - Я никогда не смогу прочитать свой собственный некролог. Никогда!
Даже этого я лишен! - И в ярости плюнул в меня. Злобно плюнул прямо в
меня.
 Я убежала к себе.
 Он так и не извинился. Но через несколько дней, в течение которых я
избегала его, наша неестественная жизнь потекла как прежде. Ни он, ни
я больше не вспоминали об этом случае.
 И вот сегодня очередной некролог в газете. В одиночестве доканчивая
завтрак, я почувствовала, что в длинной цепи его неудач наступает
кульминационный момент...
 Я чувствовала, что развязка близка, и не знала, то ли бояться, то
ли радоваться. В целом, наверно, я все же была рада. Любая перемена
была бы теперь к лучшему...

x x x

 Он пришел ко мне в комнату до завтрака. Я шила, чтобы занять
чем-нибудь руки. Чтобы занять голову, я включила телевизор.
 - Мне понадобится твоя помощь, - коротко сказал он.
 Последний раз нечто подобное он произнес лет двадцать назад. И
невольно у меня потеплело внутри. Он был болезненно возбужден. На
обычно бледных щеках горели яркие пятна нездорового румянца.
 Я ответила:
 - С радостью. Если, конечно, смогу...
 - Сможешь. Я отпустил своих помощников на месяц в отпуск. Они уедут
в субботу, и в лаборатории останемся только мы с тобой. Я сообщаю тебе
об этом заранее, чтобы ты ничем не занимала следующую неделю.
 Я вся сжалась.
 - Но, Ланселот, ты ведь знаешь, я не смогу тебе помочь в твоей
работе. Я ничего в ней не понимаю.
 - Я это знаю, - в голосе у него прозвучало бесконечное презрение. -
Но тебе и не надо понимать. Все, что от тебя требуется, точно
следовать простейшим инструкциям. Но следовать буквально. Дело в том,
что я открыл наконец кое-что. И на этот раз...
 - О Ланселот! - невольно вырвалось у меня. - Сколько раз я слышала
эту фразу!
 - Слушай меня, ты, идиотка! И хоть раз попробуй вести себя
нормально. На этот раз мне действительно удалось. Никому меня не
опередить. Мое открытие настолько необычно, что ни одному из живущих
физиков, кроме меня, не хватит мозгов додуматься до него. Да и через
тридцать лет не додумаются. Это будет гром среди ясного неба. Я
действительно стану самым знаменитым и великим ученым из когда-либо
родившихся на земле.
 - О Ланселот, я очень рада, рада за тебя!
 - Я сказал - стану. Но могу и не стать. Признание в науке самая
несправедливая вещь на свете. Мне это известно больше, чем кому-либо.
Просто объявить открытие еще далеко не все. Если я так сделаю, они все
тут же навалятся на эти проблемы, и не успеешь глазом моргнуть, как
твое имя уже превратится в исторический анахронизм. А слава достанется
этим бесконечным "последонкам".
 Я думаю, что говорил он со мной тогда, за три дня до осуществления
своего замысла, только по одной-единственной причине - он не мог
больше сдерживать себя. Гордость и тщеславие распирали его, а я была
единственная из всего человеческого рода, достаточно незначительная
сама по себе, чтобы стать свидетелем этой несдержанности... Он
говорил:
 - Я так обставлю мое открытие, так дам этому человечеству по
мозгам, что никому не удастся сравниться со мной...
 Он зашел слишком далеко. И я стала бояться, как бы очередное
разочарование не оказалось для него чрезмерным и не свело бы его с
ума. Я спросила:
 - Ланселот, а скажи на милость, стоит ли так беспокоиться? Почему
не оставить все как есть и не поехать отдыхать? Ты слишком долго и
слишком много работал, Ланселот. Мы могли бы съездить в Европу. Мне
всегда так хотелось...
 Он топнул ногой.
 - Ты когда-нибудь прекратишь свое идиотское нытье!? В субботу
пойдешь со мной в лабораторию...
 Три следующие ночи я спала очень плохо. Таким грубым, в такой
степени заносчивым он никогда раньше не был. Может быть, он уже сошел
с ума?
 Сошел с ума от постоянного разочарования. А случай с некрологом
послужил поводом. Он отослал своих помощников и звал меня в
лабораторию. Но ведь прежде он никогда меня даже не впускал туда.
Неужели он хочет что-то сделать со мной? Безумный эксперимент маньяка?
Или он просто убьет меня?
 Я много раз думала о том, что надо вызвать полицию, убежать, хоть
что-нибудь сделать...
 Но наступало очередное утро, и я понимала, что он не безумец. И
никогда он не сможет причинить мне боль. Даже тот случай, когда он
плюнул, был по существу, далек от идеи насилия в прямом смысле слова.
Никогда в нашей жизни, ни разу не было даже попытки с его стороны
ударить меня или что-нибудь в этом роде...
 И я ждала. В субботу я пошла навстречу тому, что вполне могло быть
моей смертью, пошла послушно, как кролик. Молча вдвоем мы шагали по
тропинке, что вела от дома к лаборатории.
 Уже сама по себе лаборатория показалась мне ужасной. Я неловко
озиралась, сторонилась всего, но Ланселот коротко произнес:
 - Перестань крутиться, никто тебя не укусит. Делай, что я тебе
велю, и смотри туда, куда надо.
 Он повел меня в маленькую комнатку, дверь которой была заперта на
висячий замок. Комнатку почти до отказа занимали странного вида
предметы и огромное количество проводов, которые тянулись во все
стороны.
 - Ты видишь этот стальной тигель? - спросил Ланселот.
 - Вижу, - сказала я.
 Он назвал тиглем небольшой, но глубокий ящичек из толстого металла
с пятнышками ржавчины снаружи. Ящичек закрывала сетка из грубой
проволоки. Он подтолкнул меня, и внутри ящичка я увидела белую мышь.
Поднявшись на задние лапки, она стояла, опираясь передними о
внутреннюю стенку контейнера. Просунутое сквозь сетку рыльце мелко
подрагивало от любопытства, а может быть, и тревоги. Наверное, я
подпрыгнула от страха и неожиданности. Вот так, без предупреждения
увидеть мышь - ужасно. Во всяком случае, для меня это было ужасно.
 Ланселот зарычал:
 - Она тебя не укусит. Стань к стене и смотри!
 Все мои страхи воскресли. Дрожа, я с ужасом ждала, как вот-вот
откуда-нибудь выскочит молния или выдвинется что-нибудь и уничтожит,
раздавит меня, или... или...
 Я зажмурилась. Но ничего не случилось. Со мною, во всяком случае. Я
услышала звук "сс-ши-ип", как будто хлопушка зажглась, но не
выстрелила, и голос Ланселота произнес:
 - Ну?
 Я открыла глаза. Он гордо смотрел на меня, откровенно сияя. Я
стояла и моргала.
 Он сказал:
 - Вот, неужели ты не видишь, дура? Перед твоим носом!
 В полуметре от первого ящика стоял второй. Я не видела, чтобы он
его туда ставил.
 - Ты говоришь об этом втором ящичке? - спросила я.
 - Это не просто второй ящик - это копия первого. Они похожи до
последнего атома. Сравни. Даже пятнышки ржавчины совпадают.
 - Ты сделал второй из первого?
 - Да, но особым способом. Чтобы сотворить материю, надо, как
правило, очень много энергии, невообразимо много. Один грамм двойника
требует полного распада ста граммов урана, и это если не считать
потерь. Главное в моем открытии - это то, что, как выяснилось, объект
можно скопировать в некоторой точке будущего. И для этого почти не
надо энергетических затрат. Конечно, если энергию приложить как
следует. Суть подвига, моя... моя дорогая, заключена в том, что мне
удалось перенести этот возникающий в будущем дубликат в настоящее
время, назад. Иначе говоря, я открыл способ путешествовать во времени.
 Так велик был его триумф, восторг и счастье, что он в самом деле,
обращаясь ко мне, сказал "моя дорогая".
 - Изумительно, - сказала я. Признаться, я и в самом деле была
поражена. - А мышь тоже вернулась?
 Спрашивая, я заглянула внутрь второго контейнера. И вскрикнула.
Второй раз я испытала шок. Внутри была мертвая белая мышь.
 Ланселот чуть покраснел.
 - Это пока недостаток всего дела. Я могу возвратить живую материю,
но уже неживой. Они возвращаются мертвыми.
 - Как это ужасно. Но почему?
 - Не знаю. Я уверен, что копия совершенно идентична оригиналу, атом
к атому. Никаких видимых повреждений. Вскрытия подтверждают это.
 - Ты мог бы спросить, проконсультироваться... - Я умолкла под его
взглядом. И тут же решила про себя больше не давать советов, пока меня
не попросят. По опыту я знала, что всю славу за открытие получит
соавтор.
 Ланселот криво усмехнулся:
 - Я спрашивал. Вскрытия делали опытные биологи и ничего не
обнаружили. Конечно, они не знали, откуда взялись эти животные. И,
естественно, я постарался забрать их прежде, чем что-то случится и
возникнут подозрения. Боже, даже мои у помощники не знают, что я
сделал.
 - Но почему тебе надо держать все это в таком секрете? Почему?
 - Именно потому, что я не могу вернуть мышей живыми. Видимо,
какие-то тонкие молекулярные нарушения мешают этому. Стоит мне
опубликовать результаты, как тут же кому-то еще может прийти в голову,
как этого избежать. Добавив это "чуть-чуть" к моему фундаментальному
открытию, он достигнет славы. Славы во сто крат большей, чем моя,
потому что сможет вернуть живого человека с информацией о будущем.
 Ланселот был прав. Я отчетливо все представила. И зря он сказал
"может прийти в голову". Наверняка придет. Неизбежно. И неважно, что
сделал он, Ланселот. В любом случае он потеряет славу и признание. Я
была уверена в этом.
 - И тем не менее, - продолжал он скорее для себя, чем для меня, - я
не могу ждать. Но я должен объявить свое открытие таким способом,
чтобы оно навсегда оказалось неразрывно связано с моим именем, всегда
ассоциировалось только со мной. Для этого ему должна сопутствовать
драма, его надо так драматизировать, что при любом упоминании о
путешествии во времени просто нельзя было бы не вспомнить обо мне, что
бы ни сделал кто-то другой. Я собираюсь сыграть эту драму, и тебе в
ней отведена роль.
 - Чего ты хочешь от меня, Ланселот?
 - Ты будешь моей вдовой.
 Я вцепилась ему в рукав.
 - Ланселот! Ты... - Я не сумела бы проанализировать клубок
противоречивых чувств, возникших во мне в тот момент.
 Он резко высвободился.
 - Только на время. Я не собираюсь кончать самоубийством. Я хочу
всего лишь перенести себя на три дня в будущее и вернуться.
 - Но ты вернешься мертвым.
 - Только тот "я", который вернется. Настоящий "я" будет жить, как
раньше. Как эта мышь, - его глаза скользнули по щиткам приборов. -
А-а-а, нуль-время. Осталось несколько секунд. Следи за вторым
контейнером с мышью.
 На моих глазах с тем же звуком ящичек исчез.
 - Куда он подевался?
 - В никуда, - сказал Ланселот. - Это была лишь копия. Стоило нам
поравняться с моментом, которому она, эта копия, принадлежала, как она
естественным образом исчезла. Потому что дальше в будущем ее просто
нет. Оригинал - это первая мышь. И она невредима. То же будет и со
мной. Мой дубликат вернется мертвым. Оригинал, то есть я, останется
живым. Через три дня мы с тобой доживем до того мгновения, из которого
мой дубликат был перенесен назад во времени уже мертвым. Как только
этот момент наступит, мой мертвый двойник исчезнет. Останется только
один "я", живой. Ты поняла?
 - Это очень опасно.
 - Но почему?! Раз появляется мой труп, врач регистрирует мою
смерть. Газеты сообщают, что я умер. Похоронное бюро готовится к
похоронам. Тут я воскресну цел и невредим и объясню, как мне это
удалось. Как только это случится, я стану намного больше, чем просто
человек, открывший способ путешествовать во времени. Я стану
человеком, который воскрес из мертвых. Путешествие во времени и
Ланселот Стеббинс - об этом будут кричать все газеты. Мое открытие и я
станут настолько неразрывны, что уже ничто не вытравит моего имени из
любого упоминания о путешествии во времени.
 - Ланселот, - тихо сказала я, - но почему нельзя просто заявить о
твоем открытии? Ты придумал очень сложный путь. Твое открытие и так
сделает тебя достаточно знаменитым, и тогда мы смогли бы уехать в
город и, может быть...
 - Ты когда-нибудь прекратишь эти штучки? Делай, что тебе говорят!

 Я не знаю, сколько времени обдумывал и придумал ли он все это до
того некролога в газете. Или только некролог окончательно натолкнул
его на эту мысль. Я ни в коем случае не хочу сказать, что он был не
умен. Несмотря на то, что ему постоянно так не везло, в его
талантливости и уме никогда не возникало сомнения.
 Своим помощникам перед отъездом он сказал, что собирается в их
отсутствие провести химические эксперименты. Они это
засвидетельствуют, и никому не покажется странным, что он работал с
ядами и отравился, по всей видимости, нечаянно.
 - Об этом ты позаботишься. Полиция должна немедленно связаться с
моими помощниками. Ты знаешь, где их разыскать. И чтобы никаких
разговоров об убийстве или самоубийстве! Простой несчастный случай, и
только! Надо быстро получить свидетельство о смерти и так же быстро
дать сообщения в газеты.
 Тут я спросила:
 - Ланселот, а что, если они найдут тебя настоящего?
 - С чего вдруг? - огрызнулся он. - Если перед тобой лежит труп, с
какой стати ты броситься искать его живую копию? Такое и в голову не
может прийти. Я спокойно просижу это время в той комнатке. Там есть
туалет, а бутербродами я запасусь. - И с сожалением в голосе он
добавил: - Придется обойтись без кофе. Запах кофе ни к чему, если
предполагается, что я умер. Ну да ерунда. Вода там есть, а три дня
можно ради такого случая и потерпеть.
 Я нервничала:
 - Ну а если тебя все-таки обнаружат? Ты живой и ты мертвый...
 Не его, себя пыталась я успокоить, и утешить, и подготовить к
неизбежному провалу.
 Он закричал на меня:
 - Нет! Совсем не то же самое! Все превратится в дешевую я
неудавшуюся мистификацию! Я прославлюсь, но только лишь как дурак!
 - Но, Ланселот, - осторожно произнесла я, - всегда что-нибудь да
срывается.
 - Не на этот раз!
 - Ты всегда говоришь "не на этот раз", и всегда что-нибудь...
 У него побелели от ярости глаза. Он схватил меня за локоть и сжал
его с дикой силой, но я не решилась кричать.
 - Только одно может сорваться, - прошипел он. - Это ты! Если ты
проболтаешься, не сыграешь так, как надо, если ты точно не выполнишь
всего, что я скажу тебе, я, я... - он, казалось, судорожно подыскивал
мне кару. - Я убью тебя!!
 В ужасе я пыталась высвободиться. Но он не отпускал. Удивительно,
каким сильным становился он в ярости.
 - Слушай! Ты принесла мне несчастье. Оно в тебе самой, понимаешь?
Но тут я виню только себя, во-первых, за то, что женился на тебе,
во-вторых, что не развелся с тобой вовремя. Но сейчас наконец пришел
мой час, наступило время, когда вопреки тебе я смогу сделать свою
жизнь легендой. А если ты мне и здесь подгадишь, я действительно убью
тебя! Это не пустые слова, поверь мне!
 Я не сомневалась, что он убьет.
 - Я все сделаю, как ты скажешь, - прошептала я, и он отпустил мою
руку.
 Целый день он возился со своими аппаратами.
 - Никогда не посылал больше ста граммов, - пояснил он спокойно и
задумчиво.
 Я промолчала, но с замиранием сердца подумала: "Не получится".
 На следующий день он так все подготовил, что мне оставалось всего
лишь щелкнуть выключателем. Он заставил меня проделать это вхолостую,
без тока, бесконечное число раз.
 - Теперь ты понимаешь? Понимаешь, что от тебя требуется?
 - Да.
 - Тогда включай, как только загорится лампочка. И ни секундой
раньше!
 "Господи, что-нибудь да сломается", - думала я со страхом.
 - Да, - сказала я вспух.
 Он молча занял свое место. Стоял твердо, не шевелясь. Поверх
лабораторной куртки у него болтался резиновый фартук.
 Лампочка вспыхнула, и... тренировка не прошла даром. Я как автомат
щелкнула выключателем, щелкнула раньше, чем успела подумать,
остановиться или чуть задержаться...
 На одно мгновение передо мной очутились рядышком два Ланселота -
одинаково одетые, только второй был чуть взъерошен. Потом второй вдруг
обмяк и повалился.
 - Отлично! - закричал живой Ланселот и вышел из очерченного на полу
квадрата. - Помоги мне. Возьми его за ноги!
 Я поразилась Ланселоту: как без малейшей гримасы или тени на лице
мог он нести свой собственный труп, свое собственное тело! Но он
ухватил его под мышки и волновался не больше, чем если бы тащил мешок
с картошкой.
 Я взяла второго Ланселота за ноги. Внутри у меня все перевернулось
от этого прикосновения: он был еще теплый. Смерть только что
наступила. Мы вдвоем проволокли тело по коридору, потом вверх по
лестнице, и еще через один коридор в комнату. Ланселот здесь
приготовил все заранее.
 В странного вида реторте булькал раствор. Вокруг в беспорядке
громоздилось химическое оборудование. Без сомнения, беспорядок был
тщательно продуман. Так, чтобы было видно, как здесь шел эксперимент.
Склянка с ярким, бросающимся в глаза ярлычком "Цианистый калий" стояла
на столе, резко выделяясь среди других.
 На поверхности стола валялось несколько кристалликов.
 Ланселот уложил труп так, словно тот упал со стула. Насыпал немного
кристалликов в левую ладонь, на фартук, два или три пристроил на
подбородке.
 - Они поймут, в чем дело, - пробормотал он. Затем он бросил вокруг
последний взгляд. - Ну вот и все. Иди в дом и вызови врача. Ты ему
скажешь, что принесла сюда бутерброды, потому что я заработался, и...
вот об этом. - Он показал мне на разбросанные по полу бутерброды, на
разбитую тарелку, которую я по замыслу будто бы несла и уронила. -
Немного поплачь, но не переигрывай.

 Поплакать для меня не составило ни малейшего труда. Все эти дни я
была на грани истерики. И теперь я с облегчением позволила вылиться
накопившемуся.
 Врач повел себя точно так, как предсказал Ланселот. Склянку с
цианидом заметил сразу. Нахмурился.
 - Боже мой, миссис Стеббинс, он был слишком беззаботным химиком.
 - Наверно, - сказала я сквозь рыдания. - Ему нельзя было самому
этим заниматься. А его помощники в отпуске.
 - Когда с цианидом обращаются как с поваренной солью... - тут врач
назидательно и угрюмо покачал головой. - А теперь, миссис Стеббинс, я
должен вызвать полицию. Отравление случайное, но смерть все равно
насильственная, и полиция...
 - О да, да, вызовите их, - я чуть не укусила себя за губу. Моя
поспешность могла показаться подозрительной.
 Полиция приехала со своим полицейским врачом, который лишь с
отвращением что-то промычал, увидев кристаллы цианида в руке, на
фартуке и на подбородке. Полицейские остались совершенно равнодушны к
происшедшему. У меня спросили только самые необходимые сведения. Имя,
фамилию, возраст... Спросили, в состоянии ли я похоронить за свой
счет. Я сказала "да", и они уехали. Тогда я позвонила в газеты и в два
пресс-агентства. Я просила, если они будут в публикациях цитировать
протоколы, не подчеркивать, что муж проявил неосторожность при
эксперименте. Сказала это тоном человека, который хочет, чтобы ничего
дурного о покойном не говорилось. В конце концов, продолжала я, он был
в основном физиком-ядерщиком, а не химиком. И потом у меня было
какое-то ощущение, сказала я, что с ним творится что-то неладное, и я
будто предчувствовала беду...
 Здесь я точно следовала указаниям Ланселота. И на это клюнули:
"Физик-ядерщик в беде! Шпионы? Вражеские агенты?"
 Репортеры валом валили. Я дала им портрет Ланселота в молодости. И
фотографы тут же его пересняли. Я провела их через главную
лабораторию, чтобы еще были снимки. Никто, ни полиция, ни репортеры,
не заинтересовались запертой на висячий замок комнатой. И даже,
кажется, не заметили ее.
 Я дала репортерам материалы о жизни и научном творчестве
"покойного", которые Ланселот заготовил на этот случай, и рассказала
несколько историй, придуманных Ланселотом с целью показать, как
сочетались в нем человечность и гениальность. Я старалась исполнить
все точно, однако уверенности все-таки не чувствовала. Что-то все же
могло сорваться. Должно сорваться. А случись такое, он во всем обвинит
меня. Я это знала. На этот раз он обещал убить меня.

 На следующий день я принесла ему газеты. Снова и снова он
перечитывал их. Глаза его сияли. В "Нью-Йорк таймс" ему отвели целую
колонку на первой странице внизу слева. "Таймс" не делала тайны из его
смерти. Так же поступили и агентства. Но одна бульварная газетенка
через всю первую страницу разразилась пугающим заголовком:
"Таинственная смерть ученого-атомщика?"
 Он хохотал, читая все это, а просмотрев газеты до конца, вновь
вернулся к началу.
 Потом он поднял голову и пронзительно взглянул на меня:
 - Не уходи. Послушай, что они тут пишут.
 - Я уже все прочитала, Ланселот.
 - Все равно послушай...
 И он прочел все заметки вслух, громко, особо останавливаясь на
похвалах покойному. Затем, сияя от удовольствия, он сказал:
 - Ну что, ты и сейчас еще думаешь, что может сорваться?
 Я неуверенно спросила его, что, мол, будет, если полиция вернется и
поинтересуется, почему мне казалось, что у него неприятности...
 - Ну, об этом ты говорила довольно туманно. А им скажешь, что тебе
снились дурные сны. К тому времени как они решат продолжить
расследование, если они вообще решат, будет слишком поздно.
 В самом деле, все шло как по маслу, но мне не верилось, что так
пойдет и дальше. Странная штука человеческий разум. Он упорствует и
надеется даже тогда, когда надежды нет и не может быть.
 Я сказала:
 - Ланселот, а когда все это кончится и ты станешь по-настоящему
знаменит, тогда ты ведь можешь и отдохнуть, верно? Мы поехали бы в
город и жили бы там...
 - Ты свихнулась. Неужели ты не понимаешь, что, коль скоро меня
признают, я просто обязан буду продолжать начатое? Молодежь ринется ко
мне. Моя лаборатория превратится в гигантский Институт Темпоральных
Исследований. Еще при жизни станут слагать обо мне легенды. Имя мое
так прославится, что в сравнении со мной лучшие будут выглядеть всего
лишь интеллектуальными пигмеями...
 При этих словах он вытянулся и приподнялся на цыпочки. Глаза
горели, будто он уже видел пьедестал, на который его вознесут
современники.
 Последняя моя надежда рухнула. Надежда на клочок личного счастья,
пусть даже крошечного.
 Я тяжело вздохнула.

 Я попросила агента из похоронного бюро не вывозить тело и гроб из
лаборатории до самых похорон в фамильном склепе Стеббинсов на
Лонг-Айленде. Попросила не бальзамировать его, сказав, что буду
держать гроб в большой комнате-холодильнике с температурой около нуля.
 Агент исполнил мою просьбу с явным неудовольствием. Без сомнения,
он что-то заподозрил, и в частную хронику это подозрение все же
просочилось. Мое объяснение, будто я хочу последние дни побыть рядом с
мужем и будто мне хочется, чтобы его помощники смогли проститься с
телом, звучало не очень убедительно.
 Но Ланселот настаивал именно на этом объяснении. Все это были его
слова.
 Когда труп уложили в гроб и посторонние покинули лабораторию, я
пошла проведать Ланселота.
 - Ланселот, - сказала я, - агент был очень недоволен. Боюсь, он
заподозрил нечистое.
 - Превосходно, - удовлетворенно промычал Ланселот.
 - Но...
 - Осталось ждать всего один день. Из-за простого подозрения ничто
не изменится до завтра. А завтра утром труп исчезнет, во всяком
случае, должен исчезнуть...
 - Ты считаешь, он может и не исчезнуть?
 Так я и думала!..
 - Может произойти задержка, или исчезнет чуть раньше. Я никогда еще
не посылал таких тяжелых предметов и не знаю, насколько точны мои
вычисления. Чтобы проверить их, я и решил оставить тело здесь, а не
отправлять его в похоронный дом. Это одна из причин.
 - Но там оно исчезло бы на глазах у свидетелей.
 - Боишься, что заподозрят обман?
 - Конечно.
 Его, видимо, развеселило мое высказывание.
 - Думаешь, скажут: "Почему это он отослал помощников? Почему,
проводя опыты, которые под силу и ребенку, он все же умудрился
отравиться? Почему труп исчез без свидетелей?" А потом добавят: "Вся
эта история с путешествиями во времени - чушь! Он принял наркотики,
впал в каталептическое состояние, что ввело в заблуждение врача".
 - Да, - без особой уверенности согласилась я. (Как он быстро
соображал, однако!)
 - И наконец, - продолжал он, - когда я буду настаивать на том, что
все же решил проблему путешествий во времени, что меня признали
мертвым, потому что я на самом деле был мертв, а потом на самом деле
ожил, тогда ортодоксы с негодованием отвергнут меня, обозвав
обманщиком и мистификатором. Ну что ж, за одну неделю я стану притчей
во языцех по всей земле. Все только об этом и станут говорить. Я же
предложу продемонстрировать опыт перед любой группой компетентных
ученых. Одновременно опыт можно транслировать по межконтинентальному
телевидению. Общественное мнение вынудит ученых присутствовать на
демонстрации опыта. А телевидение наверняка согласится: ему наплевать,
что показывать - чудо или экзекуцию. Если я выиграю - это будет чудо,
проиграю - экзекуция. В любом случае зрителей окажется в избытке. А
это для них главное. И тут я раскроюсь!.. Разве что-нибудь подобное
встречалось когда-нибудь в жизни или в науке?
 На мгновение меня ослепила эта картина. Но что-то косное, привычное
во мне шептало: "Слишком длинный путь, слишком сложно! Наверняка
сорвется!"
 Вечером приехали его помощники и старались изо всех сил проявить
печаль по усопшему. Еще два свидетеля присягнут, что они видели
Ланселота мертвым. Еще два свидетеля внесут сумятицу и помогут
событиям выстроиться в стройную пирамиду его апофеоза.

 С четырех утра мы оба, кутаясь в пальто, сидели в холодильной
комнате и ждали нулевого момента.
 Ланселот, очень возбужденный, непрерывно проверял приборы, что-то
там делал с ними. Его настольный компьютер все время работал, хотя уму
непостижимо, как удавалось Ланселоту застывшими, негнущимися от холода
пальцами набирать нужные цифры.
 Я чувствовала себя совсем несчастной. Холодно. Рядом, в гробу,
труп, и абсолютная неизвестность впереди.
 Казалось, прошла вечность, а мы по-прежнему сидели и ждали. Наконец
Ланселот сказал:
 - Все в порядке. Исчезнет, как я и рассчитывал. В крайнем случае,
на пять минут раньше или позже. Отличная точность для массы в
семьдесят килограммов!
 Он улыбнулся мне, и так же мило он улыбнулся трупу.
 Я обратила внимание, что его куртка, которую он не снимал последние
три дня (в ней он и спал), была вся измята, словно изжевана. Такой она
выглядела и на втором Ланселоте, мертвом, в момент его появления.
 Ланселот, казалось, почувствовал, о чем я думала, или поймал мой
взгляд, потому что быстро посмотрел вниз, на своего двойника, и
произнес:
 - А, это... надо надеть фартук. Мой двойник был в фартуке, когда
появился.
 - А что, если ты не наденешь его? - спросила я.
 - Нет, непременно надо это сделать, это необходимо. Мы должны
походить друг на друга во всем, вплоть до мелочей. Иначе не поверят,
что он и я это один и тот же человек. - У него гневно сузились глаза:
- Ну что, ты и сейчас думаешь, что сорвется?
 - Не знаю, - промямлила я.
 - Боишься, что труп не исчезнет, а вместо него исчезну, например,
я?
 И, не получив ответа, он принялся кричать:
 - Не видишь, что ли, что все переменилось? Не видишь, что все идет,
как задумано? Я стану величайшим ученым из всех живущих на земле!..
Нагрей-ка воды для кофе, - неожиданно успокоился он. - Когда мой дубль
сгинет и я вернусь к жизни, мы отпразднуем это событие стаканчиком
кофе. - Он передал мне банку с растворимым кофе. - После трех дней
воздержания и такой сойдет.
 Замерзшими пальцами я неуклюже возилась с плиткой. Ланселот
отстранил меня и ловко поставил на нее мензурку с водой.
 - Надо подождать немного, - сказал он, поворачивая тумблер в
положение "макс.". Он посмотрел на часы, потом на разные щитки на
стене. - Двойник исчезнет раньше, чем закипит вода. Подойди ко мне и
смотри.
 Он встал над гробом.
 Я медлила.
 - Иди! - приказал он.
 Я подошла.
 Он смотрел вниз, на двойника, с бесконечным наслаждением и ждал. Мы
оба ждали, не отрывая глаз от трупа.
 Раздался звук "пффт", и Ланселот закричал:
 - Минута в минуту!
 Мгновенно мертвое тело исчезло. В открытом гробу осталась пустая
одежда. Костюм был, конечно, не тем, в котором двойник появился. Это
была настоящая одежда, не копия. Она и осталась. Вся теперь там и
лежала. Нижнее белье внутри брюк и рубашки, на рубашке - галстук, и
все это - внутри пиджака. Башмаки опрокинулись. Из них болтались
носки.
 А тело исчезло.
 Я услышала, как кипит вода.
 - Кофе! - приказал Ланселот. - Прежде всего кофе. Потом мы позовем
полицию и газетчиков.
 Я сделала кофе ему и себе. Ему положила обычную порцию сахара, одну
ложку не с верхом, но полную. Даже тогда, в тот момент, когда я была
совершенно уверена, что для него это совсем неважно, привычка взяла
свое.
 Я сделала глоток. Я пью кофе без сливок и без сахара. Это тоже
привычка. Удивительно приятное тепло разлилось по телу.
 Он поднял свою чашку:
 - Ну вот, - сказал он тихо, - я и дождался наконец того, чего ждал
всю жизнь.
 С торжествующим видом он поднес к губам чашку кофе и глотнул. Это
были его последние слова.

 Как только все случилось, на меня напало какое-то исступление. Я
раздела его, надела на него то, что осталось в гробу. Как мне удалось
поднять его и положить в гроб, не знаю. Руки я сложила на груди так,
как и было раньше. Потом я смыла тщательно все следы кофе в раковине и
в комнате. Заодно я вымыла и чашку с сахаром. Я полоскала все до тех
пор, пока от цианида, который я добавила в сахар, не осталось и следа.
 Его куртку и все остальное я отнесла в мусорный ящик, куда раньше я
выбросила такую же одежду двойника. Теперь она исчезла, на ее место я
положила настоящую.
 И стала ждать.
 К вечеру, когда я была уверена, что труп остыл, я позвала
похоронного агента. С какой стати ему было удивляться? Они ожидали
увидеть мертвое тело, они его и увидели. То же самое мертвое тело.
Действительно то же самое. В нем даже цианид был так же, как по
замыслу он должен был быть в первом.
 Думаю, что разницу между умершим двенадцать часов и три с половиной
дня назад могли бы заметить, несмотря на холодильник. Но кому это было
надо?
 Никто и не заметил. Заколотили гроб. Вынесли из дома и похоронили.
 Это было безукоризненное убийство.
 Впрочем, можно ли считать это убийством в полном смысле этого
слова? Ведь когда я дала Ланселоту яд, он уже был официально признан
мертвым. Само собой разумеется, за разъяснениями к юристам я не
собираюсь обращаться.
 Теперь моя жизнь течет тихо и спокойно. Мне такая жизнь по душе. У
меня нет недостатка в деньгах. Я хожу в театр. У меня появились
друзья. И живу я без всяких угрызений совести. Откровенно говоря,
Ланселот все равно никогда не получил бы признания за открытие
путешествий во времени. Движение во времени еще откроют, но никто не
вспомнит имени Ланселота Стеббинса, оно так и останется неизвестным.
Как я и предсказывала. Какие бы планы он ни строил, слава ему была
заказана. Если бы я не убила его, наверняка случилось бы что-нибудь
еще и все бы ему напортило, и тогда он убил бы меня.
 Нет, я живу, не испытывая угрызений совести.
 Я все простила Ланселоту, все, кроме плевка мне в лицо. И все же я
рада за него: пусть недолго, но он был счастлив перед тем, как умер. И
какова ирония судьбы - здесь я тоже оказалась права: ему удалось то,
что недоступно никому из живущих, и он насладился этим в полной мере:
он прочитал свой собственный некролог.

====================




Айзек Азимов. Паштет из гусиной печенки


-----------------


 Isaac asimov. pate de fois gras (1956)
 Перевод с английского Алексея Иорданского.

-----------------



 Я не имею права сообщить вам свое настоящее имя, даже если я бы этого
захотел; к тому же, при существующих обстоятельствах, я и сам этого не хочу.
 Писатель я не ахти какой, если не считать научных статей, так что это
пишет за меня Айзек Азимов.
 Есть несколько причин, почему я выбрал именно его. Во-первых, он
биохимик и понимает, о чем идет речь - во всяком случае, отчасти. Во-вторых,
он неплохо пишет; по крайней мере, он опубликовал довольно много книжек,
хотя, конечно, это не обязательно одно и то же. Но что самое важное - он
может добиться, чтобы его опубликовали в каком-нибудь журнале. А это именно
то, что мне нужно.
 Почему это мне нужно, станет вам ясно из дальнейшего.
 Я не первый, кому довелось увидеть Гусыню. Эта честь выпала на долю
техасского фермера - хлопковода по имени Айен Ангус Мак-Грегор, которому
Гусыня принадлежала до того, как стала казенной собственностью. (Имена,
названия мест и даты, которые я привожу, сознательно мной вымышлены. Напасть
по ним на какой-нибудь след никому не удастся. Можете и не пытаться.)
 Мак-Грегор разводил гусей, видимо, потому, что они поедали сорняки, не
трогая побегов хлопка. Гуси заменяли ему машины для прополки, а к тому же
давали ему яйца, пух и, время от времени, жареную гусятину.
 Летом 1955 года этот фермер прислал в Департамент сельского хозяйства с
дюжину писем, в которых требовал информации о насиживании гусиных яиц.
Департамент выслал ему все брошюры, которые оказались под рукой и имели хоть
какое-то отношение к этому предмету. Но его письма становились все более и
более настойчивыми, и в них все чаще упоминался его "друг", конгрессмен из
тех мест.
 Я оказался втянутым в эту историю только потому что работал в
Департаменте. Я получил приличное агрохимическое образование и к тому же
немного разбираюсь в физиологии позвоночных. (Это вам не поможет. Если вы
думаете, что сумеете из этого извлечь сведения о том, кто я такой, те вы
ошибаетесь.)
 В июле 1955 года я собирался поехать на одно совещание в Сан-Антонио и
мой шеф попросил меня заехать на ферму Мак-Грегора и посмотреть, что можно
для него сделать. Ведь мы - слуги общества, а кроме того мы в конце концов
получили письмо от того конгрессмена, о котором писал Мак-Грегор.
 17 июля 1955 года я встретился с Гусыней.
 Сначала, конечно, я встретился с Мак-Грегором. Это был высокий человек,
лет за пятьдесят, с морщинистым недоверчивым лицом. Я повторил всю
информацию, которую мы ему сообщили раньше, рассказал про инкубаторы, про
важность микроэлементов в питании, добавил кое-какие последние новости о
витамине Е, о кобаламинах и о пользе антибиотиков.
 Он покачал головой. Все это он пробовал, и все равно из яиц ничего не
выводилось. Он привлек к сотрудничеству в этом деле всех гусаков, каких
только мог заполучить, но и это не помогло.
 Что мне было делать? Я государственный служащий, а не архангел Гавриил.
Все, что мог, я ему рассказал, и если яйца все равно не насиживаются,
значит, они для этого не годятся. Вот и все. Я вежливо спросил, могу ли я
посмотреть его гусей, просто чтобы потом никто не сказал, будто я не сделал
все, что мог. Он ответил:
 - Не гусей, мистер. Это одна гусыня.
 Я сказал:
 - А можно посмотреть эту одну гусыню?
 - Пожалуй, что нет.
 - Ну, тогда я больше ничем не смогу вам помочь. Если это всего одна
гусыня, то с ней просто что-то неладно. Зачем беспокоиться из-за одной
гусыни? Съешьте ее.
 Я встал и протянул руку за шляпой. Он сказал: "Подождите", и я
остановился. Губы его сжались, глаза сошурились - он молча боролся с собой.
Потом он спросил:
 - Если я вам кое-что покажу, вы никому не расскажете?
 Он не был похож на человека, способного поверить чьему-либо клятвенному
обещанию хранить тайну, но он как будто уже так отчаялся, что другого выхода
не видел.
 Я начал:
 - Если это что-нибудь противозаконное...
 - Ничего подобного, - огрызнулся он.
 И тогда я пошел за ним в загон около дома, который был обнесен колючей
проволокой, заперт на замок и содержал одну гусыню. Ту Самую Гусыню.
 - Вот Гусыня, - сказал он. Это было произнесено так, что прописная
буква слышалась вполне явственно.
 Я уставился на нее. Это была гусыня как гусыня, ей-богу - толстая,
самодовольная - и раздражительная. Я произнес "гм" в наилучшей
профессиональной манере.
 Мак-Грегор сказал:
 - А вот одно из ее яиц. Оно было в инкубаторе. Ничего не получается.
 Он достал яйцо из обширного кармана комбинезона. Держал он его с
каким-то странным напряжением.
 Я нахмурился. С яйцом было что-то не ладно. Оно было меньше и круглее
обычных.
 Мак-Грегор сказал:
 - Возьмите.
 Я протянул руку и взял его. Вернее, попытался взять. Я приложил в
точности такое усилие, какого должно было заслуживать подобное яйцо, но оно
попросту выскользнуло у меня из пальцев. Пришлось взять его покрепче.
 Теперь я понял, почему Мак-Грегор так странно держал яйцо. Оно весило
граммов восемьсот. (Говоря точнее, когда мы потом его взвесили, масса его
оказалась равной 852,6 грамма.)
 Я уставился на яйцо, которое лежало у меня на руке и давило на нее, а
Мак-Грегор кисло усмехнулся:
 - Бросьте его, - сказал он.
 Я только взглянул на него, а он взял яйцо у меня из руки и уронил его
сам.
 Яйцо тяжело шлепнулось на землю. Оно не разбилось. Не разбрызгалось
каплями белка и желтка. Оно просто лежало на том месте, куда упало.
 Я снова поднял его. Белая скорлупа раскололась в том месте, где яйцо
ударилось о землю. Осколки отлетели, и изнутри светилось что-то
тускло-желтое.
 У меня задрожали руки. Непослушными пальцами я все же облупил еще
немного скорлупы и уставился на это желтое.
 Никаких анализов не требовалось. Я и так понял, что это такое.
 Передо мной была Гусыня!
 Гусыня, Которая Несла Золотые Яйца!
 Вы мне не верите. Я знаю. Вы решили, что это очередная мистификация.
 Очень хорошо! Я и рассчитывал, что вы так подумаете. Позже я объясню,
почему.
 Пока что первой моей задачей было уговорить Мак-Грегора расстаться с
этим золотым яйцом. Я был близок к истерике. Если бы понадобилось, я был
почти готов оглушить его, отнять яйцо и удрать.
 Я сказал:
 - Я дам вам расписку. Я гарантирую вам оплату. Я сделаю все, что можно.
Послушайте, мистер Мак-Грегор, вам от этих яиц все равно нет никакой пользы.
Продать золото вы не сможете, пока не объясните, откуда оно у вас. Хранить
его у себя запрещено законом. А как вы сможете это объяснить? Если
правительство...
 - Я не хочу, чтобы правительство совало нос в мои дела, - упрямо заявил
он.
 Но я был вдвое упрямее. Я не отставал от него. Я молил, кричал. Я
угрожал. Это продолжалось не один час. Буквально. В конце концов я написал
расписку, и Мак-Грегор проводил меня до машины. Когда я отъехал, он стоял
посреди дороги, глядя мне вслед.
 Больше он этого яйца не видел. Конечно, стоимость золота (656 долларов
47 центов после удержания налогов) была ему возвращена, но правительство тут
не прогадало.
 Если подумать о потенциальной ценности этого яйца...
 О потенциальной ценности! В этом-то и заключена вся ирония положения.
Поэтому я и печатаю эту статью.

 Отдел Департамента сельского хозяйства, в котором я служу, возглавляет
Луис П. Бронстейн. (Можете не пытаться его разыскать. Если вам угодно
получить дополнительную дезинформацию, то "П" - значит "Питтсфилд".) Мы с
ним в хороших отношениях, и я чувствовал, что могу все ему рассказать, не
рискуя после этого оказаться под строгим врачебным надзором. И все-таки я не
стал искушать судьбу. Я взял яйцо с собой и, добравшись до самого скользкого
места, просто положил его на стол.
 Поколебавшись, Луис дотронулся до яйца пальцем, как будто оно было
раскаленное.
 Я сказал:
 - Поднимите.
 Он поднял его, как и я, со второй попытки.
 Я сказал:
 - Это желтый металл, и это могла бы быть латунь, только это не латунь,
потому что в концентрированной азотной кислоте он не растворяется. Я уже
пробовал. Золотая там только оболочка, потому что яйцо можно сплющить под
небольшим давлением. Кроме того, если бы оно было сплошь золотым, то весило
бы больше четырех килограммов.
 Бронстейн произнес:
 - Может это мистификация?
 - Мистификация с настоящим золотом? Вспомните - когда я впервые увидел
эту штуку, она была вся покрыта настоящей скорлупой. Кусочек скорлупы было
легко исследовать. Карбонат кальция. Это подделать трудно. А если мы
заглянем внутрь яйца (я не хотел делать это сам) и найдем настоящий белок и
настоящий желток, то вопрос будет решен, потому что это подделать вообще
невозможно. Конечно, дело заслуживает официального расследования.
 - Но как же я пойду к начальству...
 Он уставился на яйцо.
 Но в конце концов он все-таки пошел. Почти целый день он звонил по
телефону и потел. Взглянуть на яйцо пришли один или два больших начальника
из нашего Департамента.
 Так начался проект "Гусыня". Это было 20 июля 1955 года.
 С самого начала я был уполномоченным по расследованию и номинально
руководил им до конца, хотя вскоре дело вышло за пределы моей компетенции.
 Мы начали с одного яйца. Его средний радиус составлял 35 мм (длинная
ось - 72 мм, короткая ось - 68 мм). Золотая оболочка была толщиной 2,45 мм.
Позже, исследовав другие яйца, мы обнаружили, что эта цифра довольно высока.
Средняя толщина оболочки оказалась 2,1 мм.
 Внутри было настоящее яйцо. Оно выглядело, как яйцо, и пахло, как яйцо.
 Содержимое яйца было проанализировано. Органические компоненты
оказались близки к норме. Белок на 9,7 процентов состоял из альбумина.
Желток имел в общем нормальный состав. У нас не хватило материала, чтобы
определить содержание микросоставляющих; позже, когда в нашем распоряжении
оказалось больше яиц, мы это сделали, но не нашли ничего необычного в
содержании витаминов, коферментов, нуклеотидов, сульфгидрильных групп и тому
подобного.
 Одним из самых важных грубых отклонений от нормы, какие мы обнаружили,
было поведение яйца при нагревании. Когда нагрели небольшую часть желтка, он
сварился вкрутую почти мгновенно. Мы дали кусочек этого крутого яйца мыши.
Она съела его и осталась жива.
 Еще кусочек отщипнул я. Этого было слишком мало, чтобы по-настоящему
почувствовать вкус, но тем не менее меня затошнило. Самовнушение, вероятно.
 Этими опытами руководил Борис В. Финли, консультант нашего Департамента
и сотрудник биохимического факультета Темплского университета. По поводу
варки яйца он заявил:
 - Легкость, с которой белки яйца денатурируют под действием тепла,
говорит о том, что они уже частично денатурированы. А если иметь в виду
состав оболочки, то нужно признать, что в этом повинно золото.
 Часть желтка была исследована на присутствие неорганических веществ, и
оказалось, что яйцо богато ионами хлораурата - одновалентными ионами,
содержащими атом золота и четыре атома хлора; химическая формула их AuCl4.
(Символ "Au", обозначающий золото, происходит от латинского названия золота
- "аурум".) Когда я говорю, что содержание хлораурата было высоким, имею в
виду, что его было 3,2 части на тысячу, то есть 0,32 процента. Этого
достаточно, чтобы образовалось нерастворимое комплексное соединение золота с
белком, которое легко свертывается.
 Финли сказал:
 - Ясно, что это яйцо не может насидеться. Так же, как и любое другое
подобное яйцо. Оно отравлено тяжелым металлом. Может быть, золото и красивее
свинца, но для белков оно столь же ядовито.
 Я мрачно добавил:
 - По крайней мере, можно не опасаться, что эта штука протухнет.
 - Совершенно верно. В этом хлорно-золотоносном супе не станет жить ни
одна уважающая себя бактерия.
 Наконец был готов спектрографический анализ золота из оболочки яйца.
Оно было фактически чистым. Единственной примесью, которую удалось
обнаружить, было - железо в количестве до 0,23 процента. В желтке содержание
железа тоже было вдвое выше нормы. Однако тогда мы не обратили на это
внимания.
 Через неделю после того, как был основан проект "Гусыня", в Техас
отправилась целая экспедиция. Туда поехали пять биохимиков (тогда еще, как
видите, главный упор делался на биохимию), три грузовика оборудования и
воинское подразделение. Я, конечно, поехал тоже.
 Сразу по прибытии мы изолировали ферму Мак-Грегора от всего мира.
 Это была, знаете, счастливая идея - все эти меры безопасности, которые
мы приняли с самого начала. Рассуждали мы тогда неверно, но результат
оказался удачным.
 Департамент хотел, чтобы проект "Гусыня" держали в секрете - на первых
порах просто из-за не покидавшего нас опасения, что это все-таки окажется
грандиозной мистификацией, а мы не могли себе позволить такую неудачную
рекламу. А если это не было мистификацией, то мы не хотели навлечь на себя
нашествие репортеров.
 Подлинное значение всей этой истории стало вырисовываться лишь
значительно позже, спустя много времени после того, как мы приехали на ферму
Мак-Грегора.
 Мак-Грегор, естественно, был недоволен тем, что вокруг него
расположилось столько людей и оборудования. Он был недоволен тем, что Гусыню
объявили казенным имуществом. Он был недоволен тем, что конфисковали ее
яйца.
 Все это ему не нравилось, но он дал свое согласие, если можно назвать
это согласием, когда в момент переговоров на заднем дворе вашей усадьбы
собирают пулемет, а в самый разгар спора под окнами маршируют десять солдат
с примкнутыми штыками.
 Конечно, он получил компенсацию. Что для правительства значат деньги?
 Гусыне тоже кое-что не нравилось. Например, когда у нее брали кровь на
анализ. Делать это под наркозом мы не решались, чтобы ненароком не нарушить
ее обмен веществ, и каждый раз двоим приходилось ее держать. Вы когда-нибудь
пробовали держать рассерженную гусыню?
 Гусыня находилась под круглосуточной охраной, и любому, кто допустил
бы, чтобы с ней что-нибудь случилось, грозил трибунал. Если кто-нибудь из
тех солдат прочтет эту статью, он может догадаться, в чем было тогда дело.
При этом у него должно хватить ума, чтобы держать язык за зубами. По крайней
мере, если он соображает, что для него хорошо и что плохо, он будет
помалкивать.
 Кровь Гусыни подвергли всем возможным исследованиям. Она содержала 2
части на 100 000 хлораурата. Кровь, взятая из печеночной вены, была им еще
богаче почти 4 части на 100 000.
 - Печень, - проворчал Финли.
 Мы сделали рентгеновские снимки. На негативе печень выглядела как
светло-серая туманная масса, более светлая, чем окружающие органы, так как
она поглощала больше рентгеновских лучей, потому что содержала больше
золота. Кровеносные сосуды казались светлее, чем сама печень, а яичники были
чисто белыми. Сквозь них рентгеновские лучи не проходили вовсе.
 В этом был какой-то смысл, и в своем первом докладе Финли изложил его с
наибольшей возможной прямотой.
 Доклад содержал, в неполном пересказе, следующее:
 "Хлораурат выделяется печенью в ток крови. Яичники действуют в качестве
ловушки для этого иона, который здесь восстанавливается до металлического
золота и отлагается в оболочке развивающегося яйца. Невосстановленный
хлораурат в относительно высокой концентрации содержится в развивающемся
яйце.
 Почти не вызывает сомнения, что Гусыня использует этот процесс, чтобы
избавиться от атомов золота, которые несомненно отравили бы ее, если бы им
позволить накопиться. Выделение отбросов через содержимое яйца - вероятно,
редкость в животном мире, даже уникальный случай, но нельзя отрицать, что
благодаря этому Гусыня остается в живых.
 Однако, к несчастью, яичники локально отравлены до такой степени, что
яиц кладется мало, вероятно, не больше, чем нужно, чтобы избавиться от
накапливающегося золота, и эти немногие яйца определенно не могут
насиживаться".
 Вот и все, что он написал. Но нам, остальным, он сказал:
 - Остается еще один вопрос...
 Я знал, что это за вопрос. Все мы это знали.
 Откуда берется золото?

 На этот вопрос пока не было ответа, если не считать некоторых
негативных результатов. В пище Гусыни золота не обнаруживалось, никаких
золотоносных камешков, которые она могла бы глотать, поблизости не было.
Нигде в округе в почве не было следов золота, а обыск дома и усадьбы ничего
не дал. Там не было ни золотых монет, ни золотых украшений, ни золотой
посуды, ни часов, и вообще ничего золотого. Ни у кого на ферме не было даже
золотых зубов.
 Конечно, было обручальное кольцо миссис Мак-Грегор, но оно было всего
одно за всю ее жизнь, и его она носила на пальце.
 Откуда же берется золото?

 Первые намеки на ответ мы получили 16 августа 1955 года.
 Альберт Невис, из университета имени Пэрдью, ввел Гусыне желудочный
зонд (еще одна процедура, против которой она энергично возражала), собираясь
исследовать содержимое ее пищеварительного тракта. Это были все те же наши
поиски внешнего источника золота.
 Золото было найдено, но лишь в виде следов, и были все основания
предположить, что эти следы сопровождают выделение пищеварительных соков и
поэтому имеют внутреннее происхождение.
 Тем не менее обнаружилось еще кое-что. Во всяком случае, отсутствие
кое-чего.
 Невис при мне пришел в кабинет Финли, расположенный во временной
постройке, которую мы соорудили почти за одну ночь поблизости от гусятника.
Он сказал:
 - У Гусыни мало желчного пигмента. В содержимом двенадцатиперстной
кишки его почти нет.
 Финли нахмурился и произнес:
 - Возможно, функции печени совершенно расстроены из-за концентрации
золота. Может быть, она вовсе не выделяет желчи.
 - Выделяет, - сказал Невис. - Желчные соли присутствуют в нормальном
количестве. По крайней мере, близко к норме. Не хватает именно желчного
пигмента. Я сделал анализ кала, и это подтвердилось. Желчного пигмента нет.
 Здесь позвольте мне кое-что объяснить. Желчные соли - это вещества,
которые печень выделяет в желчь, и в ее составе они изливаются в верхнюю
часть тонкого кишечника. Эти вещества похожи на моющие средства: они
помогают превращать жиры нашей пищи (и пищи Гусыни) в эмульсию и в виде
мелких капелек распределить их в водном содержимом кишечника. Такое
распределение, или, если хотите, гомогенизация, облегчает переваривание
жиров.
 Но желчные пигменты - вещества, которых не оказалось у Гусыни - это
нечто совершенно другое. Печень производит их из гемоглобина - красного
белка крови, переносящего кислород. Использованный гемоглобин расщепляется в
печени. Отщепленная часть - гем - представляет собой кольцеобразную молекулу
(ее называют порфирином) с атомом железа в центре. Печень извлекает из нее
железо и запасает для будущего употребления, а потом расщепляет и оставшуюся
кольцеобразную молекулу. Этот расщепленный порфирин и образует желчный
пигмент. Он окрашивается в коричневатый или зеленоватый цвет (в зависимости
от дальнейших химических превращений) и выделяется в желчь.
 Организму желчный пигмент не нужен. Он изливается в желчь как отброс,
проходит сквозь кишечник и выделяется с экскрементами. Именно он определяет
их цвет.
 У Финли заблестели глаза.
 - Похоже на то, - сказал Невис, - что порфирины расщепляются у нее в
печени не так, как полагается. Вам это не кажется?
 Конечно, казалось.
 После этого всех охватило лихорадочное возбуждение. Это было первое
обнаруженное у Гусыни отклонение в обмене веществ, не имеющее прямой связи с
золотом.
 Мы сделали биопсию печени (это значит, что из печени Гусыни был взят
цилиндрический кусочек ткани). Гусыне было больно, но вреда ей это не
причинило. Кроме того, мы сделали новые анализы крови.
 На этот раз мы выделили из крови гемоглобин, а из нашего образца печени
- немного цитохромов (цитохромы - это окисляющие ферменты, которые тоже
содержат гем). Мы выделили гем, и в кислом растворе часть его выпала в
осадок в виде ярко-оранжевого вещества. К 22 августа 1955 года мы получили 5
микрограммов этого соединения.
 Оранжевое вещество было подобно гему, но это не был гем. В геме железо
может находиться в виде двухвалентного или трехвалентного иона. У оранжевого
вещества, которое мы отделили от гема, с порфириновой частью молекулы все
было в порядке. Но металл в центре кольца был золотым - точнее,
трехвалентным ионом золота. Мы назвали это соединение ауремом - простое
сокращение слов "золотой гем".
 Аурем оказался первым содержащим золото органическим соединением,
когда-либо обнаруженным в природе. При обычных условиях это вызвало бы
сенсацию в биохимическом мире. Но теперь это были пустяки - сущие пустяки в
сравнении с новыми горизонтами, которые открывало само существование аурема.
 Оказывается, печень Гусыни не расщепляла гем до желчного пигмента.
Вместо этого она превращала его в аурем, заменяя железо золотом. Аурем, в
равновесии с хлорауратом, попадал в ток крови и переносился в яичники, где
золото выделялось, а порфириновая часть молекулы удалялась посредством
какого-то еще неизвестного механизма.
 Дальнейшие анализы показали, что 29 процентов содержавшегося в крови
Гусыни золота переносилось в составе плазмы в виде хлораурата. Остальные 71
процент содержались в красных кровяных тельцах в виде "ауремоглобина"
 Была сделана попытка ввести в кровь Гусыни метку из радиоактивного
золота, чтобы проследить за радиоактивностью плазмы крови и красных кровяных
телец и узнать, с какой скоростью молекулы ауремоглобина перерабатываются в
яичниках. Нам казалось, что ауремоглобин должен был удаляться гораздо
медленнее, чем растворенный в плазме хлораурат. Однако эксперимент не
удался: мы вообще не смогли зарегистрировать радиоактивность. Мы сочли это
результатом своей неопытности - никто из нас не был специалистом по
изотопам. Это было большой ошибкой, потому что неудача эксперимента на самом
деле имела огромное значение, и, не осознав этого, мы потеряли несколько
дней.
 Конечно, с точки зрения переноса кислорода ауремоглобин бесполезен, но
на его долю приходилось всего около 0,1 процента от общего количества
гемоглобина красных кровяных телец, так что на газообмене в организме Гусыни
это не сказывалось.
 В результате вопрос о том, откуда же берется золото, оставался
открытым. Первым сделал решающее предположение Невис. На совещании нашей
группы вечером 25 августа 1955 года он сказал:
 - А может быть, Гусыня не замещает железо на золото? Может быть, она
превращает железо в золото?
 До того как я лично познакомился с Невисом в то лето, я знал его по
публикациям (его темой была химия желчи и работа печени) и всегда считал его
осторожным и здравомыслящим человеком. Пожалуй, даже слишком осторожным.
Никто не мог бы и подумать, что он способен сделать такое совершенно нелепое
заявление.
 Это свидетельствовало о той атмосфере отчаяния и морального разложения,
которая окружила проект "Гусыня".
 Отчаяние вызывал тот факт, что золоту было просто неоткуда взяться -
буквально неоткуда. Гусыня выделяла по 38,9 г золота в день на протяжении
многих месяцев. Это золото должно было откуда-то поступать, а если этого не
происходило - а этого абсолютно не происходило - то, значит, оно должно было
из чего-то вырабатываться.
 Моральное разложение, из-за которого мы всерьез отнеслись к этой второй
альтернативе, объяснялось попросту тем, что перед нами была Гусыня, Которая
Несла Золотые Яйца; отрицать это было нельзя. А раз так, то все было
возможно. Мы оказались в каком-то сказочном мире и потеряли чувство
реальности.
 Финли всерьез начал обсуждение этого варианта.
 - В печень, - сказал он, - поступает гемоглобин, а выходит оттуда
немного ауремоглобина. В золотой оболочке яиц содержится единственная
примесь - железо. В желтке яиц в повышенном количестве содержатся то же
золото и отчасти железо. Во всем этом есть какой-то смысл. Ребята, нам нужна
помощь.
 Помощь нам, действительно, была необходима. Так начался последний этап
нашей работы. Этот этап, величайший и самый важный из всех, потребовал
участия физиков-ядерщиков.

 5 сентября 1955 года из Калифорнийского университета прибыл Джон Л.
Биллингс. Кое-какое оборудование он привез с собой, остальное было
доставлено в течение ближайших недель. Выросли новые временные постройки. Я
уже мог предвидеть, что не пройдет и года, как вокруг Гусыни образуется
целый научно-исследовательский институт...
 Вечером пятого числа Биллингс принял участие в нашем совещании. Финли
ввел его в курс дела и сказал:
 - С этой идеей о превращении железа в золото связано великое множество
серьезных проблем. Во-первых, общее количество железа в Гусыне может быть
всего порядка половины грамма, а золота производится около сорока граммов в
день.
 У Биллингса оказался чистый, высокий голос. Он сказал:
 - Самая трудная проблема не в этом. Железо находится в самом низу
энергетической кривой, а золото - гораздо выше. Чтобы грамм железа
превратить в грамм золота, нужно примерно столько же энергии, сколько дает
распад грамма урана-235.
 Финли пожал плечами:
 - Эту проблему я оставляю вам.
 - Дайте мне подумать, - сказал Биллингс.
 Он не ограничился размышлениями. В частности, он взял у Гусыни свежие
образцы гема, сжег их и послал получившуюся окись железа в Брукхейвен на
изотопное исследование.
 Когда пришел анализ, у Биллингса захватило дыхание. Он сказал:
 - Здесь нет железа-56.
 - А как остальные изотопы? - сразу же спросил Финли.
 - Все тут, - ответил Биллингс, - в соответствующих соотношениях, но
никаких следов железа-56.
 Здесь мне снова придется кое-что объяснить. Обычное железо состоит из
четырех изотопов. Это разновидности атомов, которые различаются атомным
весом. Атомы железа с атомным весом 56, или железо-56, составляют 91,6
процента всех атомов железа. Остальные атомы имеют атомные веса 54, 57 и 58.
 Железо, содержавшееся в геме Гусыни, состояло только из железа-54,
железа-57 и железа-58. Вывод напрашивался сам собой. Железо-56 исчезло,
остальные изотопы нет; а это означало, что происходит ядерная реакция.
Только ядерная реакция может затронуть один изотоп и оставить в покое
остальные. Любая обычная химическая реакция должна была вовлекать в себя все
изотопы в равной мере.
 - Но это энергетически невозможно, - воскликнул Финли.
 Говоря это, он хотел всего-навсего слегка съязвить по поводу самой
первой реплики Биллингса. Мы, биохимики, хорошо знаем, что в организме идет
множество реакций, требующих затраты энергии, и что проблема решается так:
реакция, потребляющая энергию, сопрягается с реакцией, выделяющей энергию.
 Но химические реакции выделяют или поглощают лишь несколько килокалорий
на моль. Ядерные же реакции выделяют или поглощают миллионы килокалорий.
Значит, чтобы обеспечить энергией ядерную реакцию, нужна другая ядерная
реакция, в ходе которой энергия выделяется.
 Два дня мы не видели Биллингса.
 Когда он вновь появился, то сказал:
 - Послушайте! В ходе реакции, служащей источником энергии, должно
выделяться ровно столько же энергии на участвующее в ней ядро, сколько
требуется, чтобы шла реакция, поглощающая энергию. Если энергии поступает
хотя бы чуть меньше, то реакция не пойдет. Если ее поступает хотя бы чуть
больше и если учесть астрономическое число участвующих в реакции ядер, то
лишняя энергия в доли секунды превратила бы Гусыню в пар.
 - Ну и что? - спросил Финли.
 - Так вот, количество возможных реакций очень ограничено. Я смог найти
только одну подходящую систему. Если кислород-18 превращается в железо-56,
то при этом выделяется достаточно энергии, чтобы превратить железо-56 дальше
в золото-197. Это похоже на катанье с гор, когда санки спускаются с одной
горки и тут же въезжают на другую. Придется это проверить.
 - Каким образом?
 - Во-первых, давайте установим изотопный состав кислорода в крови
Гусыни.
 Кислород воздуха содержит три стабильных изотопа, главным образом
кислород-16. На кислород-18 приходится только один атом из 250.
 Еще один анализ крови. Содержащаяся в ней вода была подвергнута
перегонке в вакууме, и часть ее пошла в масс-спектрограф. Кислород-18 в ней
был, но только один атом из 1300. Почти 80 процентов ожидаемого количества
кислорода-18 в крови не оказалось.
 Биллингс сказал:
 - Это косвенное доказательство. Кислород-18 расходуется. Он постоянно
поступает в организм Гусыни с кормом и водой, но он все-таки расходуется.
Вырабатывается золото-197. Железо-56 является промежуточным продуктом, и так
как реакция, в которой оно расходуется, идет быстрее, чем реакция, в которой
оно образуется, то оно не может достигнуть заметной концентрации, и
изотопный анализ показывает его отсутствие.
 Мы этим не удовлетворились и попробовали еще один эксперимент. Целую
неделю Гусыню поили водой, обогащенной кислородом-18. Выделение золота почти
немедленно повысилось. К концу недели она вырабатывала его по 45,8 г в день,
в то время как содержание кислорода-18 в тканях ее тела осталось не выше,
чем прежде.
 - Сомнений нет, - произнес Биллингс. Он переломил карандаш и встал. -
Эта Гусыня - живой ядерный реактор.

 Очевидно, Гусыня представляла собой результат мутации.
 Для того, чтобы произошла мутация, требовалось, помимо всего прочего,
радиоактивное облучение, а это наводило на мысль о ядерных испытаниях,
которые проводились в 1952 - 1953 годах в нескольких сотнях миль от фермы
Мак-Грегора. (Если вам придет в голову, что в Техасе ядерные испытания
никогда не проводились, то это свидетельствует о двух вещах: во-первых, я
вам не сообщаю всего, что знаю, и во-вторых, вы сами много чего не знаете.)
 Вряд ли когда-либо за всю историю атомного века так тщательно изучался
радиоактивный фон и так скрупулезно анализировались радиоактивные
составляющие почвы. Были подняты архивы. Неважно, что они оказались
совершенно секретными. К этому времени проекту "Гусыня" придавалось самое
первостепенное значение, какое только было возможно.
 Изучались даже метеорологические данные, чтобы проследить за поведением
ветров во время испытаний.
 Выяснились два обстоятельства.
 Первое. Радиоактивный фон на ферме был чуть выше нормы. Спешу добавить
- не настолько, чтобы причинить какой-нибудь вред. Однако были сведения о
том, что в то время, когда родилась на свет Гусыня, ферма была задета краем
по меньшей мере двух радиоактивных облаков. Снова спешу добавить, что
никакой реальной опасности они не представляли.
 Второе, Гусыня, единственная из всех гусей на ферме, по сути дела
единственное из всех живых существ на ферме, которых мы смогли исследовать,
включая людей, не обнаруживала вообще никакой радиоактивности. Только
подумайте: все что угодно обнаруживает следы радиоактивности (это и имеют в
виду, когда говорят о радиоактивном фоне). Но Гусыня не обнаруживала никакой
радиоактивности.
 В декабре 1955 года Финли представил доклад, который можно пересказать
следующим образом:
 "Гусыня представляет собой результат в высшей степени необычной мутации
и родилась в обстановке высокой радиоактивности, которая способствовала
мутациям вообще и сделала данную мутацию особенно благоприятной.
 Гусыня обладает ферментными системами, способными катализировать
различные ядерные реакции. Состоят ли эти системы из одного или нескольких
ферментов, неизвестно. О природе этих ферментов тоже ничего неизвестно.
Теоретически невозможно объяснить, как могут ферменты катализировать ядерные
реакции, поскольку последние связаны с взаимодействиями частиц, на пять
порядков более сильными, чем в обычных химических реакциях, которые обычно
катализируют ферменты.
 Сущность происходящего ядерного процесса состоит в превращении
кислорода-18 в золото-197. Кислород-18 изобилует в окружающей среде,
присутствует в значительных количествах в воде и во всех органических
кормах. Золото-197 выделяется из организма через яичники. Известен один
промежуточный продукт реакции - железо-56, а тот факт, что в этом процессе
образуется ауремоглобин, позволяет предположить, что в состав участвующего в
нем фермента или ферментов входит гем в качестве активной группы.
 Значительные усилия были направлены на то, чтобы оценить возможное
значение этого процесса для Гусыни. Кислород-18 для нее безвреден, а
удаление золота-197 представляет значительные трудности, само оно
потенциально ядовито и является причиной ее бесплодия. Синтез золота мог
понадобиться для того, чтобы избежать какой-то более серьезной опасности.
Такая опасность..."

 Когда вы просто читаете об этом в докладе, все это кажется вам таким
спокойным и логичным. На самом деле я никогда еще не видел, чтобы человек
был так близок к апоплексическому удару и после этого остался в живых, как
это удалось Биллингсу, когда он узнал о нашем эксперименте с радиоактивным
золотом, о котором я вам уже рассказал - когда мы не обнаружили в Гусыне
радиоактивности и отбросили результаты как бессмысленные. Он снова и снова
спрашивал, как же это мы могли счесть неважным исчезновение радиоактивности.
 - Вы, - кричал он, - ничем не отличаетесь от того новичка-репортера,
которого послали дать отчет о великосветском венчании и который, вернувшись,
заявил, что писать ему не о чем, потому что жених не явился. Вы скормили
Гусыне радиоактивное золото и потеряли его. Мало того, вы не обнаружили в
Гусыне никакой естественной радиоактивности. Никакого углерода-14. Никакого
калия-40. И вы решили, что это неудача!
 Мы начали кормить Гусыню радиоактивными изотопами. Сначала осторожно,
но к концу января 1956 года она получала их просто в лошадиных дозах.
 Гусыня оставалась нерадиоактивной.
 - Все это означает не что иное, - сказал Биллингс, - как то, что этот
ядерный процесс в Гусыне, катализируемый ферментами, ухитряется превращать
любой нестабильный изотоп в стабильный.
 - Это полезно, - заметил я.
 - Полезно? Но это же замечательно! Это великолепное защитное средство
от опасностей века! Послушайте, при превращении кислорода-18 в золото-197
должно высвобождаться по восемь с чем-то позитронов на атом кислорода. А как
только каждый позитрон соединится с электроном, должны испускаться
гамма-лучи. Но и гамма-лучи не наблюдаются! Гусыня должна обладать
способностью поглощать гамма-излучение без вреда для организма.
 Мы облучили Гусыню гамма-лучами. С увеличением дозы у нее было
повысилась температура, и мы в панике прекратили опыт. Но это была не
лучевая болезнь, а простая лихорадка. Прошел день, температура упала, и
Гусыня снова была как новенькая.
 - Вы понимаете, что это такое? - вопрошал Биллингс.
 - Научное диво, - сказал Финли.
 - Боже мой, неужели вы не видите здесь возможности практического
применения? Если бы мы могли выяснить механизм этого процесса и
воспроизвести его в пробирке, мы получили бы прекрасный метод уничтожения
радиоактивных отходов! Самое важное, что не позволяет нам перевести всю
экономику на атомную энергию - это мысль о том, что же делать с
радиоактивными изотопами, образующимися в ходе реакции. Пропустить их через
бассейны с препаратами этого фермента - и все! Стоит нам найти механизм,
джентльмены, и можно не беспокоиться о радиоактивных осадках. Мы нашли бы и
средство от лучевой болезни. Стоит слегка изменить механизм, и Гусыня сможет
вырабатывать любой нужный нам элемент. Как насчет яичной скорлупы из
урана-235? Механизм! Механизм!

 Он, конечно, мог кричать "Механизм!" сколько угодно. Толку от этого не
было.
 Все мы сидели сложа руки и уставившись на Гусыню.
 Если бы яйца хоть насиживались. Если бы мы могли получить выводок гусей
- ядерных реакторов...
 - Это должно было случаться и раньше, - сказал Финли. - Легенды о таких
птицах должны были на чем-то основываться.
 - Может быть, подождем? - предложил Биллингс.
 Если бы у нас было стадо таких гусей, мы могли бы разобрать несколько
штук на части. Мы могли бы изучить их яичники. Мы могли бы взять срезы
тканей и приготовить гомогенаты.
 Из этого могло бы ничего не выйти. Ткани биопсии печени не реагировали
на кислород-18, в какие бы условия мы их ни помещали.
 Но мы могли бы извлечь печень целиком. Мы могли бы исследовать
неповрежденных зародышей, проследить, как у зародыша развивается этот
механизм.
 Но у нас была только одна Гусыня и мы не могли сделать ничего
подобного.
 Мы не осмеливались зарезать Гусыню, Которая Несла Золотые Яйца.
 Тайна была заключена в печенке этой толстой Гусыни.
 Печенка толстой Гусыни! Для нас это было не просто сырье для
приготовления знаменитого паштета из гусиной печенки - дело было куда
серьезнее.
 Невис задумчиво произнес:
 - Нужна идея. Какой-нибудь радикальный выход из положения. Какая-нибудь
решающая мысль.
 - Легко сказать, - уныло отозвался Биллингс.
 Сделав жалкую попытку пошутить, я предложил:
 - Может быть, дать объявление в газетах?
 И тут мне пришла в голову идея.
 - Научная фантастика! - воскликнул я.
 - Что? - переспросил Финли.
 - Послушайте, научно-фантастические журналы печатают
статьи-мистификации. Читатели воспринимают их как шутку, но их это
заинтересовывает.
 Я рассказал об одной такой статье, которую написал Азимов и которую я
когда-то читал.
 Это было встречено с холодным неодобрением.
 - Мы даже не нарушим секретности, - продолжал я, - потому что этому
никто не поверит.
 Я рассказал им, как в 1944 году Клив Картмилл написал рассказ об
атомной бомбе на год раньше, чем было можно, и как ФБР посмотрело на это
сквозь пальцы.
 Они уставились на меня.
 - А у читателей научной фантастики бывают идеи. Не надо их
недооценивать. Даже если они сочтут это мистификацией, они напишут издателю
и выскажут ему свое мнение. Ведь у нас нет своих идей, мы зашли в тупик, так
что мы теряем?
 Их все еще не проняло.
 Тогда я сказал:
 - А знаете, Гусыня не будет жить вечно...
 Это подействовало.

 Нам пришлось уломать Вашингтон; потом я связался с Джоном Кэмпбеллом,
издателем научной фантастики, а он связался с Азимовым.
 И вот статья написана. Я ее прочел, одобрил и прошу вас всех ей не
верить. Пожалуйста.
 Вот только...
 Нет ли у вас какой-нибудь идеи?

=====================


 Айзек Азимов. Пишите мое имя через букву "С"
 Isaac Asimov. "Spell My Name with an "S"" (1958)
 Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой
 Сборник "Сны роботов", "Эксмо-Пресс", 2002

 Маршалл Жебатински чувствовал себя полнейшим идиотом. У него было
такое ощущение, что тысячи глаз разглядывают его сквозь грязное стекло
лавки, нахально пялятся из-за щербатой деревянной загородки. Ему было
ужасно не по себе в старом костюме, который он вытащил из шкафа, и в
шляпе с опущенными полями - он в жизни не надел бы ее в любой другой
ситуации. Да еще очки - Маршалл решил обойтись без них и не стал
вынимать из футляра.
 Жебатински чувствовал себя полнейшим идиотом, и от этого морщины
у него на лбу стали глубже, а неопределенного возраста лицо слегка
побледнело.
 Вряд ли он смог бы объяснить кому-нибудь, почему физик-ядерщик
решился посетить "специалиста" по магическим числам - нумеролога.
("Никогда, - думал он. - Ни за что на свете".) Проклятье, он и себе-то
не мог это объяснить. Разве что поддался на уговоры жены?
 Нумеролог сидел за старым столом, наверняка купленным в магазине
подержанных вещей. Никакой стол не может прийти в такое состояние,
будучи собственностью одного человека. То же самое можно было сказать
и про одежду невысокого темноволосого человечка, который рассматривал
Жебатински живыми черными глазками.
 - Среди моих клиентов еще ни разу не попадались физики, доктор
Жебатински, - произнес он.
 - Надеюсь, вы понимаете, что никто не должен знать о моем визите,
- вспыхнув, быстро проговорил Жебатински.
 Нумеролог улыбнулся, возле рта появились морщинки, а кожа на
подбородке натянулась.
 - Я работаю строго конфиденциально.
 - Знаете, полагаю, мне нужно вам сразу кое-что сказать. Я не верю
в нумерологию и не рассчитываю поверить после визита к вам, - заявил
Жебатински.
 - В таком случае, что вы тут делаете?
 - Моя жена думает, что вы чем-то там обладаете, не знаю уж чем
именно... Я пообещал ей - вот и пришел. - Он пожал плечами, и ощущение
идиотизма всего происходящего стало почти невыносимым.
 - А чего вы хотите? Денег? Безопасности? Более долгой жизни?
 Жебатински долго сидел молча, пока нумеролог разглядывал его -
спокойно, без признаков нетерпения, не стараясь подтолкнуть клиента,
заставить заговорить поскорее.
 "Интересно, - думал Жебатински, - и что же я ему скажу? Что мне
тридцать четыре года и никаких перспектив, никакого будущего?"
 - Я мечтаю об успехе, - ответил он наконец. - Мне нужно
признание.
 - Лучшая работа?
 - Другая работа. Другой тип работы. Сейчас я являюсь членом
команды и мной руководят. Команда!.. Исследовательская работа,
субсидированная правительством, всегда делается командами. Ты
превращаешься в скрипача, затерянного в огромном симфоническом
оркестре.
 - А вы мечтаете солировать?
 - У меня больше нет желания быть членом команды, я хочу стать
собой. - Жебатински вдруг охватило невероятное волнение, у него даже
немного закружилась голова - ведь впервые в жизни он рассказывал о
своих сокровенных мыслях не жене, а другому, совершенно чужому
человеку. Он продолжал: - Двадцать пять лет назад с моим образованием
и способностями я получил бы работу на одном из первых заводов, где
применяется атомная энергия. Сегодня я бы руководил таким заводом или
возглавлял бы исследовательскую группу в университете. А что ждет меня
через двадцать пять лет? Ничего. Я по-прежнему останусь членом команды
- который приносит пользы примерно на два процента. Я тону в
безымянной толпе физиков-ядерщиков! Мне просто необходимо выбраться на
сушу, если вы понимаете, о чем я говорю.
 Нумеролог кивнул:
 - Надеюсь, вы сознаете, доктор Жебатински, что я не гарантирую
успех.
 Несмотря на то, что Жебатински не верил в затею жены, его
охватило разочарование.
 - Не гарантируете успех? А что же тогда, черт побери, вы
гарантируете?
 - Иные возможности. В основе моего метода лежит статистика. Вы
ведь имеете дело с атомами, следовательно, как мне кажется, должны
понимать законы статистики.
 - Вам так кажется? - ядовито переспросил физик.
 - По правде говоря, именно так я и думаю. Я математик и имею дело
с математикой. И говорю вам это вовсе не потому, что намерен повысить
плату за свои услуги. Она стандартна. Пятьдесят долларов. Однако
будучи ученым, вы лучше других моих клиентов сможете понять суть того,
что я делаю. Если честно, я даже рад, что смогу вам все объяснить.
 - Вот этого, честно говоря, не хотелось бы, - сказал Жебатински.
- Числовое значение букв, их мистический смысл и тому подобные вещи
меня не интересуют. Давайте перейдем к делу...
 - Значит, я должен вам помочь, но не обременять ваше сознание
всякими ненаучными глупостями и рассказывать, каким образом действует
моя система, так что ли?
 - Вот именно. Вы все правильно понимаете.
 - И вы считаете, что я нумеролог... Однако я таковым не являюсь.
Просто не хочу, чтобы меня беспокоила полиция и, - маленький человечек
сухо рассмеялся, - психиатры. Я математик, и больше ничего.
 Жебатински улыбнулся.
 - Я занимаюсь компьютерами, - продолжил нумеролог. - И изучаю
варианты будущего.
 - Что?
 - Вы считаете, что это еще хуже, чем нумерология? Почему? Если
есть достаточно информации и компьютер, способный производить
некоторое количество операций за определенное время, можно
предсказывать будущее - по крайней мере, с точки зрения теории
вероятности. Когда вы вводите в компьютер данные о передвижении
ракеты, чтобы запустить противоракету, разве в этом случае вы не
предсказываете будущее? Ракета-перехватчик не встретится с целью, если
ваше предсказание окажется ошибочным. Я занимаюсь тем же самым.
Поскольку я имею дело с большим количеством переменных величин,
результаты моих исследований менее точны.
 - Иными словами, вы собираетесь предсказать мое будущее?
 - Весьма приблизительно. Сделав это, я модифицирую данные,
изменив только ваше имя, и больше ничего. После этого запущу новую
информацию в операционную систему. Потом попробую проделать то же
самое с другими именами. Изучу все полученные варианты будущего и
постараюсь отыскать тот, в котором для вас имеется возможность стать
знаменитым. Нет-нет, подождите, я попытаюсь объяснить иначе. Я отыщу
вариант будущего, в котором возможность признания ваших способностей
будет выше, чем в настоящем.
 - А зачем менять имя?
 - По нескольким причинам. Во-первых, это совсем простое
изменение. Ведь если я внесу какие-нибудь серьезные модификации или их
будет слишком много, мне придется иметь дело с таким количеством
переменных величин, что я буду не в состоянии интерпретировать
результат. У меня не очень мощный компьютер. Во-вторых, это вполне
разумный подход к решению проблемы. Ведь я же не в состоянии изменить
ваш рост, цвет глаз или темперамент, правда? В-третьих, изменение
имени - достаточно серьезная вещь. Имена играют исключительно важную
роль в жизни людей. И наконец, в-четвертых, в наше время многие берут
себе новые имена.
 - А если вам не удастся найти для меня лучшего будущего? -
спросил Жебатински.
 - Хуже-то вам не станет, друг мой.
 - Я не верю ни единому вашему слову. Скорее я готов проникнуться
уважением к нумерологии. - Жебатински с сомнением посмотрел на
маленького человечка.
 - Мне казалось, - вздохнув, проговорил нумеролог, - что физик
будет чувствовать себя спокойнее, если узнает правду. Я очень хочу
помочь, и вам предстоит еще немало сделать. Если бы вы считали меня
нумерологом, у нас бы ничего не получилось. Я не сомневался, что,
узнав правду, вы позволите мне оказать вам помощь.
 - Если вы можете увидеть будущее... - начал Жебатински.
 - Почему я тогда не самый богатый человек на свете? Вас это
интересует? Знаете, я очень богат - у меня есть все, что нужно. Вы
нуждаетесь в признании, а я люблю одиночество. Я делаю свою работу.
Меня никто не трогает. И от этого я чувствую себя миллиардером. Денег
мне нужно совсем немного, и я их получаю от людей вроде вас. Помогать
другим приятно - психиатр, вероятно, сказал бы, что моя деятельность
дает мне ощущение власти над людьми и тешит самолюбие. Итак, вы
хотите, чтобы я вам помог?
 - Сколько, вы сказали, это будет стоить?
 - Пятьдесят долларов. Мне понадобятся ваши подробные
биографические данные; я подготовил список вопросов, который облегчит
вашу задачу. Он достаточно длинный, но тут уж ничего не поделаешь.
Однако если вы сможете послать ответы почтой к концу этой недели, мы
получим результат к... - Нумеролог выставил вперед нижнюю губу и
нахмурился, производя устные расчеты, - к двадцатому числу следующего
месяца.
 - Пять недель? Так долго?
 - У меня ведь есть и другая работа, друг мой, вы не единственный
клиент. Если бы я был мошенником, то проделал бы все гораздо быстрее.
Ну, договорились?
 Жебатински встал.
 - Хорошо, договорились... Строго между нами.
 - Не сомневайтесь. Вы получите назад все свои анкеты, когда я
сообщу вам, какие изменения необходимо внести. И еще - даю честное
слово, что не стану использовать полученные сведения в собственных
интересах.
 Физик остановился в дверях.
 - А вы не боитесь, что я вас разоблачу?
 - А кто вам поверит, друг мой? - покачав головой, ответил
нумеролог. - Даже если на минуточку представить себе, что вы
кому-нибудь расскажете о своем визите ко мне.

 Двадцатого Маршалл Жебатински стоял у облезлой двери, искоса
поглядывая на маленькую табличку, гласившую: "Нумерология"; сквозь
толстый слой пыли буквы были едва различимы. Жебатински осторожно
заглянул внутрь, тайно надеясь, что там окажется какой-нибудь
посетитель и тогда можно будет со спокойной совестью отправиться
домой.
 Он несколько раз пытался выбросить из головы мысли о своем первом
визите сюда. Несколько раз принимался за анкету и откладывал ее в
сторону. Почему-то это занятие его раздражало. Он чувствовал себя
как-то глупо, переписывая имена друзей, отвечая на вопросы о том,
сколько стоил дом и были ли у его жены выкидыши, а если были, то
когда. Да, Маршалл Жебатински несколько раз откладывал анкету в
сторону.
 Но и забыть о ней окончательно и бесповоротно тоже не мог. И
возвращался к ее дурацким вопросам каждый вечер.
 Возможно, дело было в компьютере, в том, что наглый маленький
человечек утверждал, будто у него есть компьютер. Жебатински не
удержался перед соблазном рискнуть и посмотреть, что из всего этого
получится.
 В конце концов он послал сведения о себе почтой, решив, не
взвешивая конверт, наклеить на него марок на девять центов. "Если
письмо вернется, - решил он, - больше ничего делать не буду".
 Письмо не вернулось.
 А сейчас Жебатински стоял и заглядывал в лавку - там было пусто.
Не оставалось ничего иного, как войти. Звякнул звонок.
 Из-за занавески, прикрывавшей какую-то внутреннюю дверь, появился
нумеролог.
 - Да? Ах, это вы, доктор Жебатински.
 - Вы меня помните? - Жебатински попытался улыбнуться.
 - Конечно.
 - Ну и каков приговор?
 Старик потер руки с неровными шишковатыми пальцами.
 - Прежде... сэр, одно маленькое дельце...
 - Вы имеете в виду плату?
 - Я же сделал работу, сэр. И заработал деньги.
 Жебатински не стал возражать. Он был готов заплатить. Уж если он
так далеко зашел, нет смысла поворачивать назад из-за денег.
 Он достал пять десятидолларовых купюр и положил их на прилавок.
 - Ну?
 Нумеролог тщательно пересчитал деньги, а потом засунул их в
ящичек кассы, стоявшей на прилавке.
 - Ваш случай оказался невероятно интересным, - сказал он. - Я
советую вам поменять имя на Себатински.
 - Себа... Как это пишется?
 - С-е-б-а-т-и-н-с-к-и.
 Жебатински был искренне возмущен.
 - Что, поменять первую, букву? Изменить "Ж" на "С"? И все?
 - Да. Если такой маленькой замены оказывается достаточно, это
просто замечательно, потому что вносить небольшие изменения всегда
безопаснее.
 - Послушайте, как может такая замена хоть на что-нибудь повлиять?
 - А как вообще имя влияет на судьбу человека? - тихо спросил
нумеролог. - Не знаю. И тем не менее это вполне возможно, больше мне
нечего вам сказать. Я же вас предупреждал, что не даю никаких
гарантий, не забыли? Естественно, если вы не хотите менять имя,
оставьте все как есть. Но в этом случае я не верну вам ваших денег.
 - И что же мне делать? - поинтересовался Жебатински. - Заявить
всем, что теперь мое имя пишется с буквы "С"?
 - Я бы посоветовал обратиться к адвокату. Измените имя законным
путем. Адвокат посоветует, как это сделать.
 - И сколько уйдет времени? Я имею в виду... ну, прежде чем моя
жизнь станет другой?
 - Откуда мне знать? Может быть, этого никогда не произойдет. А
может быть, все изменится завтра.
 - Но ведь вы же видели будущее. Вы утверждаете, что видели его.
 - Ну, совсем не так, как вы думаете - будто ваше будущее
предстало передо мной в мерцающем хрустальном шаре. Нет-нет, доктор
Жебатински. Мой компьютер выдал серию закодированных цифр. Я могу
сообщить вам о возможных вариантах, но никаких красочных картин я не
видел.
 Жебатински повернулся и быстро вышел из лавки. Пятьдесят долларов
за то, чтобы поменять одну букву в фамилии! Пятьдесят долларов за
"Себатински"! Господи, ну и имя! Еще хуже, чем Жебатински.
 Прошел еще целый месяц, прежде чем Жебатински решился отправиться
к адвокату. Он убеждал себя, что всегда сможет еще раз изменить имя,
получить свое старое назад.
 Нужно попробовать, убеждал он себя.
 Черт подери, это ведь не запрещено законом.

 Генри Бренд просматривал папку страницу за страницей, он был
профессионалом и посвятил Службе безопасности четырнадцать лет своей
жизни. Ему не требовалось обращать внимание на каждое слово. Любое
несоответствие, любая странность сами привлекли бы его внимание.
 - Этот парень кажется мне абсолютно чистым, - сказал он.
 Генри Бренд тоже был абсолютно чистым, большое симпатичное
брюшко, розовое, тщательно выбритое, словно только что умытое, лицо.
Точно тот факт, что ему приходится иметь дело с разного рода
неблаговидными поступками, начиная от простого недомыслия и кончая
возможным предательством, вынуждает его мыться чаще, чем это принято.
 Лейтенант Альберт Квинси, который принес ему папку, был молод и
исполнен чувства ответственности - он гордился тем, что является
представителем Службы безопасности.
 - Но почему Себатински? - настойчиво требовал он ответа.
 - А почему бы и нет?
 - Потому что это бессмыслица какая-то. Жебатински - иностранное
имя, я бы и сам его изменил, но на что-нибудь англосаксонское. Если бы
Жебатински сделал так, это было бы понятно, я бы даже и внимания на
него не обратил. Но зачем менять "Ж" на "С"? Мне кажется, мы должны
это выяснить.
 - А его самого кто-нибудь спрашивал?
 - Конечно. Естественно, в частной беседе. Я за этим проследил. Он
говорил только, что ему ужасно надоело носить фамилию, которая
начинается на последнюю букву алфавита [Z (Zebatinsky) - последняя
буква английского алфавита].
 - Почему бы и нет, лейтенант?
 - Это возможно, но ведь он мог поменять имя на Сэндс или Смит,
если ему уж так хотелось, чтобы его фамилия начиналась с "С". И
вообще, коли парень так утомился от буквы "Ж", почему бы не изменить
имя совсем и не взять букву "А"? Например... ну... Ааронс?
 - Я бы сказал, что это не очень англосаксонское имя, - проворчал
Бренд, а потом добавил: - Но ведь у нас ничего на него нет. Вряд ли мы
можем предъявить ему обвинение только на том основании, что он хочет
изменить фамилию, каким бы странным ни казалось нам его поведение.
 У лейтенанта Квинси сделался ужасно несчастный вид.
 - Ну-ка, выкладывайте, лейтенант, - проговорил Бренд, - у меня
такое ощущение, что вас беспокоит что-то конкретное. Какие-то идеи? У
вас есть теория относительно Жебатински? Признавайтесь, в чем дело?
 Лейтенант нахмурился, светлые брови сошлись у переносицы, губы
превратились в тонкую ниточку.
 - Ну... проклятье, сэр, он же русский.
 - Вовсе нет, - возразил Бренд. - Он американец в третьем
поколении.
 - Я хотел сказать, что у него русское имя.
 Обманчиво мягкое выражение покинуло лицо Бренда.
 - И снова ошибка, лейтенант. Это польское имя.
 Лейтенант сердито вскинул руки, ладонями вверх.
 - Какая разница!
 Девичья фамилия матери Бренда была Вишевская, поэтому он повысил
голос:
 - Никогда не говорите этого поляку, лейтенант, - и, немного
подумав, добавил: - Или русскому.
 - Я только имел в виду, сэр, - лейтенант покраснел, - что поляки
и русские находятся по другую сторону "железного занавеса".
 - Кто же этого не знает?
 - А у Жебатински или Себатински, неважно, как мы станем его
называть, там могут быть родственники.
 - Уже три поколения Жебатински живут в нашей стране. У него,
конечно, могут быть там какие-нибудь троюродные братья. Ну и что из
того?
 - Само по себе это ничего не значит. Многие имеют там дальних
родственников. Только вот Жебатински решил изменить имя.
 - Продолжайте.
 - Может быть, он хочет отвлечь внимание. Может быть, какой-нибудь
троюродный брат Жебатински стал там слишком знаменит, и наш боится,
что это помешает ему здесь, лишит его возможности продвижения по
службе или еще что-нибудь в таком же духе.
 - Изменение имени тут не поможет. Они же все равно останутся
родственниками.
 - Конечно, но он, возможно, думает, что это не будет так
бросаться в глаза.
 - Вы что-нибудь слышали о каком-нибудь Жебатински на той стороне?
 - Нет, сэр.
 - В таком случае вряд ли он очень знаменит. И откуда может наш
Жебатински знать о нем?
 - А почему бы ему не поддерживать связи со своими родственниками?
Это, конечно, выглядело бы весьма подозрительно - он же физик-ядерщик.
 Бренд снова и весьма методично просмотрел папку.
 - По-моему, все это притянуто за уши, лейтенант. Очень
маловероятно.
 - А у вас есть какое-нибудь другое объяснение, сэр, почему он
решил изменить свою фамилию именно таким образом?
 - Нет. Согласен, я не могу этого никак объяснить.
 - В таком случае, сэр, я считаю, нам следует немножко покопаться
в этом деле. Поищем человека по имени Жебатински там, у них, и
посмотрим, можно ли как-нибудь связать его с нашим. - Лейтенанту
пришла новая идея, и он заговорил немного громче: - Возможно, парень
решил изменить фамилию, чтобы отвлечь наше внимание от них. Ну, чтобы
защитить их.
 - Мне кажется, он добился прямо противоположного результата.
 - Может быть, он этого не понимает, и все же такой мотив нельзя
сбрасывать со счетов.
 - Ладно, - вздохнул Бренд, - займемся этими Жебатински. Но если
нам не удастся отыскать ничего определенного, закроем дело, лейтенант.
Оставьте мне папку.

 Когда информация наконец добралась до Бренда, он успел забыть о
лейтенанте с его теориями. Получив список польских и русских граждан,
носящих фамилию Жебатински, и их подробные биографии, он первым делом
подумал: "А это еще что такое, черт возьми?"
 Потом вспомнил, выругался про себя и принялся читать.
 Начиналось все с американского Жебатински: Маршалл Жебатински
(отпечатки пальцев прилагаются) родился в Буффало, штат Нью-Йорк (дата
рождения, выписка из больничной карты). Его отец тоже родился в
Буффало, мать в Осунго, штат Нью-Йорк. Родители его отца родились в
Белостоке, Польша (дата въезда в Соединенные Штаты, дата получения
гражданства, фотографии).
 Семнадцать русских и польских граждан по фамилии Жебатински все
до единого были потомками людей, которые примерно полвека назад жили
неподалеку от Белостока. Можно предположить, что все они родственники,
но ни в одном случае это не доказано определенно. (Статистические
данные в Восточной Европе после Первой мировой войны собирались и
хранились весьма недобросовестно, если вообще кто-нибудь этим
занимался.)
 Бренд просмотрел истории жизни современных Жебатински, мужчин и
женщин (просто потрясающе, с какой тщательностью была проделана
работа, наверное, русская служба безопасности работает так же). Бренда
заинтересовала одна биография - брови тут же полезли вверх, он
нахмурился. Отложил папку в сторону и продолжил изучение остальных. В
конце концов сложил все папки в стопку, все, кроме той, которая
заинтересовала его, и, задумчиво глядя вдаль, долго постукивал
аккуратным, ухоженным ногтем по своему столу. Потом неохотно
отправился звонить доктору Полу Кристову из Комиссии по атомной
энергии.

 Доктор Кристов слушал его с каменным выражением на лице. Только
время от времени касался мизинцем носа, напоминающего огромную
картофелину, словно хотел смахнуть крошечную пылинку. У него были
стального цвета седые волосы, коротко остриженные и весьма
немногочисленные.
 - Нет, я ничего не слышал о русском Жебатински. Впрочем, я и об
американском ничего не слышал, - признался он.
 - Ну, - Бренд почесал висок, - лично я не думаю, что в этом
что-то есть, но мне не хочется откладывать в сторону расследование. На
меня наседает один молодой лейтенант - вы же знаете, они бывают весьма
настырными. В мои планы совсем не входит отчитываться перед комиссией
конгресса. Кроме того, один из русских Жебатински, Михаил Андреевич,
является физиком-ядерщиком. Вы уверены, что никогда о нем не слышали?
 - Михаил Андреевич Жебатински? Нет... нет, никогда.
 - Можно было бы посчитать все это простым совпадением, но
выглядит оно как-то странно. Один Жебатински здесь и еще один
Жебатински там, оба физики-ядерщики, а наш вдруг решает поменять
фамилию на Себатински, причем ведет себя чрезвычайно настойчиво. Ни за
что не соглашается на другое написание. Требует: "Пишите мое имя через
"С"". Этого вполне достаточно, чтобы некий подозрительный лейтенант,
которому всюду мерещатся шпионы, оказался на минуточку прав... И вот
еще что странно: русский Жебатински около года назад неожиданно
куда-то исчез.
 - Его казнили! - уверенно проговорил доктор Кристов.
 - Может быть. При обычных обстоятельствах я бы именно так и
подумал, хотя русские не глупее нас и не убивают физиков-ядерщиков в
ситуациях, когда тем можно сохранить жизнь. Существует другая причина,
по которой физик может неожиданно пропасть из виду. Надеюсь, нет
необходимости объяснять вам, что это за причина.
 - Исследования, сверхсекретные. Вы это имеете в виду?
 - Если рассматривать все в совокупности, добавить сюда интуицию
лейтенанта... Знаете, у меня появились определенные сомнения.
 - Ну-ка, дайте мне эту биографию! - Доктор Кристов потянулся за
листком бумаги и дважды внимательно прочитал написанное. Покачал
головой, а потом сказал: - Нужно проверить в "Статьях по ядерным
исследованиям".

 "Статьи по ядерным исследованиям" занимали целую стенку в
кабинете доктора Кристова, где микрофильмы лежали в аккуратных
маленьких ящичках.
 Представитель Комитета по атомным исследованиям занялся
проектором, а Бренд призвал на помощь все терпение, которое только
имелось у него в наличии.
 - Некий Михаил Жебатински был автором и соавтором дюжины статей,
напечатанных в советских журналах за последние шесть лет. Сейчас
найдем эти статьи и посмотрим, что можно из них извлечь. Вряд ли это
что-нибудь серьезное.
 Селекторное устройство отобрало нужные микрофильмы. Доктор
Кристов сложил их, потом запустил в проектор, и вдруг у него на лице
появилось удивление:
 - Как странно...
 - Что странно? - спросил Бренд.
 Доктор Кристов откинулся на спинку кресла.
 - Пока еще рано что-либо говорить, но не могли бы вы достать мне
список имен других физиков-ядерщиков, пропавших из виду в Советском
Союзе за последний год?
 - Иными словами, вам удалось кое-что нащупать?
 - Не совсем. По крайней мере, сами эти статьи мне ни о чем не
говорят. Только вот если рассматривать их с точки зрения секретного
исследования и учесть подозрения, которые вы во мне поселили своими
вопросами... - Он пожал плечами. - Пока ничего конкретного.
 - Может, расскажете, что у вас на уме? - серьезно проговорил
Бренд. - Я ведь могу составить вам компанию - будем вдвоем чувствовать
себя идиотами.
 - Ну, если вам так хочется... Существует возможность, что этот
человек заинтересовался гамма-излучением.
 - Разъясните.
 - Если удастся создать экран против гамма-лучей, можно будет
построить индивидуальные убежища, которые будут защищать от
радиоактивных осадков. Вы же должны знать, что главную опасность
представляют именно радиоактивные осадки. Водородная бомба может
уничтожить город, а вот осадки в состоянии покончить с населением на
огромных территориях.
 - А мы занимаемся подобными исследованиями? - быстро спросил
Бренд.
 - Нет.
 - И если они получат такой экран, а мы нет, они смогут уничтожить
Соединенные Штаты, потеряв, скажем, всего десять городов?
 - Ну, это дело далекого будущего... Кроме того, на чем основаны
наши с вами подозрения? На том, что какой-то человек решил изменить
одну букву в своей фамилии.
 - Ну хорошо, предположим, я спятил, - согласился Бренд. - Но я не
собираюсь закрывать это дело на данном этапе. Только не на данном
этапе. Я достану вам список исчезнувших физиков, даже если мне
придется слетать за ним в Москву.

 Бренд достал список. Они с доктором Кристовым внимательно
просмотрели работы этих физиков. Собрали всех членов Комиссии, а потом
лучших физиков-ядерщиков страны. Доктор Кристов ушел с ночного
заседания, которое посетил сам президент.
 Его поджидал Бренд. У обоих был измученный вид, в последнее время
они явно недосыпали.
 - Ну? - спросил Бренд.
 - Большинство с нами согласны, - кивнул Кристов. - Кое-кто еще
сомневается, но большинство согласны.
 - А вы? Вы уверены?
 - Я ни в чем не уверен, но вот что я вам скажу: гораздо легче
поверить в то, что русские работают над защитой от гамма-лучей, чем в
то, что все обнаруженные нами данные никак не связаны между собой.
 - Приняли решение, что и мы должны заняться такими же
исследованиями?
 - Да. - Кристов попытался пригладить свои короткие, похожие на
щетину волосы. - Мы собираемся уделить этой проблеме самое серьезное
внимание. Изучив работы тех физиков, что исчезли с горизонта, мы
сможем быстро догнать русских. Может быть, нам даже удастся их
обойти... Они, естественно, узнают о том, чем мы занимаемся.
 - Ну и отлично, - сказал Бренд. - Пусть узнают. Тогда не станут
на нас нападать. Не думаю, что будет правильно отдать им десять наших
городов, чтобы взамен получить десять их; если им станет известно, что
мы изобрели защитный экран - замечательно.
 - Только не слишком рано. Мы же не хотим, чтобы они обо всем
узнали слишком рано. А как насчет американского Жебатински-Себатннски?
 Бренд покачал головой:
 - Он никак со всем этим не связан, мы ничего не нашли - пока. О
Господи, мы искали, тут вы можете не сомневаться! Я, естественно, с
вами согласен. Сейчас он находится в весьма неподходящем месте, и мы
не можем себе позволить, чтобы он там оставался, даже если он и
абсолютно чист.
 - Но и выбросить его с работы просто так, без причины, мы тоже не
можем, потому что тогда у русских возникнут подозрения.
 - У вас есть какие-нибудь идеи?
 Они шли по пустому, длинному коридору в сторону лифта, было
четыре часа утра.
 - Я интересовался его деятельностью, - сказал доктор Кристов. -
Жебатински хороший работник, лучше многих, но недоволен своим
положением. Он не создан для работы в команде.
 - И что?
 - Этот человек скорее подходит для академической карьеры. Если мы
сможем устроить так, что какой-нибудь большой университет предложит
ему преподавать физику, он с удовольствием согласится. Там он будет
занят интересным делом, а мы вытащим его из "неподходящего" места.
Кроме того, мы сможем за ним присматривать, да и вообще, это будет
настоящее продвижение по службе. И русские ничего не заподозрят. Ну
как?
 - Отличная идея, - согласился Бренд. - Звучит великолепно. Доложу
шефу.
 Они вошли в лифт, и только тут Бренд подумал о том, к какому
забавному повороту событий привело желание человека поменять одну
букву в своей фамилии.

 Маршалл Себатински был так взволнован, что с трудом мог говорить.
 - Клянусь, понятия не имею, как все это произошло, - сказал он
жене. - Я был уверен, что меня и не замечают... О Господи, Софи,
адъюнкт-профессор, преподаватель физики в Принстоне. Ты только
подумай!
 - Может быть, это благодаря твоему выступлению на заседании
Американской ассоциации физиков? - предположила Софи.
 - Сомневаюсь. Доклад стал таким тоскливым после того, как его
раскритиковали все, кому не лень, в нашей группе. - Он щелкнул
пальцами. - Это, наверное, Принстон меня проверял. Вот именно. Знаешь,
за последние полгода мне пришлось заполнить целое море анкет, да и
разные интервью, о целях которых мне не говорили. Честно говоря, я уже
решил, что попал под подозрение и меня вот-вот обвинят в шпионаже... а
на самом деле мной заинтересовался Принстон! Надо сказать, они делают
свою работу весьма тщательно.
 - А может, дело в твоем имени, - сказала Софи. - Я имею в виду,
что ты поменял фамилию.
 - Ну вот теперь ты увидишь. Наконец-то моя профессиональная жизнь
будет принадлежать только мне. Уж я развернусь! Как только у меня
появится возможность работать без... - Он неожиданно замолчал и
повернулся к жене: - Имя! Ты имела в виду "С"?
 - Ты ведь получил это предложение после того, как поменял
фамилию, разве не так?
 - Ну, по правде говоря, далеко не сразу. Нет, это наверняка лишь
совпадение. Я и раньше тебе говорил, что выбросил на ветер пятьдесят
долларов исключительно ради того, чтобы ублажить тебя. Господи, каким
идиотом я себя чувствовал последнее время, настаивая на том, чтобы мою
фамилию теперь писали с этой дурацкой буквы "С".
 Софи немедленно бросилась в атаку:
 - Я не заставляла тебя, Маршалл. Просто предложила, и все, я ни
на чем не настаивала. И не надо утверждать, что это все из-за меня.
Кроме того, получилось-то как нельзя лучше. Я не сомневаюсь, что дело
в твоем имени.
 - По-моему, это предрассудки, - снисходительно улыбнулся
Себатински.
 - А мне наплевать, как ты это называешь, ты ведь не собираешься
менять фамилию назад?
 - Ну нет, зачем? Мне с таким трудом удалось приучить всех писать
ее с буквы "С", что я даже боюсь подумать о том, что придется
возвращать все назад и, следовательно, подвергнуться новым страданиям.
Может быть, следовало взять фамилию Джонс, а? - Он истерично
рассмеялся.
 Но Софи была совершенно серьезна.
 - И думать забудь.
 - Да ладно, ладно, я пошутил. Знаешь, зайду-ка я к тому
старикашке как-нибудь на днях, скажу, что все получилось, и дам ему
еще десятку. Ну, довольна?
 Себатински был настолько счастлив, что на следующей неделе
отправился выполнять свое обещание. На этот раз он не стал одеваться
так, чтобы его никто не узнал. Был в очках, своем обычном костюме и
без шляпы.
 Подходя к лавке, он даже что-то тихонько мурлыкал себе под нос, а
увидев женщину с измученным тоскливым лицом, толкающую перед собой
коляску с близнецами, галантно отошел в сторону и уступил ей дорогу.
 Положил ладонь на ручку двери, но она почему-то не поддалась -
дверь была закрыта на замок. Пыльная, потускневшая табличка с надписью
"Нумеролог" исчезла, Себатински заметил это только сейчас, когда
принялся разглядывать дверь, на которой теперь красовалась другая
надпись на бумажке, уже слегка пожелтевшей на солнце и истрепанной
ветром: "Сдается".
 Себатински пожал плечами. Ну что же, он ведь попытался.

 Хэраунд был счастлив, что наконец избавился от телесной оболочки,
и весело резвился, а его энергетическое облако бледно-пурпурным
сиянием освещало кубические гипермили.
 - Я победил? Я победил?
 Местак был задумчив, его облако напоминало яркую сферу в
гиперпространстве.
 - Я еще не сделал всех необходимых расчетов.
 - Так давай, не тяни. Результат не изменится, сколько ни считай.
Ox, приятно все-таки снова оказаться в чистой энергии. Конечно, я
находился в телесной оболочке всего микроцикл, но эта оболочка была
такой старой, почти негодной. Зато я тебе доказал, что был прав, так
что стоило и помучиться немного!
 - Ну хорошо, я готов признать, что ты предотвратил ядерную войну
на этой планете, - согласился Местак.
 - Разве это не эффект класса А?
 - Это эффект класса А. Я и не спорю.
 - Отлично. А теперь тебе придется согласиться, что мне удалось
получить эффект класса А при помощи стимула класса Р. Я изменил одну
букву всего в одной фамилии.
 - Что?
 - А, да ладно. Вот оно все здесь, перед тобой. Посмотри, я сделал
это специально для тебя.
 - Сдаюсь, - неохотно сказал Местак. - Стимул класса Р.
 - Значит, я победил. Ну же, признай!
 - Как только Наблюдателю об этом станет известно, нам обоим не
поздоровится.
 Хэраунд, который изображал старого нумеролога на Земле и еще не
очень пришел в себя от облегчения, что перестал им быть, сказал:
 - Когда ты заключал со мной пари, тебя это не очень беспокоило.
 - Ну, я был уверен, что ты не настолько глуп, чтобы заниматься
подобными вещами.
 - Фу, кончай расходовать энергию попусту! Кроме того, чего
беспокоиться? Наблюдатель в жизни не заметит стимул класса Р.
 - Может, и не заметит, зато он обязательно обратит внимание на
эффект класса А. Эти телесные будут тут и через дюжину микроциклов.
Наблюдатель обязательно обратит на них внимание.
 - Проблема заключается в том, Местак, что ты не хочешь платить.
Вот и придумываешь всякие причины.
 - Да заплачу я тебе! Вот посмотришь, что будет, когда Наблюдатель
узнает, что мы с тобой взялись за проблему, решать которую нам никто
не поручал, да еще и внесли недозволенное изменение. Конечно, если бы
мы... - Он замолчал.
 - Ладно, - сказал Хэраунд, - вернем все обратно. Он ничего и не
узнает.
 Энергетическое облако Местака засветилось ярче, в нем появился
плутоватый блеск.
 - Тебе понадобится другой стимул класса Р, если ты хочешь, чтобы
он ничего не заметил.
 - Ну и что, с этим я справлюсь без особых проблем, - не совсем
уверенно проговорил Хэраунд.
 - Сомневаюсь.
 - А вот и справлюсь.
 - Давай заключим пари? - В сиянии Местака появилось ликование.
 - Почему бы и нет? - Хэраунда раззадорил спор. - Я сделаю так,
что эти телесные окажутся ровно там, где были, а Наблюдатель ничего и
не заподозрит.
 - В таком случае, - Местак решил воспользоваться своей победой по
максимуму, - давай забудем о первом пари. Утроим ставку за второе.
 Возбуждение охватило Хэраунда.
 - Отлично, согласен. Ставка утроена.
 - Значит, договорились?
 - Договорились.

==================


Айзек Азимов

Седьмая труба

The Last Trump (1955)

Перевод: И.Зивьева

Архангел Гавриил не склонен был особо задумываться над готовящимся мероприяти-
ем. Он задел кончиком крыла планету Марс, однако, нежась в ленивой истоме, и не подумал
лишний раз шевельнуть крылом, чтобы избежать контакта. Марс, созданный из обычной ма-
терии, даже не пострадал от легкого прикосновения.

- Все уже решено, Этериил, - небрежно произнес он. - И с этим уже ничего не сдела-
ешь. День воскрешения мертвых предопределен.

Этериил, самый младший серафим, сотворенный почти на тысячу лет раньше, чем лю-
ди начали отсчет времени, вздрогнул, отчего в континууме взвихрились ясно различимые
смерчи. Со времени его сотворения в непосредственные обязанности Этериила входило от-
вечать за Землю и ее окрестности. Эта работа была для него синекурой, уютным местечком,
глухим тупиком, но по мере того как пролетали века, он стал чувствовать противоестествен-
ную гордость за этот мир.

- Но ты собираешься разрушить мой мир, даже не предупредив меня.

- Вовсе нет. Вовсе нет. Об этом событии достаточно ясно говорят вполне конкретные
стихи из книги Даниила и из Откровения святого Иоанна.

- Достаточно ясно? И это учитывая, что Писания многократно переписывались самыми
различными писцами? Сомневаюсь, что в каждой строке найдется хотя бы два неискажен-
ных слова.

- Об этом событии упоминается и в Ригведе, и в трудах Конфуция…..

- Которые являются принадлежностью отдельных культурных групп, представляющих
из себя малочисленную аристократию…..

- Сказание о Гильгамеше открыто говорит об этом.

- Большую часть сказания о Гильгамеше уничтожили вместе с библиотекой Ашурба-
нипала за шестнадцать веков по земному стилю до моего сотворения.

- Об этом же свидетельствуют кое-какие характерные особенности Великой пирамиды
и узора, выложенного драгоценными камнями в Тадж-Махале…..

- Которые столь неясны, что ни единому человеку пока не удалось правильно расшиф-
ровать их.

- Если ты и дальше собираешься во всем возражать мне, - устало проговорил Гаври-
ил, - то нам лучше оставить эту тему. Бесполезно обсуждать что-либо в таком ключе. Но как
бы то ни было, именно тебе следовало бы знать об этом. Ты ведь знаешь обо всем, что каса-
ется Земли.

- Да, если считаю нужным. Мне приходилось здесь многим заниматься, но я, признать-
ся, даже не подозревал о том, что такое возможно - конец света и воскрешение мертвых, а
потому и не исследовал эту проблему.

- А следовало бы о ней задуматься. Вся документация по этому вопросу находится в
картотеках Совета Высших. Ты мог бы воспользоваться ею в любое время.

- Послушай, я же не мог отсюда отлучиться, настолько был занят. Ты ведь понятия не
имеешь, как эффективна деятельность Врага на этой планете. Я сил своих не жалел, чтобы
хоть как-то обуздать его, но при всех моих стараниях…..

- Да, пожалуй. - Гавриил погладил рукой пролетающую мимо комету. - Ему, кажется,
удалось добиться некоторого превосходства. Когда я пропускаю через себя взаимосвязанную
реальную модель этого несчастного мирка, то замечаю, что это одна из тех организованных
структур, где материя и энергия равнозначны.

- Так оно и есть, - подтвердил Этериил.

- А они играют с ним, с миром, где живут.

- Боюсь, что так.

- В таком случае разве сейчас не самое удобное время, чтобы покончить с материей?

- Уверяю тебя, я сумею все уладить. Их не погубят их ядерные бомбы.

- Не знаю, не знаю. Что ж… Почему бы тебе, собственно, не позволить мне продол-
жить, Этериил? Назначенный момент приближается.

- Я бы хотел взглянуть на документы, относящиеся к делу, - упрямо сказал Этериил.

- Ну, если ты так настаиваешь…..

На фоне абсолютной черноты пространства небесной тверди появились сверкающие
символы, складывающиеся в четкую формулировку Акта, принятого Властью Высших.
Этериил стал читать вслух:

- «Настоящим архангелу Гавриилу, серийный номер такой-то и такой-то (ну да ладно -
и так ясно, что это о тебе), согласно распоряжению Совета предписывается приблизиться к
планете, класс А, номер G 753990, в дальнейшем именуемой Землей, и 1 января 1957 года в
12.01 по местному времени….» — Он закончил читать и угрюмо замолчал.

- Доволен?

- Нет, но я бессилен что-либо сделать.

Гавриил улыбнулся. В космическом пространстве появилась труба, напоминающая
формой земной музыкальный инструмент, но ее отполированные до блеска золотые бока
простирались от Земли до самого Солнца. Труба приблизилась к прекрасным сверкающим
губам Гавриила.

- Ты бы не мог немного повременить, чтобы я успел встретиться с Советом? - в отчая-
нии спросил Этериил.

- Что это даст тебе? Акт скрепил печатью сам Глава, а тебе хорошо известно, что лю-
бые акты, скрепленные печатью Главы, приняты окончательно и бесповоротно. А теперь, ес-
ли не возражаешь, наступает условленный момент, и мне бы хотелось поскорее покончить с
этим. У меня еще куча всяких дел, и намного более важных, чем это. Будь добр, посторонись
немного! Благодарю.

Гавриил дунул, и всю вселенную до самой дальней звезды заполнил совершенный по
чистоте и тону нежный тонкий звук, ясный и прозрачный, как хрусталь. И пока раздавался
этот трубный звук, наступила краткая пауза хрупкого равновесия - столь же мимолетная, как
миг, отделяющий прошлое от будущего; а затем свиток миров, коллапсируя, свернулся, и
материя снова вернулась в тот первозданный хаос, из которого она однажды возникла по од-
ному слову. Звезды и туманности исчезли, как исчезли космическая пыль, солнце, планеты,
луна - все и вся обратилось в ничто, кроме самой Земли, которая, как и прежде, кружилась
во вселенной, но теперь уже в полном одиночестве.

Р.Е.Манн (известный всем, кто его знал, просто как Р.Е.), беспрепятственно пройдя в
служебные помещения фабрики «Битсы Билликана», с неодобрением уставился на высокого
человека, сосредоточенно склонившегося над грудой бумаг на письменном столе (он был из-
лишне костляв, но благодаря аккуратным седым усам в нем еще чувствовалось былое изяще-
ство, хоть и немного поблекшее).

Р.Е. взглянул на свои наручные часы, которые все еще показывали 7.01 утра. Именно в
это время они и остановились. Время, естественно, соответствовало Восточному поясу; если

же считать по Гринвичу, то часы остановились в 12.01. Пристальный острый взгляд его тем-
но-карих глаз над выступающими скулами встретился со взглядом сидевшего напротив че-
ловека.

Какое-то мгновение взор высокого человека оставался безучастным. Затем он прогово-
рил:

- Что вам угодно?

- Гораций Дж.Билликан, полагаю? Владелец этого предприятия?
-Да.

- Я - Р.Е.Манн. Когда я наконец застал кого-то за работой, то не удержался, чтобы не
остановиться и не зайти сюда. Разве вы не знаете, какой сегодня день?

- Сегодня?

- День воскрешения мертвых.

- Ах да. Конечно, знаю. Я слышал трубный глас. Такой действительно поднимет мерт-
вых на ноги… Довольно неплохое звучание, как по-вашему? - Он хихикнул. - Он разбудил
меня в семь утра, - продолжал он. - Я толкнул жену. Она, конечно, спала как убитая и не
слышала трубы. Я всегда говорил ей, что она проспит все. «Седьмая труба, дорогая», - ска-
зал я ей. Гортензия - так зовут мою жену - ответила «Хорошо» и снова заснула. Я принял
ванну, побрился, оделся и пришел на работу.

- Но зачем?

- Почему бы и нет?

- Никто из ваших работников не пришел.

- Да уж, бедняги. Они впервые взяли себе выходной. Так что ничего удивительного. В
конце концов, не каждый же день бывает конец света. Да и мне от этого, если честно, ничуть
не хуже. По крайней мере у меня есть хотя бы возможность без помех навести порядок в
своей личной корреспонденции. Телефон сегодня ни разу не звонил. - Он встал и подошел к
окну. - А знаете, так даже намного лучше. Ни тебе слепящего солнца, ни снега. Зато какое
мягкое приятное освещение, какое приятное тепло! Все так прекрасно упорядочено… А сей-
час, если не возражаете, я весьма занят, так что прошу извинить меня…..

Возгласом «Одну минутку, Горацио» его прервал чей-то грубый мощный голос, и в ка-
бинет просунулся внушительный нос, за которым последовал и его обладатель - джентль-
мен, удивительно похожий на Билликана, только с несколько более резкими чертами лица.
Джентльмен принял позу оскорбленного достоинства, эффектность которой ничуть не про-
игрывала от того, что он был совершенно наг.

- Позволь мне спросить, почему прекращена работа на «Битсах»?
Билликан побледнел.

- Боже мой, - произнес он, - это же отец. Откуда ты?

- С кладбища, - пророкотал Билликан-старший. - Откуда же еще? Там целыми дюжи-
нами вылезают из-под земли. И все голые. Даже женщины.

Билликан откашлялся.

- Я достану тебе что-нибудь из одежды, отец. Принесу ее из дому.

- Пусть тебя это не волнует. Дело - в первую очередь. Дело - в первую очередь.
Р.Е. очнулся от задумчивости.

- А что, все одновременно выходят из своих могил, сэр?

Задавая вопрос, он с любопытством разглядывал Билликана-старшего. Судя по внеш-
нему виду, здоровье старика было отменным. На его щеках, пусть и морщинистых, играл
здоровый румянец. Его возраст, решил Р.Е., был тем же, что и в момент смерти, но тело, хоть
и выглядело соответствующе своему возрасту, производило впечатление идеально функцио-
нирующего.

- Нет, сэр, не одновременно, - ответил Билликан-старший. - Чем свежее могила, тем
раньше из нее выходят. Поттерсби умер за пять лет до меня и вышел почти на пять минут
позже. Я, как только его увидел, решил уйти оттуда. Мне он порядком надоел еще при…
Кстати, мне это кое-что напомнило. - Он тяжело опустил кулак, и довольно увесистый, на

письменный стол. - Не было ни такси, ни автобусов. Телефоны не работали. Мне пришлось
идти пешком. Мне пришлось идти двадцать миль.

- В таком виде? - слабым голосом спросил потрясенный сын.
Билликан-старший с видимым одобрением посмотрел на свою обнаженную кожу.

- Так ведь тепло. И потом, не я один голый, почти все такие….. Но как бы там ни было,
сынок, я здесь не для того, чтобы болтать. Почему фабрика закрыта?

- Она не закрыта. Просто сегодня особый случай.

- Особый случай, как бы не так! Вызови профсоюзных вожаков и скажи им, что кон-
трактом не предусмотрен День воскрешения мертвых и что за каждую неотработанную ми-
нуту у всех рабочих вычтут из жалованья.

Билликан поднял взгляд на отца, и его худое лицо приняло упрямое выражение.

- Я этого не сделаю. Не забывай, пожалуйста, что руководитель предприятия уже не
ты, а я.

- Ты? А по какому праву?

- По твоему завещанию.

- Хорошо. Теперь я здесь, и я аннулирую свое завещание.

- Тебе не удастся, отец. Ты мертв. Ты можешь и не выглядеть мертвецом, но у меня
есть свидетели. У меня есть врачебное свидетельство. У меня есть подписанные счета от
гробовщика. Я могу достать свидетельские показания тех ребят, что несли твой гроб.

Глядя в упор на сына, Билликан-старший сел, закинул руку на спинку стула, скрестил
ноги и произнес:

- Если уж на то пошло, мы все мертвы, не так ли? Вот-вот наступит конец света, не
правда ли?

- Но тебя признали мертвым официально, а меня - нет.

- О, мы это изменим, сынок. Скоро нас будет больше, чем вас, и вот тогда посмотрим,
чья возьмет.

Билликан-младший решительно стукнул ладонью по столу и слегка покраснел.

- Отец, мне бы очень не хотелось поднимать этот щекотливый вопрос, но ты вынужда-
ешь меня. Позволь напомнить тебе, что в данный момент моя мать, я уверен, сидит дома и
дожидается тебя, и что ей пришлось идти по улицам….. э-э….. тоже голой, и что она, вероятно,
не в лучшем расположении духа.

Билликан-старший стал бледным, как мертвец.

- О боже!

- А тебе хорошо известно, что она всегда хотела, чтобы ты отошел от дел.
Билликан-старший принял мгновенное решение.

- Я не пойду домой. Это же настоящий кошмар. До каких пор будет продолжаться эта
затея с воскрешением мертвых? Есть же какие-то пределы. Это… это… это полнейшая анар-
хия. Во всяком деле главное - не переборщить, а здесь именно так и получается. Не пойду
домой, и все тут.

В эту минуту в кабинет вошел некий дородный джентльмен с гладким розовым лицом
и пушистыми бакенбардами (совсем как на портрете Мартина Ван Бурена) и холодно прого-
ворил:

- Добрый день.

- Отец….. - пробормотал Билликан-старший.

- Дедушка….. - пробормотал Билликан-младший.
Билликан-самый-старший с неодобрением посмотрел на Билликана-младшего.

- Если ты - мой внук, - сказал он, - то ты здорово постарел, и это не пошло тебе на
пользу.

С кислым выражением лица Билликан-младший промолчал и слабо улыбнулся.
Впрочем, Билликан-самый-старший, казалось, и не нуждался в его ответе.

- А теперь если вы оба введете меня в курс дел, то я немедленно приступаю к своей
прежней обязанности управляющего.

Прозвучало сразу два ответа, и румянец на щеках Билликана-самого-старшего начал
угрожающе наливаться кровью, в то время как старик властно стучал по полу воображаемой
тростью и визгливо что-то выкрикивал.

- Джентльмены, - произнес Р.Е. - Джентльмены! - повысил он голос. - ДЖЕНТЛЬ-
МЕНЫ! - что было мочи закричал он.

Переговоры разом оборвались, и все повернулись к Р.Е. От его угловатого лица, стран-
но привлекательных глаз и язвительного рта, казалось, исходила некая сила, подчиняющая
себе собравшихся людей.

- Не могу понять, о чем вы спорите, - проговорил он. - Что именно вы производите на
своей фабрике?

- Битсы, - ответил Билликан-младший.

- Которые, надо полагать, представляют собой расфасованные в пакеты сухие завтраки
из дробленого зерна типа хлопьев…..

- Золотистых, хрустящих хлопьев, содержащих в себе уйму полезной энергии!.. -
вскричал Билликан-младший.

- Покрытых сладкой как мед, прозрачной глазурью; это и сладости, и еда….. - пророко-
тал Билликан-старший.

- Возбуждающая самый никудышный аппетит, - прорычал Билликан-самый-старший.

- Вот именно, - сказал Р.Е. - Какой аппетит?
Они равнодушно посмотрели на него.

- Прошу прощения….. - произнес Билликан-младший.

- Кто из вас голоден? - спросил Р.Е. - Я нет.

- О чем эта дурацкая болтовня? - призвал к ответу разгневанный Билликан-самый-
старший. Он так яростно потрясал своей невидимой тростью, что, существуй она на самом
деле, он бы проткнул ею Р.Е. насквозь.

- Я пытаюсь вам втолковать, - сказал Р.Е., - что отныне никто не будет есть. Это уже
потусторонний мир, и еда здесь не нужна.

Одинаковые выражения вытянувшихся лиц троих Билликанов не требовали перевода.
Было ясно, что они проверили свой собственный аппетит и обнаружили его отсутствие.

- Полнейшее разорение! - смертельно побледнев, произнес Билликан-младший.
Билликан-самый-старший неслышно и тяжело стучал об пол своей воображаемой тро-
стью.

- Это же конфискация имущества без надлежащего судебного рассмотрения. Я предъ-
явлю иск. Я предчувствую иск.

- Совершенно неконституционно, - согласился Билликан-старший.

- Если вы найдете, кому предъявлять иск, то мне остается лишь пожелать вам большой
удачи. А теперь, если позволите, я, наверное, пойду на кладбище.

Надев шляпу, он шагнул за дверь.

Этериил стоял в сиянии шестикрылого серафима, и в пространстве подрагивали смер-
чи, вызванные его волнением.

- Насколько я понимаю, - проговорил херувим, - вверенная тебе вселенная ликвидиро-
вана.

- Совершенно верно.

- Что ж, ты ведь, надеюсь, не ждешь от меня, что я начну восстанавливать ее?

- Ничего я от тебя не жду, - ответил Этериил, - только устрой мне встречу с Главой.
Услышав это слово, херувим тут же выразил жестами свое благоговение. Кончиками

двух крыльев он коснулся своих ног, кончиками двух других - глаз и кончиками еще двух -
рта. Затем, приняв нормальное положение, сказал:

- Глава очень занят. На его плечах несметное количество дел, и все требуют решения.

- Кто же спорит с этим? Я просто хочу сказать, что если дела будут обстоять так, как
сейчас, то мы получим вселенную, где сатана одержал окончательную победу.

- Сатана?

- Это еврейское слово, означающее Врага, - с нетерпением ответил Этериил. - Я мог
бы употребить персидское слово Ариман* . Во всяком случае, я имел в виду именно Врага.

- Но что изменит беседа с Главой? - спросил херувим. - Документ, узаконивающий
Седьмую трубу, заверил печатью сам Глава, а тебе известно, что такие документы принима-
ются окончательно и бесповоротно и обсуждению не подлежат. Глава никогда не пойдет на
ограничение своего всемогущества, аннулируя решение, высказанное им официально.

- Это твое последнее слово? Ты не устроишь мне встречу?

- Я не могу.

- В таком случае, - проговорил Этериил, - я сам встречусь с Главой. Я намерен вторг-
нуться в Средоточие Primum Mobile** . И если это означает мою гибель, да будет так! - Он
сконцентрировался.

- Какое святотатство! - в ужасе пробормотал херувим, и в это время Этериил подпрыг-
нул и исчез. В пространстве слабо громыхнуло.

Пробираясь по запруженным улицам, Р.Е.Манн уже не удивлялся при виде сбитых с
толку, сомневающихся, равнодушных людей в шитой на скорую руку одежде или, как пра-
вило, вообще без нее.

Девочка, по виду лет двенадцати, перегнулась через железные ворота и, стоя одной но-
гой на перекладине, раскачивала их взад и вперед. Когда Р.Е. проходил мимо, она вдруг про-
изнесла:

- Здравствуйте, мистер.

- Здравствуй, - ответил Р.Е.

Девочка была одета, а значит, не принадлежала к числу….. э-э….. «возвращенцев».

- У нас в доме новый ребеночек, - сказала девочка. - Она мне сестра и когда-то уже
была у меня. Мама плачет, а меня послали сюда.

- Хорошо, хорошо, - отозвался Р.Е. и, пройдя за ограду, направился по вымощенной
дорожке к дому, ненавязчиво претендующего на принадлежность к среднему классу.

Он позвонил в дверь и, не получив ответа, открыл ее и ступил через порог.

Откуда-то доносились приглушенные всхлипывания. Р.Е. пошел на эти звуки и, подой-
дя к одной из дверей, постучал. Находившийся в комнате мужчина примерно пятидесяти
лет - грузный, с изрядно поредевшей шевелюрой и довольно упитанными щеками и подбо-
родком - посмотрел на гостя со смешанным чувством удивления и негодования:

- Кто вы?

Р.Е. снял шляпу.

- Я подумал, что мог бы помочь вам. Ваша девочка там, на улице…..

Сидевшая на стуле у двуспальной кровати женщина подняла голову и без всякой наде-
жды взглянула на него. Ее волосы были тронуты сединой. Лицо распухло от слез и подурне-
ло, на тыльной стороне кистей выделялись синеватые жилки. На кровати лежал пухленький
и голенький младенец, который вяло сучил ножками и бессмысленно поводил младенческим
невидящим взглядом.

- Это мой ребенок, девочка, - сказала женщина. - Она родилась в этом доме двадцать
три года тому назад и в этом же доме умерла десяти дней от роду. Я так тосковала по ней.

- А теперь она снова с вами, - проговорил Р.Е.

- Слишком поздно! - неистово вскричала женщина. - У меня было еще трое детей. Моя
старшая дочь замужем, сын - в армии. Я слишком стара, чтобы иметь сейчас ребенка. И даже
если… даже если…

Мышцы ее лица прилагали героические усилия, чтобы сдержать слезы, но потерпели
неудачу.

* Олицетворение злого начала в зороастризме.
Главная движущая сила (лат.). *

- Это не настоящий ребенок, - монотонным, невыразительным голосом произнес ее
муж. - Он не пачкает пеленок. Ему не требуется молока. Что нам делать? Он никогда не вы-
растет. Он навсегда останется младенцем.

Р.Е. покачал головой.

- Не знаю, - сказал он. - Я думаю, что ничем не смогу помочь вам.

Он спокойно вышел. Он хладнокровно подумал о больницах. В каждой из них сейчас,
наверное, появляются тысячи детей.

Складывают их на полки, зло усмехнулся он про себя. Штабелями, как дрова. О них не
нужно заботиться. Их маленькие тельца - всего лишь хранители несокрушимой искры жиз-
ни.

Он прошел мимо двух мальчиков - по всей видимости, одного биологического возрас-
та. Обоим было, очевидно, лет по десять. Их пронзительные голоса невольно привлекли его
внимание. В неярком, без солнца, свете обнаженное тело одного из мальчиков сияло белиз-
ной; значит, он был «возвращенцем». Другой им не был. Р.Е. остановился, чтобы послушать,
о чем они говорят.

- Я болел скарлатиной, - заявил тот, что был без одежды, и в его голосе прозвучали яв-
ные нотки превосходства.

- Вот здорово! - с чувством зависти, как показалось Р.Е., протянул одетый.

- От нее-то я и умер.

- Вот здорово! А тебя лечили пенициллином или ауреомицином?

- Чего?

- Это лекарства.

- Никогда не слышал о таких.

- Еще бы! Да ты о многом не слышал.

- Но не меньше твоего знаю.

- Да ну? А кто сейчас президент Соединенных Штатов?

- Уоррен Хардинг, вот кто.

- Ты что, спятил? Эйзенхауэр.

- А кто он такой?

- Ты когда-нибудь смотрел телевизор?

- А что это?

Одетый мальчик оглушительно завопил:

- Это такая штука, которую ты включаешь и смотришь комиков, всякие там кинокар-
тины, ковбоев, космических рейнджеров - в общем, все, что пожелаешь!

- Давай посмотрим его.

Последовала пауза, и затем мальчик из настоящего времени произнес:

- Он перестал показывать.

- Скажи лучше, что он никогда и не показывал, - не скрывая презрения, пронзительно
закричал мальчик из прошлого. - Ты все это выдумал.

Пожав плечами, Р.Е. продолжил свой путь. За городом, по мере приближения к клад-
бищу, толпы людей значительно поредели. Все, кто попадался ему навстречу, стремились в
город, и все были голыми.

Р.Е. остановил какой-то человек - весь сияющий от радости, розовокожий и беловоло-
сый, со следами пенсне на переносице, но самих стеклышек не было.

- Приветствую вас, мой друг.

- Здравствуйте, - отозвался Р.Е.

- Вы - первый человек в одежде, которого я вижу. Вы, полагаю, были живы, когда за-
трубила труба.

-Да.

- О, разве это не величественно? Разве это не радостное и восхитительное событие?
Пойдемте, будем вместе веселиться.

- Вам это нравится, не так ли? - спросил Р.Е.

- Нравится ли мне? Меня переполняет восторг, я сияю от радости. Нас обнимает свет
первого дня. Тот нежный, спокойный свет, который изливался еще до сотворения солнца,
луны и звезд. (Вы и сами, конечно, знаете Книгу Бытия.) Здесь нет изнуряющей жары или
убийственного холода, но приятное тепло, которое дарит нам удивительное чувство безмя-
тежности. Такое блаженство испытывали, наверное, только в Эдемском саду. Мужчины и
женщины ходят по улицам обнаженными, но не ощущают стыда. Все прекрасно, мой друг,
все прекрасно.

- Что ж….. кажется, меня действительно не взволновали все эти женские прелести напо-
каз, - согласился Р.Е.

- Разумеется, нет, - подхватил мужчина. - Похоть и грех, насколько мы помним их по
нашей суетной жизни, больше не существуют. Разрешите представиться, мой друг. Во время
земной жизни меня звали Уинтроп Хестер. Я родился в 1812 году и умер в 1884 году по на-
шему мирскому летоисчислению. В течение последних сорока лет своей жизни я напряжен-
но работал над тем, чтобы привести свою небольшую паству в Царство Божие, и сейчас я
иду, чтобы сосчитать тех, кого я отвоевал.

Р.Е. внимательно и серьезно разглядывал бывшего священника.

- Страшный суд наверняка еще не состоялся.

- Почему не состоялся? Господь видит человека изнутри, и в то самое мгновение, когда
все в мире перестало быть, все люди до одного подверглись суду. Мы - спасенные.

- Спаслось, должно быть, великое множество.

- Наоборот, сын мой, все эти спасенные - всего лишь остаток человечества.

- Довольно порядочный остаток. Насколько я понял, к жизни возвращаются все. В го-
роде я видел нескольких типов довольно сомнительной репутации - таких же живых, как вы.

- Покаяние даже в самую последнюю минуту…..

- Я никогда не каялся.

- В чем, сын мой?

- В том, что никогда не посещал церкви.
Уинтроп Хестер поспешно отступил.

- А вы когда-нибудь принимали обряд крещения?

- Мне об этом ничего не известно.
Уинтроп Хестер вздрогнул.

- Но вы, вероятно, верили в бога?

- Да как вам сказать….. - произнес Р.Е. - Я верил во многое о нем - в такое, что вас на-
верняка бы испугало.

Уинтроп Хестер повернулся и в сильном смятении поспешил прочь.

Оставшийся путь до кладбища (определить время было невозможно, впрочем, Р.Е. и в
голову не приходило узнавать время) он проделал спокойно - никто больше не останавливал
его. Кладбище он нашел почти опустевшим. Деревья и трава исчезли (до Р.Е. вдруг дошло,
что в мире не осталось больше ничего зеленого, что земля повсюду превратилась в твердую,
однородную и безжизненную серую массу, а небо представляет собой сплошную белизну,
проливающую ровный свет).

Но надгробия все еще стояли на своих местах.

На одном из них сидел худой морщинистый человек, с длинными черными волосами,
спутавшимися в колтун. Такие же черные волосы, только короче - хотя и более выразитель-
ные - покрывали его грудь и предплечья.

- Эй ты, там! - обратился он к Р.Е. Голос его был низким.
Р.Е. уселся на соседнее надгробие.

- Привет.

- Твоя одежда какая-то не такая, - произнесли Черные волосы. - В котором же году это
произошло?

-Сейчас 1957-й.

- Я умер в 1807-м. Забавно! Я ожидал, что к этому времени меня уже хорошенько про-
жарят и мои внутренности будет пожирать адский огонь.

- Разве ты не собираешься в город? - спросил Р.Е.

- Меня зовут Зеб, - сказал предок. - Сокращенное имя от Зебулона, но Зеб мне нравит-
ся больше. Какой он, город, теперь? Полагаю, малость изменился?

- В нем почти сто тысяч жителей.

От изумления у Зеба слегка отвисла челюсть.

- Брось заливать! Может, сбрехнешь еще - больше, чем в Филадельфии?.. Шутки шу-
тишь.

- А в Филадельфии… - Р.Е. помедлил. Простой констатацией количества жителей его
не убедить. И поэтому вместо цифры он сказал: - За сто пятьдесят лет, знаешь ли, город по-
рядком вырос.

- И страна тоже?

- Сорок восемь штатов, - ответил Р.Е. - Вплоть до Тихого океана.

- Вот это да! - В полном восторге Зеб хлопнул себя по голой ляжке и поморщился от
неожиданной боли, совсем забыв об отсутствии одежды из грубой, толстой ткани, смягчаю-
щей удар. - Я бы переправился на запад, если б не был нужен здесь. Да, сэр. - Его лицо при-
няло угрюмое выражение, а тонкие губы сжались в отчетливую жестокую складку. - Я оста-
нусь именно там, где во мне нуждаются.

- А почему в тебе нуждаются?

Объяснение было немногословным и прямолинейным:

- Индейцы!

- Индейцы?

- Их же целые миллионы. Поначалу те племена, с которыми мы вели войну и которых
здорово колошматили. Потом племена, которые никогда не видали белого человека. И все
они воскреснут. Мне понадобятся мои старые дружки. А вы, городские рохли, на такие дела
не годитесь….. Ты хоть видел когда индейца?

- В последнее время их что-то не встречалось в здешних местах, - ответил Р.Е. - Нет.
Зеб выразил взглядом свое презрение и хотел было сплюнуть, но слюны для этой цели

у него не нашлось.

- В таком случае тебе бы лучше воротиться в город. Вскорости на энтом месте будет
небезопасно. Если б только у меня был мой мушкет!

Р.Е. поднялся, на секунду задумался и, пожав плечами, обернулся лицом к городу. Как
только он встал, надгробие, на котором он сидел, разрушилось. Серый камень прямо на гла-
зах превращался в порошок и сливался с однородной массой серой земли. Он огляделся во-
круг. Большая часть надгробий исчезла. Остальным, похоже, была суждена та же участь. И
только то, на котором сидел Зеб, все еще казалось прочным и устойчивым.

Р.Е. пустился в обратный путь. Зеб даже не оглянулся на него. Он продолжал тихо и
невозмутимо ждать - индейцев.

Этериил стремительно и отчаянно бросился в бездну небес. Он чувствовал на себе взо-
ры Высших. Сейчас за ним, должно быть, наблюдают все, от самого юного серафима, херу-
вимов и ангелов до верховного архангела.

Он поднялся уже выше, чем любой из Высших, куда еще никогда доселе не забирался.
Незваный, он ждал вибрации Слова, которое уничтожит сопровождавшие его смерчи.

Но он не колебался. Сквозь беспространство и вневременность он мчался туда, где
можно слиться с Primum Mobile - в тот самый центр Всего, который заключал в себе все эти
Есть, Было, Было Бы, Могло Быть и Могло Бы Быть.

И как только он подумал об этом, он прорвался сквозь ничто и стал гармоничной ча-
стью Primum Mobile. В то же мгновение все его существо словно взорвалось и заполнило со-
бой Все, становясь также и неотъемлемой частью этого Всего. А затем Средоточие Primum
Mobile милосердно укрыли от его рассудка, и перед Этериилом предстал Глава в образе го-

лоса, зазвучавшего внутри серафима, - тихого и спокойного, но глубоко волнующего своей
огромностью.

- Сын мой, - произнес голос, - я знаю, почему ты пришел.

- Тогда помоги мне, если на то будет твоя воля.

- По моей воле, - отозвался Глава, - все законы, исходящие от меня, неотменяемы. Все
твое человечество, сын мой, жаждало жизни. И все страшились смерти. Все предавались
размышлениям и мечтам о вечной жизни. Не две кучки людей и не два отдельно взятых че-
ловека развивали одну и ту же мысль о загробной жизни, но все хотели жить. Ко мне обрати-
лись с просьбой, чтобы я привел все их мечты к общему знаменателю - даровал им вечную
жизнь. Что я и сделал.

- Ни один твой служитель не мог просить этого.

- Просил Враг, сын мой.

Подавленный собственной ничтожностью, Этериил тихо произнес:

- В твоих глазах я просто пыль и не достоин находиться в твоем присутствии, но я все
же должен задать тебе один вопрос. Надо ли понимать из твоих слов, что Враг - тоже твой
служитель?

- Без него у меня не может быть других, - ответил Глава. - Ведь что такое Добро, как
не вечная борьба со Злом?

«И в этой борьбе, - подумал Этериил, - я потерпел поражение».

При виде города Р.Е. остановился. Здания разрушались. Деревянные дома уже пред-
ставляли из себя груды развалин. Подойдя к ближайшей такой груде, Р.Е. обнаружил, что
обломки дерева совершенно обезвожены и рассыпаются при малейшем прикосновении.

Он углубился в городские улицы и заметил, что хотя кирпичные дома все еще стояли,
но сами кирпичи уже зловеще круглились по краям и угрожающе расслаивались.

- Им недолго осталось стоять, - произнес густой голос. - Единственное утешение - ес-
ли это можно назвать утешением - в том, что их разрушение не повлечет за собой ничью ги-
бель.

Р.Е. в изумлении поднял глаза и увидел, что стоит лицом к лицу с человеком, похожим
на бледного, изнуренного Дон Кихота с худым длинным лицом и впалыми щеками. В его
глазах таилась печаль, волосы спадали жидкими прямыми прядями. Одежда была слишком
просторна для него, а сквозь многочисленные прорехи на ней отчетливо просвечивала кожа.

- Меня зовут, - проговорил человек, - Ричард Левин. Когда-то - еще до того как это
произошло - я был профессором истории.

- Вы одеты, - заметил Р.Е. - Вы не один из тех воскрешенных.

- Вы правы, но этот отличительный признак исчезает. Одежда истлевает.

Р.Е. взглянул на толпы людей, которые медленно и бесцельно проплывали мимо, слов-
но пылинки в луче солнечного света. Среди них мало кто был одет. Опустив глаза, Р.Е. при-
смотрелся к себе и впервые заметил, что вертикальные швы на обеих штанинах брюк разо-
шлись сверху донизу. Большим и указательным пальцами руки он ущипнул ткань своего
пиджака, и лоскуток шерстяной ткани легко отделился от него.

- Да, действительно, - заключил Р.Е.

- Обратите внимание, - продолжал Левин, - что гора Меллон сглаживается.

Р.Е. повернулся и посмотрел на север, где обычно склоны Меллон Хилл были сплошь
усеяны особняками местной знати (сугубо городской), и обнаружил, что горизонт стал почти
плоским.

- В конечном счете, - сказал Левин, - не останется ничего, кроме сглаженности, без-
жизненности, небытия….. и нас.

- И индейцев, - добавил Р.Е. - Там, за городом, сидит человек и дожидается индейцев,
мечтая при этом о мушкете.

10

- Полагаю, - заметил Левин, - индейцы не причинят беспокойства. Не такое уж удо-
вольствие драться с неприятелем, которого нельзя ни убить, ни ранить. И даже если это было
бы не так, исчезнет всякая страсть к побоищам, как исчезнут все вожделения, все желания.

- Вы уверены?

- Абсолютно. Перед тем как все это случилось, я, бывало, с превеликим удовольстви-
ем - и вполне невинным - лицезрел женскую фигуру, хотя, глядя на меня, такое не скажешь.
Теперь же - когда в моем распоряжении столь беспрецедентные возможности - я замечаю за
собой досадное равнодушие. Нет, мне все это не нравится. Меня даже не раздражает мое
полное отсутствие интереса.

Р.Е. бросил взгляд на прохожих.

- Понимаю, о чем вы.

- Появление здесь индейцев, - продолжал Левин, - ничто по сравнению с ситуацией,
складывающейся в Старом Свете. В число первых воскресших наверняка попали Гитлер и
его вермахт, и сейчас, должно быть, они лицом к лицу встретились со Сталиным и Красной
Армией, перемешавшись на всем протяжении от Берлина до Сталинграда. Ситуацию ослож-
няет скорое воскрешение кайзеров и царей. На свои прежние поля сражений при Вердене и
реке Сомма вернулись воины. Наполеон и его маршалы разбросаны по всей Западной Евро-
пе. Вернулся, должно быть, и Мухаммед, чтобы взглянуть на то, что сделали с исламом по-
следующие века; а святые и апостолы в это время обсуждают пути христианства. И даже
монгольские ханы, бедняги, - от Темучина до Аурангзеба - сейчас, наверное, беспомощно
бродят по степям, тоскуя по своим лошадям.

- Вам как профессору истории, должно быть, очень хочется присутствовать при этом и
вести наблюдения.

- Да разве мне попасть туда? Местонахождение человека на Земле ограничено тем рас-
стоянием, которое он может пройти пешком. Нет ни машин, ни, как я уже говорил, лошадей.
Да и что я там в конце концов найду, в той Европе? Апатию, полагаю! Ту же, что и здесь.

Приглушенный хлопок заставил Р.Е. обернуться. Подняв облако пыли, обрушилось це-
лое крыло соседнего здания. По обе стороны от Р.Е. лежали обломки кирпичей. Некоторые
из них, видимо, пролетели сквозь него, а он даже не почувствовал этого. Он огляделся во-
круг. Развалин явно поубавилось. Оставшиеся же груды уменьшились в объеме.

- Мне встретился человек, - произнес Р.Е., - который считает, что мы все уже подверг-
лись суду и теперь находимся на небесах.

- Подверглись суду? - переспросил Левин. - Что ж, вполне возможно. Мы сейчас сто-
им перед вечностью. У нас не осталось ни вселенной, ни каких-либо проявлений внешнего
мира, ни эмоций, ни страстей. Ничего, кроме нас самих и мысли. Мы стоим перед вечностью
самоанализа, хотя на протяжении всей истории мы никогда не знали, чем занять себя в
дождливое воскресенье.

- Вы говорите так, словно та ситуация, в которой мы очутились, тревожит вас.

- И даже более чем тревожит. Представления Данте об инферно* - огонь и муки - бы-
ли по-детски наивны и недостойны божественного творческого воображения. Скука дейст-
вует намного изощреннее. Как нельзя более подходящим является внутренняя агония разума,
неспособного убежать от самого себя и на вечные времена осужденного на мучения в собст-
венных выделениях умственного гноя. О да, мой друг, нас подвергли суду и вынесли приго-
вор, но только это не рай. Это - ад.

Левин встал, удрученно сутулясь, и пошел прочь.

Р.Е. задумчиво посмотрел по сторонам и кивнул. Он был доволен.

Этериил винил себя в поражении только мгновение, а затем совершенно неожиданно
вознес свою сущность так ярко и высоко, насколько смел в присутствии Главы. В бесконеч-
ности Primum Mobile сияние серафима было лишь крохотной точкой света.

Ад.

11

- В таком случае, если на то будет твоя воля, - сказал он, - я прошу тебя не отменить
свою волю, но исполнить ее.

- Каким образом, сын мой?

- Документ, одобренный Советом Высших и подписанный тобой, легализует проведе-
ние Дня воскрешения мертвых в определенное время определенного дня 1957 года по зем-
ному летосчислению.

- Да, это так.

- Но 1957 год неправомерен. Да и что означает 1957 год? Для доминирующей цивили-
зации на Земле это 1957 год нашей эры. Все правильно. Однако с того времени как ты вдох-
нул жизнь в Землю и ее мир, прошло 5960 лет. Исходя из свидетельств, лежащих в основе
самого мира, который ты создал, прошло четыре миллиарда лет. Какой же тогда год считать
неправомерным - 1957, 5960 или 4 000 000 000-й?

И это еще не все, - продолжал Этериил. - 1957 год нашей эры - это 7464 год византий-
ской эры, 5716-й - по еврейскому календарю. Это 2708 год A.U.C.*, то есть 2708 год со дня
основания Рима - если мы примем римский календарь. Это 1375 год по мусульманскому ка-
лендарю и 180 - со дня независимости Соединенных Штатов.

И вот я со всем почтением спрашиваю тогда: не кажется ли тебе, что безоговорочная
ссылка исключительно на 1957 год лишена смысла?

- Я всегда знал об этом, сын мой, - прозвучал в ответ тихий, спокойный голос Главы. -
А вот для тебя это было новостью.

- В таком случае, - сказал Этериил, затрепетав от вспыхнувшей в нем радости, - да бу-
дет исполнена твоя воля в точности, вплоть до малейшей запятой, и пусть День воскрешения
мертвых выпадает на 1957 год - но только тогда, когда все жители Земли единодушно согла-
сятся с тем, что назначенный год считается 1957-м и никаким другим.

- Да будет так! - произнес Глава, и это Слово воссоздало Землю и все, что на ней име-
лось, а вместе с ней и солнце, и луну, и все небесные светила.

Было 7 часов утра 1 января 1957 года, когда Р.Е.Манн внезапно проснулся. Звучали на-
чальные такты мелодии, заполнившие, должно быть, всю вселенную.

Он настороженно приподнял голову, словно давал ей возможность осмыслить слыши-
мое, и через минуту на его лице промелькнула тень гнева, чтобы вновь исчезнуть. Борьба
продолжалась.

Он сел за письменный стол, чтобы составить конкретный план действий. Люди давно
говорили о необходимости календарной реформы, и ее следовало бы ускорить. Новая эра
должна начать свой отсчет со 2 декабря 1944 года, и однажды наступит новый 1957 год -
1957 год Атомной эры, признаваемый таковым всем мировым сообществом.

Странное сияние стало исходить от его головы, пока в ней, этом вместилище сверхче-
ловеческого разума, проносились мысли; и к тени Аримана на стене, казалось, добавилась
пара маленьких рожек у висков.

От сотворения города.

=======================


 
 Айзек АЗИМОВ

 СЕРДОБОЛЬНЫЕ СТЕРВЯТНИКИ




 Прошло пятнадцать лет, а харриане все еще не покинули своей базы на
обратной стороне Луны. Это было просто неслыханно! Невероятно! Ни один
харрианин и представить себе не мог такой проволочки. Специальные отряды
находились в состоянии боевой готовности уже целых пятнадцать лет! Они
были готовы устремиться вниз сквозь радиоактивные облака и спасти то, что
еще возможно для тех немногих, кто уцелеет... Разумеется, за приличное
вознаграждение.
 Но планета совершила уже пятнадцать оборотов вокруг своего Солнца, а
ее спутник всякий раз делал без малого тринадцать кругов, и за все это
время атомная война так и не началась!
 Крупные мыслящие приматы, обитатели этой планеты, то тут, то там
производили атомные взрывы. Стратосфера была до предела насыщена
радиоактивными продуктами распада. А войны все нет и нет!
 Деви Ен горячо надеялся, что ему пришлют замену. Он был четвертым по
счету капитаном, возглавлявшим эту колонизаторскую экспедицию (если ее все
еще можно было так назвать после пятнадцати лет бесплодного ожидания), и
весьма приветствовал бы появление пятого. Поскольку с родины, из Харрии,
должен был прибыть Главный инспектор, чтобы лично ознакомиться с
положением, ждать оставалось недолго. И прекрасно!
 Деви Ен стоял на Луне, облаченный в скафандр, и думал о Харрии. Его
длинные тонкие руки беспокойно двигались, словно стремились, следуя зову
далеких предков, ухватиться за ветви деревьев. Ростом он был не более
метра. Сквозь прозрачную пластину в передней части шлема можно было видеть
черное сморщенное лицо с мясистым подвижным носом. Маленькая бородка
кисточкой по контрасту с лицом казалась белоснежной. Сзади, немного ниже
пояса, в костюме был мешочек, в котором с удобством покоился короткий,
похожий на обрубок хвост.
 Деви Ен, естественно, не видел в своей наружности ничего
необыкновенного, хотя прекрасно знал, что харриане отличаются от прочих
мыслящих существ, населяющих Галактику. Только одни харриане так малы
ростом, только у них есть хвост, только они не употребляют в пищу мяса...
только они одни избежали неотвратимой атомной войны, которая приносила
гибель прочим разновидностям мыслящих особей.
 Он стоял на дне низины, похожей на чашу (будь она меньше, на Харрии
ее назвали бы кратером); она простиралась так далеко, что обрамлявшая ее
кольцом высокая гряда терялась за горизонтом. У южного края кольца, лучше
всего защищенного от прямых лучей солнца, вырос город. Сначала это,
понятно, был лишь временный лагерь, но позднее туда привезли женщин, и
появились дети. Теперь здесь были школы, и сложные гидропонные установки,
и огромные резервуары, наполненные водой, - словом, все, что полагается
иметь городу на спутнике, лишенном атмосферы.
 Просто смехотворно! Целый город - и только потому, что какая-то там
планета не желает начинать атомную войну, хотя и владеет атомным оружием!
 Главный инспектор - его ждали с минуты на минуту - несомненно, сразу
же задаст вопрос, который и сам Деви Ен задавал себе несчетное множество
раз.
 Почему же все-таки нет атомной войны? Деви Ен обернулся и стал
смотреть, как огромные неуклюжие маувы готовят посадочную площадку,
разравнивая почву и покрывая ее слоем керамической массы, которая должна
максимально поглотить реактивную отдачу гиператомного поля и избавить от
неприятных ощущений пассажиров межзвездного корабля.
 Даже скафандры не могли скрыть силы, которую словно источало все
существо маувов, но это была чисто физическая сила. Рядом с ними виднелась
маленькая фигурка харрианина, отдававшего приказания, и маувы послушно
повиновались. А как же иначе?
 Раса маувов, единственная из всех крупных мыслящих приматов, платила
Харрии самую необычную дань, посылая вместо материальных ценностей
определенное число обитателей своей планеты. Это была удивительно выгодная
дань, во многих отношениях лучше, чем сталь, алюминий или лекарственные
препараты. Радиотелефон в шлеме Деви Ена вдруг ожил.
 - Корабль показался, капитан, - донеслось до него. - Он сядет меньше
чем через час.
 - Отлично, - сказал Деви Ен. - Пусть мне приготовят машину. Я поеду,
как только начнется посадка.
 Однако ему вовсе не казалось, что все идет отлично.
 Главный инспектор прибыл в сопровождении свиты из пяти маувов. Они
вошли вместе с ним в город, два по бокам, три следом. Помогли ему снять
скафандр, затем разоблачились сами.
 Их тела, на которых почти не росли волосы, крупные лица с грубыми
чертами, широкие носы и плоские скулы отталкивали своим уродством, но не
внушали страха. Они были в два раза выше харриан и чуть не в три раза
массивнее, но глаза их смотрели безучастно, и весь их вид, когда они
стояли, слегка склонив мускулистые шеи и апатично уронив тяжелые руки,
выражал покорность.
 Главный инспектор отпустил маувов, и они один за другим вышли из
комнаты. Ему, конечно, вовсе не нужна была охрана, но его положение
требовало свиты из пяти маувов, и говорить тут было не о чем.
 Ни во время бесконечного приветственного ритуала, ни во время еды
Главный инспектор ничего не спрашивал о делах. Лишь когда настало время,
куда более подходящее для сна, потеребив пальцами бородку, он спросил: -
Сколько нам еще ждать, капитан?
 Он был, по-видимому, очень стар. Шерсть у него на руках почти вся
поседела, а длинные пучки волос у локтей стали такими же белыми, как
борода.
 - Не могу сказать. Ваше главенство, - смиренно проговорил Деви Ен. -
Они сошли с обычного пути.
 - Это само собой очевидно. Нас интересует, почему именно они сошли с
обычного пути. Совету ясно, что в своих донесениях вы пишете меньше того,
что знаете. Вы разводите теории, но не даете никаких фактов. Нам, в
Харрии, все это надоело. Если вам что-либо известно, сейчас настало время
сообщить об этом.
 - Тут, Ваше главенство, трудно говорить наверняка. Мы ведь впервые
имеем возможность наблюдать за планетой в течение такого долгого периода.
До самого последнего времени не обращалось должного внимания на то, что
там происходит. Из года в год мы ждали, что атомная война вот-вот
начнется, и, только когда командование принял я, мы стали более
внимательно приглядываться к обитателям планеты. Хоть в одном длительное
ожидание пошло нам на пользу - мы изучили несколько их основных языков.
 - Как? Даже не спускаясь на планету?
 Деви Ен объяснил:
 - Наши корабли, проникавшие в атмосферу планеты для наблюдений,
записывали радиосигналы. Особенно в первые годы. Я дал их для расшифровки
лингвистическим вычислительным машинам и весь этот год потратил на то, что
пытался разобраться в их смысле.
 Главный инспектор слегка поднял брови. Этого было более чем
достаточно, чтобы показать, до какой степени он изумлен.
 - И то, что вы узнали, представляет какой-нибудь интерес?
 - Возможно, Ваше главенство, но сведения, которые мне удалось
получить, настолько странны, а материал, из которого они извлечены, так
ненадежен, что я не решался писать обо всем этом в своих официальных
донесениях.
 Главный инспектор понял.
 - Надеюсь, вы сочтете возможным изложить свои взгляды неофициально...
мне? - немного натянуто произнес он.
 - Буду Рад это сделать, - тут же ответил Деви Ен. - Обитатели этой
планеты, как мы и предполагали, относятся к крупным приматам. Им в полной
мере присущ захватнический инстинкт.
 Главный инспектор облегченно вздохнул и быстро облизал языком нос.
 - Я почему-то вообразил, что они лишены этого инстинкта, и поэтому...
но, продолжайте, продолжайте.
 - Нет, захватнический инстинкт развит у них как раз очень сильно, -
заверил его Деви Ен, - куда сильнее даже, чем свойственно обычным крупным
приматам.
 - Почему же это не привело к должным последствиям?
 - Привело, Ваше главенство, но не до конца. Как всегда, после
длительного инкубационного периода у них началось развитие техники, и
обычные у крупных приматов побоища превратились в поистине
катастрофические войны. В конце последней войны, охватившей всю планету, у
них было изобретено атомное оружие, и войны сразу же прекратились. Главный
инспектор кивнул.
 - А дальше?
 - Вскоре после этого, - продолжал Деви Ен, - должна была вспыхнуть
новая война; атомное оружие стало более смертоносным и все же было бы
пущено в ход, как это водится у крупных приматов; в результате планета
погибла бы, а из всего населения осталась бы горстка умирающих от голода
особей.
 - Совершенно верно. Но этого не произошло. Почему?
 - Нужно учесть одно обстоятельство, - заметил Деви Ен. - Мне кажется,
когда у этих крупных приматов начала развиваться техника, ее развитие
пошло необычайно быстро.
 - Ну и что же? - возразил собеседник. - Тем скорее они изобрели
атомное оружие.
 - Верно. Но по окончании самой последней всепланетной войны они
продолжали совершенствовать атомное оружие с поразительной быстротой. В
том-то и беда. Смертоносный потенциал возрос прежде, чем представился
случай начать военные действия, а сейчас он достиг такого уровня, что даже
эти крупные приматы не рискуют развязать войну.
 Главный инспектор широко раскрыл маленькие черные глазки.
 - Ерунда! Одаренность этих особей в области техники ничего не может
изменить. Военная наука развивается быстро только во время войны.
 - По-видимому, данные приматы - исключение из общего правила. Но дело
не в том - они, судя по всему, все-таки ведут войну. Не настоянную войну,
но все-таки войну.
 - Не настоящую войну, но все-таки войну, - недоуменно повторил
инспектор. - Что это значит?
 - Я не могу сказать наверняка, - Деви Ен раздраженно повел носом. -
Именно в этом пункте мои попытки извлечь смысл из отрывочных материалов,
которые нам удалось собрать, оказались наименее успешными. То, что
происходит на этой планете, называется "холодной войной". Какова бы ни
была сущность этой странной войны, она в бешеном темпе подгоняет жителей
планеты вперед, к новым изысканиям, и вместе с тем не приводит к
окончательной катастрофе.
 - Немыслимо! - воскликнул Главный инспектор.
 - Вон она, планета, - возразил Деви Ен. - А мы все здесь. Мы ждем уже
пятнадцать лет.
 Главный инспектор поднял длинные руки и, скрестив их за головой,
опустил себе на плечи.
 - Тогда нам остается только одно. Совет предусмотрел, что планета
могла застрять на мертвой точке в состоянии неустойчивого мира, от
которого только один шаг до атомной войны. Нечто вроде того, о чем
говорите вы, хотя никому, кроме вас, пока не удалось предложить
сколько-нибудь разумного объяснения. Но мы не можем этого допустить.
 - Не можем, Ваше главенство?
 - Да. - Казалось, каждое слово причиняет инспектору боль. - Чем
дольше данные приматы будут находиться на этой мертвой точке, тем больше
вероятность того, что они раскроют тайну межзвездных полетов и со всем
присущим им стремлением к захватничеству проникнут в Галактику. Ясно?
 - Что из этого следует?
 Главный инспектор крепко стиснул голову руками, словно боясь услышать
то, что сам сейчас произнесет. Голос его звучал приглушенно.
 - Поскольку равновесие, в котором они находятся, неустойчиво, мы
должны их слегка подтолкнуть. Да, капитан, слегка подтолкнуть!
 Желудок Деви Ена конвульсивно сжался, он вдруг снова ощутил во рту
вкус съеденного обеда.
 - Подтолкнуть их, Ваше главенство? - Он отказывался понимать.
 Но Главный инспектор был беспощаден.
 - Мы должны помочь им начать атомную войну. - Его, видимо, так же
мутило от этой мысли, как и Деви Ена. Он прошептал: - Мы должны.
 У Деви Ена чуть не отнялся язык. Он проговорил еле слышно:
 - Но как это сделать, Ваше главенство?
 - Не знаю... И не глядите на меня так. Это не мое решение. Это
решение Совета. Вы сами должны понять, что грозит Галактике, если крупные
мыслящие приматы проникнут в космос во всей своей силе, не укрощенные
атомной войной.
 Деви Ен содрогнулся. Крупные приматы на просторах Галактики! Но он
продолжал допытываться:
 - А как начинают атомную войну? Как это делается?
 - Не знаю, говорю вам. Но какой-нибудь способ должен быть. Ну, к
примеру, м-м, направим им послание или, м-м, напустим туч и вызовем
ураган. Мы могли бы многого добиться, воздействуя на метеорологические
условия планеты.
 - Да разве из-за этого вспыхнет война? - спросил Деви Ен, которому
слова Главного инспектора показались не очень убедительными.
 - Возможно, что и не вспыхнет. Я привел все это в качестве примера.
Но крупные приматы должны сами знать. В конце концов именно они
развязывают атомные войны. Инстинкт взаимоистребления у них в крови...
Учитывая все это, Совет и принял решение.
 Деви Ен почувствовал, что его хвост начал медленно и почти бесшумно
постукивать по стулу. Попытался взять себя в руки, но безуспешно.
 - Какое же решение. Ваше главенство?
 - Увезти одного крупного примата с планеты. Похитить его.
 - Дикого?
 - Других в настоящее время на планете не водится. Конечно, дикого.
 - А что он, думаете, нам скажет?
 - Это не имеет значения. Важно, чтобы он вообще о чем-нибудь говорил,
безразлично о чем; психоанализаторы ответят на интересующий нас вопрос.
 Деви Ен как можно глубже втянул голову в плечи. От отвращения он весь
покрылся гусиной кожей. Дикий крупный примат! Он постарался представить
себе, как должна выглядеть особь, которой не коснулись ошеломляющие
последствия атомной войны и не затронуло цивилизующее воздействие
харрианской евгеники.
 Главный инспектор и не пытался скрыть, что разделяет отвращение Деви
Ена, но, несмотря на это, сказал:
 - Вам придется возглавить экспедицию на планету, капитан. Это
делается ради блага Галактики.
 Деви Ен много раз видел планету, но всегда, как только космический
корабль огибал Луну и этот мир открывался его взору, Деви Ена захлестывала
волна невыносимой тоски по родине.
 Это была прекрасная планета, очень похожая на Харрию по размерам и
природным условиям, но более дикая и величественная. Ее вид, после
пустынных пейзажей Луны, разил в самое сердце.
 "Сколько еще планет, подобных этой, занесено в реестры владений
Харрии! - думал Деви Ен. - Сколько планет, на которых после тщательного
наблюдения обнаруживали последовательную смену окраски, что могло быть
объяснено лишь искусственным разведением пригодных в пищу растений!
Сколько еще раз в будущем мы столкнемся с тем, что в один прекрасный день
радиоактивность в атмосфере какой-нибудь из этих планет начнет повышаться
и туда потребуется немедленно послать колонизационные отряды... Так же как
в свое время они были посланы к этой планете".
 Самонадеянность, с которой поначалу действовали харриане, была просто
трогательной. Деви Ен смеялся бы, читая первые донесения, не окажись он
сам в той же ловушке. Чтобы собрать географические данные и установить
местонахождение населенных пунктов, корабли-разведчики харриан спускались
чуть ли не на самую планету. Их, конечно, заметили, но какое это имело
значение? В самом ближайшем будущем, думали харриане, произойдет
окончательный взрыв.
 В самом ближайшем будущем... но годы шли, а взрыва все не было, и
корабли-разведчики решили, что не мешает, пожалуй, быть поосторожней. Один
за другим они вернулись обратно на базу.
 Корабль Деви Ена сейчас тоже соблюдал осторожность. Команда
волновалась, ей не по душе было полученное задание. Как ни уверял Деви Ен,
что крупному примату не причинят никакого вреда, она не успокаивалась. Во
всяком случае, нельзя было торопить события. Несколько дней подряд корабль
парил на высоте шестнадцати километров, нарочно выбрав уединенное, дикое
холмистое место, - и команда волновалась все больше; только флегматичные
маувы, как всегда, сохраняли спокойствие.
 Наконец в поле зрения телескопа показался крупный примат. В руке у
него была длинная палка, на верхней части задней стороны туловища -
какая-то ноша.
 Они спустились бесшумно, со сверхзвуковой скоростью. Деви Ен сам,
хотя тело его покрылось мурашками, сидел у рычагов управления. В момент
похищения крупный примат произнес две фразы, тут же зафиксированные для
дальнейшего психоанализа. Первая, сказанная в тот миг, когда он увидел
корабль харриан чуть ли не у себя над головой, была схвачена
телемикрофоном направленного действия. Вот как она звучала: "Боже!
Летающее блюдце!"
 Деви Ен понял все, кроме первого слова. Так крупные приматы обычно
называли корабли харриан в первые годы их пребывания на Луне, когда они
легкомысленно спускались к самой планете.
 Вторую фразу он произнес, когда его втаскивали в корабль, - хотя
дикарь яростно сопротивлялся, он был беспомощен в железных руках
невозмутимых маувов.
 Когда Деви Ен, тяжело дыша, подрагивая от возбуждения мясистым носом,
сделал несколько шагов ему навстречу, крупный примат (его морда,
отталкивающе безволосая, лоснилась от каких-то жидких выделений)
воскликнул: "Разрази меня гром, обезьяна!"
 Тут Деви Ен понял только последнее слово. "Обезьяна" - так называли
мелких приматов на одном из основных языков планеты. С диким приматом
почти невозможно было сладить. Требовалось безграничное терпение, чтобы
заставить его слушать разумные речи. Вначале он находился в совершенно
невменяемом состоянии. Он сразу понял, что его увозят с Земли, и, к
удивлению Деви Ена, вовсе не желал рассматривать это как увлекательное
приключение. Напротив, он только и говорил, что о своем детеныше и самке.
Где всего надо было довести до его сознания, что маувы, которые сторожили
его и в случае необходимости сдерживали его дикие вспышки, вовсе не хотят
нанести ему увечье и что вообще ему никоим образом не будет причинено зло.
 (Деви Ена приводила в содрогание сама мысль о том, что одно разумное
существо может учинить насилие над другим. Обсуждать этот вопрос с
приматом было крайне трудно, так как, чтобы отрицать эту возможность, Деви
Ен должен был на какое-то мгновение допустить ее, а обитатель планеты даже
к минутному колебанию относился с величайшим недоверием. Так уж были
устроены крупные приматы.)
 На пятый день дикарь, возможно просто от упадка сил, довольно долго
оставался спокойным. Они беседовали с Деви Еном в его личном кабинете, и
вдруг он снова впал в бешенство, когда Деви Ен впервые упомянул как о
чем-то само собой разумеющемся, что харриане ждут начала атомной войны.
 - Ждете?! - воскликнул дикарь. - А почему вы так уверены, что она
обязательно будет?
 Деви Ен вовсе не был в этом уверен, но ответил:
 - Атомная война происходит всегда. Наша цель - помочь вам после нее.
 - Помочь нам после нее! - изо рта примата стали вылетать бессвязные
звуки; он принялся дико размахивать руками, и маувам, стоящим по обеим
сторонам, пришлось осторожно связать его - в который уж раз! - и вывести
из комнаты.
 Деви Ен вздохнул. Крупный примат наговорил уже достаточно много;
возможно, психоанализаторы извлекут из этого какую-нибудь пользу. Сам Деви
Ен не видел в словах дикаря никакого смысла.
 А примат понемногу хирел. На теле его почти не было растительности;
это не удавалось обнаружить раньше, при наблюдении с далекого расстояния,
так как приматы носили искусственные шкуры, то ли для тепла, то ли из
бессознательного отвращения к безволосой коже. (Интересно было бы
побеседовать с ним на эту тему; психоанализаторам ведь безразлично, о чем
идет разговор.)
 А на лице примата, как это ни странно, стали прорастать волосы; в
большем количестве даже, чем у харриан, и более темного цвета.
 Но главное - с каждым днем он все больше хирел. Он исхудал, так как
почти ничего не брал в рот, и дальнейшее пребывание на корабле могло
пагубно отразиться на его здоровье. Деви Ену вовсе не хотелось, чтобы это
лежало у него на совести.
 На следующий день примат казался вполне спокойным. Чуть ли не сразу
сам перевел разговор на атомную войну. ("Видно, вопрос этот имеет для
крупных приматов особую притягательную силу", - подумал Деви.)
 - Вы упомянули, - начал дикарь, - что атомные войны неизбежны. Значит
ли это, что существуют другие мыслящие существа, кроме вас, нас и... их? -
Он указал на стоящих неподалеку маувов.
 - Существуют тысячи разновидностей мыслящих существ, живущих на
тысячах различных миров. Много тысяч, - пояснил Деви Ен.
 - И у всех бывают атомные войны?
 - У всех, кто достиг определенного уровня развития техники. У всех.
 - Вы хотите сказать, что знаете об угрозе атомной войны и все же
сидите сложа руки?
 - Как это сидим сложа руки? - обиделся Деви Ен. - Мы стараемся
помочь. На заре нашей истории, когда только начали осваивать космос, мы
еще не понимали природы крупных приматов. Они отвергали все наши попытки
завязать с ними дружбу, и в конце концов мы отступились. Затем мы
обнаружили миры, лежащие в радиоактивных руинах. И наконец натолкнулись на
планету, где атомная война была в разгаре. Мы пришли в ужас, но ничего не
могли сделать. Мало-помалу мы становились умнее, и теперь, когда находим
какой-нибудь мир в стадии овладения атомной энергией, у нас все наготове -
и спасательное противорадиоактивное снаряжение, и генетикоанализаторы.
 - Что такое генетикоанализаторы?
 При беседе с крупным приматом Деви Ен строил фразы по законам его
языка. Он сказал, осторожно выбирая слова:
 - Мы держим под своим контролем спаривание и производим стерилизацию,
чтобы, насколько возможно, вытравить захватнический инстинкт у немногих
оставшихся в живых после атомного взрыва.
 Какую-то секунду Деви Ен думал, что дикарь снова взбесится. Однако
тот лишь произнес сдавленным голосом:
 - Вы хотите сказать, что делаете их покорными вам, вроде этих? - Он
снова указал на маувов.
 - Нет, нет. С этими другое дело. Мы просто хотим, чтобы уцелевшие
после войны не стремились к захватам и жили в мире и согласии под нашим
руководством. Без нас они сами себя уничтожали и снова дошли бы до
самоуничтожения.
 - А что это дает вам?
 Деви Ен в сомнении посмотрел на дикаря. Неужели ему надо объяснять, в
чем состоит главное наслаждение в жизни? Он спросил:
 - А разве вам неприятно оказывать другим помощь?
 - Бросьте. Не об этом речь. Какую выгоду из этой помощи извлекаете
вы?
 - Ну, понятно, Харрия получает определенную контрибуцию.
 - Ха-ха!
 - Разве получить плату за спасение целого биологического рода не
справедливо? - запротестовал Деви Ен. - Кроме того, мы должны покрывать
издержки. Контрибуция невелика и соответствует природным условиям каждого
данного мира. С одной планеты, к примеру, мы ежегодно получаем запас леса,
с другой - марганцевые руды. Мир этих маувов беден природными ресурсами, и
они сами предложили нам поставлять определенное число своих жителей для
услуг - они очень сильны физически даже для крупных приматов. Мы
безболезненно вводим им определенные антицеребральные препараты, чтобы...
 - Чтобы сделать из них кретинов!
 Деви Ен догадался, что значит это слово, и сказал с негодованием:
 - Ничего подобного. Просто для того, чтобы они не тяготились своей
ролью слуг и не скучали по дому. Мы хотим, чтобы они были счастливы, -
ведь они разумные существа.
 - А как бы вы поступили с Землей, если бы произошла война?
 - У нас было пятнадцать лет, чтобы решить это. Ваш мир богат железом,
и у вас хорошо развита технология производства стали. Я думаю, вы платили
бы свою контрибуцию сталью. - Он вздохнул. - Но в данном случае, мне
кажется, контрибуция не покроет издержек. Мы пересидели здесь по крайней
мере десять лишних лет.
 - И сколько народов вы облагаете таким налогом? - спросил примат.
 - Не знаю точно, но наверняка не меньше тысячи.
 - Значит, вы - маленькие повелители Галактики, да? Тысячи миров
доводят себя до гибели, чтобы способствовать вашему благоденствию. Но вас
можно назвать и иначе...
 Дикарь пронзительно закричал:
 - Вы - стервятники!
 - Стервятники? - переспросил Деви Ен, стараясь соотнести это слово с
чем-нибудь знакомым.
 - Пожиратели падали. Птицы, живущие в пустыне, которые ждут, пока
какая-нибудь несчастная тварь не погибнет от жажды, а потом опускаются и
пожирают ее.
 От нарисованной картины Деви Ену чуть не стало худо, к горлу
подступила тошнота.
 - Нет, нет, мы помогаем всему живому, - едва слышно прошептал он.
 - Вы, как стервятники, ждете, пока разразится война. Если хотите
помочь - предотвратите войну. Не спасайте горсточку выживших. Спасите
всех.
 Хвост у Деви Ена задергался от внезапного волнения.
 - А как предотвратить войну? Вы можете сказать мне это?
 (Что такое предотвращение войны, как не противоположность
развязыванию войны? Чтобы узнать одно, необходимо понять другое.)
 Но дикарь медлил. Наконец неуверенно сказал:
 - Высадитесь на планету. Объясните положение вещей.
 Деви Ен почувствовал острое разочарование. Из этого много не
извлечешь. К тому же...
 - Приземлиться среди вас? - воскликнул он. - Об этом не может быть и
речи.
 При мысли о том, что он вдруг очутится среди миллионов неприрученных
крупных приматов, по телу его пробежала дрожь.
 Возможно, отвращение так ясно отразилось на физиономии Деви Ена, что,
несмотря на разделявший их биологический барьер, дикарь понял это. Он
попытался кинуться на харрианина, но был буквально пойман в воздухе одним
из маувов, которому стоило лишь чуть-чуть напрячь мускулы, чтобы сделать
дикаря недвижимым. Однако он успел крикнуть:
 - Так сидите и ждите! Стервятник! Стервятник!
 Прошло немало дней, прежде чем Деви Ен смог заставить себя вновь
повидать дикаря.
 Он чуть было не забыл проявить должную почтительность по отношению к
Главному инспектору, когда тот потребовал дополнительных данных,
необходимых для полного анализа психики диких крупных приматов.
 - Я не сомневаюсь, - осмелился сказать Деви Ен, - что материала для
ответа на наш вопрос более чем достаточно.
 Нос Главного инспектора задергался; он задумчиво облизал его розовым
языком.
 - Для приблизительного ответа, возможно, да, но я не могу полагаться
на такой ответ. Мы имеем дело с очень своеобразным видом крупных приматов.
Это мы знаем. И не можем позволить себе ошибаться... Ясно одно: мы
случайно напали на дикаря с высоким уровнем умственного развития. Если...
если только это не норма для данной разновидности. - Мысль эта, видимо,
привела Главного инспектора в расстройство.
 Деви Ен заметил:
 - Дикарь нарисовал мне ужасную картину... этот... эта птица...
этот...
 - Стервятник, - подсказал Главный инспектор.
 - Если так рассуждать, вся наша миссия здесь предстает в совершенно
ложном свете. С тех пор я почти ничего не ем и не сплю. Боюсь, мне
придется просить отставки.
 - Не раньше, чем мы окончим дело, которое на нас возложено, - твердо
заявил Главный инспектор. - Полагаете, мне доставляет удовольствие думать
об этом... этом пожирателе пад... Вы должны, вы обязаны получить больше
данных.
 Деви Ен кивнул. Он все прекрасно понимал. Главному инспектору, как и
любому другому харрианину, не очень-то улыбалась мысль искусственно
развязать атомную войну. Вот он и оттягивал решение, насколько возможно.
 Деви Ен свыкся с мыслью, что он должен еще раз увидеть крупного
примата. Свидание это оказалось совершенно невыносимым и было последним.
 На щеке дикаря красовался кровоподтек, словно он снова сопротивлялся
маувам. Так оно и было. Он делал это бесчисленное множество раз, и как ни
старались маувы не причинять ему вреда, время от времени они случайно
задевали его. Казалось бы, видя, как его оберегают, дикарь должен был
утихомириться. А вместо этого уверенность в своей безопасности словно
толкала его на дальнейшее сопротивление. "Эти крупные приматы злы, злы", -
печально думал Деви Ен. Больше часа разговор вертелся вокруг
малоинтересных предметов, и вдруг дикарь произнес воинственным тоном:
 - Сколько времени, говорите, вы, макаки, пробыли здесь?
 - Пятнадцать лет по вашему календарю.
 - Подходит. Первые летающие блюдца были замечены сразу после второй
мировой войны. Сколько еще осталось до атомной?
 Деви Ен машинально сказал правду:
 - Мы бы и сами хотели это знать... - и вдруг остановился.
 Дикарь произнес:
 - Я думал, атомная война неизбежна. В прошлый раз вы сказали, что
ждете лишних десять лет. Значит, вы уже десять лет назад надеялись, что
война начнется?
 - Я не могу обсуждать с вами этот вопрос.
 - Да? - дикарь снова кричал. - Что же вы намерены предпринять?
Сколько вы еще будете дожидаться? А почему бы вам не ускорить события? Вы
не ждите, стервятник, вы сами начните войну.
 Деви Ен вскочил на ноги:
 - Что вы сказали?
 - А почему же тогда вы еще здесь, чертовы... - он проглотил
совершенно непонятное Деви Ену бранное слово, затем продолжал: - Разве не
так поступают стервятники, когда несчастное животное, а иногда и человек
никак не могут расстаться с жизнью? Им некогда мешкать. Они кружат над
своей жертвой и выклевывают у нее глаза. Они дожидаются, пока она
окончательно не обессилеет, а потом помогают ей побыстрее сделать
последний шаг.
 Деви Ен приказал немедленно увести его, а сам удалился в свою
спальню. Его мутило. Всю ночь он не спал. В ушах у него пронзительно
звучало слово "стервятник", а перед глазами неотступно стояла нарисованная
приматом картина.
 - Ваше главенство, - твердо сказал Деви Ен, - я больше не могу иметь
дело с дикарем. Если вам нужна еще информация, обратитесь к кому-нибудь
другому.
 Главный инспектор заметно осунулся.
 - Я знаю. Вся эта история насчет стервятников... Ее трудно
переварить. А ему, вы заметили, хоть бы что. Для крупных приматов все это
в порядке вещей. Они бесчувственны, бессердечны. Таков, видно, склад их
ума. Ужасно!
 - Я больше не могу представлять вам данные.
 - Успокойтесь. Я вас понимаю... Кроме того, все дополнительные данные
только подкрепляют первоначальный ответ, ответ, который я считал
предварительным, от всего сердца надеялся, что он лишь предварительный. -
Он обхватил голову поросшими седой шерстью руками. - Мы уже выяснили, как
помочь им развязать атомную войну.
 - О! Что же для этого нужно?
 - Все так просто, так примитивно. Мне никогда не пришло бы это в
голову. И вам тоже.
 - Что же это. Ваше главенство? - Деви Ена уже заранее била дрожь.
 - Почему они не начинают войну? А потому что ни одна из почти равных
по силе сторон не решается взять на себя ответственность за нарушение
мира. Однако если бы одна сторона начала, другая - будем глядеть правде в
глаза - отплатила бы ей той же монетой.
 Деви Ен кивнул. Главный инспектор продолжал:
 - Если одна-единственная атомная бомба упадет на территорию любой из
враждующих сторон, пострадавшие предположат, что сбросила ее другая
сторона. Вряд ли они станут дожидаться дальнейших атак; не пройдет и часа,
как последует мощный удар. Другая сторона ответит тем же. И через
несколько недель все будет кончено.
 - Но как же мы заставим их бросить первую бомбу?
 - Это вовсе не обязательно, капитан. В том-то и штука. Мы сами бросим
эту первую бомбу.
 - Что?! - у Деви Ена подкосились ноги.
 - Это единственный выход. Проанализируйте склад ума крупных приматов,
и вы увидите, что иного и ждать нельзя.
 - Но как это осуществить?
 - Мы изготовим бомбу. Это нетрудно. Затем наш корабль спустится вниз
и сбросит ее над каким-нибудь населенным пунктом.
 - Населенным?!!
 Главный инспектор отвел глаза и виновато сказал:
 - В противном случае это не даст нужного эффекта.
 - Да, конечно, - пробормотал Деви Ен. Перед его глазами парили
стервятники; он ничего не мог с этим поделать. Он представлял их себе в
виде огромных чешуйчатых птиц (вроде маленьких безвредных летающих
созданий в Харрии, но во много раз больше), с крыльями, которые обтянуты
кожей, напоминающей резину, с длинными, острыми клювами. Они кругами
спускались вниз и выклевывали глаза у умирающих животных. Он прикрыл
руками лицо и сказал дрожащим голосом:
 - Кто поведет корабль? Кто сбросит бомбу?
 Голос Главного инспектора дрожал не меньше, чем у Деви Ена.
 - Не знаю.
 - Только не я, - прошептал Деви Ен. - Я не могу. И ни один харрианин
не согласится на это. Ни за что на свете!
 Главный инспектор стал раскачиваться взад и вперед. На него жалко
было смотреть.
 - Может быть, дать приказ маувам...
 - Кто решится дать им такой приказ?
 Главный инспектор тяжело вздохнул.
 - Я вызову Совет. Сообщу им все данные. Пусть они что-нибудь
придумают.


 И вот, пробыв на Луне без малого пятнадцать лет, харриане
демонтировали свою базу.
 Ничего так и не было сделано. Крупные приматы Земли так и не начали
атомную войну. Возможно, они ее никогда и не начнут.
 И несмотря на то, что ему предстояло пережить, Деви Ен был вне себя
от счастья. К чему думать о будущем, когда сейчас, в настоящем, он улетал
все дальше от этого самого жуткого из всех жутких миров.
 Он смотрел, как Луна остается позади и превращается в сверкающую
крупинку, а затем и планета и само солнце этой системы, пока вся она не
затерялась среди остальных созвездий.
 И только тогда в душе его проснулись и другие чувства, помимо чувства
облегчения. И только тогда в уме его шевельнулась мысль о том, что все
могло быть иначе.
 - А вдруг все бы еще кончилось хорошо, если бы мы проявили побольше
терпения, - сказал он Главному инспектору. - Как знать, возможно, они
все-таки начали бы атомную войну.
 - Сомневаюсь, - ответил Главный инспектор. - Психоанализ...
 Он остановился, и Деви Ен понял, что он имел в виду. Дикаря спустили
на планету, постаравшись причинить ему при этом как можно меньше вреда.
События последних недель были стерты из его памяти. Его оставили возле
небольшого населенного пункта, неподалеку от того места, где его похитили.
Его соотечественники решат, что он заблудился, и сочтут, что он исхудал и
потерял память из-за лишений, которые ему пришлось испытать.
 Но какой вред причинил он сам!
 Если бы они только не привозили его на Луну! Выть может, они
примирились бы с мыслью, что им придется начать войну. Быть может, сами
додумались бы сбросить бомбу и разработали бы для этого какую-нибудь
сложную систему, пригодную для дальних расстояний.
 Но картина, нарисованная перед ними диким приматом, особенно одно
слово, всему положили конец. Когда все сведения были отосланы домой, в
Харрию, впечатление, произведенное на Совет, было настолько сильным, что
приказ демонтировать базу не заставил себя ждать. Деви Ен сказал:
 - Я никогда больше не буду принимать участие в колонизации.
 - Боюсь, никому из нас не придется этого делать, - мрачно заметил
Главный инспектор. - Дикари этой планеты выйдут в космос, а если крупные
приматы, при их образе мышления, окажутся на свободе в Галактике, это
будет конец... конец...
 Нос Деви Еда передернула судорога. Конец всему: всем тем
благодеяниям, которые Харрия уже совершила в Галактике, всем благодеяниям,
которые она продолжала бы оказывать в будущем. Он произнес: "Мы должны
были сбросить..." - и не кончил. Какой смысл было говорить это? Они не
могли сбросить бомбу даже ради блага всей Галактики. Иначе они сами
уподобились бы крупным приматам, а есть вещи похуже, чем просто конец
всему. Деви Ен думал о стервятниках.

===================


Айзек Азимов

Слишком страшное оружие

The Weapon Too Dreadful to Use (1939)

Перевод: Б.Александров

Карл Франтор находил пейзаж удручающе мрачным. Низко нависшие облака сеяли не-
скончаемый моросящий дождь; невысокая, словно резиновая растительность монотонного
красновато-коричневого цвета простиралась во все стороны. Тут и там вспархивали птицы-
прыгуны и с заунывными криками проносились над головой.

Повернувшись, Карл посмотрел на крошечный купол Афродополиса, крупнейшего го-
рода Венеры.

- Господи, - пробормотал он, - даже под куполом лучше, чем в этом чудовищном мире
снаружи.

Он поплотнее запахнулся в прорезиненную ткань накидки.

- До чего же я буду рад вернуться на Землю! Он перевел взгляд на хрупкую фигурку
Антила, венерианина.

- Когда мы доберемся до развалин, Антил?

Ответа не последовало, и тут Карл заметил, что по зеленым, морщинистым щекам ве-
нерианина текут слезы. Странный блеск появился в крупных, похожих на лемурьи, кротких,
непередаваемо прекрасных глазах.

Голос землянина смягчился.

- Прости, Антил, я не хотел ничего дурного сказать о твоей родине.
Антил повернул к нему свое зеленое лицо.

- Это не из-за твоих слов, мой друг. Разумеется, ты найдешь немного достойного вос-
хищения в чужом мире. Но я люблю Венеру и плачу потому, что опьянен ее красотой.

Слова произносились плавно, но с неизбежными искажениями: голосовые связки вене-
риан не были приспособлены для резких земных языков.

- Я понимаю, тебе это представляется непостижимым, - продолжал Антил, - но мне
Венера видится раем, землей обетованной… я не могу подобрать для своих чувств должных
слов на вашем языке.

- И находятся же такие, кто заявляет, что лишь земляне способны любить! - В словах
Карла ощущалась сильная и искренняя симпатия.

Венерианин печально покачал головой:

- Но многие способны также чувствовать, что ваш народ отвернулся от нас.
Карл поспешил сменить тему разговора.

- Скажи, Антил, разве пейзажи Венеры не представляются тебе однообразными? Ты
был на Земле, ты способен меня понять. Как может эта коричнево-серая бесконечность срав-
ниться с живыми, теплыми красками Земли?

- Для меня она несравненно прекраснее. Ты забываешь, что мое цветовое восприятие
очень сильно отличается от твоего* . Как я могу объяснить тебе всю прелесть, все богатство
красок, которые составляют этот пейзаж?

Он замолчал, углубившись в созерцание красот, о которых говорил, хотя для землянина
мертвенная меланхолическая серость окружающего оставалась неизменной.

- Когда-нибудь, - в голосе Антила звучали пророческие интонации, - Венера вновь бу-
дет принадлежать только венерианам. Нами больше не будут править выходцы с Земли, и
слава предков вернется к нам.

Карл рассмеялся.

- Хватит тебе, Антил. Ты заговорил точно головорез Зеленых Банд, которые причиня-
ют столько хлопот правительству. Я-то думал, ты не признаешь насилия.

- Я и не признаю, Карл, - глаза Антила стали печальными, пожалуй, даже испуганны-
ми. - Но силы экстремистов растут, и я опасаюсь наихудшего. И… и если вспыхнет откры-
тый бунт против землян, я должен буду к нему присоединиться.

- Но ты же не согласен с ними.

- Да, конечно, - Антил передернул плечами - жест, который он перенял от землян. -
Насилием мы ничего не добьемся. Вас пять миллиардов, нас едва наберется сотня миллио-
нов. В вашем распоряжении ресурсы и оружие, а у нас ничего нет. Это было бы бессмыслен-
ным риском выступить против такой силы. И даже если мы победим, то получим в наследст-
во лишь ненависть такой силы, что мир между нашими двумя планетами станет невозмож-
ным навсегда.

- Тогда зачем тебе к ним присоединяться?

- Потому что я - венерианин.
Карл опять разразился смехом.

- Похоже, патриотизм на Венере столь же иррационален, как и на Земле. Ну ладно, по-
спешим-ка добраться до развалин вашего древнего города. Теперь уже недалеко?

- Да, - ответил Антил, - теперь до них чуть больше вашей земной мили. Но помни, ты
ничего не должен нарушать там. Руины Аш-таз-зора для нас священны, как единственный
уцелевший след тех времен, когда мы тоже были великой расой, не то что теперешние деге-
нераты.

Дальше они шли в молчании, шлепая по мягкому грунту, уклоняясь от корчащихся вет-
вей змеедрев, обходя стороной изредка попадающиеся скачущие лозы.
Антил первым возобновил разговор.

- Несчастная Венера, - в его спокойном, грустном голосе таилась печаль. - Пятьдесят
лет назад появились земляне, предложили нам мир и благоденствие - и мы поверили. Мы
показали им изумрудные копи и табак джуджу - и их глаза заблестели от вожделения. Их
прибывало все больше и больше и все больше становилось их высокомерие. И теперь…..

- Все это достаточно скверно, Антил, - согласился Карл, — но ты слишком уж болез-
ненно это воспринимаешь.

- Слишком болезненно! Разве мы получили право голоса? Есть у нас хоть один пред-
ставитель в Конгрессе Провинций Венеры? Разве не существует законов, запрещающих ве-
нерианам пользоваться теми же стратокарами, что и земляне, питаться в тех же ресторанах,
останавливаться в тех же отелях? Разве не все колледжи закрыты для нас? Разве лучшие и
плодороднейшие участки почвы не присвоены землянами? Разве сохранились вообще хоть
какие-то права, которые защищали бы нас на нашей собственной планете?

- Все, что ты сказал - чистейшая правда, как это ни прискорбно. Но в свое время на
Земле практиковалось такое же обращение с представителями некоторых так называемых
«низших рас», а потом это неравенство начало понемногу сглаживаться, пока в наше время
не установился принцип полного равноправия. К тому же не забывай, что весь цвет интелли-

Глаза венериан способны улавливать различия между цветами, длина волн которых различается всего
на пять ангстрем. Они могут улавливать тысячи оттенков, к которым глаза землян невосприимчивы (прим. ав-
тора).

генции Земли на вашей стороне. Я, к примеру, хоть раз проявлял малейшее предубеждение
против венериан?

- Нет, Карл, ты сам знаешь, что нет. Но сколько их, интеллигентных людей? На Земле
прошли долгие и мучительные тысячелетия, полные войн и страданий, прежде чем устано-
вилось равноправие. Что, если Венера откажется ждать так долго?

Карл нахмурился.

- Ты, конечно, прав, но вам придется ждать. Что вам еще остается?

- Не знаю….. не знаю…..

Антил смолк. Неожиданно Карлу захотелось, чтобы они повернули назад под спаси-
тельный купол Афродополиса. Сводящая с ума монотонность пейзажа и недавние сетования
Антила только усилили его депрессию. Он уже совсем было собрался отказаться от этой за-
теи, как вдруг венерианин поднял перепончатую руку, указывая на холм впереди.

- Там вход, - сказал он. - За бесчисленные тысячелетия Аш-таз-зор скрылся под зем-
лей. Только венериане знают его местонахождение. Ты - первый землянин, которому сужде-
но в нем побывать.

- Я сохраню вашу тайну, как и обещал тебе.

- Тогда идем.

Антил раздвинул в стороны пышную растительность, открыв узкий проход между дву-
мя валунами, и поманил Карла за собой. Им пришлось почти ползти по узкому сырому кори-
дору. Антил достал из сумки атомитную лампу, ее жемчужно-белый свет упал на каменные
стены.

- Этот проход был триста лет назад обнаружен нашими предками, - объяснил венериа-
нин. - С тех пор город считается святыней. И все-таки потом мы о нем позабыли. Я был пер-
вым, кто посетил его после длительного перерыва. Не исключено, что это еще один показа-
тель нашей деградации.

Ярдов пятьсот они двигались строго по прямой, пока коридор не вывел их под просто-
рный купол. Карл задохнулся при виде открывшегося перед ним зрелища. Остатки зданий,
архитектурные чудеса, не имеющие аналогов на Земле, пожалуй, со времен Афин Перикла.
Но все было обращено в руины, так что о былом великолепии города оставалось только до-
гадываться.

Антил провел его наискось через открытое пространство, и они углубились в новый
проход, змеей извивавшийся в скале. То тут, то там в стороны убегали ветви боковых кори-
доров, несколько раз Карл замечал обломки каких-то конструкций. С какой радостью он
взялся бы за исследования, но боялся отстать от Антила.

Они вновь выбрались на открытое место, на этот раз перед огромным, широким здани-
ем, сложенным из гладкого зеленого камня. Его правое крыло было полностью разрушено,
но все остальное производило впечатление мало пострадавшего.

Глаза венерианина сияли, его худенькая фигурка горделиво распрямилась.

- Это примерно то же, что земные музеи науки и искусства. Ты сможешь увидеть здесь
величайшие достижения древней культуры.

С трудом сдерживая волнение, Карл огляделся - первый землянин, смотревший на дос-
тижения этой древнейшей цивилизации. Он обнаружил, что центральная колоннада отделяет
от них ряд глубоких ниш. Потолок представлял собой одно гигантское полотно, тускло мер-
цавшее в свете атомитной лампы.

Заблудившись в чудесах, землянин бродил по залам. Ощущение невероятной чуждости
производили окружавшие его скульптуры и полотна, но неземное происхождение лишь уд-
ваивало их красоту.

Карл понимал, что он упускает что-то жизненно важное в венерианском искусстве про-
сто из-за отсутствия общей почвы между земной культурой и этой, но он мог оценить техни-
ческое совершенство произведений. Особенно он не мог не восхищаться цветовым богатст-
вом живописи, гамма цветов которой лежала далеко за пределами когда-либо встречавшего-

ся на Земле. Картины пошли трещинами, поблекли, местами облупились, но их гармонич-
ность и естественность были просто великолепны.

- Чего бы только не смог сделать Микеланджело, - сказал он Антилу, - обладай он
присущим венерианскому глазу невероятным восприятием цвета!

Антил от удовольствия выпятил грудь.

- У каждой расы свои особенности. Я часто хотел, чтобы мои уши оказались в состоя-
нии улавливать слабейшие тона и оттенки звука так же, как, говорят, это свойственно земля-
нам. Тогда, возможно, я смог бы понять, что же такого прекрасного таится в вашей музыке.
А так она представляется мне невыносимо монотонной.

Они двинулись дальше, и с каждой минутой мнение Карла о венерианской культуре все
возрастало. Им попадались длинные и узкие ленты тонкого металла, сложенные вместе, по-
крытые линиями и овалами венерианской письменности - их были тысячи и тысячи. И на
них, понимал Карл, могли быть запечатлены такие секреты, за которые земные ученые отда-
ли бы половину жизни.

Но потом, когда Антил указал на крошечный, шестидюймовой высоты предмет и со-
общил, что, согласно надписи, это одна из моделей ядерного конвертора, на несколько по-
рядков превышающего по эффективности серийные земные модели, Карл взорвался:

- Почему бы вам не раскрыть эти секреты Земле? Да стоит нам только узнать о ваших
достижениях, и венериане займут значительно более высокое положение, чем сейчас.

- Да, они смогут использовать наше древнее знание, - с горечью возразил Антил, - но
это не значит, что они откажутся от привычки презирать Венеру и ее народ. Надеюсь, ты не
позабыл о своем обещании сохранить все в тайне.

- Нет, я буду держать язык за зубами, но, думаю, ты совершаешь ошибку.

- Я так не думаю, - Антил свернул к проходу в зал, но Карл задержал его.

- А разве в эту маленькую комнатушку мы не заглянем? - спросил он.
Антил повернулся, в его глазах читалось удивление.

- Комнатушку? О какой комнатушке ты говоришь? Тут нет никаких комнат.

Брови Карла поползли вверх, и он молча указал на тоненькую трещину, пересекающую
заднюю стену на половине ее высоты.

Венерианин пробормотал что-то, с трудом дыша от волнения, опустился на колени и
ощупал шов чуткими пальцами.

- Помоги мне, Карл. Думаю, эту дверь уже давно не открывали. К тому же на ней нет
никаких надписей. Я нигде не встречал упоминаний о том, что она вообще должна здесь на-
ходиться. А я знаю развалины Аш-таз-зора, пожалуй, лучше всех.

Они вместе навалились на секцию стены, которая со скрипом отошла немного назад, а
потом отодвинулась так резко, что они свалились в крохотное, почти пустое помещение. Оба
вскочили на ноги и огляделись.

Карл указал на рваные, неровные ржавые полоски на полу и стене там, где она сопри-
касалась с дверью.

- Похоже, твои предки запечатали эту комнату просто и эффективно. Лишь многовеко-
вая ржавчина разъела запоры. Думаешь, они поместили сюда что-нибудь серьезное?

- Тут не было никакой двери, когда я был здесь в последний раз. Но все-таки… - он
поднял атомолампу повыше и быстро оглядел помещение. - Похоже, здесь ничего и не было.

Он был прав. Сбоку от неопределенной формы удлиненного ящика, стоявшего на шес-
ти коротеньких ножках, все было заполнено прямо-таки невероятным количеством пыли и
праха, и в целом помещение походило на давным-давно замурованную усыпальницу.

Карл попытался сдвинуть ящик. Это ему не удалось, но крышка под нажимом пальцев
шевельнулась.

- Крышка сдвигается, Антил. Смотри!

Он отставил тонкую пластину в сторону. В ящике находилась квадратная плитка из ка-
кого-то стекловидного материала и пять шестидюймовой длины цилиндров, напоминавших
поршневые авторучки.

Увидев содержимое, Антил взвизгнул от восторга - Карл видел его таким впервые за
все время их знакомства - и забормотал что-то по-венериански. Он поднял стеклянную пла-
стину и поднес к глазам. Карл, удивление которого росло, придвинулся поближе. Пластинку
покрывали разноцветные крапинки, но вряд ли они послужили причиной для такой неверо-
ятной радости.

- Слушай, что это такое?

- Это документ на нашем древнем церемониальном языке. До сих пор нам попадались
лишь его разрозненные фрагменты. Это величайшая находка.

- Ты можешь расшифровать текст? - Карл поглядел на пластинку со значительно
большим уважением.

- Думаю, смогу. Это мертвый язык, а я знаю чуточку больше дилетанта. Видишь ли,
это цветовой язык. Каждое слово составлено из комбинации двух, реже трех цветовых точек.
Цвета имеют миллионы оттенков, так что землянину, даже имея ключ к языку, пришлось бы
воспользоваться спектроскопом, чтобы прочитать текст.

- Ты что, можешь справиться с этим прямо сейчас?

- Мне так кажется, Карл. Атомитная лампа довольно точно воспроизводит дневной
свет, так что с этой стороны не должно быть затруднений. Но как бы то ни было, потребуется
определенное время, так что, пожалуй, тебе лучше пойти прогуляться. Опасности заблудить-
ся здесь нет, если, конечно, ты не надумаешь покинуть пределы здания.

Карл ушел, прихватив с собой вторую атомолампу, а Антил склонился над древним ма-
нускриптом, медленно и мучительно расшифровывая его.

Минуло два часа, прежде чем землянин вернулся и увидел своего друга с выражением
ужаса на лице, чего раньше никогда не случалось. Цветное «сообщение» лежало позабытым
у его ног. Громкие шаги землянина не произвели на Антила никакого впечатления. Оцепе-
нев, он застыл в непонятном испуге.

Карл рванулся к нему.

- Антил, Антил, тебе плохо?

Голова венерианина медленно повернулась, словно ей приходилось двигаться в густой
жидкости; глаза невидяще уставились на человека. Карл вцепился в худые плечи Антила,
немилосердно затряс его.

Антил постепенно приходил в себя. Выскользнув из рук Карла, он поднялся на ноги,
вынул из тайника пять цилиндрических предметов и опустил их в сумку. Потом с непонят-
ным отвращением отправил туда же плитку, которую расшифровывал.

Покончив с этим, он поставил крышку ящика на место и, махнув Карлу, вышел из ком-
наты.

- Нам пора. Мы и без того задержались здесь слишком долго. - В голосе его слышались
странные, напряженные нотки, от которых землянину стало не по себе.

Они в молчании проделали весь обратный путь, пока, наконец, не оказались на дожд-
ливой поверхности Венеры. Близились сумерки. Карл почувствовал растущий голод. Им
следовало поторопиться, если они хотели достичь Афродополиса до прихода ночи. Карл
поднял воротник плаща, поглубже надвинул прорезиненную шляпу и тронулся в путь.

Тянулись миля за милей, и город-купол на фоне серого горизонта становился все круп-
нее. Землянин жевал отсыревшие сэндвичи с ветчиной, истово мечтая поскорее очутиться в
сухом уюте Афродополиса. А что хуже всего, обычно дружелюбный венерианин продолжал
хранить каменное молчание, удостаивая своего спутника разве что быстрым взглядом.

Карл воспринимал это философски. Он относился к венерианам с гораздо большим
уважением, чем подавляющее большинство землян, но даже он испытывал легкое презрение

к чрезмерно эмоциональному характеру соплеменников Антила. Это непроницаемое молча-
ние было выражением чувств, которые у Карла проявились бы разве что тяжелым вздохом
или нахмуренными бровями. Все это Карл понимал, и настроение Антила его почти не заде-
вало.

И все же выражение отчаянного страха в глазах Антила вызывало некоторое недоуме-
ние. Страх был порожден переводом той квадратной пластины. Что за тайну могли вложить
в это сообщение высокообразованные прародители венериан?

В конце концов Карл заставил себя спросить, хоть и с некоторой неуверенностью в го-
лосе:

- Что ты вычитал в той пластине, Антил? Думаю, это может быть интересно и мне,
учитывая, какое впечатление она на тебя произвела.

Ответом Антила послужил только жест, предлагавший поторопиться, после чего вене-
рианин скользнул в сгущавшуюся тьму чуть ли не с удвоенной скоростью. Карл ощутил не-
доумение и даже обиду. И за время всего оставшегося пути он уже больше не пытался заго-
варивать со спутником.

Однако когда они добрались до Афродополиса, венерианин нарушил молчание. Его
морщинистое лицо, осунувшееся и напряженное, обратилось к Карлу с тем выражением, ка-
кое бывает после принятия мучительно выстраданного решения.

- Карл, - сказал он, - мы были друзьями, поэтому я хочу дать тебе несколько друже-
ских советов. На следующей неделе ты отправишься на Землю. Я знаю, твой отец - доста-
точно крупная величина среди Советников Президента Планеты. Ты и сам, скорее всего, ста-
нешь в недалеком будущем крупной фигурой. Если так случатся, умоляю тебя, направь все
силы на то, чтобы Земля пересмотрела свое отношение к Венере. Я, в свою очередь, будучи
наследственным вождем крупнейшего на Венере племени, приложу все усилия, чтобы пре-
дотвратить любые попытки насилия.

Землянин нахмурился.

- Похоже, за всем этим что-то кроется. Но я здесь не при чем. Ты хочешь еще что-то
сказать?

- Только это. Или же наши отношения улучшатся… или же… вся Венера поднимется
на восстание. И тогда у меня не останется выбора, кроме как служить ей душой и телом, а в
таком случае Венере недолго оставаться беззащитной.

Эти слова только развеселили землянина.

- Ладно, Антил, твой патриотизм замечателен и недовольство оправданно, но мелодра-
мы и шовинизм на меня не действуют. Прежде всего я реалист.

- Верь мне, Карл, то, что я сейчас тебе сказал - это в высшей степени реально. - В го-
лосе венерианина прозвучала непреодолимая убежденность. - В случае восстания на Венере
я не смогу гарантировать безопасность Земли!

- Безопасность Земли?! - Невероятность услышанного ошеломила Карла.

- Да, - продолжал Антил, - поскольку в моих силах уничтожить Землю. Я сказал все.
Он повернулся и нырнул в заросли, направляясь к маленькой венерианской деревушке,

приютившейся снаружи гигантского купола.

Прошло пять лет - лет бурных и неспокойных - и Венера очнулась ото сна подобно
пробудившемуся вулкану. Недальновидные земные власти Афродополиса, Венерии и других
городов-куполов благодушно пренебрегали всеми тревожными сигналами. Если они и вспо-
минали когда-нибудь о маленьких зеленых венерианах, то непременно с презрительной гри-
масой, словно говоря: «А, эти твари!».

Но терпение «тварей» наконец истощилось; с каждым новым днем националистические
Зеленые Банды прибавляли в численности, голоса их становились все более громкими. И в
один серый день, похожий на все прочие, толпы туземцев забурлили вокруг городов.

Небольшие купола оказались захваченными, так и не успев оправиться от изумления.
За ними последовали Нью-Вашингтон, Гора-Вулкан и Сен-Дени, то есть весь восточный

континент. Прежде чем ошеломленные земляне успели сообразить, что происходит, полови-
на Венеры больше не принадлежала им.

Земля, шокированная и потрясенная этой неожиданной неприятностью, которую, разу-
меется, ничего не стоило предвидеть, бросила все людские и материальные ресурсы на по-
мощь жителям осажденных городов, снарядив огромный флот.

Земля была раздражена, но не испугана, пребывая в убеждении, что области, утрачен-
ные по растерянности, на досуге могут быть легко возвращены назад, а территории, сохра-
ненные по сей день, не могут быть потеряны никогда. По меньшей мере, в это хотели верить.

Так что нетрудно вообразить оцепенение земных лидеров, когда наступление венериан
не приостановилось. Венерия была достаточно обеспечена оружием и продовольствием; бы-
ли поставлены ее защитные экраны, а люди находились на постах. Крошечная армия голых,
безоружных туземцев надвинулась на город и потребовала безоговорочной капитуляции -
Венерия высокомерно отказалась; сообщения на Землю были полны шуток насчет безоруж-
ных дикарей, так быстро потерявших голову от успехов.

Потом неожиданно сообщения перестали поступать, а в Венерию вступили венериане.

Падение Венерии повторялось снова и снова - с другими городами-крепостями. Сам
Афродополис с его полумиллионным населением пал перед жалкой полутысячью венериан.
И это несмотря на тот факт, что в распоряжении защитников было любое известное на Земле
оружие.

Земное Правительство скрывало факты; население планеты оставалось в неведении от-
носительно странной войны на Венере. Но высшие правительственные чиновники хмури-
лись, когда слышали непонятные слова Карла Франтора, сына министра образования.

Ян Хеерсен, Военный министр, в ярости вскочил, ознакомившись с содержанием док-
лада.

- И вы серьезно пытаетесь убедить нас на основании случайного заявления полусвих-
нувшейся жабы, чтобы мы заключили мир с Венерой на их условиях? Абсолютно невозмож-
но! Что этим проклятым тварям требуется - так это броневой кулак. Наш флот вышибет их
из Вселенной, и ждать этого осталось недолго.

- Вышибить их не так просто, - произнес седобородый Франтор-старший, спеша на
поддержку сыну. - Многие из нас не раз заявляли, что правительственная политика относи-
тельно Венеры ошибочна. Кто знает, что они способны предпринять в ответ на наше нападе-
ние?

- Детские сказочки! - рявкнул Хеерсен. - Вы думаете о жабах, как о людях. Они - жи-
вотные и должны быть благодарны за те блага цивилизации, что мы им несем. Ни забывайте,
мы относимся к ним гораздо лучше, чем во время ранней истории относились к некоторым
из земных рас, к краснокожим например.

Карл Франтор снова не удержался и взволнованно заговорил:

- Нам следует все разузнать, господа! Угроза Антила слишком серьезна, чтобы ею пре-
небречь, и неважно, что звучит она глупо… Впрочем, в свете побед венериан она звучит не
так уж и глупо. Я предлагаю послать меня и адмирала фон Блумдорффа в качестве послов.
Позвольте мне добраться до сути этого дела, прежде чем мы перейдем к атаке.

Президент Земли, мрачноватый Жюль Дебю, впервые заговорил:

- В конце концов, в предложении Франтора есть смысл. Пусть так и будет. Есть другие
предложения?

Предложений больше не последовало, только Хеерсен нахмурился и злобно фыркнул.
Таким образом, неделю спустя Карл Франтор сопровождал космическую армаду, выступив-
шую с Земли в направлении Венеры.

Странная Венера встретила Карла после пятилетнего отсутствия. Тот же нескончаемый
дождь, то же монотонное, угнетающее чередование коричневого и серого, те же разбросан-
ные города-купола, но как же все здесь переменилось!

Там, где раньше высокомерные земляне презрительно шествовали среди толп ежив-
шихся от страха туземцев, ныне неограниченно распоряжались венериане. Афродополис стал
столицей планеты, а бывший кабинет губернатора занимал теперь….. Антил.

Карл с сомнением глядел из него, плохо понимая, что следует сказать.

- А я был склонен думать, что ты… марионетка, - решился он наконец. - Ты… паци-
фист.

- От меня ничего не зависело. Все решил случай, - возразил Антил. - Но ты… Никак
не мог предположить, что именно ты будешь представлять свою планету на переговорах.

- Это все потому, что ты напугал меня глупыми угрозами несколько лет назад, и пото-
му еще, что я оптимистичнее всех отнесся к вашему восстанию. Вот я и прилетел, как ви-
дишь, но не без сопровождения. - Он небрежно указал рукой вверх, где неподвижно и угро-
жающе зависли звездолеты.

- Собираешься меня запугать?

- Нет! Мне хотелось бы узнать твои цели и намерения.

- Они легко выполнимы. Венера требует признания ее независимости: мы предлагаем
мир, а также свободную и неограниченную торговлю.

- И ты предлагаешь нам согласиться на это без борьбы…..

- Надеюсь….. для блага Земли же.

Карл нахмурился и раздраженно откинулся в кресле.

- Ради бога, Антил, прошло уже время таинственных намеков и недосказанных угроз.
Поговорим в открытую. Как вам удалось так легко захватить Афродополис и остальные го-
рода?

- Нас вынудили к этому, Карл. Мы этого не хотели, - голос Антила стал резким от вол-
нения. - Они не приняли наших требований и качали стрелять из тонитов. Нам… нам при-
шлось применить… оружие. После этого нам пришлось большую часть их убить… из мило-
сердия.

- Ничего не понимаю. О каком оружии ты говоришь?

- От меня ничего не зависело. Помнишь наше посещение Аш-таз-зора, Карл? Запеча-
танная комната, древний манускрипт, пять небольших цилиндриков?

Карл угрюмо кивнул.

- Я так и подумал, но не был уверен.

- Это чудовищнее оружие, Карл. - Антил содрогнулся, точно сама мысль о нем была
невыносима. - Древние изобрели его….. но ни разу не использовали. Они тут же упрятали его
подальше, и представить не могу, почему вообще не уничтожили. Я надеялся, они хотя бы
испортили его, я в самом деле на это надеялся. Но оно оказалось в превосходном состоянии,
и именно я его обнаружил, и… был вынужден применить… на благо Венеры. - Его голос
упал до шепота, и венерианин с явным усилием заставил себя собраться и продолжить рас-
сказ: - Небольшие безобидные на вид стерженьки, да ты и сам их видел, способны генериро-
вать силовые поля неизвестной природы - прадеды мудро позаботились не разъяснять науч-
ные основы оружия, - разрушающие связи между разумом и мозгом.

- Что? - Карл застыл, от изумления раскрыв рот. - О чем ты говоришь?

- Ты же должен знать, что мозг - скорее вместилище разума, чем сам разум. Природа
разума - это тайна, она была неведома даже нашим прародителям, но какой бы она ни была,
разум использует мозг в качества посредника между собой и материальным миром.

- Понял. И ваше оружие отделяет разум от мозга….. разум оказывается беспомощным…..
словно космопилот, потерявший контроль.

Антил серьезно кивнул.

- Видел ты когда-нибудь животное без мозга? - неожиданно спросил он.

- Хм-м….. да, собаку….. в колледже, на занятиях по биологии.

- Тогда пошли, я тебе покажу человека без разума.

Карл и венерианин вошли в лифт. Когда они спустились на нижний - тюремный - этаж,
в мыслях Карла царила сумятица. Он разрывался между ужасом и яростью, его одновремен-
но схватывало и безрассудное желание убежать, и непреодолимая тяга убить Антила здесь
же, на месте. Все еще находясь в смятении чувств, он покорно шел за венерианином по туск-
ло освещенному коридору, петлявшему среди рядов крохотных зарешеченных камер.

- Здесь.

Голос Антила, словно неожиданный поток холодной воды, заставил Карла очнуться.
Он посмотрел туда, куда указывала перепончатая рука, и застыл, не в силах оторвать взгляд
он представшей перед ним человеческой фигуры.

Это, несомненно, был человек….. по облику….. но и нечеловек в то же время. Оно - Карл
даже мысленно не мог определить это существо как «он» - сидело на полу и молчало. Боль-
шие красивые глаза пристально рассматривали заднюю стенку камеры. Пустые глаза, из ко-
торых ушла душа; отвисшие губы, с которых капала слюна; бесцельно шевелившиеся паль-
цы. Чувствуя приступ тошноты, Карл поспешно отвернулся.

- Он не лишен мозга, - голос Антила звучал негромко. - Физиологически его мозг не
поврежден. Он просто… отсоединен.

- Но почему он живет, Антил? Почему не умирает?

- Потому что автономные системы не затронуты. Поставь его - и он сможет удержать
равновесие. Его сердце бьется. Он дышит. Если ты сунешь ему в рот пищу - он начнет же-
вать, но он скорее погибнет от голода, чем совершит волевой акт добывания пищи. Это тоже
жизнь… Определенного вида, но уж лучше смерть, потому что отсоединение необратимо.

- Но это же чудовищно….. чудовищно!

- Это еще хуже, чем ты думаешь. Я не могу отделаться от ощущения, что где-то еще
существует лишенный человеческой оболочки, беспомощный разум. Какая же это пытка для
него!

Неожиданно Карл опомнился.

- Ты не сможешь одержать верх над Землей лишь при помощи этой мерзости. Это ору-
жие, конечно, невероятно жестоко, но не более смертоносно, чем дюжина из существующих
у нас. Тебе придется поплатиться за это.

- Карл, пожалуйста, успокойся. Ты даже на одну миллионную не представляешь всей
смертоносности Oтсоединяющего Поля. Поле не ослабевает на расстоянии, поэтому зона его
воздействия практически безгранична. Знаешь ли ты, что потребовался всего один-
единственный залп, чтобы привести все теплокровные существа Афродополиса в беспомощ-
ное состояние? - В голосе Антила звучало возбуждение. - Ты хоть понимаешь, что я спосо-
бен искупать в Поле всю Землю: одним ударом превратить все миллиарды человеческих су-
ществ в беспомощных кретинов?

Карл не узнал собственного голоса, когда проскрежетал:

- Чудовище! Кто-нибудь еще знает тайну этого проклятого Поля?
Антил натужно рассмеялся:

- Да, Карл, ответственность лежит на мне, на мне одном. Можешь меня убить, но это
не поможет. Если я умру, то найдутся другие, кто знает, где взять инструкции; другие, кото-
рые не питают к Земле тех симпатий, что я. Моя гибель повлечет и гибель всей Земли, Карл,

Землянин был сломлен - полностью. У него не осталось ни малейшего сомнения, точно
венерианское оружие уже расправилось с ним.

- Я согласен, - пробормотал он. - Что мне передать своим?

- Передай им наши требования и расскажи, что я могу с ними сотворить, если потребу-
ется.

Карл отшатнулся от венерианина, как от чумного.

- Я им все передам.

- И еще скажи им, что Венера не собирается метить. Мы не хотим применять оружие,
оно слишком ужасно. Если ваше Правительство согласится на наши условия и даст опреде-

ленные гарантии, мы обязуемся сбросить на Солнца все пять орудий и инструкцию по их
применению.

Голос землянина оставался таким же безжизненным, когда он прошептал:

- И это я передам.

Адмирал фон Блумдорфф был пруссаком как по фамилии, так и по характеру, и его во-
енный кодекс состоял исключительно из преклонения перед грубой силой. Поэтому вполне
естественно, что его реакция на доклад Карла выразилась в яростных и саркастических на-
смешках.

- Да вы просто непроходимый болван, - обрушился он на молодого человека. - Вот че-
го стоит вся эта ваша болтовня, словеса, дурачества. И вы осмелились явиться ко мне с этой
сказочкой для старых дев - о неведомом оружии, о неизъяснимой силе? Без малейших на то
оснований вы соизволили принять все, что надумала сообщить эта мерзостная жаба, за абсо-
лютную правду. Вас не могли запугать, вас не могли обхитрить, вас не могли обмануть?

- Он не запугивал, не хитрил, не обманывал, - раздраженно бросил Карл. - Все, что он
говорил, святая правда. Если бы вы видели этого человека-безумца…..

- Ха! Да это самая простая часть всей чертовой затеи. Сунули вам лунатика, заявив:
«Вот оно, новое оружие.», и вы это скушали без каких-либо вопросов! Продемонстрировали
они вам это «ужасное оружие»? Хотя бы показали его вам?

- Разумеется, нет. Орудие смертельно. Не будут же они убивать венерианина, чтобы
доставить мне удовольствие! А насчет демонстрации… Вы бы стали показывать противнику
свою козырную карту? Ну, а теперь ответьте на несколько моих вопросов. Почему Антил так
непоколебимо в себе уверен? Каким образом он с такой легкостью и быстротой захватил Ве-
неру?

- Пожалуй, объяснить этого я сейчас не смогу. Но разве это что-нибудь доказывает?
Как бы то ни было, мне уже дурно от этой болтовни. Мы атакуем их, а все ваши теории - к
дьяволу. Я их поставлю перед тонитами, тогда сами увидите, как изменятся их лживые рожи.

- Но, адмирал, вы обязаны сообщить о моем докладе Президенту.

- А я и сообщу….. когда верну Афродополис землянам. - Он повернулся к блоку цен-
трализованной связи.

- Внимание, всем кораблям! Боевое построение! Цель - Афродополис! Залп всеми то-
нитами через пятнадцать минут!

Он бросил взгляд на адъютанта.

- Передайте капитану Ларсену, пусть сообщит венерианам, что им дается на размыш-
ление пятнадцать минут, чтобы выбросить белый флаг.

Минуты до атаки прошли для Карла Франтора в невыносимом напряжении. Он сидел,
сжавшись, молча, закрыв лицо руками; тихий щелчок хронометра в конце каждой минуты
отдавался в его ушах громом. Он отмечал их едва слышным шепотом:

- … восемь.… девять….. десять….. Боже мой!

Всего пять минут до неминуемой смерти! Но так ли уж она неминуема? Что, если фон
Блумдорфф прав? Что, если венериане просто блефовали?
Адъютант ворвался в рубку и отдал честь.

- От жаб пришел ответ, сэр.

- Ну? - Фон Блумдорфф нетерпеливо подался вперед.

- Они сообщают: «Немедленно прекратите атаку. В противном случае мы снимаем с
себя ответственность за последствия».

- И это все? - последовала грубейшая ругань.

- Да, сэр.
Очередной поток ругани.

- Дьявольские наглецы. Изворачиваются до последнего.

Едва он успел договорить, как пятнадцать минут истекли, и могучая армада пришла в
движение. Четкими, стройными рядами она метнулась вниз, к облачному покрывалу второй

10

планеты. Адмирал, злобно оскалясь, с удовольствием следил за этим наводящим ужас зре-
лищем по телеэкрану….. когда геометрически стройные боевые порядки неожиданно слома-
лись.

Адмирал захлопал глазами, потом потер их. Всю передовую часть флота внезапно ох-
ватило безумие. Сначала они притормозили, потом помчались в разные стороны под самыми
сумасшедшими углами.

Потом последовали рапорты от уцелевшей части флота, извещающие, что все левое
крыло перестало отвечать на радиовызовы.

Нападение на Афродополис окончательно провалилось. Адмирал фон Блумдорфф то-
пал ногами и рвал на себе волосы. Карл Франтор вяло выдавил:

- Вот оно, их оружие в действии, - и вновь погрузился в безразличное молчание.
Из Афродополиса не поступило ни слова.

Добрых два часа остатки земного флота потратили на борьбу с собственными корабля-
ми, гоняясь за вышедшими из повиновения космолетами. Каждый пятый им настичь так и не
удалось: одни направились прямым курсом на Солнце, другие умчались в неведомом на-
правлении, кое-кто врезался в Венеру.

Когда уцелевшие корабли левого крыла были собраны, ступившие на их борт ничего не
подозревавшие спасательные отряды ужаснулись. Семьдесят пять процентов личного соста-
ва каждого корабля потеряли человеческий облик, превратившись в безумных кретинов. На
многих кораблях не осталось ни одного нормального человека.

Одни, застав такую картину, кричали от ужаса и ударялись в панику, других рвало, и
они спешили отвести глаза. Один из офицеров, с первого взгляда сориентировавшись в си-
туации, выхватил атомный пистолет и пристрелил всех безумцев.

Адмирал фон Блумдорфф был конченым человеком: узнав о самом худшем, он разом
превратился в жалкую, с трудом передвигающуюся развалину, способную лишь на беспо-
лезную ярость. К нему привели одного из безумных, и адмирал отшатнулся.

Карл Франтор поднял на него покрасневшие глаза.

- Ну, адмирал, вы удовлетворены?

Но адмирал не стал отвечать. Он выхватил пистолет и, прежде чем кто-либо успел ос-
тановить его, выстрелил себе в висок.

И вновь Карл Франтор стоял перед Президентом. Его доклад был четок, и не вызывало
сомнений, какой курс предстоит теперь избрать землянам.

Президент Дебю покосился на одного из безмозглых, доставленного сюда в качестве
образца.

- Мы проиграли, - произнес он. - Нам приходится согласиться на безоговорочную ка-
питуляцию… .. Но придет день…..

Его глаза вспыхнули при мысли о возмездии.

- Нет, господин Президент, - зазвенел голос Карла. - Такой день не наступит. Мы
должны предоставить венерианам то, что им причитается, - свободу и независимость. Пусть
прошлое останется прошлым. Да, многие погибли, но это расплата за полувековое рабство
венериан. Пусть этот день станет началом новых отношений в Солнечной системе.

Президент в задумчивости склонил голову, потом вновь поднял ее.

- Вы правы, - твердо заявил он. - О мести не должно быть и мысли.

Два месяца спустя мирный договор был подписан, и Венера обрела то, чего добива-
лась, - свободу и независимость. И одновременно с подписанием договора крутящееся пят-
нышко устремилось к Солнцу. Оно несло груз - оружие, слишком ужасное для применения.

=====================


Смертный приговор
Айзек Азимов
 
 Death Sentence, 1943
 
 Бранд Корла кисло улыбнулся:
 — Все это несколько преувеличено, знаешь ли.
 — Нет, нет, нет! — розовые глазки маленького альбиноса метали молнии. — 
Дорлис был велик, когда еще нога человека не ступала на планеты системы Веги. Он 
был столицей Галактической Конфедерации более великой, чем наша.
 — Ну хорошо. Назовем его древней столицей. Примем это допущение и оставим 
остальное археологам.
 — Археологи тут ни при чем. Найденное мной требует участия совершенно 
уникальных специалистов. А ты член Совета...
 Бранд Корла с сомнением посмотрел на собеседника. Да, конечно, Теор Реало 
учился с ним вместе на последнем курсе — где-то в глубине памяти смутно маячило 
воспоминание о маленьком белобрысом недотепе. Сколько лет прошло с тех пор... 
Еще тогда этот альбинос был со странностями — это Корла помнил точно. Он так и 
остался чудаком.
 — Я сделаю, что смогу, — сказал Бранд, — если ты объяснишь, чего же, 
собственно, хочешь.
 Во взгляде Теора читалась решимость.
 — Я хочу, чтобы ты представил Совету определенные факты. Ты можешь это 
сделать?
 — Должен напомнить тебе, Теор, — уклончиво ответил Бранд — что, даже если я 
возьмусь помочь, мои возможности невелики — я всего лишь самый молодой из 
членов Психологического Совета. Я не имею особого влияния.
 — Ты должен постараться. Факты будут говорить сами за себя. — Руки альбиноса 
дрожали.
 — Ладно, — обреченно вздохнул Корла. В конце концов, этот недотепа все-таки 
его однокурсник. Не стоит так уж к нему придираться.
 Бранд откинулся на спинку стула и позволил себе расслабиться. Сквозь 
высокие — до потолка — окна лился свет Арктура. Поляризующие стекла рассеивали 
лучи, делали свет более мягким, но даже такое освещение было слишком сильным 
для розовых глаз Теора, и во время беседы он прикрывал лицо рукой.
 — Бранд, я провел на Дорлисе двадцать пять лет. Я бывал в местах, о 
существовании которых нынешние обитатели планеты даже не догадываются. И я 
кое-что нашел. Дорлис был научной и культурной столицей цивилизации, которой 
наша и в подметки не годится. Да, да, в особенности в том, что касается психологии.
 — События прошлого всегда кажутся более великими, чем современные, — 
снисходительно улыбнулся Корла. — Об, этом говорит теорема, известная любому 
первокурснику — ее еще на студенческом жаргоне зовут «теоремой БОГ» — от 
«былые отменные годочки». Ладно, продолжай.
 Теор спрятал за гримасой ехидную усмешку.
 — Конечно, всегда можно отделаться от неприятного факта, приклеив ему 
дурацкий ярлык. Но ты мне вот что скажи. Что ты знаешь о психологической 
инженерии?
 — Такой вещи просто не существует, — пожал плечами Бранд. — По крайней 
мере, в строгом математическом смысле. Конечно, всякая пропаганда и реклама 
являются грубой формой психологической инженерии — и иногда чертовски 
эффективной. Ты это имеешь в виду?
 — Вовсе нет. Я говорю о реальных массовых длительных экспериментах в 
контролируемых условиях.
 — А, да, подобные вещи обсуждались. Но на практике они неосуществимы. Наши 
общественные структуры такого не потерпят, да и уровень науки не позволяет 
проводить эффективный контроль.
 Теор постарался сдержать свое возбуждение.
 — А уровень науки древних позволял, более того, они успешно осуществляли 
контроль.
 — Изумительно. Щекочет нервы, — флегматично отозвался Бранд. — Но откуда ты 
все это знаешь?
 — Я нашел говорящие об этом документы. — Теор сделал паузу, ему не хватало 
дыхания. — Целая планета, Бранд! Мир, выбранный так, чтобы соответствовать всем 
условиям, населенный существами, каждый шаг которых контролируется. 
Изученный, запротоколированный, управляемый эксперимент. Представляешь себе 
картину?
 Бранд решил, что у собеседника, пожалуй, не заметно явных симптомов 
психического отклонения. Но кто знает, может быть, более тщательное 
наблюдение...
 — Ты что-то напутал, — произнес он ровным голосом. — Это абсолютно 
невозможно. Такой контроль над человеческими существами требовал бы учета 
слишком многих переменных.
 — В том-то и штука, Бранд: они не были человеческими существами.
 — Что?!
 — Это были роботы, позитронные роботы. Целый мир, населенный роботами, 
существующими и реагирующими на окружающую среду под наблюдением 
психологов — психологов в полном смысле этого слова!
 — Это безумие!
 — У меня есть доказательства. Мир роботов все еще существует. Первая 
Конфедерация распалась, но планета роботов уцелела. Она все еще существует.
 — Откуда ты знаешь? Теор Реало встал:
 — Откуда? Я провел там последние двадцать пять лет. Председатель Совета 
сбросил отороченную алым мантию и вытащил из кармана длинную и кривую,, 
совершенно не подходящую к официальной обстановке сигару.
 — Нелепица, — промычал он, — полное сумасшествие.
 — Именно, — согласился Бранд. — Поэтому-то и нельзя обрушить все это на Совет 
без подготовки. Они просто не станут слушать. Вот я и решил сначала поговорить с. 
вами, а уж потом, с вашей поддержкой...
 — С ума сойти! Никогда не слышал ничего столь... Кто этот парень?
 — Одержимый, конечно. Мы с ним вместе учились на Арктуре V. У этого альбиноса 
котелок всегда варил странно. Он был помешан на древней истории. Таким типам 
если уж что втемяшится, они своего добьются просто тупым упорством. Он 
околачивался, по его словам, на Дорлисе двадцать пять лет. У него теперь есть все 
материалы об этой древней цивилизации.
 Председатель яростно дымил своей сигарой.
 — Ну как же, знаю. В телесериалах великие открытия всегда совершают 
блистательные самоучки. Вольные стрелки.
 Одинокие волки. О Боже! Вы советовались в Департаменте археологии?
 — Конечно. Результат получился забавный. Дорлис никого не интересует Это, 
видите ли, даже не древняя история. Пятнадцать тысяч лет назад! Миф, и только. 
Уважающий себя археолог не станет тратить время на подобную ерунду Такое 
открытие только и может сделать ушибленный увесистой книгой простофиля с 
единственной мыслью в голове. Ну а теперь, конечно, если дело выгорит, Дорлис 
станет раем для археологов.
 Глава Совета скорчил гримасу
 — Все это нелестно для человеческого эго. Если в ваших словах есть хоть доля 
правды, то на фоне достижений в области психологии так называемой Первой 
Конфедерации мы выглядим пускающими пузыри идиотами. К тому же получается, 
их позитронные роботы на семьдесят пять порядков выше всего, что мы когда-либо 
дерзали проектировать. Клянусь Галактикой! А вы представляете, какая для этого 
нужна была математика?!
 — Видите ли, сэр, с кем я только не консультировался. Я не стал бы тревожить 
вас пока не убедился, что обследовал все закоулки этого темного дела. Я начал с 
Блейка — он ведь математик-консультант Юнайтед Роботе. Он сказал, что не видит 
особых препятствий. При наличии времени, денег и прогресса в психологии — 
обратите на это внимание — такого робота можно было бы построить прямо сейчас.
 — А какие у него доказательства?
 — У кого, у Блейка?
 — Да нет, у вашего дружка, альбиноса. Вы говорили о каких-то записях.
 — Да. Они у меня с собой. Нет никаких сомнений в древности представленных им 
документов — я проверил это всеми доступными методами. Прочесть их я, 
разумеется, не в состоянии. Вряд ли это может сделать кто-нибудь, кроме Теора 
Реало.
 — То есть мы играем картами, которые он сдает. Приходится верить ему на слово.
 — Да, более или менее. Он сам признает, что способен расшифровать только 
отдельные отрывки. Теор говорит, что язык восходит к древнему центаврийскому. Я 
засадил за расшифровку лингвистов. Этот орешек можно расколоть, и, если перевод 
Реало неверен, мы об этом скоро узнаем.
 — Хорошо. Давайте посмотрим, что там.
 Бранд Корла вынул залитые в пластик документы. Председатель Совета отодвинул 
их в сторону, взял перевод и, утопая в клубах дыма, погрузился в чтение.
 — Хм-м... Подробности, как я понимаю, можно узнать только на Дорлисе, — был 
его комментарий.
 — Теор утверждает, что там от ста до двухсот тонн чертежей — и это только 
разработки позитронного мозга. Они все еще находятся, в предназначенном для них 
хранилище. Но это только цветочки. Теор был на самой планете роботов. У него есть 
записи, телетайпные распечатки, все такое прочее. Они не систематизированы, и по 
ним видно, что собирал их человек, весьма далекий от психологии. И все же он 
умудрился получить достаточно данных, чтобы с несомненностью доказать: мир, 
который он посетил, не является... не является возникшим естественным путем.
 — Все это у вас тоже с собой?
 — Да, да, все. Большая часть записей в виде микрофильма, но я принес с собой 
проектор. Вот ваш окуляр. Через час председатель сказал:
 — Завтра я соберу Совет, и мы провернем это дело.
 — И мы пошлем экспедицию на Дорлис? — с легкой улыбкой спросил Бранд 
Корла.
 — Если, — последовал сухой ответ, — мы получим для этого ассигнования от 
университета. Оставьте все материалы у меня, пожалуйста. Я хотел бы 
познакомиться с ними поподробнее.
 Теоретически Департамент по науке и технике должен осуществлять 
административный контроль над всеми научными разработками. На практике, 
однако, правительство предпочитает не вмешиваться в работу большинства 
исследовательских групп, как принадлежащих различным университетам, так и 
самостоятельных. Но, как известно, нет правил без исключений.
 Вот почему, как ни кипел от гнева председатель Совета, он не смог отказать в 
беседе Уинну Марри. Официальное звание Марри звучало как «помощник секретаря 
по вопросам психологии, психиатрии и ментальной технологии», и он был весьма 
сведущим психологом.
 Все, что мог себе позволить в этих обстоятельствах председатель, — это свирепый 
взгляд.
 Помощник секретаря Марри добродушно проигнорировал нелюбезный прием. 
Потирая свой длинный подбородок, он обратился к председателю:
 — Мы получили недостаточную информацию. Не могли бы вы кое-что уточнить?
 — Не понимаю, какие сведения вы хотите получить, — холодно ответил тот — При 
распределении финансирования университетом правительство имеет лишь 
совещательный голос, и могу сказать, что в данном случае в советах мы не 
нуждаемся.
 Марри пожал плечами:
 — Мне нет дела до распределения средств. Но ведь вы не сможете покинуть 
планету без разрешения правительства. Вот тут-то и встанет вопрос о 
недостаточности предоставленной вами информации.
 — Других сведений, кроме уже переданных вам, не существует.
 — Ну, кое-что просочилось. К чему это детское, никому не нужное секретничанье? 
Старый психолог вспыхнул:
 — Секретничанье! Если вы не знакомы с тем, как такие вещи делаются в науке, 
ничем не могу вам помочь. Пока не достигнут определенный прогресс, исследования, 
да еще такой значимости, не обнародуются и не могут обнародоваться. По 
возвращении мы пришлем вам копии всех своих публикаций.
 Марри покачал головой:
 — М-м. Так не пойдет Вы ведь отправляетесь на Дорлис, не так ли?
 — Мы поставили в известность об этом Департамент по науке.
 — Зачем конкретно?
 — Почему это так вас интересует?
 — Потому что дело серьезное: иначе вы не отправлялись бы туда сами. Так что 
там насчет древних цивилизаций и мира роботов?
 — Зачем спрашивать, раз вы все знаете?
 — До нас дошли только неясные слухи. Я хочу узнать детали.
 — Сейчас мы ими не располагаем. Что-то может проясниться, только когда мы 
доберемся до Дорлиса.
 — В таком случае я лечу с вами.
 — Что?!
 — Видите ли, я тоже хочу получить ясность.
 — Зачем?
 — Ах, — Марри встал. — Вот уже и вы задаете вопросы. Но теперь это бесполезно. 
Я прекрасно знаю, что университеты не в восторге от правительственной опеки, и не 
надеюсь на добровольную помощь с вашей стороны. Но клянусь Арктуром, на этот 
раз я помощь получу, и меня не волнует, будете вы упираться или нет. Ваша 
экспедиция отправится только в том случае, если в ней — как представитель 
правительства — буду участвовать и я.
 Как планета Дорлис ничем не примечательна. Ее .вклад в галактическую 
экономику близок к нулю, основные торговые маршруты обходят ее стороной, 
население — отсталое, а история забыта. И все же под грудами обломков, 
покрывающих этот древний мир, сохранились следы пламени, уничтожившего тот 
Дорлис, который существовал много столетий назад, — великую столицу великой 
Конфедерации.
 И вот теперь среди обломков ощупью пробирался человек из более молодого 
мира: он искал, он пытался понять.
 Председатель Совета тряхнул головой и отбросил со лба седые волосы; он не 
брился уже неделю.
 — Беда в том, — произнес он, — что у нас нет отправной точки. Язык может быть 
расшифрован, как мне кажется, но что делать с условными обозначениями?
 — По-моему, мы уже многое сделали.
 — Блуждание в потемках! Игра в угадайку, основанная на переводах вашего 
дружка альбиноса. Я не стал бы возлагать на них особые надежды.
 — Черт возьми! — воскликнул Бранд. — Вы потратили два года на разгадку 
Нимианской аномалии, а на Дорлисе вы всего два месяца. Работы же здесь в сотни 
тысяч раз больше. Так что вас беспокоит что-то другое. — Он мрачно усмехнулся: — 
Не нужно быть психологом, чтобы понять — вас донимает этот тип из правительства.
 Председатель откусил кончик сигары и сплюнул:
 — В этом упрямом как мул идиоте меня бесят три вещи. Во-первых, я не люблю, 
когда правительство вмешивается в мои дела. Во-вторых, мы на пороге величайшего 
открытия в истории психологии, и мне не нравятся все вынюхивающие чужаки. И в-
третьих, я вообще не понимаю, чего, во имя Галактики, он хочет? Какова его цель?
 — Не знаю.
 — Какая у него вообще может быть цель? Вы никогда не задумывались об этом?
 — Нет. Откровенно говоря, мне нет до Марри дела. На вашем месте я бы не 
обращал на него внимания.
 — Это на вашем месте можно не обращать на него внимания! — яростно 
воскликнул председатель. — Вы полагаете, что вмешательство властей можно просто 
проигнорировать. Разве вы не знаете, что Марри именует себя психологом?
 — Конечно, я это знаю.
 — И разве вы не знаете, какой живой интерес он проявляет ко всему, что мы 
находим?
 — Ну это, я бы сказал, только естественно.
 — О-ох! И еще... — председатель внезапно умолк. — Так, а вот и Марри. 
Переменим тему.
 Уинн Марри приветствовал двоих мужчин улыбкой; лицо председателя осталось 
бесстрастным.
 — Ну, сэр, — с наигранной веселостью произнес помощник секретаря, — 
последние сорок восемь часов я просто не мог уснуть. Вы действительно кое-что 
нашли. Кое-что прямо-таки грандиозное.
 — Спасибо.
 — Нет, я серьезно. Мир роботов существует.
 — А вы сомневались?
 Марри добродушно пожал плечами.
 — Человеку свойствен некоторый естественный скептицизм. Каковы ваши планы 
на будущее?
 — Почему вы спрашиваете? — Казалось, каждое слово председателю приходится 
выдавливать из себя.
 — Чтобы согласовать с ними мои собственные.
 — И каковы же они? Помощник секретаря улыбнулся:
 — Нет, нет, сначала вы. Сколько вы собираетесь здесь пробыть?
 — Столько, сколько потребуется, чтобы толком разобраться в обнаруженных 
документах.
 — Это не ответ. Что вы понимаете под «толком разобраться»?
 — Не могу сказать ничего определенного. На это могут понадобиться годы.
 — Проклятье!
 Председатель Совета поднял брови, но ничего не. сказал.
 Марри принялся внимательно изучать свои ногти,
 — Как я понимаю, вам известно месторасположение планеты роботов.
 — Естественно. Теор Реало там был, а пока что все сообщенные им сведения 
подтверждались.
 — Ах да, конечно. Тот альбинос, я помню. Так почему бы не отправиться туда?
 — Отправиться туда! Это невозможно!
 — Могу я узнать почему?
 — Послушайте, — председатель еле сдерживал раздражение, — Вас сюда никто 
не приглашал и никто не просит вас указывать нам, что делать. Но чтобы показать, 
что я не стремлюсь к конфликту, я вкратце метафорически опишу вам ситуацию. 
Представьте, что вы оказались перед огромной и очень сложной машиной; о 
принципах ее работы и материалах, из которых она изготовлена, вы практически 
ничего не знаете. Машина так велика, что даже невозможно понять соотношение ее 
частей, не говоря уже о назначении целого. Станете ли вы взрывать тончайшие 
загадочные детали, чтобы проникнуть внутрь, не разобравшись, каковы их функции?
 — Я понимаю, что вы хотите сказать, но не впадаете ли вы в мистику? Ваша 
метафора притянута за уши.
 — Ничего подобного. Принципов конструкции позитронных роботов мы 
совершенно не представляем; они были предназначены для задач, которые нам 
неведомы. Единственное, что мы знаем, — это что роботы были помещены в полную 
изоляцию, чтобы их развитие определялось только ими самими. Нарушить эту 
изоляцию — значило бы загубить эксперимент. Если мы физически вторгнемся в их 
мир, мы тем самым внесем новые, непредвиденные факторы, вызовем 
непредвиденную их создателями реакцию и все испортим. Малейшее потрясение...
 — Вздор! Теор Реало уже побывал там. Председатель Совета взорвался:
 — Вы полагаете, я этого не знаю? Да если бы этот проклятый альбинос не был 
невежественным фанатиком, ничего не смыслящим в психологии, разве он сунулся 
бы туда? Одному Богу известно, какой вред уже причинил этот идиот.
 Воцарилось молчание. Помощник секретаря задумчиво постукивал ногтем по 
зубам.
 — Не знаю, не знаю... Я должен это выяснить. И я не могу ждать долгие годы.
 После ухода Марри председатель, кипя, повернулся к Бранду:
 — Ну и как мы можем помешать ему отправиться в мир роботов, если ему 
захочется?
 — Я не представляю, как он может сделать это без нашего позволения. Ведь не он 
же возглавляет экспедицию.
 — Ах, не он? Вот что я хотел сказать вам, как раз когда он явился: после нашей 
высадки на Дорлисе сюда прибыло десять кораблей космофлота.
 — Что?!
 — Именно так.
 — Но зачем?
 — Этого, мой мальчик, я тоже не понимаю.
 — Не возражаете, если я зайду? — вежливо осведомился Уинн Марри; Теор Реало 
испуганно взглянул на него, оторвавшись от бумаг, в полном беспорядке 
наваленных у него на столе.
 — Входите. Сейчас я попробую расчистить для вас место. — Альбинос дрожащими 
руками сгреб груду бумаг с одного из стульев.
 Марри сел и закинул ногу на ногу
 — Вы тоже получили здесь работу? — он кивнул на загроможденный стол.
 Реало покачал головой и неуверенно улыбнулся. Почти автоматически он собрал 
документы в стопку и перевернул их текстом вниз.
 За те несколько месяцев, что прошли со времени его возвращения на Дорлис 
вместе с сотней дипломированных психологов, он все больше ощущал, как его 
оттесняют от центра событий. Ему здесь больше не было места. Его единственная 
роль сводилась к тому, чтобы отвечать на вопросы о мире роботов, где никто, кроме 
него, не бывал. И даже в этом он чувствовал — или ему так казалось — неприязнь: 
почему он, а не компетентный специалист побывал на той планете?
 Это было возмутительно. К тому же почему-то с ним всегда такое случалось.
 — Простите? — Реало, задумавшись, не расслышал последние слова Марри.
 — Я говорю: удивительно, что вас не привлекают к работе. Ведь именно вы 
первым сделали это открытие, не так ли? — повторил помощник секретаря.
 — Да, — просиял альбинос. — Но дело ускользнуло из моих рук. Все происходит 
помимо меня. — Но все-таки вы побывали в мире роботов.
 — Теперь мне говорят, что это была ошибка. Я мог все испортить.
 Марри поморщился:
 — На самом деле их грызет то, что вы получили информацию из первоисточника, 
а они — нет. Не позволяйте этим ребятам с кучей ученых степеней заставить вас 
считать себя ничтожеством. Самоучка со здравым смыслом даст сто очков вперед 
специалисту, который не видит дальше собственного носа. Вы и я, — я ведь тоже, 
знаете ли, непрофессионал, — мы должны бороться за свои права. Кстати, не хотите 
ли закурить?
 — Я не ку... Да, пожалуй, я возьму сигарету, спасибо. — Теор испытывал теплое 
чувство к своему длинноногому собеседнику. Он перевернул документы на столе и 
решительно, хотя и неумело, прикурил.
 — Двадцать пять лет. — Тёор старательно выговаривал слова, давясь сигаретным 
дымом и стараясь не раскашляться.
 — Не расскажете ли вы мне кое-что о планете роботов?
 — Почему бы и нет. Только об этом меня обычно и спрашивают. Но не лучше ли 
вам обратиться к ним? Они, наверное, все уже разложили по полочкам. — Реало 
постарался отогнать от себя табачный дым.
 — На самом деле они даже и не начинали. Мне нужна информация, не искаженная 
путаными толкованиями психологов. Во-первых, что за люди — или предметы? — эти 
роботы? У вас не найдется фотографии?
 — Н-нет. Мне не хотелось их фотографировать. Но они не предметы. Они люди.
 — Да? И они и выглядят, как... люди?
 — Да, более или менее. Во всяком случае, внешне. Я привез микроскопические 
препараты их клеточной структуры. Они теперь у председателя Совета. Внутреннее 
строение совсем другое, знаете ли, гораздо более простое. Но, глядя на них, никогда 
не подумаешь. Они занятные — и симпатичные.
 — Они устроены проще, чем другие формы жизни на планете?
 — О нет. Планета крайне примитивна. И... и...-приступ катил я не дал ему 
договорить. Реало по возможности незаметно раздавил сигарету. — Их ткани были 
созданы на основе протоплазмы, знаете ли. Думаю, они и не подозревают о том, что 
они — роботы.
 — Ну конечно, так и должно быть. А как у них с наукой?
 — Не знаю. Мне ни разу не представилась возможность это выяснить. Там ведь 
все совсем иначе. Чтобы понять, что к чему, нужен был бы специалист.
 — А машины у них есть? Альбинос удивился вопросу:
 — Ну конечно. Множество, и самых разных.
 — Города большие?
 — О да!
 Марри стал задумчивым.
 — И они вам понравились. Почему? Реало резко поднял голову:
 — Не знаю. Они просто симпатичные. Мне было с ними легко. Они мне не 
досаждали. Не могу сказать точно, в чем тут дело. Может быть, это потому, что дома 
мне всегда было трудно найти понимание, а роботы не такие зазнайки, как 
настоящие люди.
 — Они дружелюбнее людей?
 — Н-нет. Так сказать тоже нельзя. Ведь они полностью меня так и не приняли. Я 
был чужаком, не знал их языка — по крайней мере вначале, ну и все такое прочее. 
Но, — глаза Теора неожиданно засверкали, — их я понимал лучше, чем людей. Мне 
проще было понять, что они думают. Я... только я не знаю почему.
 — Хм-м... Еще сигарету? Нет? Ладно, пожалуй, пора на боковую. Уже поздно. Как 
насчет того, чтобы нам с вами сыграть завтра в гольф? Я более или менее привел в 
порядок поле. Теперь там можно играть. Приходите; Спорт помогает чувствовать 
себя настоящим мужчиной.
 Марри с улыбкой попрощался, пробормотав себе под нос;
 «Все это похоже на смертный приговор». По пути к себе он задумчиво 
насвистывал.
 Марри продолжал повторять про себя ту же фразу, когда на следующий день 
встретился с председателем Совета. На этот раз он был в мундире и разговаривал 
стоя.
 — А, это опять вы, — устало пробормотал председатель.
 — Опять я, — подтвердил помощник секретаря. — Но на сей раз мы будем 
говорить всерьез. Возможно, мне придется взять на себя руководство экспедицией.
 — Что? Это невозможно, сэр; Я не желаю и слушать такие заявления.
 — У меня есть соответствующие полномочия. — Марри протянул председателю 
металлический цилиндр, открывшийся, когда он нажал на крышку. — Мне 
предоставлены широкие права и полная свобода действий. Как видите, мандат 
подписан председателем Конгресса Федерации. • — Ах вот как... Но почему? — 
усилием воли председатель Совета заставил себя дышать ровно. — Помимо жажды 
власти, есть же какая-то причина?
 — Весьма основательная, сэр. Мы с вами все время смотрели на проблему с 
разных точек зрения. Для Департамента по науке и технике планета роботов не 
объект научного любопытства, а угроза миру в Федерации. Не думаю, чтобы вы 
когда-нибудь задумывались об опасности, исходящей от мира роботов.
 — Я не вижу таковой. Планета полностью изолирована и совершенно безвредна.
 — Откуда вы можете это знать?
 — Это следует из самой природы эксперимента, — яростно вскричал 
председатель. — Те, кто его планировал, стремились сделать систему как можно 
более закрытой. Они выбрали планету, максимально удаленную от торговых путей, в 
малонаселенном районе космоса. В том-то и заключалась идея: дать возможность 
роботам развиваться без воздействия извне.
 Марри улыбнулся:
 — Тут я не могу согласиться с вами. Поймите, ваша беда в том, что вы — теоретик. 
Вы представляете себе вещи такими, какими они должны быть, а я, практик, вижу их 
такими, каковы они на самом деле. Никакой эксперимент не может быть пущен на 
самотек. Где-то обязательно должен быть наблюдатель; он анализирует результаты 
и, если обстоятельства того требуют, вмешивается.
 — Ну и что? — стоял на своем председатель.
 — А то, что те, кто следил за экспериментом, древние психологи Дорлиса, погибли 
вместе с Первой Конфедерацией, и пятнадцать тысяч лет эксперимент был 
предоставлен самому себе. Мелкие погрешности накапливались и превращались в 
большие, те вызывали появление непредвиденных факторов, приводящих к еще 
более крупным отклонениям, и так в геометрической прогрессии. Остановить этот 
процесс было некому,
 — Ваши рассуждения не более чем гипотеза.
 — Возможно. Но вас интересует только мир роботов, а мне приходится думать о 
судьбе всей федерации.
 — И какую же опасность для Федерации может представлять планета роботов? К 
чему, во имя Арктура, вы клоните, сударь? Марри вздохнул.
 — Все очень просто, но не вините меня, если сказанное мной прозвучит 
мелодраматично, федерация не вела внутренних войн на протяжении столетий. Что 
может случиться, если мы вступим в контакт с этими роботами?
 — Вы боитесь одной-единственной планеты?
 — А почему бы и нет? На каком уровне находится их наука? Роботы способны на 
неожиданные вещи.
 — Да какая там наука! Они же не металлические супермены. Это слабые 
яротоплазменные создания, жалкое подобие настоящих людей, снабженные 
позитронным мозгом, сконструированным с целью изучения упрощенного набора 
законов человеческой психики. Если вас пугает само слово «робот».
 — Нет, но я говорил с Теором Реало. Он ведь единственный, кто их видел, знаете 
ли.
 Председатель про себя крепко выругался. Вот что получается, когда слабоумный 
профан путается под ногами и болтает всякую чушь направо и налево.
 — Мы подробно расспросили Реало и тщательно проанализировали его рассказ. 
Уверяю вас, беспокоиться не о чем. Эксперимент настолько академически 
традиционен, что мне не потребовалось бы и двух дней на его изучение, не будь 
материалы столь обширны. Из документов следует, что идея состояла в создании 
позитронного мозга с использованием одной-двух несколько модифицированных 
фундаментальных аксиом психологии. Мы еще не успели выяснить все подробности, 
но они вряд ли особенно изменят картину: это был первый эксперимент подобного 
рода, и даже легендарным психологам древности приходилось продвигаться вперед 
по-' степенно, шаг за шагом. Повторяю вам, сконструированные ими роботы не 
супермены и не дикие звери. В этом я как психолог готов поручиться.
 — Но, простите, я тоже психолог. Боюсь, по большей мере практик, но все-таки. 
Ваши несколько модифицированные аксиомы! Возьмите, к примеру, воинственность. 
Термин не научный, ну да это неважно. Вы понимаете, что я имею в виду. Люди 
всегда были воинственны, но воспитание искоренило агрессивность. Стабильная 
экономическая и политическая система не поощряет столь бесполезного 
расходования энергии. Агрессивность не является фактором выживания. А теперь 
представьте, что эти роботы воинственны. Да, да, представьте, что за тысячелетия, 
пока они находились без присмотра, произошел сбой, в результате которого они 
стали намного более агрессивны чем предполагали их создатели. С ними, пожалуй, 
будет довольно неприятно иметь дело.
 — Представьте, что все звезды в Галактике одновременно превратились в 
сверхновые. Не стоит ли нам начать беспокоиться и об этом?
 — И еще, — Марри проигнорировал жесткий сарказм собеседника, — роботы 
понравились Теору Реало. Они симпатичны ему более, чем настоящие люди. Там он 
чувствовал себя на месте, а ведь мы знаем, что в собственном мире он не мог найти 
себе применения.
 — Но какое это имеет значение? — удивился председатель.
 — Разве вы не видите? — поднял брови Уинн Марри. — Роботы понравились 
Теору, потому что он такой же, как они. Могу дать вам гарантию: полный анализ 
психики Теора Реало покажет наличие отклонений от некоторых фундаментальных 
аксиом — тех же отклонений, что были заложены в роботов.
 И, — продолжал помощник секретаря без паузы, — Теор Реало потратил четверть 
века на доказательство гипотезы, которую ученый мир, знай он о ней, безжалостно 
высмеял бы. Это фанатизм: добросовестное, честное, нечеловеческое упорство. 
Именно такие скорее всего и роботы!
 — В ваших рассуждениях нет логики. Вы зациклились на одной мысли, как 
маньяк, как лунатик.
 — Здесь не требуются строгие математические доказательства. Раз есть сомнение, 
этого вполне достаточно. Я должен защитить Федерацию. Послушайте, это же 
резонно. Психологи Дорлиса не были такими уж сверхучеными. Как вы сами сказали, 
им приходилось шаг за шагом усложнять задачу. Созданные ими гуманоиды — не 
будем называть их роботами — являлись лишь имитацией, и довольно примитивной, 
человеческих существ. Система реакций человека очень, очень сложна: 
общественное сознание, стремление к созданию этических учений, да даже более 
простые вещи — рыцарство, великодушие, честность и тому подобное, — просто 
невозможно воспроизвести. Не думаю, чтобы гуманоиды обладали ими. Зато у них 
есть упорство, а стало быть, упрямство и агрессивность, как можно судить по Теору 
Реало. Ну и если у них существует хоть какая-нибудь наука, я не хотел бы, чтобы 
они вырвались на просторы Галактики, пусть даже мы превосходим их числом в 
тысячу, в миллион раз. Я не допущу этого!
 Лицо председателя ничего не выражало.
 — Каковы ваши ближайшие планы?
 — Окончательно еще ничего не решено. Но думаю, стоит организовать небольшой 
десант на планету.
 — Но подождите! — Старый психолог вскочил и, обежав вокруг стола, схватил 
Марри за локоть. — Уверены ли вы, что знаете, что делаете? Ни вы, ни я не можем 
даже и приблизительно предугадать всех возможностей, заложенных в столь 
гигантский эксперимент. Вы не представляете, что хотите разрушить.
 — Я знаю. Думаете, мне самому все это нравится? У меня не такая уж героическая 
роль. Я все-таки психолог, и мне было бы интересно узнать, что там происходит, но 
я послан сюда, чтобы защитить Федерацию. Да, мне предстоит грязная работа, но я 
приложу все силы, чтобы выполнить ее до конца. Ничего не поделаешь.
 — Нет, вы просто не продумали все как следует Откуда вам знать, какого 
проникновения в основополагающие законы психологии мы могли бы достичь? Это 
было бы подобно слиянию двух галактик, это могло бы дать нам знания и 
могущество, в миллион раз превосходящие тот ущерб, который роботы могли бы 
причинить, даже будь они металлическими суперменами.
 Марри пожал плечами:
 — Теперь вы забавляетесь бесконечно малыми вероятностями.
 — Хорошо, давайте заключим сделку. Организуйте блокаду планеты. Изолируйте 
роботов при помощи ваших кораблей. Выставьте охрану. Но только не трогайте их! 
Дайте нам время. Дайте нам шанс. Вы должны это сделать!
 — Я думал о таком варианте. Но на него я должен получить согласие Конгресса. 
Ведь это дорогое удовольствие. Председатель нетерпеливо заворочался в кресле.
 — Да как тут можно говорить о расходах! Ведь нам отплатится сторицей, если мы 
добьемся успеха.
 Марри задумался, потом со слабой улыбкой сказал:
 — А что, если они уже овладели межзвездными перелетами?
 — Тогда я возьму свои возражения назад, — быстро ответил председатель.
 — Я должен согласовать все с Конгрессом, — подытожил Марри, вставая.
 Бранд Корла старался не выдать своих чувств, глядя на сгорбленную спину 
председателя. Подавляя нетерпение, он слушал жизнерадостную болтовню членов 
экспедиции. Их разговоры сейчас казались ему лишенными смысла.
 — Что же нам теперь делать? — спросил Бранд. Председатель, не оборачиваясь, 
пожал плечами:
 — Я послал за Теором Реало. На прошлой неделе этот придурковатый недомерок 
отправился на Восточный Континент.
 — Зачем?
 Недовольный тем, что его прервали, председатель вскипел:
 — Разве можно понять, что творится в голове у этого недотепы! Насчет него 
Марри прав — разве вы не видите? Он страдает психическими отклонениями. Нельзя 
было оставлять его без присмотра. Если бы я вовремя обратил на него внимание, я 
бы так не опростоволосился. Впрочем, сейчас он возвращается, и уж теперь он 
больше никуда не денется. — Голос председателя утратил звучность. — Он должен 
был вернуться два часа назад.
 — Мы в безнадежном положении, сэр, — произнес Бранд уныло.
 — Думаете?
 — Ну, как вы полагаете: согласится Конгресс на неопределенно долгое 
патрулирование планеты? Это требует денег! Среднему гражданину Галактики такая 
трата выплачиваемых им налогов не покажется стоящей. Все наши психологические 
уравнения сведутся к простой аксиоме здравого смысла. По правде говоря, я не 
понимаю, почему Марри вообще согласился запросить Конгресс.
 — Не понимаете? — председатель наконец повернулся к своему помощнику. — Да 
помогут нам боги Галактики, этот дурак считает себя психологом — вот в чем его 
слабость. Он тешит себя мыслью, что планирует уничтожение планеты роботов в 
интересах Федерации против своей воли. Поэтому-то он и цепляется за любую 
возможность компромисса. Конечно, Конгресс не согласится на неопределенно 
долгую блокаду — вы не сказали мне ничего нового. — Теперь он говорил спокойно 
и терпеливо. — Но я буду просить дать нам десять лет, два года, шесть месяцев, — 
сколько смогу добиться. Сколько-нибудь да выбью. А за это время мы добудем новые 
факты. Это усилит нашу позицию, и мы сможем продлить соглашение с Конгрессом, 
когда срок истечет. Мы отстоим наше дело.
 Последовало короткое молчание. Затем председатель добавил медленно и с 
горечью:
 — И жизненно важную роль во всем этом играет Теор Реало.
 Бранд Корла молча ожидал продолжения.
 — Есть одна вещь, которую мы упустили, а Марри заметил, — снова заговорил 
председатель. — Реало — калека в психологическом отношении, и в этом ключ ко 
всему делу. Если мы как следует изучим его, мы получим представление о том, что 
собой представляют роботы; конечно, приблизительное и искаженное 
представление, поскольку Реало вырос во враждебном для него мире. Но мы примем 
это в расчет, оценим его личность... Ох, до чего же мне все это надоело!
 Загорелся сигнал вызова. Председатель с облегчением вздохнул.
 — Ну вот, он здесь. Сядьте же наконец, Корла, вы действуете мне на нервы. 
Давайте взглянем на него.
 Теор Реало влетел со скоростью кометы и, пыхтя, остановился посередине 
комнаты. Он переводил свои слезящиеся глазки с одного психолога на другого:
 — Как все это случилось?
 — Что «все»? — холодно поинтересовался председатель. — Сядьте. Мне нужно 
задать вам некоторые вопросы.
 — Нет. Сначала вы мне ответьте!
 — Сядьте!
 Реало сел. Его глаза были полны слез.
 — Они хотят уничтожить планету роботов.
 — Не беспокойтесь об этом.
 — Но вы сказали, что планету можно уничтожить, если они освоили межзвездные 
полеты. Вы так сказали. Вы дурак. Неужели вы не видите... — Реало давился 
словами.
 Председатель Совета неловко отмахнулся:
 — Можете вы успокоиться и разговаривать осмысленно? Альбинос стиснул зубы и 
выдавил из себя:
 — Но у них вскоре будут межзвездные корабли. Оба психолога вскочили.
 — Что?!
 — Ну... Ну а как вы думали? — Реало тоже вскочил в ярости и отчаянии. — Вы что 
думали: я приземлился в пустыне или в центре океана, а потом в одиночку 
обследовал всю планету? Жизнь не похожа на приключенческую книжку. Как только 
я приземлился, они меня захватили и привезли в большой город. По крайней мере, я 
думаю, что это был город — там все не так, как у нас. Там... Но я ничего вам не 
скажу.
 — К черту город! — взвизгнул председатель. — Они вас захватили. Рассказывайте 
дальше.
 — Они изучали меня. Обследовали мой корабль. И потом однажды ночью я 
улетел — чтобы сообщить обо всем Федерации. Они не знали о моем отлете. Они не 
хотели, чтобы я улетал. — Его голос сорвался. — И я предпочел бы остаться, но 
нужно было сообщить Федерации.
 — Вы рассказывали им что-нибудь о своем корабле?
 — Как бы я мог? Я ведь не механик. Я не знаю ни теории, ни деталей 
конструкции. Но я показал им, как работают приборы, и позволил осмотреть 
двигатели. Вот и все.
 Бранд Корла пробормотал себе под нос:
 — Тогда они не смогут построить корабль. Этого недостаточно.
 — О, они его построят. — Голос альбиноса стал пронзительным от прозвучавшего 
в нем триумфа. — Я знаю их. Они — машины, знаете ли. Они будут работать над 
проблемой. Работать. Работать. Работать без остановки. И они добьются своего. Они 
достаточно от меня узнали. Готов держать пари, они узнали достаточно.
 Председатель бросил на альбиноса долгий взгляд и устало отвернулся.
 — Почему вы ничего нам не сказали раньше?
 — Потому что вы отняли у меня мой мир. Я открыл его — только я, я один. И 
после того как я сделал всю работу и позвал вас, вы вышвырнули меня вон. Все, что 
у вас нашлось для меня, — это упреки в том, что я высадился на планете и мог своим 
вмешательством все испортить. Так почему я должен вам что-то рассказывать? 
Узнавайте сами, раз вы такие умные и можете позволить себе так со мной 
обращаться.
 «Изгой с комплексом неполноценности, — с горечью подумал председатель, — У 
него же мания преследования. Надо же! Все одно к одному, все становится ясно, 
стоит перестать любоваться открывающимися горизонтами и увидеть то, что 
находится под носом. И теперь уже ничего не поделаешь». — Вслух он сказал:
 — Ну что же, Реало, мы все проиграли. Уходите.
 — Все кончено? — напряженно спросил Бранд Корла. — Действительно все?
 — Действительно все, — подтвердил председатель. — Исходный эксперимент как 
таковой кончился. Искажения, внесенные визитом Реало, скорее всего настолько 
велики, что превращают чертежи и документы, которые мы тут изучали, в мертвый 
груз. Кроме того, Марри прав. Если у роботов есть межзвездные корабли, они 
опасны.
 — Но вы не должны уничтожать их! — закричал Реало. — Вы не можете их 
уничтожить! Они никому не причинили зла! Ему никто не ответил, и он продолжал 
неистовствовать:
 — Я возвращаюсь к роботам! Я их предупрежу! Они приготовятся к обороне! Я их 
предупрежу! — Он пятился к двери, его тонкие белые волосы встали дыбом, глаза с 
красными веками выпучились.
 Председатель не сделал никакой попытки остановить Реало.
 — Пусть отправляется. Это была его жизнь. Мне теперь все равно.
 Теор Реало мчался к планете роботов с таким ускорением, какое только мог 
выдержать. Где-то впереди маячила пылинка- — изолированный мир, населенный 
искусственными людьми, эксперимент, который провалился. Слепо стремясь к 
межзвездным путешествиям, роботы вынесли себе смертный приговор.
 Реало направлялся к этой планете, к городу, где его «изучали» в тот первый раз. 
Он хорошо все помнил.. Название города было первым словом чужого языка, 
которое он выучил.
 Нью-Йорк!
 
==================


 
Айзек Азимов. Современный волшебник


 Isaac Asimov. "The up-to-date sorcerer", 1958
 Перевод М. Гутова

 Меня частенько (к огромному моему удивлению) обвиняют в том, что
я пишу с юмором. О, я, конечно, пытаюсь, но очень осторожно, и мне
долго казалось, что никто этого не замечает.
 Дело в том, что юмор не имеет четких критериев. Можно сочинить
загадочный рассказ и не дотянуть до нормы; тогда у вас получится
сравнительно загадочный рассказ. По аналогии, можно написать
сравнительно романтический рассказ, сравнительно интересный,
сравнительно жуткий и даже сравнительно научно-фантастический
рассказы.
 Но что получится, если вам не удастся юмористический рассказ?
Выйдет ли в результате нечто сравнительно смешное? Конечно, нет!
Сравнительно смешное замечание, не совсем остроумная реплика и
недостаточно ироничный эпизод на деле соответственно означают: скучное
замечание, глупая реплика и нелепый эпизод.
 Так вот, стал бы я палить навскидку, имея перед собой цель
размером с беличий глаз? Разумеется, нет! Я фантастически отважен, но
я не идиот.
 Поэтому в своих рассказах я лишь изредка пытался острить и
старался делать это очень мягко и ненавязчиво (как в "Здесь нет
никого, кроме..." В тех редких случаях, когда я специально хотел
написать смешную вещь, результат меня не удовлетворял.
 Поэтому я стараюсь, чтобы основной фон моих рассказов оставался
суровым и мрачным (что вы, наверное, уже успели заметить).
 При этом я не могу совершенно отказаться от желания пошутить.
Однажды по настоянию мистера Бушера я попробовал себя в пародии на
Гилберта и Салливана и наконец (во всяком случае мне так показалось)
попал в точку. Перечитав рассказ, я хохотал до упаду.
 Вот оно. Я нашел свое юмористическое амплуа. Для того чтобы
писать смешно, мне надо было усвоить псевдовозвышенный викторианский
стиль. Дальше все шло как по маслу.
 Только не подумайте, что я тут же ринулся в научную фантастику
свежеоперившимся юмористом. Вовсе нет. Я стараюсь держать юмор на
прежнем уровне и храню серьезность и мрачность. До сих пор у меня
получалось неплохо.
 Как бы то ни было, с середины шестидесятых я взялся за серию
юмористических статей для "ТВ гида", где практикую исключительно этот
вид юмора. Мне статьи нравятся. (Временами приходится бесхитростно
заявлять, что мне нравится собственная писанина. А почему бы и нет?
Как можно тратить по семьдесят часов в неделю на писание и
сопутствующее чтение и при этом еще не любить то, что пишешь?
Оставьте!..)
 Ну и последнее, что касается "Современного волшебника"...
Совершенно не обязательно вначале читать "Волшебника" Гилберта и
Салливана, но, если вы его прочтете, мой рассказ покажется смешнее.

 Меня всегда удивляло, что Николас Найтли, будучи мировым судьей,
оставался холостяком. Атмосфера его профессии просто предполагала
супружество, даже не верилось, как ему до сих пор удавалось избежать
сладких уз Гименея.
 Несколько дней назад я высказал это соображение в клубе за
бокалом джина с тоником, и Николас со вздохом ответил:
 - Совсем недавно я едва не попался.
 - Вот как?
 - Очаровательная молодая девушка, ласковая, умная, чистая и
поразительно страстная, способная разжечь огонь в сердце даже такого
старого пня, как я.
 - Как же вы могли ее упустить? - спросил я.
 - У меня не было выбора, - кротко улыбнулся он, и его мягкая
розовая физиономия, мягкие седые волосы и мягкие голубые глаза придали
ему почти святое выражение. - Видите ли, это была скорее вина ее
жениха...
 - Вот оно что. Она была помолвлена с другим?
 - ...и профессора Веллингтона Джонса, который, будучи
эндокринологом, являлся также современным волшебником. По сути дела,
вышло так... - Николас вздохнул, пригубил свой напиток и улыбнулся
широко и добродушно, как человек, собирающийся сменить тему разговора.
 - Подождите, старина Найтли, - твердо сказал я. - Вы не можете
так просто махнуть рукой на то, что юная соблазнительница сделала вам
ручкой.
 Он поморщился моему каламбуру (который, должен признаться, стоил
мне немалых усилий) и заказал еще порцию спиртного.
 - Некоторые детали, - произнес он наконец, - я узнал гораздо
позже.

 Профессор Веллингтон обладал выдающимся носом, искренними глазами
и удивительным даром заставлять одежду казаться на нем слишком
большой.
 - Любовь, дорогие мои дети, - изрек он, - дело химии.
 Дорогие его дети на самом деле детьми ему вовсе не приходились, а
были его студентами по имени Александр Декстер и Алиса Сэнгер. Судя по
тому, как они прижимались друг к другу и держались за руки, Александр
и Алиса приняли добрую порцию химикатов. На двоих им было около сорока
пяти, количество прожитых лет распределялось почти поровну.
 Александр Декстер воскликнул:
 - Vive la chemie! (1)
 Профессор Веллингтон осуждающе улыбнулся и добавил:
 - Или эндокринологии. В конечном итоге наши эмоции зависят от
гормонов, поэтому не удивительно, что следует особо стимулировать
чувство, которое мы называем любовью.
 - Это так не романтично, - пробормотала Алиса. - Я уверена, что
мне не нужна никакая стимуляция. - Она преданно посмотрела на
Александра.
 - Дорогая моя, - произнес профессор, - гормоны проникли в ваш
кровеносный поток, и вы, как принято говорить, влюбились. А выделение
оных было стимулировано... - будучи высокоморальным человеком,
профессор запнулся, подбирая нужное слово, - факторами окружающей
среды и прежде всего присутствием вашего молодого человека. Дальше все
пошло по инерции. Я могу легко продублировать этот эффект.
 - Отлично, профессор! - с мягкой нежностью воскликнула Алиса. -
Мне будет очень приятно, если вам это удастся. - При этих словах она
игриво стиснула руку Александра.
 - Я не собираюсь, - профессор кашлянул, скрывая смущение, - лично
воспроизводить или дублировать условия, которые привели к образованию
гормона. Я хотел сказать, что могу ввести вам уже готовый гормон.
Хотите подкожно, хотите орально. Гормон является стероидом. Мне,
видите ли, - тут профессор снял очки и гордо протер стеклышки, -
удалось получить его в чистом виде.
 - Вот это да! - Александр резко выпрямился. - И вы ничего никому
не сказали?
 - Вначале я должен сам все изучить.
 - Выходит, - пролепетала Алиса, и ее очаровательные карие глазки
засветились радостью, - вы можете заставить людей испытать неземное
наслаждение и божественную нежность истинной любви при помощи...
таблеток?
 - Да, я легко могу вызвать эмоции, которые вы описали столь
слащавыми терминами.
 - Тогда почему вы этого не делаете?
 - Подожди, дорогая, - поднял руку Александр. - Тебе мешает твоя
страстность. Наше счастье и предстоящая свадьба заставили тебя забыть
о некоторых особенностях человеческого существования. Представь, что
по ошибке этот гормон примет женатый человек...
 - Позвольте мне сразу, объяснить, - несколько высокопарно
провозгласил профессор, - мой гормон, или, как я его называю,
аматогенический состав... (Профессор, как и многие практические
ученые, весьма ценил изысканную красоту классической филологии.)
 - Назовите его лучше любовным зельем, - томно вздохнула Алиса.
 - Мой кортикальный аматогенический состав, - строго повторил
профессор Джонс, - не действует на женатых людей. Гормон теряет свои
свойства, если на него влияют посторонние факторы, а семейное
положение является, безусловно, фактором, отрицательно воздействующим
на любовь.
 - Я тоже об этом слышал, - мрачно произнес Александр, - но
намерен оспорить это грубое утверждение в отношении Алисы.
 - Александр, - прошептала Алиса. - Любовь моя.
 - Я имел в виду, - уточнил профессор, - что семейная жизнь
отрицательно влияет на внебрачные чувства.
 - Как сказать, - проворчал Александр, - мне приходилось слышать и
обратное.
 - Александр! - возмущенно воскликнула Алиса.
 - В исключительно редких случаях, дорогая, среди людей, никогда
не посещавших колледж.
 - Женитьба, - произнес профессор, - не в состоянии повлиять на
поверхностное половое влечение или легкий флирт, но истинная любовь,
как называет эту эмоцию мисс Сэнгер, не может расцвести, если над
подсознанием довлеют воспоминания о ворчливой жене и противных,
крикливых детях.
 - Другими словами, - сказал Александр, - если вы дадите свое
любовное зелье... простите, аматогенический состав произвольно
выбранным пациентам, то он подействует только на неженатых?
 - Правильно. Я провел серию экспериментов над животными, которые,
хотя и не вступают в сознательные браки, тем не менее живут
устойчивыми моногамными парами. Так вот, на тех, кто уже сформировал
свой союз, препарат не действует.
 - В таком случае, профессор, у меня есть великолепная идея.
Завтра в колледже состоится вечер танцев для старшекурсников.
Ожидается около пятидесяти неженатых пар. Давайте добавим ваш состав в
прохладительные напитки!
 - Что? Вы с ума сошли!
 Но Алиса уже загорелась:
 - Это божественная идея, профессор. Подумать только, мои друзья
испытают то же, что и я! Вы явитесь для них ангелом с неба! Но...
Александр, разве ты не боишься, что чувства могут выйти из-под
контроля? Среди наших друзей немало людей... необузданных, и если,
распалившись любовью, они решат, например, поцеловаться...
 - Дорогая мисс Сэнгер! - с негодованием произнес профессор. -
Прежде всего не позволяйте распаляться собственному воображению. Мой
гормон стимулирует только те чувства, которые ведут к заключению
законного брака, и не имеет ничего общего со стимуляторами
неприличного поведения.
 - Простите, - смущенно пробормотала Алиса. - Мне не следовало
забывать, что вы самый высокоморальный человек из всех, кого я знаю -
разумеется, за исключением дорогого Александра - и ни одно ваше
открытие не может оказаться аморальным.
 На личике Алисы было написано такое горе, что профессор простил
ее немедленно...
 - Значит, вы это сделаете, профессор? - настаивал Александр. - На
случай массового стремления вступить в брак я могу пригласить под
благовидным предлогом доброго, старого друга семьи Николаса Найтли. Он
- мировой судья и быстро уладит все проблемы с регистрацией и
получением брачных лицензий.
 - Я вряд ли соглашусь, - произнес профессор уже не так уверенно,
- проводить эксперимент без согласия его участников. Это не этично.
 - Но вы же доставите людям огромную радость. Вы значительно
улучшите моральную атмосферу колледжа. Не секрет, что в условиях
постоянной близости и при отсутствии должной тяги к супружеству даже в
колледже может возникнуть опасность... ну...
 - Да, понимаю, - торопливо кивнул профессор. - Хорошо, я сделаю
очень слабый раствор. В конце концов результаты могут существенно
расширить границы наших познаний и, как вы заметили, улучшить
моральную атмосферу.
 - Разумеется, мы с Алисой тоже отведаем напиток, - улыбнулся
Александр.
 - О, дорогой, я уверена, что наша любовь не нуждается в
искусственной стимуляции.
 - А ничего искусственного и не будет, радость моя. Как сказал
профессор, твоя любовь зародилась под воздействием точно таких же
гормонов, правда, вызванных более привычным способом.
 Алиса залилась розовой краской.
 - В таком случае, любовь моей жизни, зачем же повторять?
 - Чтобы подстраховаться от всех превратностей судьбы, счастье
мое.
 - Надеюсь, обожаемый, ты не сомневаешься в моих чувствах?
 - Нет, моя прелесть, но...
 - Но? Ты что, не веришь мне, Александр?
 - Ну конечно же, я тебе верю, Алиса, но...
 - Но? Снова "но"! - Алиса в негодовании поднялась с кресла. -
Если вы мне не доверяете, сэр, то, может быть, мне лучше вас
оставить...
 С этими словами девушка действительно выскочила из комнаты.
Опешившие мужчины растерянно смотрели ей вслед.
 - Боюсь, что мой гормон совершенно неожиданно явился поводом не
для заключения, а для разрыва брака, - произнес профессор.
 Александр с несчастным видом сглотнул, но гордость пересилила, и
он торжественно произнес:
 - Она вернется. Такую любовь разрушить нелегко.

 Выпускной бал, конечно, был событием года. Юноши сияли, девушки
сверкали. Переливалась музыка, и танцоры парили в воздухе, едва
прикасаясь к полу ногами. Повсюду царило безудержное веселье.
 Во всяком случае, почти повсюду. В дальнем углу зала стоял
Александр Декстер. Лицо его было бесцветным, как лед, а в суровых
глазах застыла решимость. Несмотря на его стройную фигуру и красивую
наружность, ни одна девушка к нему не подходила. Все знали, что он
принадлежит Алисе Сэнгер, в чьи владения студентки колледжа вторгаться
не рисковали. Кстати, где же Алиса?
 Она приехала отдельно от Александра, и гордость не позволяла ему
отправиться на поиски. Он лишь надменно щурился и пристально следил за
кружащимися в танце парами.
 К молодому человеку подошел профессор Джонс. Официальный костюм
ученого был пошит строго по его меркам, но сидел все равно ужасно.
 - Я добавлю гормон в бокалы перед ночным тостом, - сказал он. -
Мистер Найтли еще здесь?
 - Видел судью минуту назад. Он взял на себя обязанности мажордома
и следит, чтобы пары соблюдали положенную дистанцию. Решено, что менее
чем на четыре пальца сближаться не следует. Мистер Найтли самым
тщательным образом делает необходимые замеры.
 - Отлично. Да, я забыл спросить: содержится ли в пунше алкоголь?
Спирт может отрицательно повлиять на действие аматогенического
состава.
 Несмотря на разбитое сердце, Александр нашел в себе силы защитить
честь своего сословия.
 - Этот пунш, профессор, изготовлен согласно рецептам, которым
строго следуют все студенты колледжа. Он содержит чистейший фруктовый
сок, рафинированный сахар и немного лимонной кожуры - наш пунш
взбадривает, но не опьяняет.
 - Отлично, - сказал профессор. - Я добавил в состав
успокоительных капель, они усыпят участников эксперимента на тот
период, пока гормон не начнет действовать. Как только подопытные
проснутся, первый же человек, кого они увидят - противоположного,
разумеется, пола - воспламенит в их душе чистый и благородный порыв,
который неизбежно приведет к свадьбе.
 Время приближалось к полуночи, и профессор поспешил к огромной
чаше с пуншем, пробираясь между танцующими на расстоянии четырех
пальцев друг от друга студентами.
 Расстроенный до слез Александр вышел на балкон. При этом он не
заметил Алису, которая вошла в зал с соседнего балкона.
 - Полночь! - выкрикнул чей-то счастливый голос. - Тост! Тост!
Тост за жизнь, которая у нас впереди!
 Все столпились вокруг чаши с пуншем, передние передавали назад
наполненные бокалы.
 - За жизнь, которая впереди!
 С энтузиазмом, присущим молодым студентам колледжа, гости
опрокидывали бокалы с волшебной смесью чистого фруктового сока,
рафинированного сахара, лимонной кожуры и аматогенического состава с
успокаивающими каплями.
 Как только состав достигал мозга, студенты один за другим
медленно опускались на пол.
 Алиса замерла посередине зала, в руке ее дрожал не выпитый бокал,
а в глазах застыли непролитые слезы.
 - О, Александр, Александр, хоть ты во мне и усомнился, ты моя
единственная любовь. Ты хотел, чтобы я это выпила, и я выпью.
 Затем, как и все остальные, она грациозно опустилась на пол.

 Николас Найтли отправился на поиски Александра, о котором
тревожился всем своим добрым сердцем. Он видел, что Александр приехал
без Алисы, из чего заключил, что между влюбленными произошла ссора.
Мистер Найтли с легкой душой покинул танцевальный зал, поскольку в нем
собрались не дикие юнцы, а посещающие колледж юноши и девушки из
благополучных и порядочных семей. Можно было верить, что они не
нарушат установленную дистанцию в четыре пальца.
 Судья нашел Александра на балконе. Юноша вглядывался в усыпанное
звездами небо.
 - Александр, мальчик мой... - Он положил руку на плечо молодого
человека. - Это на тебя не похоже. Нельзя поддаваться отчаянию.
Взбодрись, друг мой, взбодрись.
 При звуках доброго старого голоса Александр опустил голову.
 - Я знаю, это не по-мужски, но я обожаю Алису. Я был с ней жесток
и теперь получаю по заслугам. И все же, мистер Найтли, если бы вы
только знали...
 Юноша ткнул себя кулаком в левую сторону груди. Больше он не мог
произнести ни слова.
 - Хотя я и не женат, мне знакомы нежные чувства, - печально
произнес Найтли. - В былые дни и я знавал любовь и сердечные терзания.
Только не надо делать так, как поступил в свое время я, когда позволил
гордыне воспрепятствовать примирению. Ищи ее, ищи, мой мальчик, а
когда найдешь, извинись. Нельзя допустить, чтобы ты, как и я, стал
одиноким старым холостяком. Но я не хочу тебя заставлять...
 Александр резко выпрямился:
 - Я готов последовать вашему совету, мистер Найтли. Я найду ее
и...
 - Иди. Я видел ее буквально минуту назад.
 Сердце Александра оборвалось.
 - Наверное, она тоже меня ищет. Я пойду... нет. Вначале идите вы,
мистер Найтли. Мне надо прийти в себя. Не хочу, чтобы она заметила мои
слезы.
 - Конечно, мой мальчик.

 Найтли застыл в дверях балкона, пораженный представшим перед его
глазами зрелище. Неужели произошла вселенская катастрофа? На полу в
разных, в том числе и весьма неприглядных, позах валялось пятьдесят
пар.
 Прежде чем судья решился осмотреть ближайшие тела и вызвать
полицию, доктора или пожарных, люди дружно зашевелились и принялись
подниматься.
 Лишь одна девушка в белом платье осталась лежать на полу,
грациозно закинув руку за белокурую голову. Это была Алиса Сэнгер.
Найтли устремился к ней, не обращая внимания на нарастающий вокруг
него ропот.
 Старик опустился на колени:
 - Мисс Сэнгер, дорогая моя мисс Сэнгер! Вы не ушиблись?
 Она медленно приоткрыла свои очаровательные глазки и пролепетала:
 - Мистер Найтли! Вы - воплощение красоты. Почему я не замечала
этого раньше?
 - Я? - в ужасе отшатнулся Найтли, но девушка уже поднялась на
ноги, и в глазах ее зажегся огонь, которого Найтли не видел лет
тридцать.
 Хотя, положа руку на сердце, такого огня он не видел и тридцать
лет назад.
 - Мистер Найтли, вы ведь никогда меня не покинете?
 - Нет, что вы, - смущенно пробормотал он, - если я вам нужен, я
побуду с вами.
 - Вы мне нужны. Вы нужны моему сердцу и моей душе, Вы мне нужны,
как утренняя роса засыхающему цветку. Вы мне нужны, как Приам Фисбе.
 Найтли попятился, испуганно оглядываясь, но никто не обращал на
них ни малейшего внимания. Со всех сторон слышались аналогичные
признания, причем многие звучали гораздо энергичнее и убедительнее.
 Спина его уперлась в стену, Алиса продолжала наступать, и вскоре
от дистанции в четыре пальца не осталось и следа. Наступил момент,
когда между их телами не пролез бы и один палец. В результате
взаимного соприкосновения внутри Найтли проснулось нечто не
поддающееся описанию.
 - Мисс Сэнгер. Умоляю вас...
 - Мисс Сэнгер? Разве я для вас мисс Сэнгер? - страстно
воскликнула Алиса. - Мистер Найтли! Николас! Я ваша Алиса, возьмите
меня!.. Возьмите меня замуж! Умоляю!
 Со всех сторон раздавались крики: "Женись на мне! Возьми меня
замуж!" Вокруг мистера Найтли собралась толпа, ибо все хорошо знали,
что он является мировым судьей.
 - Пожените нас, мистер Найтли! Пожените нас!
 - Я должен сходить за брачными лицензиями! - выкрикнул он в
ответ, и студенты расступились, отпуская его за нужными бумагами.
 Алиса устремилась за ним следом.
 В дверях балкона Найтли столкнулся с Александром и тут же
выпихнул его на свежий воздух. В этот момент к ним присоединился
профессор Джонс.
 - Александр! Профессор Джонс! - взволнованно воскликнул Найтли. -
Произошло невероятное...
 - Я знаю. - Лицо профессора лучилось счастливой улыбкой. -
Эксперимент прошел успешно. Средство действует на людей гораздо
сильнее, чем на животных.
 Видя замешательство Найтли, он в нескольких предложениях
объяснил, что случилось.
 - Странно, странно, - растерянно пробормотал судья. - Я смутно
припоминаю нечто подобное. - Он сдавил лоб двумя руками, но это не
помогло.
 Александр приблизился к Алисе, намереваясь прижать ее к своей
широкой груди, сознавая в душе, что ни одна благовоспитанная девушка
не допустит такой вольности по отношению к непрощенному человеку.
 - Алиса, утраченная любовь моя, - произнес он, - если в глубинах
твоего сердца...
 Но она увернулась от его протянутых с мольбой рук:
 - Я выпила пунш, Александр, - сказала она. - Ты так хотел.
 - Не надо было этого делать. Я был не прав. Не прав.
 - Но я его выпила, Александр, и теперь никогда не буду твоей.
 - Не будешь моей? Что это значит?
 Алиса схватила мистера Найтли за руку и страстно ее стиснула.
 - Моя душа неразрывно слита с душой мистера Найтли, я имею в виду
Николаса. Мое влечение - я имею в виду влечение к браку -
непреодолимо. Оно перевернуло меня всю.
 - Ты шутишь? - недоверчиво воскликнул Александр.
 - Как ты можешь так говорить, жестокий? - задыхаясь от рыданий,
произнесла Алиса. - Я ничего не могу с собой поделать.
 - Действительно, - подтвердил профессор Джонс, слушавший с
чрезвычайным вниманием. - Она ничего не может с собой поделать.
Типичная эндокринологическая реакция.
 - Поистине это так, - пробормотал Найтли, безуспешно пытавшийся
справиться с собственными эндокринологическими реакциями. - Ну-ну,
дорогая, - добавил он и чисто по-отцовски погладил Алису по волосам.
 Девушка тут же вскинула голову, и ее очаровательное личико
оказалось совсем рядом. В этот момент судье вдруг захотелось совсем не
по-отцовски и даже не по-дружески впиться в ее губки.
 Потрясенный до глубины души Александр отчаянно выкрикнул:
 - Ты фальшива, насквозь фальшива!
 С этими словами юноша выбежал вон.
 Найтли наладился было следом, но Алиса схватила его за шею и
запечатлела на тающих губах судьи поцелуй, который менее всего можно
было назвать дочерним.
 И дружеским тоже.

 Они прибыли в маленький холостяцкий домик Найтли, на дверях
которого красовалась целомудренная вывеска "МИРОВОЙ СУДЬЯ",
выполненная в староанглийском стиле. Здесь царили меланхолический мир,
покой и чистота. Левой рукой Найтли поставил на маленькую плиту
маленький чайник (правую его руку Алиса не выпускала ни на секунду,
зная, что только так она может застраховаться от неожиданного бегства
своего пленника.)
 Из открытой двери столовой виднелся кабинет Найтли. Вдоль стен
стояли стеллажи с мудрыми и веселыми книгами.
 Рука Найтли (левая) в очередной раз поднялась к бровям.
 - Дорогая моя, - обратился он к Алисе, - просто поразительно...
нельзя ли хоть чуть-чуть ослабить захват, чтобы восстановилось
кровообращение... поразительно, но я не могу отделаться от мысли, что
все это уже было.
 - Никогда, никогда такого не было, дорогой Николас, - прошептала
Алиса, склоняя белокурую головку на его плечо и улыбаясь ему с такой
застенчивой нежностью, что ее красота засияла, как лунный свет на
поверхности ночного озера. - Потому что не было на свете такого
прекрасного мага и чародея, как наш мудрый профессор Джонс. Он
настоящий современный волшебник.
 - Современный... - Найтли вздрогнул так основательно, что
приподнял Алису на целый дюйм от пола. - Ну да, конечно! Так и есть!
Черт бы меня побрал, если я ошибаюсь! (В редких случаях, а также под
воздействием нахлынувших эмоций, Найтли мог употребить крепкое
словечко.)
 - Николас, что с тобой? Ты испугал меня, мой ангел!
 Но Найтли решительно зашагал в кабинет, и Алисе ничего не
оставалось, как побежать следом за ним. С побелевшим лицом мировой
судья снял с полки томик и благоговейно сдул с него пыль.
 - Ах! - сокрушенно воскликнул он. - Почему я пренебрегал
невинными радостями юных лет?! Дитя мое, ввиду продолжающейся
неспособности моей правой руки к действиям, не окажете ли вы мне
любезность полистать страницы, пока я не скажу вам остановиться?
 Они являли собой невиданную доселе картинку добрачной идиллии: он
удерживал книгу левой рукой, а она медленно переворачивала страницы
правой.
 - Так я и знал! - с неожиданной энергией провозгласил вдруг
Найтли. - Профессор Джонс, мой добрый друг, идите же сюда! Эго самое
потрясающее совпадение... пример загадочной, мистической силы, которая
временами играет нами, не раскрывая своей истинной природы и цели.
 Приехавший вместе с ними профессор Джонс сам приготовил себе чай
и, как подобает воспитанному человеку, оказавшемуся в обществе двух
страстно влюбленных, удалился в соседнюю комнату. Услышав слова
Найтли, он откликнулся:
 - Вы уверены, что я не помешаю?
 - Совсем наоборот, У меня важные сведения по поводу одного из
ваших научных достижений.
 - Но вы же заняты...
 - Профессор! - воскликнула Алиса.
 - Тысяча извинений, дорогая, - сказал профессор Джонс, входя в
комнату. - Мой старый замшелый ум полон причудливых фантазий. Вы даже
не представляете, как давно я... - Он сделал внушительный глоток чая
(который заварил очень крепким), сразу же успокоился и замолчал.
 - Профессор, - сказал Найтли. - Это милое дитя назвало вас
современным волшебником, что тут же напомнило мне о "Волшебнике"
Гилберта и Салливана.
 - Кто такие, - любезно поинтересовался профессор Джонс, - Гилберт
и Салливан?
 Найтли испуганно поднял голову, словно желая проследить
направление карающего удара молнии и успеть от него увернуться. Затем
хриплым шепотом ответил:
 - Сэр Уильям Швенк Гилберт и сэр Артур Салливан писали
соответственно слова и музыку к величайшим музыкальным комедиям мира.
Одна из пьес называлась "Волшебник". В ней тоже применялось
высокоморальное снадобье. На женатых людей оно не влияло, но было
способно вырвать героиню из рук молодого и красивого возлюбленного и
бросить ее в объятия старика.
 - Тем и закончилось? - поинтересовался профессор Джонс.
 - Э-э... Нет... Послушайте, дорогая, когда вы так поглаживаете
мою шею, у меня возникают, безусловно, самые приятные ощущения, но,
должен признать, это меня отвлекает. Так вот, все закончилось
воссоединением юных возлюбленных, профессор.
 - Ага, - произнес профессор Джонс, - Тогда, может быть, учитывая
близость вымышленного сюжета к реальной жизни, мы попытаемся устроить
воссоединение Алисы и Александра? Во всяком случае, я не хочу, чтобы
вы на всю жизнь остались без руки.
 - Я ни с кем не собираюсь воссоединяться, - решительно произнесла
Алиса. - Мне нужен мой Николас.
 - Ваш неожиданный подход к этой ситуации вызывает неоднозначные
мнения, - сказал Найтли, - но об этом после. В пьесе есть решение, и я
бы хотел обсудить его с вами, профессор. - Он мягко и добродушно
улыбнулся. - Эффект снадобья в пьесе нейтрализуется действиями
господина, который его изобрел. Другими словами, вашего прототипа,
профессор.
 - Что же он сделал?
 - Покончил с собой! Всего-навсего. Произведенный его
самоубийством эффект разрушил ча...
 Профессор Джонс не дал ему закончить. Самым мрачным и загробным
голосом, какой только можно представить, он изрек:
 - Дорогой сэр, позвольте сразу же заявить, что, несмотря на мою
привязанность к молодым людям, оказавшимся втянутыми в эту историю, я
ни при каких обстоятельствах не соглашусь на самоустранение. Подобная
процедура может оказаться чрезвычайно эффективной при использовании
традиционного зелья, но на изобретенный мною аматогенический состав,
уверяю вас, она не подействует.
 Найтли вздохнул:
 - Этого я и боялся. Между нами, я считаю, что это худшая из всех
возможных концовок в пьесе. - Он замолк и быстро взглянул вверх,
словно извиняясь перед духом Уильяма С. Гилберта. - Она притянута за
уши. Она не предусматривалась развитием сюжета. Получилось, что
наказание понес человек, его не заслуживший. Другими словами, эта
концовка не достойна мощного гения Гилберта.
 - А вдруг ваш Гилберт тут ни при чем? - предположил профессор
Джонс. - Вмешался какой-нибудь ремесленник и испохабил всю работу.
 - Об этом ничего не известно.
 Но острый ум профессора Джонса уже увлекся новой головоломкой.
 - Мы можем проверить, - воскликнул он. - Давайте изучим стиль
мышления этого вашего... Гилберта. Он ведь много чего написал, так?
 - В сотрудничестве с Салливаном Гилберт создал четырнадцать
произведений.
 - Разрешались ли в них ситуации более разумными средствами?
 - Во всяком случае в одном, - кивнул Найтли. - В "Радигоре".
 - Кто это?
 - Радигор - это место. Главный герой оказывается истинным
баронетом Радигора, и, разумеется, над ним тяготеет проклятие.
 - Как водится, - пробормотал профессор Джонс. Он знал, что
подобное несчастье почти всегда сопутствует баронетам, и даже
склонялся к мысли, что так им и надо.
 - Проклятие вынуждало его совершать по одному или более
преступлений в день. Случись ему пропустить хоть один день, как его
ждала неминуемая гибель в страшных муках.
 - Какой ужас! - пролепетала мягкосердечная Алиса.
 - Разумеется, никому не под силу совершать каждый день по
преступлению, и нашему герою требовалось любой ценой перехитрить злые
чары.
 - Каким образом?
 - Он рассудил так: отказываясь от совершения преступления, он
призывает тем самым свою смерть. Другими словами, совершает
самоубийство. Но самоубийство само по себе является преступлением, а
значит, он выполнил условия проклятия.
 - Ясно, - задумчиво произнес профессор Джонс. - Похоже, Гилберт
любит решать проблемы, доводя их до логического завершения. - Он
прикрыл глаза, и его благородный лоб задвигался от кипящих внутри
мыслей. - Скажите, старина Найтли, когда впервые был поставлен
"Волшебник"?
 - В тысяча восемьсот семьдесят седьмом году.
 - Теперь понятно, друг мой. Это был самый расцвет викторианской
эпохи. Считалось непозволительным смеяться со сцены над священным
институтом брака. Супружество рассматривалось как истинное таинство,
духовная святыня, воплощение...
 - Достаточно, - остановил его Найтли. - К чему вы клоните?
 - К свадьбе. Женитесь на этой девочке, Найтли. Пожените все
страждущие пары, немедленно. Уверен, что в этом и заключался
первоначальный замысел Гилберта.
 - Но именно этого мы и стремимся избежать, - растерянно
пробормотал Найтли, почувствовавший неожиданную привлекательность
подобной перспективы.
 - Я не стремлюсь, - весомо заявила Алиса (хотя на самом деле была
очаровательно гибкой и стройной девушкой).
 - Неужели не понятно? - воскликнул профессор Джонс. - Как только
все пары переженятся, аматогенический состав, не влияющий на женатых
людей, перестанет на них действовать. Те, кто любил бы друг друга и
так, останутся влюбленными; остальные, соответственно, потребуют
расторжения брачных контрактов.
 - Боже милосердный! - воскликнул Найтли. - До чего же просто! Я
восхищен! Ну конечно! Наверняка Гилберт так все себе и представлял, в
то время как шокированный режиссер, ремесленник, по вашему выражению,
требовал изменений.

 - Сработало? - спросил я. - Вы ведь говорили, что, по словам
профессора, на женатые пары средство оказывало только один эффект -
предотвращало внебрачные отноше...
 - Сработало, - проворчал Найтли, не обращая внимания на мою
фразу. На ресницах судьи блеснула слеза, но я не сумел определить, что
ее вызвало: воспоминания или четвертый бокал джина с тоником.
 - Сработало, - повторил он. - Алиса и я поженились, однако по
взаимному согласию брак был мгновенно расторгнут на основании того,
что был заключен под недопустимым принуждением. Между тем, поскольку
вокруг нас постоянно толкались какие-то люди, недопустимое
принуждение, которому мы оказались подвергнуты, так ни к чему и не
привело. - Он тяжело вздохнул. - Ну, в общем, Алиса и Александр вскоре
поженились, и, как я понимаю, вследствие сопутствующих этому событию
действий, сейчас она ожидает ребенка.
 Найтли с трудом оторвал взгляд от остатков джина в бокале и вдруг
содрогнулся от ужаса.
 - Господи! Снова она!
 Я испуганно поднял голову. В дверях застыло видение в
пастельно-голубых тонах. Представьте, если сумеете, очаровательное
личико, созданное для поцелуев, и изумительное тело, созданное для
любви.
 - Николас! Подожди! - воскликнула она.
 - Это Алиса? - спросил я.
 - Нет. Нет. Это совершенно другая женщина; эта история не имеет
никакого отношения к Алисе... Но мне нельзя здесь оставаться.
 С редкой для его возраста резвостью мистер Найтли выскочил в
окно. Соблазнительное привидение устремилось за ним со столь же
впечатляющим проворством.
 Я покачал головой с жалостью и сочувствием. Очевидно, беднягу
преследовали влюбленные в него волшебные красавицы. Представив его
ужасную судьбу, я одним глотком осушил свой бокал и подумал, что вот
со мной ничего подобного не случалось.
 При этой странной мысли я решительно потребовал наполнить мой
бокал, и с губ моих едва не сорвалось неприличное восклицание.

_________
1. Да здравствует химия! (фр.)

=====================


 ХОРОШИЙ ВКУС
 Good Taste © 1978 by Isaac Asimov
 Хороший вкус © В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997


 В конце 1975 года Алан Бехтольд, хозяин маленького полупрофессионального издательства, которое он назвал «Апокалипсис», задумал малотиражную серию научно-фантастических рассказов; через год все права должны были вернуться к авторам.
 Меня предложение заинтересовало, и в январе 1976 года я написал «Хороший вкус», который, честно говоря, мне самому очень, понравился, особенно увлекательный социальный фон. Бехтольд рассказ опубликовал, однако другие писатели по разным причинам ничего вовремя не дали, и проект, увы, провалился.
 Тем не менее, когда год истек, я предложил «Хороший вкус» Джорджу Скизерсу, ибо тогда как раз начал выходить мой собственный журнал, и рассказ был опубликован в осеннем выпуске «Азимова».


 Ничего бы этого не произошло — семья не была бы опозорена, а ошеломленный мир Гаммера не пришел бы в ужас, — если бы Чокер Младший не отправился в Большой Тур. В Большом Туре не было ничего противозаконного, по крайней мере на Гаммере, но всегда считалось, что всякий, кто решается предпринять это путешествие, поступает не слишком разумно. Чокер Старейший с самого начала был против, но, когда Леди Чокер приняла сторону своего младшего сына — как это нередко случается в жизни, — предпочел не возражать. У нее было всего два ребенка (так уж распорядилась судьба, что оба оказались мальчиками), на большее Леди Чокер рассчитывать уже не могла, поэтому никого не удивляло, что она частенько баловала младшего.
 А младший сын хотел увидеть другие миры и обещал, что его отсутствие не продлится больше года. Леди Чокер разрыдалась, ужасно огорчилась, несколько дней не разговаривала со своим любимцем, а потом решительно вытерла слезы и жестко поговорила с Чокером Старейшим — и Чокер Младший получил то, что желал.
 Теперь, ровно год спустя (а Чокер Младший всегда держал свое слово; впрочем, денежная поддержка Чокера Старейшего кончилась тогда же, тут уж можете не сомневаться), он вернулся, и вся семья собралась отпраздновать это событие.
 Старейший надел новую блестящую черную рубашку, однако его лицо сохраняло холодное выражение, и он не задал сыну ни одного вопроса. У него не было интереса к другим мирам с их странными обычаями и примитивным питанием (ничуть не лучше, чем на Земле, о которой жители Гаммера никогда не говорили).
 — У тебя ужасно грязное лицо, Чокер Младший. — Использование полного имени явно указывало на его неудовольствие.
 Чокер рассмеялся, и на чистой коже его худого лица появились морщины.
 — Я старался держаться подальше от солнца — насколько это было возможно, мой Старейший, но обитатели других миров не соблюдают этого обычая.
 Леди Чокер не могла не вмешаться.
 — И совсем он не грязный, Старейший. Его лицо дышит теплом.
 — Теплом солнца, — проворчал Старейший. — Наверное, он постоянно копался в грязи — они же просто обожают это делать.
 — Нет, фермерством я не занимался, Старейший. Это трудная работа. Впрочем, я несколько раз посещал грибные плантации.
 Чокера Старшего, который родился на три года раньше Младшего и сильно походил на него, хотя был выше ростом и заметно шире в плечах, раздирали противоречивые чувства: зависть к младшему брату, повидавшему разные миры орбиты, и отвращение при одной только мысли об этом.
 — Ты ел ИХ Блюда, Младший? —спросил ОН.
 — Должен же я был что-то есть, — ответил Чокер Младший. — Конечно, у меня были ваши подарки, моя Леди. Иногда они оказывались настоящим спасением.
 — Я полагаю, — презрительно бросил Чокер Старейший, — что Блюдо там абсолютно несъедобнее В него наверняка попадает столько всякой пакости.
 — Да ладно вам, мой Старейший. — Чокер Младший помолчал, словно старался найти подходящие слова, а потом пожал плечами. — Ну, во всяком случае, я там не умер с голода. Ко всему привыкаешь. Я больше не буду говорить об этом. Но, моя Леди, я так рад снова оказаться дома. Свет здесь такой теплый и мягкий.
 — Похоже, ты сыт солнцем по горло, — сказал Старейший. — А ведь сам прямо рвался в поездку… Ну, добро пожаловать обратно во внутренний мир, где свет и тепло находятся под контролем и не зависят от капризов горячего светила. Добро пожаловать в колыбель человечества, как гласит известная поговорка.
 — И все же я рад, что побывал там, — сказал Чокер Младший. — Восемь разных миров, вы понимаете. Появляется новый взгляд на вещи.
 — Лучше бы его не иметь, — усмехнулся Старейший.
 — Не уверен, — возразил Чокер Младший, и его правое веко дрогнуло, когда он бросил быстрый взгляд на Старшего.
 Чокер Старший поджал губы, но ничего не сказал.
 В честь его возвращения устроили самый настоящий пир. Все вынуждены были это признать, а в конце и сам Чокер Младший, которому не терпелось начать и который был вынужден первым отодвинуть в сторону тарелку. У него не было выбора — в противном случае Леди продолжала бы накладывать ему все новые и новые угощения из своих обширных кладовых.
 — Моя Леди, — с любовью проговорил он, — мой язык устал. Я больше не ощущаю вкуса.
 — Ты утратил вкус? — переспросила Леди. — Это еще что за глупости? Ты обладаешь искусством самого Великого Старейшего. В возрасте шести лет ты уже был Дегустатором, у нас есть тому бесчисленные доказательства. Не было такой добавки, которую ты не смог бы узнать, хотя иногда и не умел правильно произнести название.
 — Вкусовые рецепторы теряют остроту, когда ими перестают пользоваться, — мрачно заявил Чокер Старейший, — а беготня по другим мирам может окончательно испортить человека.
 — Вот как? Ну давай проверим, — сказала Леди. — Мой Младший, расскажи своему впавшему в сомнения Старейшему, что ты сегодня ел.
 — По порядку? — уточнил Чокер Младший.
 — Да. Покажи ему, что ты не забыл. Чокер Младший закрыл глаза.
 — Ну, это не очень-то честное испытание, — заявил он, — я так наслаждался вкусом, что не делал пауз, чтобы проанализировать Блюда; к тому же прошло много времени.
 — Он придумывает себе оправдания. Видишь, Леди? — мрачно усмехнулся Старейший.
 — Но я попытаюсь, — поспешно проговорил Чокер Младший. — Ну, во-первых, основа всех Блюд взята из грибковых цистерн, находящихся в тринадцатом коридоре Восточной секции, так мне кажется — если только в мое отсутствие не произошло существенных перемен.
 — Нет, ты прав, — с удовлетворением сказала Леди.
 — И это стоило нам немалых денег, — добавил Старейший.
 — Возвращение Блудного Сына, — не без яда заметил Чокер Старший. — Мы должны подать на стол упитанный грибок, так говорится в известной пословице. А как насчет добавок, Младший?
 — Ну, — задумчиво протянул Чокер Младший, — первая состояла из «Весеннего Утра» с легкой примесью свежих листьев А и чуточку побега спара.
 — Совершенно верно, — заявила Леди, расплываясь в счастливой улыбке.
 Чокер Младший, так и не открывая глаз, продолжал комментировать меню, полностью положившись на свои вкусовые рецепторы. Он пропустил восьмое блюдо, но потом вернулся к нему.
 — А вот это, — признался он, — поставило меня в тупик.
 — Ты что, совсем его не попробовал? — усмехнулся Чокер Старший.
 — Конечно, попробовал. Я его почти все съел. Пожалуй, это был «Резвящийся Ягненок» — нет, не Скачущий. Впрочем, что-то в нем чувствовалось и от Скачущего.
 — Да ладно тебе, не выдумывай всяких сложностей. Это совсем просто, — заявил Чокер Старший. — Что там в нем еще было?
 — Зеленая мята с небольшим количеством горькой мяты и щепотка «Сверкающей Крови». И еще что-то незнакомое.
 — Тебе понравилось? — поинтересовался Чокер Старший.
 — Понравилось? Сегодня не самый подходящий день для таких вопросов. Мне все понравилось. А то, что я не могу определить, мне показалось очень удачным. Близко к «Цветущему Шиповнику», но лучше.
 — Лучше?—довольно переспросил Чокер Старший. — Это мое!
 — Что ты хочешь этим сказать? — спросил Чокер Младший.
 — Мой оставшийся дома сын, — с одобрением заявил Старейший, — не терял времени даром. Он написал программу для компьютера, при помощи которой создал три новые совместимые вкусовые молекулы, весьма многообещающие. Сам Великий Старейший Томас попробовал блюдо, о котором ты сейчас говорил, мой беспокойный Младший, и одобрил его.
 — На самом деле он ничего не сказал, мой Старейший, — возразил Старший.
 —• Но выражение его лица не требовало комментариев, — с улыбкой добавила Леди.
 — Получилось здорово, — сказал Чокер Младший, несколько разочарованный тем, что перестал быть центром всеобщего внимания. — Ты собираешься претендовать на Приз?
 — Да, подумывал, — кивнул Чокер Старший, стараясь говорить небрежно. — Но не с этим Блюдом — кстати, я назвал его «Пурпурный Свет». Мне удалось создать нечто более удачное, с чем можно будет принять участие в соревновании.
 Чокер Младший нахмурился:
 — Я считал, что… –Да?
 — Что я уже созрел для отдыха. Но сначала я хочу попробовать еще немного изобретения Старшего, постараюсь определить химическую структуру «Пурпурного Света».
 С неделю в доме Чокеров царила праздничная атмосфера. Чокер Старейший пользовался известностью на Гаммере, поэтому создалось впечатление, что чуть ли не половина обитателей сектора побывала у них в гостях, чтобы удовлетворить свое любопытство и убедиться в том, что Чокер Младший вернулся домой живым и здоровым. Большинство обращало внимание на цвет его лица, и не одна молодая женщина просила разрешения дотронуться до его щеки, словно легкий загар можно было пощупать пальцами.
 Чокер Младший благородно соглашался, но Леди явно не одобряла подобной фамильярности, о чем и не преминула тут же сообщить.
 Даже Великий Старейший Томас, округлый и упитанный, как это может позволить себе только истинный обитатель Гам-мера, покинул свой уединенный уголок. Время не имело над ним власти: ни морщины, ни седина не испортили его царственной внешности и не притупили талантов. Он был замечательным Мастером Дегустатором, с ним мог сравниться лишь Великий Старейший Фарон, живший более полувека назад. Все, что пробовал Томас, мгновенно открывало перед ними свою структуру.
 Чокер Младший, никогда не страдавший от недооценки собственных способностей, охотно признавал, что даже и близко не может подойти к удивительным возможностям опытнейшего Мастера.
 Великий Старейший, который вот уже больше двадцати лет возглавлял комиссию по присуждению Приза на ежегодном фестивале, подробно расспросил Младшего о других мирах — ведь Томас их, конечно же, никогда не видел.
 Однако вел он себя снисходительно и даже улыбнулся Леди Чокер.
 — Нет нужды беспокоиться, Леди, — сказал он. — В наши дни молодые люди страдают от порока по имени любопытство. В мое время молодежь довольствовалась нашим собственным цилиндром достоинств, как гласит поговорка, но теперь все изменилось, и многие совершают так называемый Большой Тур. Возможно, это совсем неплохо. Увидеть другие миры — легкомысленные, пропитанные солнцем, без царя в голове, лишенные вкусовых рецепторов… Подобные путешествия должны лишь увеличить уважение к старшему брату, как гласит поговорка.
 Великий Старейший Томас был единственным жителем Гам-мера, который говорил о Гаммере как о «старшем брате», хотя на видеокассетах подобные слова встречались часто. Гаммер был третьей колонией, основанной на лунной орбите, но первые две — Альфер и Бейтер — оказались непригодными с экологической точки зрения. В отличие от Гаммера.
 — Люди на других мирах не уставали повторять, сколь многим они обязаны опыту Гаммера, — тщательно подбирая слова, говорил Чокер Младший. — Они все учились, глядя на Гаммер.
 Томас сиял:
 — Конечно. Конечно. Хорошо сказано.
 — Однако люди склонны к самоутверждению, — еще с большей осторожностью продолжал Чокер Младший. — Некоторые считают, что они смогли улучшить то, что изобрели на Гаммере.
 Великий Старейший Томас выдохнул через нос (старайтесь как можно меньше дышать ртом, повторял он снова и снова, потому что это притупляет чувствительность языка Дегустатора) и пристально посмотрел на Чокера своими темно-синими глазами, цвет которых прекрасно оттеняли снежно-белые брови.
 — В каком смысле улучшили? Они говорили о чем-то определенном?
 Чокер Младший, который шел теперь по тонкому льду, не мог не заметить, что Томас нахмурил лоб.
 — В тех вопросах, которые для них важны — боюсь, впрочем, что я не могу об этом судить.
 — В вопросах, которые для них важны… Ты нашел мир, где больше нас знают о химии производства продуктов питания?
 — Нет! Конечно, нет, Великий Старейший. Никого это не волнует, насколько я успел заметить. Всюду пользуются нашими достижениями. Они прямо говорят об этом.
 — Да, они могут на нас рассчитывать, мы знаем все побочные действия сотен тысяч молекул; каждый год мы находим, определяем и изучаем тысячи новых. Они пользуются результатами нашей работы — в том, что касается диеты и употребления витаминов. А что до Дегустации, то без нас им никак не обойтись. Верно?
 — Они признают это без колебаний.
 — А где можно найти компьютеры более сложные и надежные, чем наши?
 — Нигде, если речь идет об их применении в нашем деле.
 — И что они подают в качестве основного Блюда? — поинтересовался Томас и с сарказмом добавил: — Или они полагают, что молодой житель Гаммера будет питаться травкой?
 — Нет, Великий Старейший, у них есть Блюдо. На всех мирах, которые мне довелось посетить, есть Блюдо; и на всех, что мне не довелось посетить — так говорят, — оно тоже есть. Даже на мире, где Блюдо считается прерогативой низших классов…
 Томас побагровел.
 — Идиоты! — пробормотал он.
 — Разные миры, разные обычаи, — торопливо заговорил Чокер Младший. — Но даже и там, Великий Старейший, Блюдо популярно, когда кто-то хочет поесть чего-нибудь недорогого и питательного. Они позаимствовали Блюдо у нас. Повсюду оно происходит от грибковой популяции, выведенной на Гаммере.
 — Какой популяции?
 — А-5, — виноватым голосом ответил Чокер Младший. — Самая стойкая и энергосберегающая.
 — И самая грубая, — с удовлетворением проговорил Томас. — А какими вкусовыми добавками они пользуются?
 — Очень немногими, — ответил Чокер Младший. Он чуть подумал и промолвил вслед: — На Каппере есть одна интересная добавка — очень перспективная. Конечно, она совершенно не разработана, а когда я показал им то, что прислала мне моя Леди, они вынуждены были признать, что их добавка не идет ни в какое сравнение с нашей.
 — Ты не рассказывал мне об этом, — заметила Леди Чокер, которая до этого момента не осмеливалась вступить в разговор с Великим Старейшим. — Значит, на других мирах понравились мои заготовки?
 — Я не слишком часто делился ими, — признался Чокер Младший. — Мне хотелось сохранить их для себя, но все были в восторге, если я давал им их попробовать, моя Леди.
 Только через несколько дней у братьев появилась возможность спокойно поговорить.
 — А на Ки тебе удалось побывать? — поинтересовался Старший.
 Чокер Младший понизил голос:
 — Да. Всего пару дней. Там слишком дорого, чтобы оставаться надолго.
 — Не сомневаюсь, Старейший не одобрил бы и двух дней.
 — Я не собираюсь этим с ним делиться. А ты?
 — Глупое замечание. Расскажи мне о Ки.
 Немного смущаясь, Чокер Младший поведал брату о своих приключениях, а в конце сказал:
 — Все дело в том, Старший, что для них это является нормой. Они даже и не думают об этом. Знаешь, у меня возникла совершенно новая мысль: не существует ничего истинно верного или ложного. То, к чему ты привык, и является правильным. А то, к чему не привык, — ложно.
 — Попробуй скажи это Старейшему.
 — То, что он думает, — верно, а то, к чему привык, тоже верно. Ты не можешь не признать этого.
 — Какая разница, признаю я или нет? Старейший считает, что все правила поведения определены создателями Гаммера и записаны в книгу, единственный экземпляр которой есть незыблемый образец для подражания, так что другие миры заведомо обречены на бесконечные ошибки. Я, конечно, говорю в метафорическом смысле.
 — Я с тобой согласен, Старший — в метафорическом смысле. Но меня потрясло то, как спокойно люди других миров это воспринимают. Я видел, как они паслись.
 На лице Старшего появилась гримаса неудовольствия.
 — Словно животные, ты хочешь сказать?
 — Они совсем не походили на животных. В этом-то все и дело.
 — Значит, ты наблюдал, как убивают, разделывают…
 — Нет, — быстро перебил его Младший. — Я просто видел это, когда все было закончено. Они едят нечто, похожее на некоторые виды Блюд, да и запах такой же. Наверное, на вкус…
 На лице Чокера Старшего возникло выражение полнейшего отвращения, и Чокер Младший виновато сказал:
 — Но пастись там — главнейшее дело, ты же знаешь. Я хочу сказать — на Земле. Вполне возможно, что, когда на Гаммере было изобретено первое Блюдо, по вкусу оно должно было напоминать выращенную, живую пищу.
 — Я предпочитаю в это не верить, — заявил Чокер Старший.
 — Твои предпочтения не имеют никакого значения.
 ¦ — Послушай, — сказал Чокер Старший, — меня не волнует, чем они там питаются. Если бы у них был шанс попробовать настоящее Блюдо — не популяцию А-5, а упитанный грибок, — если бы у них были изощренные вкусовые добавки, а не та примитивная дрянь, которую они используют, им бы и в голову не пришло есть тех, которые пасутся. Если бы они могли попробовать то, что я придумал и еще придумаю…
 — Ты что, действительно собираешься принять участие в соревновании, Старший? — задумчиво поинтересовался Чокер Младший.
 Чокер Старший немного помолчал, а потом ответил:
 — Да, пожалуй, да. Я принял решение. Даже если мне сейчас не удастся победить, рано или поздно я добьюсь успеха. Я придумал совершенно новую программу. — Чокер Старший был явно возбужден. — Никогда ранее мне не приходилось видеть ничего похожего, и она работает! Все дело…—Тут он оборвал себя и с некоторым смущением продолжил: — Надеюсь, Младший, ты не обидишься, если я не стану посвящать тебя в подробности? Я ни с кем ими не делился.
 Чокер Младший пожал плечами:
 — Было бы глупо об этом рассказывать. Если у тебя действительно хорошая программа, ты сможешь получить за нее целое состояние. Ты и сам это прекрасно понимаешь. Взять хотя бы Великого Старейшего Томаса. Прошло не меньше тридцати пяти лет с тех пор, как он сотворил «Песнь Туннеля», но формулу до сих пор не опубликовал.
 — Да, но существует весьма правдоподобное предположение о том, как он это сделал, — сказал Чокер Старший. — И, по моему мнению, Песнь не такая уж… — Он с сомнением покачал головой, не желая произносить вслух крамольные слова.
 — Я спросил о твоем возможном участии в соревнованиях потому… — начал Чокер Младший.
 -Да?
 — Потому что и сам хотел бы испытать судьбу.
 — В самом деле? Ты еще слишком молод.
 — Мне уже исполнилось двадцать два года. У тебя нет возражений?
 — Тебе не хватает знаний, Младший. Ты с компьютером-то умеешь обращаться?
 — Какая разница? Компьютер тут ни при чем — Правда? А что же тогда важно?
 — Вкусовые рецепторы.
 — Все-решают-вкусовые-рецепторы-от-них-зависит-удача-или-поражение. Мы все знаем эту песню, и я готов в один прыжок преодолеть нулевую ось, как гласит поговорка.
 — Но я совершенно серьезно, Старший. Компьютер дает начальные импульсы, верно? А решает все язык.
 — И, естественно, Мастер Дегустатор, вроде нашего Младшего, с этим справится лучше всех.
 Чокер Младший покраснел — его загар был не настолько сильным, чтобы это скрыть.
 — Может быть, и не Мастер Дегустатор — но Дегустатор, и ты это прекрасно знаешь. Дело в том, что за год, проведенный вдали от дома, я сумел оценить достоинства хорошего Блюда и часто думал о том, что можно с ним сделать. Я кое-чему научился… Понимаешь, Старший, мой язык —все, что у меня есть, и я бы хотел вернуть деньги, которые Старейший и Леди на меня потратили. Ты не против моего участия? Не боишься конкуренции?
 Чокер Старший напрягся. Он был выше и крепче Чокера Младшего, к тому же на его лице появилось совсем не дружелюбное выражение.
 — Я не боюсь конкуренции. Если хочешь участвовать — давай, Младшенький. Только не приходи ко мне поплакать, когда опозоришься. И могу сказать тебе заранее, что Старейшему совсем не понравится, когда ты будешь выглядеть как дурачок, лишенный всякого вкуса — как гласит поговорка.
 — Никто не обязан побеждать с первого раза. Рано или поздно победа достанется мне, как гласит твоя поговорка, — с этими словами Чокер Младший повернулся и ушел.
 Он и сам немного обиделся.
 Прошло время. Все, похоже, были сыты по горло рассказами о других мирах. Чокер Младший в пятнадцатый раз описал живых животных и в сотый заявил, что никогда не видел, как их убивают. Он нарисовал словесные картины полей с пшеницей и попытался объяснить, как выглядит солнечный свет, отражающийся от мужчин и женщин, зданий и долин, как на открытых пространствах появляется голубоватая дымка. Он в двухсотый раз повторил, что солнечный свет на других мирах совсем не похож на то, что можно наблюдать во внешних отсеках Гаммера (которые уже давно никто не посещал).
 И теперь, когда все это закончилось, ему даже немного не хватало всеобщего внимания. Чокеру Младшему понравилось быть знаменитостью. Он чувствовал себя странно, когда просматривал фильмы, привезенные с собой, и старался не сердиться на Леди.
 — Что с вами, моя Леди? Вы ни разу не улыбнулись за весь день.
 Мать задумчиво посмотрела на него:
 — Очень огорчительно видеть разногласия между Старшим и Младшим.
 — О, ничего страшного. — Чокер Младший вскочил на ноги и подошел к вентилятору.
 Это был день жасмина, и он любил его запах — каждый раз, совершенно автоматически, Чокер Младший задумывался над тем, как его улучшить. Конечно, аромат был очень слабым, потому что всем известно, что сильные цветочные запахи притупляют чувствительность языка.
 — Леди, нет ничего плохого в том, что я буду участвовать в соревновании за Приз. Каждый гражданин Гаммера, которому исполнился двадцать один год, имеет на это право.
 — Но хороший вкус запрещает конкурировать со старшим братом.
 — Хороший вкус! А почему бы и нет? Я буду конкурировать со всеми. Как и он. Да, и при этом мы будем соперничать между собой. Ну и что из того? Почему вас не беспокоит, что он будет моим соперником?
 — Он на три года старше тебя, мой Младший.
 — И очень может быть, что он победит, моя Леди. У него есть компьютер. Старший просил вас уговорить меня оставить эту затею?
 — Нет, не просил. Не нужно плохо думать о своем брате, — Леди говорила искренне, но в глаза Младшему старалась не смотреть.
 — Ну, значит, он вел себя таким образом, что вы сделали этот вывод самостоятельно. И все из-за того, что я прошел квалификационный тур — Старший на это явно не рассчитывал.
 — Любой может пройти квалификацию, — заявил с порога Чокер Старший.
 Чокер Младший резко повернулся к нему:
 — Почему же тогда ты так огорчился? И почему сотни людей не в состоянии этого сделать?
 — Слова тех, у кого и вкуса-то нет, мало меня занимают, Младший. Подожди момента, когда придет время финальных состязаний.
 — Поскольку ты тоже прошел квалификацию, Старший, нет никакого смысла убеждать меня в том, что это решение приняли люди, у которых нет никакого…
 — Мой Младший, — решительно вмешалась Леди. — Прекрати! Возможно, вам пора вспомнить, что это весьма редкий случай, когда Старший и Младший из одной семьи одновременно прошли квалификацию.
 Никто из них не посмел нарушить молчание в присутствии Леди — но их физиономии так и остались мрачными.
 Шли дни, и Чокер Младший увлекся созданием своего Блюда с особыми вкусовыми добавками — с нетерпением дожидаясь того момента, когда его собственные вкусовые рецепторы не скажут, что ему удалось придумать нечто уникальное, еще никогда не попадавшее на язык строгим Дегустаторам Гаммера.
 Теперь он сам посещал Центральные Цистерны, где в идеальных условиях с удивительной скоростью размножались грибки — всего их было три дюжины видов, каждый из которых разделялся на подвиды.
 Мастер Дегустатор, отведав Блюдо без добавок — грибок неизменный, как гласит пословица, — мог указать его источник с точностью до номера секции и коридора. Великий Старейший Томас многократно публично заявлял, что может определить цистерну, а иногда даже ее конкретную часть, хотя никто ни разу не решился проверить, так ли это.
 Чокер Младший не делал вид, что обладает умениями Томаса, но пробовал чистые Блюда до тех пор, пока не решил, какую именно разновидность грибка ему следует выбрать для того, чтобы смешать его с ингредиентами, которые он собирался использовать для нового Блюда. Хороший Дегустатор, говорил Великий Старейший Томас, может мысленно соединить ингредиенты и ощутить их вкус в своем воображении. Для Томаса — насколько было известно Чокеру Младшему — это были просто красивые слова, но сам он не сомневался, что в состоянии проделать такой фокус.
 Он снял в аренду кухню (дополнительные расходы для несчастного Старейшего) и не роптал на свою судьбу — ведь он не умел работать с компьютером, поэтому пришлось обходиться без него. Смесители, нагреватели, кипятильники, миксеры и подобные приспособления занимали не слишком много места. Кроме того, в кухне имелась отличная вытяжка, позволявшая скрывать запахи. (Всем известны истории про Дегустаторов, которые не уберегли запах своего изобретения, а потом оказывалось, что их новое Блюдо подается на стол в обычных домах еще до того, как они успели представить его на суд жюри. Украсть чужой продукт считалось, конечно, дурным вкусом, но бороться с этим было достаточно сложно.) Загорелся сигнальный огонек — код Чокер Младший узнал, без труда, им пользовался только Чокер Старейший. И Младшего охватило знакомое ощущение стыда — нечто похожее он испытывал, когда без разрешения пробовал главное Блюдо, приготовленное для гостей.
 — Одну минутку, мой Старейший, — пропел он, быстро убирая на место все ингредиенты, вышел из кухни и плотно закрыл за собой дверь. — Сожалею, но искусство дегустации имеет первостепенное значение.
 — Я понимаю, — напряженно ответил Старейший, хотя его ноздри на миг широко раскрылись, словно он попытался поймать неуловимый аромат. — Последнее время ты так мало бываешь дома — едва ли больше, чем во время своего Большого Тура, а мне нужно поговорить с тобой.
 — Никаких проблем, Старейший, мы можем посидеть в холле. Холл находился совсем рядом, к счастью, там никого не было. Чокер Младший внутренне сжался — он понял, что ему предстоит выслушать очередную лекцию.
 — Младший, ты мой сын, — наконец заговорил Старейший, — и я должен выполнять обязательства, которые у меня есть по отношению к тебе. Однако они состоят не только в том, чтобы оплачивать твои расходы и дать возможность устроить самостоятельную жизнь. Иногда приходит время для поучений. Тот, кто хочет создать достойное Блюдо, не должен гнушаться грязной работы, как гласит пословица.
 Чокер Младший опустил глаза. Он, вместе с братом, оказался среди тридцати финалистов, которые через неделю должны были разыграть Приз. По слухам, рейтинг у Чокера Младшего был выше, чем у Старшего.
 — Старейший, — сказал Чокер Младший, — не хотите ли вы попросить меня, чтобы я не слишком старался и отдал победу моему брату?
 Чокер Старейший удивленно заморгал, и рот Младшего со стуком захлопнулся. Похоже, он сказал глупость.
 — Мне и в голову это не приходило, — сердито сказал Старейший, — как раз наоборот, я хотел попросить тебя выдать все, на что ты способен. Вспомни о позоре, который ты навлек на нашу семью во время столкновения со Стене Старшей на прошлой неделе.
 Некоторое время Чокер Младший никак не мог понять, о чем идет речь. Он не имел никакого отношения к Стенс Старшей — глупой молодой женщине, с которой перебросился несколькими ничего не значащими фразами.
 — Стене Старшая? Опозорил? Каким образом?
 — Только не говори мне, что не помнишь слов, которые ты ей сказал. Стенс повторила их своим родителям, они друзья нашей семьи, а теперь об этом болтают по всей нашей секции. Что побудило тебя, Младший, нарушить традиции Гаммера?
 — Я ничего подобного не делал. Она спросила меня о Большом Туре, и я рассказал ей примерно то же самое, что и трем сотням других наших знакомых.
 — А разве ты не говорил ей, что женщинам следовало бы разрешить участие в Большом Туре?
 — Ах вот оно что. –Да.
 — Но, Старейший, я просто сказал ей, что если бы она сама отправилась в Большой Тур, то ей бы не пришлось задавать вопросы; а когда она сделала вид, что шокирована моим предложением, я заявил, что, по моему мнению, будет только лучше, если многие обитатели Гаммера побывают на других мирах. Мне кажется, Старейший, что наше общество слишком замкнуто — и не я единственный так считаю.
 — Да, я слышал о радикалах, высказывающих аналогичную точку зрения, но не в нашей секции и не в нашей семье. Мы имеем солидный опыт, в отличие от других миров. У нас сбалансированное и стабильное общество, а у них множество проблем. Разве у нас есть преступность? Или коррупция?
 — Но, Старейший, мы платим за это застоем. Мы так закрыты, наша жизнь однообразна!
 — Чему могут научить нас другие миры? Разве ты сам не радовался, когда вернулся в наш замкнутый и комфортабельный мир? И вновь смог бродить по коридорам Гаммера, залитым золотистым светом?
 — Да, но я увидел немало интересного и полезного. Есть очень многие вещи на других мирах, к которым я бы с удовольствием привык.
 — И что же конкретно ты имеешь в виду, мой безумный Младший?
 Чокер Младший был готов проглотить свой слишком длинный язык. После паузы он пробормотал:
 — Зачем делать голословные утверждения? Вот когда я смогу доказать, что какие-то вещи на других мирах лучше, чем на Гаммере, тогда я о них и расскажу. А до тех пор какой смысл напрасно сотрясать воздух?
 — Ты и так попусту тратишь время на дурацкие россказни, Младший, и никакой пользы тебе это не принесло, а вот вреда — немало. Младший, если у тебя после Большого Тура — деньги за который меня заставила заплатить Леди — осталась хоть капля уважения ко мне и если ты ценишь то, что я и сейчас ни в чем тебе не отказываю, ты будешь с этих пор держать рот на замке.
 — Как скажете, Старейший, — тихо проговорил Чокер Младший. — С этого момента я буду говорить только тогда, когда у меня появятся доказательства.
 — А поскольку у тебя их никогда не будет, — мрачно подытожил Старейший, — меня очень порадует, если ты сдержишь свое слово.
 Финалы, которые проводились ежегодно, считались самым крупным праздником, величайшим событием года. Финалисты готовили свой вариант Блюда. Каждый из тридцати членов жюри пробовал каждое Блюдо по прошествии необходимого для восстановления чувствительности языка промежутка. Процедура занимала целый день.
 Честно говоря, обитателям Гаммера приходилось признать, что из почти сотни победителей ежегодных финалов далеко не всякому удавалось создать Блюдо, которое впоследствии стало бы классическим. Некоторые были просто забыты, а другие теперь считались самыми заурядными. С другой стороны, по меньшей мере два из любимейших Блюд обитателей Гаммера были настоящими бестселлерами в ресторанах в течение двух десятков лет, хотя и не являлись победителями состязаний. А «Черный Бархат» — необычная комбинация шоколада и цветущей вишни, самые любимые конфеты всех времен — даже не вышел в финал.
 У Чокера Младшего не было сомнений относительно исхода состязаний. Он был настолько уверен, что с удивлением обнаружил: ему даже скучно. Он продолжал наблюдать за лицами членов жюри, когда время от времени один из них набирал в ложку немного очередного Блюда и производил Дегустацию. Каждый старался сохранять невозмутимость, прикрывая глаза. Ни один настоящий судья не позволит себе удивленного восклицания или удовлетворенного вздоха — не говоря уже о гримасе отвращения. Они просто фиксировали свои впечатления в маленьких компьютерных карточках.
 Чокер Младший размышлял о том, смогут ли они скрыть удовольствие, когда попробуют его Блюдо. В последнюю неделю оно стало великолепным, достигло таких вершин, превзойти которые невозможно…
 — Уже считаешь барыши? —произнес Чокер Старший прямо ему в ухо.
 Чокер Младший вздрогнул и быстро повернулся к брату. Чокер Старший выглядел просто великолепно.
 — Да перестань, мой Старший, я желаю тебе всего самого лучшего, — проговорил Чокер Младший. — Честное слово. Я хочу, чтобы ты занял как можно более высокое место.
 — Второе, если победишь ты, верно?
 — А ты бы отказался от второго места, если бы победил я?
 — Ты не можешь победить. Я кое-что выяснил. Мне известно, какой популяцией ты пользовался; и все ингредиенты…
 — Ты своей-то работой занимался или потратил все время на игры в детектива?
 — Обо мне не беспокойся. На то, чтобы понять, что из таких составляющих нельзя сделать ничего путного, много времени не понадобилось.
 — Ты проверил это с помощью компьютера?
 — Совершенно верно.
 — Как же я в таком случае дошел до финала? Вдруг тебе не все известно о моих ингредиентах? Послушай, Старший, количество возможных комбинаций даже из нескольких составляющих необычайно велико, а если еще учесть разные пропорции и типы обработки до и после смешивания, порядок смешивания и…
 — Я не нуждаюсь в твоих лекциях, Младший, — Тогда ты должен знать, что ни один компьютер не может заменить тонко чувствующий язык. Можно добавлять некоторые ингредиенты в неуловимо малых количествах, однако общий вкус и аромат Блюда существенно изменится.
 — Ты научился этому на других мирах, Малыш?
 — Я научился этому сам. — И Чокер Младший ушел прочь, опасаясь наговорить лишнего.
 8 Не вызывало сомнений, что Великий Старейший Томас в этом году, как и во все предшествующие годы, держал жюри на кончике языка — как гласит поговорка. Судьи расселись за Длинным столом, оставив посередине место для самого Томаса.
 Результаты были отосланы в главный компьютер; Томас получил ответ. В зале, где собрались соревнующиеся, их друзья и семьи, наступила гробовая тишина. Они ждали мига славы или, в худшем случае, утешения в том, что каждому доведется попробовать тридцать новых Блюд.
 Остальное население Гаммера, все без исключения, наблюдало за происходящим по головизорам. Когда все будет закончено, на рассмотрение публики вынесут дополнительные порции тридцати новых Блюд; пир будет продолжаться целую неделю — далеко не всегда общественное мнение совпадало с решением жюри; впрочем, это никак не влияло на определение победителя.
 — Я не помню другого случая, — заявил Томас, — когда между членами жюри царило бы такое полное согласие.
 И судьи закивали, удовлетворенно улыбаясь.
 Чокер Младший подумал: «Они искренне рады, что едины во мнении с Великим Старейшим. Значит, они присудили пальму первенства мне».
 — В этом году, — продолжал Томас, — нам удалось попробовать Блюдо, обладающее столь тонким вкусом и изумительным ароматом, какого за долгие годы моего председательства мне встречать не доводилось. Оно лучше всех. Я не могу себе представить, что его можно превзойти. — Он поднял вверх компьютерные карточки судей. — Мнение жюри единодушно, и компьютер нам понадобился только для того, чтобы расставить по порядку остальных претендентов. Победителем признан… —Томас сделал эффектную паузу, ведь его следующие слова будут с изумлением встречены всеми, кроме победителя, — …Чокер Младший, за Блюдо, названное «Вершина Горы».
 Чокер Младший подошел к столу, чтобы получить ленту, значок, диплом и рукопожатие; в это время остальные внимательно слушали Томаса Старейшего, чтобы не пропустить свой порядковый номер и узнать, какое место в списке финалистов досталось им. Чокер Старший получил пятое.
 Немного погодя Великий Старейший Томас отыскал в толпе Чокера Младшего, взял под руку и отвел в сторону.
 — Ну, Чокер Младший, сегодня замечательный день для тебя и для всех нас. Я не преувеличиваю. Никогда еще мой язык не прикасался к такому изумительному Блюду. И все же меня не оставляет любопытство. Я сумел определить все ингредиенты, но не понимаю, как их комбинация смогла произвести такой поразительный эффект. Готов ли ты поделиться со мной своим секретом? Я не стал бы винить тебя в случае отказа, но, учитывая, что ты достиг такого невероятного успеха в столь юном возрасте…
 — Я отвечу на ваш вопрос, Великий Старейший. Я собираюсь поведать об этом всем. Я сказал своему Старейшему, что буду молчать до тех пор, пока у меня не появятся доказательства. Теперь вы обеспечили меня этими доказательствами!
 — Что? — с удивлением спросил Томас. — Какими доказательствами?
 — Идея этого Блюда пришла мне в голову, когда я находился на других мирах. Каппер — так назывался тот мир, именно поэтому я и назвал свое Блюдо в его честь: «Вершина Горы». Я действительно использовал обычные ингредиенты, Великий Старейший, тщательно смешанные — все, кроме одного. Я полагаю, вы заметили «Садовый Запах»?
 — Да, заметил, но там было легкое изменение, так кажется, до конца мне не удалось понять. Какое к этому отношение имеет тот другой мир, о котором ты говорил?
 — Потому что это не «Садовый Запах», Великий Старейший, он не химического происхождения. Я использовал сложную смесь вместо «Садового Запаха», смесь, происхождение которой мне не до конца известно.
 Томас сурово нахмурился:
 — Ты хочешь сказать, что не можешь создать это Блюдо еще раз?
 — Конечно, я могу воспроизвести его, не сомневайтесь, Великий Старейший. Ингредиент, о котором я говорю, называется чеснок.
 — Но это же вульгарное название «Горного Запаха»!—нетерпеливо воскликнул Томас.
 — Нет, это не «Горный Запах», который является химическим соединением. Я говорю о дольке растения.
 Глаза и рот Великого Старейшего Томаса широко открылись.
 — Никакая смесь не может заменить неповторимый вкус натурального продукта, Великий Старейший, — продолжал Чокер Младший с все возрастающим энтузиазмом. — На Каппере выращивают замечательную разновидность этого растения, и оно употребляется в качестве приправы к Блюду. Аборигены используют его бездарно, не понимая заложенного в чеснок потенциала. Я сразу сообразил, что истинный житель Гаммера сможет достичь несравненно лучших результатов, поэтому и привез с собой это замечательное растение и применил его во время приготовления Блюда. Вы сказали, что это лучшее Блюдо, к которому когда-либо прикасался ваш язык за долгие годы, и я не могу себе представить более весомого доказательства преимуществ открытого общества…
 Тут он споткнулся и замолчал, с удивлением и беспокойством глядя на Томаса. Томас быстро отходил от него.
 — Я ел растение… из грязи… — В горле Великого Старейшего что-то забулькало.
 Томас часто хвастался, что он обладает удивительной крепостью желудка и его никогда не рвало, даже в детстве. И уж можно не сомневаться, что никого и никогда не рвало в Зале Жюри. Великий Старейший установил сразу два прецедента.
 10 Чокер Младший так и не оправился. Он никогда не оправится. Если Чокер Старейший приговорил его к ссылке, значит, так тому и быть. Он никогда не вернется.
 Старейший не пришел его проводить. Как и Старший, конечно. Это не имело значения; Чокер Младший поклялся, что справится с трудностями без их помощи, даже если ему придется работать на Каппере поваром.
 Однако Леди пришла его проводить; единственная из всех, кто осмелился иметь дело с парией. Она вздрогнула и с такой тоской посмотрела на Чокера Младшего, что тому захотелось оправдаться в глазах матери.
 — Моя Леди, — заговорил Чокер, которого переполняла жалость к себе, — это нечестно! Я создал лучшее Блюдо, которое когда-либо готовили на Гаммере. Великий Старейший сам это сказал. Лучшее. Если в нем была долька растения, из этого не следует, что Блюдо никуда не годится. Любой сообразит, что это может означать лишь одно: чеснок очень хорош. Неужели не понятно?.. Послушайте, мне пора подниматься на борт корабля. Скажите, что вы понимаете. Неужели не ясно, как важно, чтобы Гаммер стал открытым обществом и не только учил остальных, но и сам учился у них? Иначе нас ждет неизбежный упадок.
 Платформа уже начала подниматься к кораблю. Леди печально смотрела на сына, словно понимала, что больше никогда не увидит своего Младшего.
 Он наклонился над перилами.
 — Что я сделал не так, моя Леди?
 — Неужели ты не понял, мой Младший, — она говорила тихо и грустно, —то, что ты сделал, дурной…
 Грохот закрывающегося люка заглушил ее последнее слово. Чокер Младший сделал шаг вперед и постарался забыть о Гаммере навсегда.




