
Давайте объединимся

 Мир и покой длились целое столетие, и люди забыли, что жизнь бывает и
другой. Вряд ли они знали бы, как реагировать, если бы вдруг обнаружили, что
началась война.
 Конечно, и Элиас Линн, глава Бюро роботехники, не знал наверняка, как
реагировать, когда ему наконец стало об этом известно. Штаб-квартира Бюро
роботех­ники находилась в Шайенне, в соответствии со столет­ней традицией
децентрализации, и Линн подозрительно уставился на молодого офицера службы
безопасности из Вашингтона, который привез эту новость.
 Элиас Линн был крупный мужчина, привлекательно некрасивый, со
светло-голубыми глазами слегка навы­кате. Обычно людям становилось неуютно
под при­стальным взглядом его глаз, но офицер безопасности оставался
спокойным.
 Линн решил, что его первой реакцией должно быть недоверие. Черт возьми,
да ведь он действительно не поверил этому!
 Он откинулся на спинку кресла и спросил:
 -- Насколько надежны эти сведения?
 Офицер безопасности, представившийся как Ральф Дж. Брекенридж и
предъявивший соответствующее удостоверение личности, был совсем юн, с
полными губами, пухлыми щеками, которые часто заливала крас­ка, и
простодушным взглядом. Его одежда не соответствовала погоде в Шайенне, но
очевидно была уместной в оборудованных кондиционерами помещениях в
Вашингтоне, где, несмотря ни на что, до сих пор размеща­лась служба
безопасности.
 Брекенридж густо покраснел и ответил:
 -- В этом нет никаких сомнений.
 -- Уж вам-то, я полагаю, известно о Них все, -- сказал Линн, не скрывая
сарказма. Он не отдавал себе отчета в том, что, называя врага, невольно
делает легкое логическое ударение: если бы он писал, слово "они" было бы
написано с большой буквы. Эта привычка была характерна для людей его
поколения, да и предыдущего тоже. Никто не говорил "восток", или "красные",
или "Советы", или "русские". Это было бы неточно, так как некоторые из Них
не жили на Востоке, не были крас­ными, советскими, тем более не были
русскими. Так что было намного проще говорить "Мы" и "Они", и намного
точнее.
 Путешественники нередко рассказывали, что Они используют те же термины,
только наоборот. Там "Они" были "Мы", а "Мы" -- "Они".
 Едва ли кто-нибудь еще задумывался над подобными вещами. Они стали
вполне привычными. Не было даже ненависти. Сначала это называлось холодной
войной. Теперь стало просто игрой, почти доброжелательной, с неписаными
правилами и своего рода уважением к приличиям.
 Линн спросил резко:
 -- С чего это Им вдруг захотелось нарушить пато­вую ситуацию?
 Он поднялся и начал разглядывать висевшую на стене карту мира,
разделенного на два региона легкими цветовыми границами. Неправильной формы
территория слева была отмечена светло-зеленой краской. Меньшая, но столь же
причудливой формы территория справа -- розовой. Мы и Они.
 За сто лет на карте не произошло существенных изменений. Потеря Формозы
и обретение Восточной Германии лет восемьдесят тому назад были последними
важными территориальными изменениями.
 Имелось, однако, другое изменение, достаточно су­щественное: оно
касалось окраски. Два поколения назад их территория была мрачного
кроваво-красного цвета, Наша -- чисто, незапятнанно белой. Теперь цве­та
стали более нейтральными. Линн видел Их карты, точно такие же.
 -- Они бы этого не сделали, -- сказал Линн.
 -- Они делают это в данную минуту, -- ответил Брекенридж, -- и вам бы
стоило привыкнуть к этой мысли. Конечно, сэр, я понимаю, не слишком приятно
думать, что Они могут оказаться намного впереди Нас в роботехнике.
 Глаза его по-прежнему смотрели простодушно, но слова были настолько
колкими, что Линн поежился.
 Конечно, это объясняло, почему человек, возглавля­ющий всю отрасль
роботехники, узнал о случившемся так поздно и таким образом -- через офицера
безопас­ности: он потерял доверие правительства, и если дейст­вительно его
роботы проиграют в борьбе, ему нечего рассчитывать на политическое
милосердие.
 Линн произнес устало:
 -- Даже если то, что вы сказали, правда, Они не сильно опередили Нас.
Мы могли бы создать гуманоидных роботов.
 -- Это правда, сэр?
 -- Да. В сущности, несколько экспериментальных моделей уже готовы.
 -- Они делали это десять лет назад, следовательно, опережают Нас на
десять лет.
 Линн смутился. Может быть, его недоверчивость в отношении всей этой
истории на самом деле порождена уязвленным самолюбием и страхом потерять
работу и доброе имя. Мысль, что так могло быть, привела его в
замешательство, и он начал защищаться.
 -- Послушайте, молодой человек, паритет между Ними и Нами, как вы
знаете, никогда не был полным во всех отношениях. Всегда Они оказывались
впереди в каких-то областях, а Мы -- в других. Если сегодня Они опередили
Нас в роботехнике, то только потому, что Они вложили в роботехнику больше
усилий, чем Мы. А это означает, что в какие-то другие отрасли Мы вложи­ли
больше усилий, чем Они. И, следовательно, опере­жаем Их в исследовании
силовых полей или, может быть, в гиператомной технике.
 Собственные слова о том, что паритет не полный, огорчили Линна. Это
была правда, но миру угрожала большая опасность. Мир зависел от того,
насколько полным является равновесие сил. Если какое-либо из всегда
существовавших различий склонит чашу весов слишком сильно в одну сторону...
 В самом начале холодной войны соревнование меж­ду сторонами шло в
создании термоядерного оружия, что сделало войну немыслимой. Соревнование
пере­ключилось с военной области на экономику и психоло­гию и теперь шло,
главным образом, в этих сферах.
 Но обе стороны постоянно предпринимали попытки разрушить равновесие:
создать систему защиты, кото­рая могла бы отразить любой удар, создать такое
оружие, удар которого нельзя было бы парировать своевремен­но, -- создать
что-нибудь, что снова сделало бы войну возможной. И совсем не потому, что
какая-то из сторон отчаянно хотела войны, а из боязни, что противоположная
сторона сделает решающее открытие первой.
 В течение ста лет счет в игре был равным. И за это столетие, пока
сохранялся мир, в результате интенсив­ных исследований были созданы силовые
поля, освоено использование солнечной энергии, люди взяли под кон­троль
насекомых и сконструировали роботов. Обе сто­роны начали развивать новую
науку -- менталистику. Такое название было дано биохимии и биофизике мыс­ли.
У каждой стороны были аванпосты на Луне и на Марсе. Человечество делало
гигантские шаги вперед в результате навязанного двумя лагерями друг другу
со­ревнования.
 Для обеих сторон стало необходимым быть порядоч­ными и гуманными, чтобы
жестокость и тирания не побудили союзников перейти на другую сторону.
 Невозможно, чтобы теперь паритет был нарушен и началась война.
 Линн сказал:
 -- Я хотел бы посоветоваться с одним из моих сотрудников. Мне нужно
узнать его мнение.
 -- Он заслуживает доверия?
 Линн ответил с отвращением:
 -- О господи, есть ли среди занимающихся роботехникой хоть кто-нибудь,
кого бы ваше ведомство не проверяло до изнеможения? Да, я ручаюсь за него.
Если нельзя доверять Хэмфри Карлу Ласло, значит, у нас нет способа отразить
атаку, которую, по вашим словам, Они предприняли, что бы Мы ни делали.
 -- Я слышал о Ласло, -- сказал Брекенридж.
 -- Хорошо. Он подходит?
 -- Да.
 -- Тогда я позову его, и мы выясним, насколько, с его точки зрения,
возможно вторжение роботов в США.
 -- Не совсем так, -- мягко возразил Брекенридж. -- Вы никак не поймете
истинное положение вещей. Вы­ясните его точку зрения на то, что роботы уже
вторг­лись в США.

 Ласло был внуком венгра, который когда-то прорвал­ся через так
называемый железный занавес, и по этой причине на него не распространялись
никакие подозре­ния. Это был худой, начинающий лысеть человек, с курносым
носом и постоянно задиристым выражением лица, что противоречило его мягкой
манере говорить и чистейшему гарвардскому произношению.
 Для Линна, который сознавал, что после стольких лет административной
работы он уже не может точно оценить, на какой стадии развития находится
роботехника, Ласло был удобным хранителем полного знания. Линн почувствовал
себя лучше просто от присутствия этого человека.
 -- Что вы об этом думаете? -- спросил Линн.
 Мрачная гримаса исказила лицо Ласло.
 -- Просто невероятно, что Они настолько опереди­ли Нас. Не может быть,
чтобы Они создали гуманоидов, практически неотличимых от людей. Это было бы
важ­нейшим достижением в робоменталистике.
 -- Вы вносите в этот вопрос слишком личное отно­шение, -- холодно
произнес Брекенридж. -- Отбрось­те профессиональное самолюбие и скажите,
почему вы считаете, что Они не могли опередить Нас?
 Ласло пожал плечами:
 -- Уверяю вас, я достаточно хорошо знаком с Их литературой по
роботехнике. Я примерно знаю, на каком уровне Они находятся.
 -- Вы знаете лишь то, что Они хотят, чтобы вы знали об их уровне, --
вот реальный смысл ваших слов, -- поправил Брекенридж. -- Вы когда-нибудь
посещали те страны?
 -- Нет, -- ответил Ласло коротко.
 -- А вы, доктор Линн?
 -- Я тоже нет.
 Брекенридж спросил:
 -- Кто-нибудь из роботехников бывал там за по­следние двадцать пять
лет? -- судя по тону, которым Брекенридж задал вопрос, ответ был ему
известен.
 В течение нескольких секунд в комнате царило тя­желое молчание.
 Лицо Ласло выразило обеспокоенность.
 -- В сущности, Они давно уже не проводили ника­ких конференций по
роботехнике.
 -- Двадцать пять лет, -- сказал Брекенридж. -- Разве это не
показательно?
 -- Может быть, -- неохотно согласился Ласло. -- Однако меня беспокоит
кое-что еще. От Них никто не приезжал на Наши конференции по роботехнике --
по крайней мере, насколько я помню.
 -- Их приглашали? -- спросил Брекенридж.
 Линн, напряженный и обеспокоенный, немедленно откликнулся:
 -- Конечно.
 Брекенридж поинтересовался:
 -- А Они отказывались присутствовать на каких-ни­будь других
конференциях, которые Мы проводили?
 -- Не знаю, -- сказал Ласло. Теперь он мерил ша­гами кабинет. -- Я о
таких случаях никогда не слышал. А вы, шеф?
 -- Никогда, -- ответил Линн.
 Брекенридж спросил:
 -- Не кажется ли вам, что Они не хотели попадать в ситуацию, когда были
бы вынуждены послать ответ­ное приглашение? Или Они боялись, что кто-то из
Их людей скажет лишнее?
 Похоже, именно так и обстояло дело, и Линна охва­тила горькая
уверенность в правоте службы безопас­ности.
 По какой другой причине могли отсутствовать вся­кие контакты между
сторонами в области роботехники? Перекрестно опыляющие друг друга потоки
исследовате­лей двигались в обоих направлениях по строгой квоте -- один к
одному, соблюдавшейся со времен Эйзенхауэра и Хрущева. Существовало великое
множество побуди­тельных причин для такого обмена: честное признание
наднационального характера науки, импульсы друже­любия, которые трудно
полностью уничтожить в каж­дой отдельно взятой личности, желание узнать
свежую и интересную точку зрения и увидеть, как твою слегка заплесневевшую
мысль приветствуют как свежую и оригинальную.
 Сами правительства заботились о том, чтобы обмен продолжался. Всегда
присутствовало очевидное сооб­ражение, что, узнавая как можно больше и
рассказывая как можно меньше, ваша собственная сторона выигры­вает от такого
обмена.
 Но не в случае с роботехникой. Для полного осозна­ния ситуации не
хватало сущего пустяка, -- к тому же, пустяка, давно им известного. В голову
Линну пришла мрачная мысль: "Мы проиграли из-за собственного бла­годушия".
 Из-за того, что другая сторона как будто ничего в роботехнике не
предпринимала, возник соблазн само­довольно расслабиться в приятном сознании
собствен­ного превосходства. Почему не возникла мысль о воз­можности, даже
вероятности того, что Они просто прячут до поры до времени выигрышные карты,
козыр­ную масть?
 Ласло произнес потрясение:
 -- Что же нам делать? -- очевидно, его мысль шла тем же путем и привела
его к такому же печальному выводу.
 -- Делать? -- передразнил его Линн. Думать сейчас о чем-либо, кроме
того ужаса, который пришел вместе с осознанием ситуации, было невозможно. В
Соединен­ных Штатах находились десять человекоподобных ро­ботов, каждый из
которых был носителем бомбы ТП.
 ТП! Этим закончилась кошмарная гонка в создании абсолютного оружия. ТП!
Тотальное Превращение! Энергия Солнца больше не мосла служить единицей
измерения. По сравнению с ТП Солнце показалось бы грошовой свечой.
 Десять гуманоидных роботов, абсолютно безвред­ных по отдельности,
могли, просто собравшись вместе, создать массу, превосходящую критическую, и
тогда...
 Линн тяжело поднялся. Темные мешки под глазами, придававшие его лицу
выражение безутешного песси­мизма, были заметнее, чем обычно.
 -- Нам предстоит выработать пути и средства отли­чить гуманоидных
роботов от людей, а потом разыскать их.
 -- Как быстро? -- пробормотал Ласло.
 -- Не меньше чем за пять минут до того, как они объединятся, --
огрызнулся Линн, -- а когда это бу­дет, я не знаю.
 Брекенридж кивнул.
 -- Я рад, что вы с нами, сэр. Видите ли, я должен доставить вас в
Вашингтон на совещание.
 Линн поднял брови.
 -- Хорошо.
 Он подумал, что, если бы ему понадобилось больше времени на осознание
ситуации, его вполне бы могли сместить с поста и на совещании в Вашингтоне
присут­ствовал бы уже другой глава Бюро по роботехнике. И тут он от всей
души пожелал, чтобы именно так и случилось.
 На совещании присутствовали Первый помощник президента, секретарь по
науке, секретарь по безопас­ности, Линн и Брекенридж. Впятером они сидели за
столом в бункере подземной крепости недалеко от Вашингтона.
 Помощник президента Джефрис был импозантен, сед, решителен, вдумчив, и
политически ненавязчив, каким именно должен быть помощник президента.
 Он произнес решительно:
 -- Перед нами три вопроса, насколько я понимаю. Во-первых, когда
соберутся гуманоидные роботы; во-вторых, где они соберутся; и в-третьих, как
мы можем остановить их прежде, чем они соберутся?
 Секретарь по науке Эмберли судорожно кивал. До того, как его назначили
на эту должность, он занимал пост декана в Северо-западном Инженерном
универси­тете. Он был худ, с резкими чертами лица и явно не в своей тарелке.
Указательным пальцем он чертил на столе круги.
 -- Что касается вопроса, когда они соберутся, -- сказал он, -- я
полагаю, ясно, что в ближайшее время этого не произойдет.
 -- Почему вы так думаете? -- спросил Линн резко.
 -- Они в Соединенных Штатах уже по крайней мере месяц, как утверждает
безопасность.
 Линн автоматически обернулся, чтобы взглянуть на Брекенриджа. Секретарь
по безопасности Макалистер перехватил его взгляд и сказал:
 -- Эта информация достоверна. Кажущаяся моло­дость Брекенриджа многих
вводит в заблуждение, док­тор Линн. Отчасти за это мы его и ценим. На самом
деле ему тридцать четыре года, и он работает в нашем департаменте уже десять
лет. Он жил в Москве почти год, и без него мы просто ничего не узнали бы об
этой страшной опасности. Как бы то ни было, большая часть деталей нам
известна.
 -- Не самые существенные детали, -- заметил Линн.
 Макалистер сдержанно улыбнулся. Публике были хорошо знакомы его тяжелый
подбородок и близко посаженные глаза, но больше никто ничего о нем не знал.
Он сказал:
 -- Человеческие возможности ограничены, доктор Линн. Агент Брекенридж
сделал великое дело.
 Помощник президента Джефрис вмешался:
 -- Давайте считать, что какое-то время у нас есть. Если бы роботы
получили приказ действовать немед­ленно, все произошло бы еще до нашей
встречи. Види­мо, они дожидаются определенного момента. Если бы мы знали
место, может быть, этот момент стал бы очевиден.
 Если Они хотят использовать бомбу ТП, то Их цель -- нанести Нам как
можно больший ущерб, а тогда, по-ви­димому, местом сбора назначен один из
крупных горо­дов. В любом случае столица, политическая или эконо­мическая,
-- единственная мишень, достойная бомбы ТП. Я думаю, существуют четыре
возможности: Ва­шингтон как административный центр; Нью-Йорк как финансовый
центр; Детройт и Питсбург, два главных промышленных центра.
 Макалистер сказал:
 -- Я голосую за Нью-Йорк. Администрация и про­мышленность
рассредоточены до такой степени, что уничтожение любого одного города не
предотвратит мгновенное возмездие.
 -- Тогда почему Нью-Йорк? -- спросил Эмберли, секретарь по науке, может
быть, более резко, чем намеревался. -- Финансы тоже децентрализованы.
 -- Вопрос морального воздействия. Может быть, Они намерены уничтожить
Нашу волю к сопротивле­нию, заставить сдаться на милость победителя,
исполь­зовав ужас, вызванный первым ударом. Наибольшее число человеческих
жизней можно уничтожить в нью-йоркском мегаполисе.
 -- Довольно хладнокровная оценка, -- пробормо­тал Линн.
 -- Согласен, -- отозвался Макалистер, -- но Они способны на это, если
надеются победить одним уда­ром. Могли бы мы...
 Помощник президента Джефрис откинул назад свои седые волосы.
 -- Предположим худшее. Будем считать, что Нью-Йорк будет уничтожен в
течение этой зимы, скорее всего, сразу после сильного бурана, когда дороги в
наихудшем состоянии, а уничтожение системы жизнеобеспечения и запасов
продовольствия приведет к са­мым серьезным последствиям. Как нам их
остановить?
 Эмберли мог сказать только:
 -- Поиск десяти человек среди двухсот двадцати миллионов напоминает
поиск очень маленькой иголки в очень большом стоге сена.
 Джефрис покачал головой:
 -- Вы не правы. Десять гуманоидных роботов среди двухсот двадцати
миллионов человек.
 -- Не вижу разницы, -- сказал Эмберли. -- Мы не знаем, можно ли
отличить такого робота от человека по внешнему виду. Вероятно, нельзя. -- Он
посмотрел на Линна. И все посмотрели.
 Линн произнес с трудом:
 -- Нам в Шайенне не удалось создать робота, кото­рого бы при дневном
свете можно было принять за человека.
 -- А Они смогли, -- сказал Макалистер, -- и не только физически. В этом
мы уверены. Они продвину­лись в менталистических разработках настолько, что
могут скопировать микроэлектронные характеристики человека и наложить их на
позитронные связи мозга робота.
 Линн пристально посмотрел на него.
 -- Вы утверждаете, что Они могут создать точную копию человека,
обладающую индивидуальностью и памятью?
 -- Именно.
 -- Конкретной человеческой личности?
 -- Совершенно верно.
 -- Вы утверждаете это на основании изысканий агента Брекенриджа?
 -- Да. Имеющиеся данные невозможно оспаривать.
 Линн опустил голову и на мгновение задумался. Потом сказал:
 -- Тогда десять человек в Соединенных Штатах не люди, а их гуманоидные
копии. Но Они в этом случае должны были иметь в своем распоряжении
оригиналы. Роботы не могут обладать азиатской внешностью, в этом случае их
слишком легко можно было бы распоз­нать, так что скорее всего это
восточноевропейцы. Но как они смогли проникнуть в нашу страну? В условиях,
когда радарная сеть, контролирующая границы, и мухи не пропустит? Как Они
могли забросить сюда кого-ли­бо, человека или робота, так, чтобы Мы об этом
не знали?
 Макалистер ответил:
 -- Это могло быть сделано. Есть определенное ко­личество людей,
пересекающих границы на законном основании. Бизнесмены, летчики, даже
туристы. За ни­ми, конечно, наблюдают на обеих сторонах. И тем не менее
десятерых из них можно было похитить и ис­пользовать как модели. Потом
вместо них вернулись роботы. Так как мы не ожидали такой подмены, это могло
сойти. Если похищенные были американцами, никаких сложностей с
проникновением их в нашу стра­ну не возникло. Все очень просто.
 -- И даже их друзья и семьи не заметили разницы?
 -- Это можно предположить. Поверьте мне, все это время мы проверяли
любые сообщения, в которых говорилось бы о случаях внезапной потери памяти
или подозрительных изменениях характера. Мы проверили тысячи людей.
 Эмберли внимательно разглядывал кончики своих пальцев.
 -- Я полагаю, стандартные меры не сработают. Ус­пешные действия могут
исходить только от специали­стов по роботехнике, и я рассчитываю на
директора Бюро.
 И снова пристальные взгляды, полные ожидания, обратились к Линну.
 Линн почувствовал прилив горечи. Ему казалось, что участники совещания
пришли к тому, к чему они зара­нее намерены были прийти. Никто из них не
сказал ничего нового, в этом он был уверен. Никто не внес ни одного
предложения. Они провели совещание для про­токола, поскольку всерьез боялись
поражения и хотели свалить ответственность за него на кого-нибудь другого.
 И все-таки в решении совещания была определенная справедливость. Именно
в роботехнике Мы отстали от Них. И Линн был не просто Линном. Он представлял
роботехнику и ответственность лежала на нем.
 Поэтому он сказал:
 -- Я сделаю все, что смогу.

 Он провел бессонную ночь и на следующее утро, когда он еще раз
встретился с помощником президента Джефрисом, был измучен телом и душой.
Брекенридж находился там же, и хотя Линн предпочел бы беседу с глазу на
глаз, он понимал, что это справедливо, Очевид­но, в результате своей
успешной разведывательной работы Брекенридж приобрел высокое реноме у
правительства. Ну, а почему бы и нет?
 Линн сказал:
 -- Сэр, я не исключаю возможность, что мы напрас­но бросились на
подсунутую врагом приманку.
 -- В каком смысле?
 -- Я уверен, что как бы ни возрастала временами общественная
нетерпимость, что бы ни находили иногда целесообразным говорить
законодатели, правительство, в конце концов, понимает, что паритет выгоден.
Они, должно быть, тоже это понимают. Десять роботов с одной бомбой ТП -- это
банальный способ нарушить равновесие.
 -- Уничтожение пятнадцати миллионов человек вряд ли можно считать
банальным.
 -- Это так с точки зрения мирового господства. Уничтожение города не
настолько бы деморализовало Нас, чтобы заставить сдаться, и не так повредило
бы Нам, чтобы убедить в невозможности победить. Это была бы именно та война,
угрожающая самому сущест­вованию нашей планеты, которой обе стороны так
долго и так успешно избегали. И все, чего бы Они добились, -- это заставили
бы Нас воевать, лишив одного города. Этого недостаточно!
 -- Что же вы предполагаете? -- спросил Джефрис холодно. -- Что у Них
нет десяти роботов в нашей стране? Что нет бомбы ТП, которая взорвется,
когда они соберутся вместе?
 -- Я согласен, что это существует, но для каких-то более серьезных
целей, чем урон от бомбардировки в середине зимы.
 -- Например?
 -- Возможно, физическое уничтожение, которое про­изойдет, если роботы
соберутся вместе, не самое худ­шее, что может случиться с Нами. Как насчет
морального и интеллектуального уничтожения в результате того, что они просто
находятся здесь? Не могу не воздать должного уважения агенту Брекенриджу, но
что если Они как раз и стремились к тому, чтобы Мы узнали о роботах; что
если в Их планы и не входит, чтобы роботы когда-нибудь собрались вместе? Они
так и будут существовать порознь, но у Нас при этом будет повод для
беспокойства.
 -- Зачем?
 -- Скажите мне вот что. Какие меры уже приняты против роботов? Я
полагаю, служба безопасности уже изучает личные дела всех тех, кто
когда-либо пересекал границу или находился от нее достаточно близко, чтобы
быть похищенным. Я знаю, поскольку Макалистер упомянул об этом вчера, что
они отслеживают подозри­тельные психиатрические случаи. Что еще?
 Джефрис сказал:
 -- Маленькие рентгеновские аппараты установлены в наиболее посещаемых
местах больших городов, в концертных залах, например...
 -- Там, где десять роботов могут незаметно сме­шаться с сотнями тысяч
зрителей, на футбольном матче или игре в воздушное поло?
 -- Конечно.
 -- В концертных залах и церквях?
 -- Мы должны с чего-то начать. Невозможно сде­лать все сразу.
 -- Особенно если надо избежать паники, -- заме­тил Линн. -- Разве не
так? Никто не заинтересован в том, чтобы люди напряженно ждали: в какой-то
день какой-то город внезапно перестанет существовать.
 -- Я полагаю, это очевидно. К чему вы клоните?
 Линн сказал горячо:
 -- Все возрастающая часть наших национальных уси­лий будет полностью
отвлечена на то, что Эмберли назвал поиском очень маленькой иголки в очень
боль­шом стоге сена. Мы будем, как сумасшедшие, ловить свой собственный
хвост, а Они тем временем достигнут такого уровня в научных исследованиях,
что Мы уже никогда не сможем Их догнать. Вот тогда Нам не останется ничего
другого, как сдаться без всякой на­дежды на реванш.
 Предположим далее, что произойдет утечка инфор­мации, так как все
больше и больше людей будут втянуты в наши контрмеры и все больше и больше
людей начнут догадываться, чем мы заняты. Что тогда? Паника может нанести
нам больший вред, чем любая бомба ТП.
 Помощник президента спросил раздраженно:
 -- Ради всего святого, что вы в таком случае пред­лагаете предпринять?
 -- Ничего, -- ответил Линн. -- Перехитрить Их. Жить, как жили,
рискнуть, надеясь, что Они не посме­ют разрушить мировой паритет ради
испытания одной бомбы.
 -- Невозможно! -- отрезал Джефрис. -- Абсолют­но невозможно. Я несу
слишком большую ответствен­ность за наше общее благополучие, и единственное,
чего я не могу себе позволить, -- это ничего не делать. Может быть, я
согласен с вами, рентгеновские аппара­ты на спортивных аренах --
поверхностная мера, кото­рая не принесет результата, но это необходимо
сделать, чтобы впоследствии люди не пришли к горькому выво­ду, что мы
пренебрегли интересами нашей страны ради красивых логических построений,
которые позволили нам ничего не делать. Наш контргамбит должен быть
активным.
 -- Каким образом?
 Помощник президента Джефрис посмотрел на Брекенриджа. Юный офицер
безопасности, до сих пор спокойно молчавший, сказал:
 -- Нет смысла говорить о будущем нарушении рав­новесия, когда оно уже
нарушено. И не имеет значения, взорвутся ли роботы или нет. Может быть, вы
правы и они действительно только приманка, чтобы отвлечь Нас. Но факт
остается фактом: Мы на четверть века отстали в роботехнике, и это может
оказаться роковым. Какие достижения роботехники, имеющиеся у Них в запасе,
будут применены, если начнутся военные действия? Единственным ответом может
быть привлечение всей Нашей мощи, сейчас же, к ускоренной программе
раз­вития роботехники, а первая задача -- найти гуманоидов. Вы можете
назвать это как вам нравится -- то ли упражнением по роботехнике, то ли
предотвращением смерти пятнадцати миллионов мужчин, женщин и детей
 Линн беспомощно покачал головой:
 -- Вы не можете понять. Вы играете Им на руку. Они хотят заманить Нас в
тупик, чтобы получить свобо­ду продвигаться в других направлениях.
 Джефрис сказал нетерпеливо:
 -- Это ваша догадка. Брекенридж передал свое предложение по каналам
правительственной связи, оно одобрено, и мы начнем со Всеобщей научной
конференции.
 -- Всеобщей?
 Брекенридж пояснил:
 -- Мы внесли в список всех известных ученых из всех отраслей
естественных наук. Они все приедут в Шайенн. Предстоит обсудить только один
вопрос: как продвинуться вперед в роботехнике, и конкретно -- как
сконструировать принимающее устройство для электромагнитных полей коры
головного мозга, кото­рое будет достаточно чувствительным, чтобы отличить
органический человеческий мозг от позитронов мозга робота.
 -- Мы надеялись, что вы охотно возьметесь за про­ведение конференции,
-- сказал Джефрис.
 -- Со мной никто об этом не консультировался.
 -- Вы же понимаете, сэр, времени было мало. Вы согласитесь ее провести?
 По лицу Линна скользнула улыбка. Снова возник вопрос об
ответственности. Всем должно быть ясно, что ответственность лежит на Линне,
как главе исследова­ний по роботехнике. У него возникло чувство, что на
самом деле проводить эту конференцию будет Брекенридж. Но что он мог
поделать?
 И он сказал:
 -- Я согласен.

 Брекенридж и Линн вместе вернулись в Шайенн, где в тот же вечер Ласло
угрюмо и недоверчиво выслушал рассказ Линна о том, что им предстояло.
 Ласло сообщил;
 -- Пока вы были в отъезде, шеф, я провел пять экспериментальных моделей
гуманоидного типа через тестирование. Наши люди работают в три смены
два­дцать четыре часа в сутки. Если нам придется проводить конференцию, эта
канцелярщина пойдет в ущерб делу. Работа остановится.
 -- Это ведь временно, -- заметил Брекенридж. -- Вы приобретете больше,
чем потеряете.
 Ласло поморщился:
 -- Стада астрофизиков и геохимиков абсолютно ни в чем не помогут
роботехникам.
 -- Взгляд специалиста со стороны может оказаться полезным.
 -- Вы уверены? Откуда вы знаете, что вообще суще­ствует способ
улавливания волн, которые посылает мозг, и что, даже если это возможно, есть
способ отличить человека от робота по волновой модели? Кто вообще выдвинул
этот проект?
 -- Я, -- сказал Брекенридж.
 -- Вы? Вы роботехник?
 Юный агент безопасности спокойно ответил:
 -- Я изучал роботехнику.
 -- Это не одно и тоже.
 -- У меня был доступ к текстам, касающимся рус­ской роботехники, -- на
русском языке. Материалы высшей степени секретности, намного опережающие то,
что вы имеете здесь.
 Линн произнес уныло:
 -- Мы у него на крючке, Ласло.
 -- На основе их материалов, -- продолжал Брекен­ридж, -- я и предложил
именно это направление ис­следований. С уверенностью можем сказать, что
простой перенос электромагнитных характеристик человеческо­го мозга на
позитронную основу не даст точного дубли­ката. Прежде всего, самый сложный
позитронный мозг, если он настолько мал, что умещается в человеческом
черепе, в сотни раз менее сложен, чем мозг человека. Следовательно, он не
может усвоить все нюансы, и должен существовать способ воспользоваться этим
обстоятельством.
 Казалось, на Ласло слова Брекенриджа произвели впечатление вопреки его
воле. Линн мрачно улыбнулся. Легко было возмущаться Брекенриджем и
предстоя­щим нашествием нескольких сотен ученых, которые не являются
специалистами в роботехнике, но сама поста­новка проблемы была интересной.
Этим, по крайней мере, можно было утешаться.
 Понимание пришло к нему постепенно. Линн, кото­рому ничего другого не
оставалось, сидел в своем кабинете в бездействии, поскольку его
исполнительная власть стала чистой фикцией, Может быть, это и помог­ло. У
него появилось время для раздумий, и он предста­вил себе, как все что-то
значащие ученые западного полушария соберутся в Шайенне.
 Брекенридж с холодной эффективностью занимался подготовкой конференции.
В его тоне сквозила уверен­ность в себе, когда он сказал Линну:
 -- Давайте объединимся, и мы победим Их.
 Давайте объединимся.
 Линну удалось сохранить спокойствие, и если бы даже кто-нибудь наблюдал
за ним в эту минуту, он мог бы заметить только, как Линн дважды моргнул, --
ничего больше.
 Он принял все необходимые меры с неожиданной отрешенностью, и это
помогло ему сохранить спокой­ствие, хотя он чувствовал, что, по всем
правилам, дол­жен сойти с ума. Он разыскал Брекенриджа в его
импровизированном кабинете. Брекенридж сидел один и, увидев Линна,
нахмурился:
 -- Что-то не так, сэр?
 Линн ответил устало:
 -- Я думаю, все в порядке. Я ввел военное положение.
 -- Что?!
 -- Как руководитель Бюро, я могу это сделать, если, по моему мнению,
ситуация этого требует. В моем отделе я, таким образом, могу быть
диктатором. Это расплата за прелести децентрализации.
 -- Вы немедленно отмените этот приказ, -- Бре­кенридж шагнул к нему. --
Когда Вашингтон узнает об этом, вам конец.
 -- Мне все равно конец. Вы думаете, что я не понимаю, что мне уготована
роль величайшего злодея в американской истории: я человек, который позволил
Им нарушить паритет. Мне нечего терять, но может быть, я еще выиграю. -- Он
засмеялся, но смех его был невеселым. -- Какой отличной мишенью будет Бюро
роботехники, а, Брекенридж? Всего несколько тысяч людей надо убить бомбой
ТП, которая способна уничтожить триста квадратных миль за одну микросекунду,
но из них пятьсот человек -- наши величайшие ученые. Нам пришлось бы
выбирать: вести войну, будучи лишенными мозга нации, или сдаться. Думаю, Мы
сдались бы.
 -- Но это невозможно. Линн, вы слышите меня? Вы понимаете? Как могут
роботы пройти проверку службой безопасности? Как они могут объединиться?
 -- Но они уже объединяются! Мы помогаем им это сделать. Мы приказываем
им это сделать. Наши ученые посещают Их конференции, Брекенридж. Они
посеща­ют их регулярно. Все, кроме роботехников. Вы сами обратили внимание
на эту странность. Ну, а десять американских ученых до сих пор там, а вместо
них десять роботов сейчас едут в Шайенн.
 -- Это просто смешно.
 -- Думаю, это правильное предположение, Брекен­ридж. Но план бы не
удался, если бы мы не знали, что роботы находятся в Америке, и не решили
собрать всех виднейших ученых на конференцию. Удивительное со­впадение:
именно вы привозите новости о роботах, и предлагаете провести конференцию, и
составляете по­вестку дня, и все организовываете, и точно знаете, какие
ученые приглашены. Вы уверены, что те десять включены в список приглашенных?
 -- Доктор Линн! -- воскликнул Брекенридж воз­мущенно. Он вскочил,
готовый броситься на Линна.
 Линн произнес:
 -- Не двигайтесь. У меня бластер. Мы просто подо­ждем, пока ученые
прибудут один за другим. Одного за другим мы подвергнем их рентгеновскому
исследова­нию. Одного за другим мы проверим их на радиоактив­ность. Никто из
них не будет общаться с другими до окончания проверки, и если все пятьсот
окажутся чис­ты, я отдам вам бластер и сдамся. Только мне кажется, что мы
найдем десять роботов. Садитесь, Брекенридж.
 Они оба сели. Линн сказал:
 -- Подождем. Когда я устану, Ласло меня сменит. Подождем.

 Профессор Мануэло Джиминес из Буэнос-Айреса взорвался, когда
стратосферный реактивный самолет, на котором он летел, был на высоте трех
миль над долиной Амазонки. Это был взрыв простой взрывчатки, но его
оказалось достаточно, чтобы полностью уничто­жить самолет.
 Доктор Герман Лейбовиц из Минессотского Техно­логического института
взорвался в вагоне монорельсо­вого поезда, убив двадцать человек и ранив
сто.
 Точно так же доктор Огюст Морэн из института ядерной физики в Монреале
и семь других умерли на разных этапах своего пути в Шайенн.

 Ласло влетел, бледный и заикающийся, с первым из этих сообщений. Прошло
всего два часа с того момента, как Линн задержал Брекенриджа, держа в руке
бластер.
 Ласло признался:
 -- Я думал, что вы спятили, шеф, но вы были правы. Они были роботами.
Они должны были ими быть. -- Он повернулся и ненавидящими глазами посмотрел
на Брекенриджа. -- Только их предупредили. Он предуп­редил их, и теперь не
останется ни одного целого. Ни одного для изучения.
 -- О боже! -- воскликнул Линн в бешенстве, на­правил бластер на
Брекенриджа и выстрелил. У офи­цера безопасности исчезла шея; туловище
опало; го­лова отлетела, глухо ударилась об пол и покатилась по дуге.
 Линн простонал:
 -- Что я наделал! Я же думал, он просто предатель. Не более того.
 А Ласло стоял неподвижно, с открытым ртом, лишив­шись на минуту
способности говорить.
 Линн хрипло проговорил:
 -- Конечно, он предупредил их. Но как он мог это сделать, сидя здесь в
кресле, если в него не был вмонтирован радиопередатчик? Не понимаешь?
Брекенридж был в Москве. Настоящий Брекенридж до сих пор там. О боже, их
было одиннадцать.
 Ласло наконец удалось пробормотать:
 -- А почему он сам не взорвался?
 -- Я полагаю, ждал подтверждения, что остальные получили его сигнал и
самоуничтожились. Когда ты пришел с новостями и я понял, что прав, я чуть не
опоздал выстрелить. Бог знает, на какую долю секунды я его опередил.
 Ласло сказал потрясенно:
 -- Зато теперь у нас есть гуманоидный робот для изучения. -- Он
наклонился и дотронулся кончиками пальцев до липкой жидкости, вытекающей из
остатков шеи, которыми заканчивалось обезглавленное тело.
 Это было высококачественное машинное масло.

===============


 
 Айзек АЗИМОВ

 ДВУХСОТЛЕТНИЙ ЧЕЛОВЕК




 1

 - Благодарю вас, - сказал Эндрю Мартин и сел на предложенный стул. Он
не выглядел как человек, доведенный до последней черты, но дело обстояло
именно так.
 На его лице не читалось никаких особенных эмоций, лишь спокойное
безразличие, разве что в глазах угадывалась печаль. У него были гладкие
черные волосы, довольно густые, на коже лица волос не было совсем. Он
выглядел недавно и тщательно выбритым. Одежда была явно старомодной, но
аккуратной, в ней преобладал бархатистый красновато-пурпурный оттенок.
 Хирург сидел за столом лицом к нему, и именная табличка на столе
содержала полностью идентифицирующую его серию букв и цифр, на которую
Эндрю не обратил внимания. Вполне достаточно называть его "доктор".
 - Когда может быть выполнена операция, доктор? - спросил он.
 Хирург ответил мягко, с той явно отчуждающей ноткой уважения, которую
всегда применяли роботы, обращаясь к людям:
 - Я не совсем уверен, сэр, что понял, как и на ком должна быть
выполнена подобная операция.
 Тут на лице хирурга могло бы появиться выражение почтительной
непреклонности, если бы роботы его типа, сделанные из нержавеющей стали с
оттенком бронзы, могли менять выражение лица.
 Эндрю Мартин разглядывал правую, режущую руку робота, которая
совершенно неподвижно лежала на столе. Пальцы были длинные и столь
артистически изогнутые, что легко было представить, как они держат
скальпель, который на время становился с ними единым целым.
 В его работе не будет неуверенности, колебаний, дрожи пальцев, не
будет ошибок. Это, разумеется, приходит со специализацией, которую
человечество желало столь упорно, что лишь немногие роботы теперь
снабжались независимым мозгом. Хирург, разумеется, должен иметь такой
мозг. И все же этот робот, несмотря на мозг, настолько ограничен в своих
способностях, что не узнал Эндрю - вероятно, он и не слышал о нем.
 - Тебе никогда не хотелось стать человеком? - спросил Эндрю.
 Хирург на мгновение помедлил с ответом, словно вопрос затерялся в его
позитронных схемах.
 - Но я робот, сэр.
 - Не лучше ли было бы быть человеком?
 - Лучше, сэр, было бы стать более опытным хирургом. Я не могу стать
таким, будучи человеком, зато могу стать более усовершенствованным
роботом. Мне было бы приятно стать более усовершенствованным роботом.
 - А тебя не оскорбляет, что я могу тебе приказывать? Что я могу
заставить тебя встать, сесть, пойти направо или налево просто велев тебе
так сделать?
 - Мне нравится выполнять ваши пожелания, сэр. Если ваши приказы
помешают моему функционированию по отношению к вам или любому другому
человеку, я не стану их выполнять. Первый закон, касающийся моих
обязанностей по отношению к человеческой безопасности, станет преобладать
над вторым законом, связанным с подчинением. В любом другом случае
подчинение доставляет мне удовольствие... Но на ком я должен провести
операцию?
 - На мне, - сказал Эндрю.
 - Но это невозможно. Операция явно нанесет вам вред.
 - Это не имеет значения, - спокойно произнес Эндрю.
 - Я не должен никому наносить вреда, - сказал хирург.
 - Не должен по отношению к человеку, - сказал Эндрю. - Но я тоже
робот.



 2

 Эндрю выглядел гораздо больше похожим на робота, когда был впервые...
сделан. Внешне он был таким же роботом, как и любой другой, изящно
сконструирован и функционален.
 Он хорошо справлялся со своими обязанностями в доме, в который был
привезен в те дни, когда роботы в домашнем хозяйстве, да и вообще на
планете, были редкостью.
 В доме жили четверо: Сэр, Мэм, Мисс и Маленькая Мисс. Конечно, он
знал их имена, но никогда их не употреблял. Сэра звали Джеральд Мартин.
 Его серийный номер был NDR..., а цифры он забыл. Конечно, прошло
много времени, но если бы он хотел помнить свой номер, то не смог бы его
забыть. Он не хотел помнить.
 Маленькая Мисс первой назвала его Эндрю, потому что не могла
выговаривать все буквы. А затем так стали поступать и остальные.
 Маленькая Мисс... Она прожила девяносто лет и давно уже мертва.
Однажды он попытался назвать ее Мэм, но она не позволила. Она так и
осталась Маленькой Мисс до своего последнего дня.
 Эндрю должен был выполнять обязанности дворецкого, камердинера и
горничной. Это были испытательные дни для него, и, в общем-то, для всех
роботов, не занятых на заводах и исследовательских станциях Земли.
 Мартинам он очень нравился, и половину времени он не был в состоянии
заниматься работой, потому что Мисс и Маленькая Мисс хотели с ним играть.
 Мисс первая поняла, как это можно устроить. Она сказала ему:
 - Мы приказываем тебе играть с нами, и ты должен выполнять приказ.
 - Мне очень жаль, Мисс, но я уже получил от Сэра более ранний приказ,
который, несомненно, должен иметь преимущество.
 - Папа всего лишь сказал, что надеется, что ты займешься уборкой, -
возразила она. - Это вовсе не приказ. А я тебе _п_р_и_к_а_з_ы_в_а_ю.
 Сэр не возражал. Сэр любил Мисс и Маленькую Мисс даже больше, чем
сама Мэм, и Эндрю их тоже любил. По крайней мере эффект, который они
оказывали на его действия, был таким же, какой в случае человека был бы
назван результатом любви. Эндрю думал об этом, как о любви, потому что не
знал, как это назвать по-другому.
 Именно для Маленькой Мисс Эндрю вырезал деревянный кулон. Она
приказала ему его сделать. Мисс подарили на день рождения кулон из
слоновой кости, украшенный резьбой, а Маленькую Мисс это по-женски
расстроило. У нее был только кусочек дерева, который она дала Эндрю вместе
с маленьким кухонным ножичком.
 Он сделал его быстро, и Маленькая Мисс сказала:
 - Он такой красивый, Эндрю. Я покажу его папе.
 Сэр не поверил ни единому ее слову. "Скажи честно, где ты его взяла,
Мэнди?" Он так называл Маленькую Мисс - Мэнди. Когда Маленькая Мисс
заверила его, что говорит правду, он повернулся к Эндрю:
 - Это сделал ты, Эндрю?
 - Да, сэр.
 - И форму тоже сам придумал?
 - Да, сэр.
 - С какого образца ты его скопировал?
 - Это то геометрическое воплощение, сэр, которое подходит к структуре
древесины.
 На следующий день Сэр принес ему другой кусок дерева, побольше, и
электрический вибронож.
 - Сделай из него что-нибудь, Эндрю, - сказал он. - То, что тебе
захочется.
 Эндрю начал делать, а Сэр смотреть, и потом долго разглядывал то, что
получилось. С тех пор Эндрю больше не прислуживал за столом. Вместо этого
ему было приказано читать книги по мебельному дизайну, и он научился
делать столики и шкафчики.
 - Ты делаешь великолепные вещи, Эндрю, - сказал Сэр.
 - Я наслаждаюсь, когда делаю их, сэр, - ответил Эндрю.
 - Наслаждаешься?
 - Это заставляет токи в моем мозге каким-то образом проходить по
путям с меньшим сопротивлением. Я слышал, как вы употребляете слово
"наслаждаться", и обстоятельства его использования совпадают с тем, что я
испытываю. Я наслаждаюсь, когда делаю их, сэр.



 3

 Джеральд Мартин отвез Эндрю в региональный офис "Ю.С.Роботс энд
Мекэникл Мэн Корпорейшн". Как член региональной легислатуры, он безо
всяких проблем попал на прием к главному робопсихологу. Более того, он
стал владельцем робота именно потому, что был членом региональной
легислатуры - в те давние времена, когда роботы были редки.
 Тогда Эндрю еще ничего не понимал, но позднее, приобретя более
глубокие познания, смог заново вспомнить ту давнюю сцену и понять ее
истинное значение.
 Робопсихолог, Мертон Мански, слушал с застывшей на лице улыбкой и
неоднократно пытался удержать свои пальцы от постукивания по крышке стола.
Невыразительные черты лица и покрытый морщинами лоб придавали ему такой
вид, словно он мог быть моложе, чем выглядел.
 - Роботехника не является точным искусством, мистер Мартин, - сказал
он. - Я не могу объяснить все в деталях, но математика, при помощи которой
создаются позитронные схемы, слишком сложна, чтобы выдавать что-либо
точнее, чем приблизительные решения. Это естественно, потому что мы все
создаем на основе трех законов, которые неоспоримы. Мы, конечно, заменим
вашего робота...
 - Ни в коем случае, - сказал Сэр. - В его исправности не имеется
никаких сомнений. Он прекрасно справляется с обязанностями, для которых
предназначен. Дело в том, что кроме всего этого он еще и вырезает из
дерева изысканные вещицы, и никогда не повторяется. Он создает
произведения искусства.
 Мански смутился.
 - Странно. Конечно, сейчас мы создаем уже более усредненные схемы...
Так вы считаете, что он действительно творит?
 - Посмотрите сами. - Сэр протянул ему небольшой деревянный шар, на
котором были вырезаны играющие мальчики и девочки, такие маленькие, что их
с трудом можно было различить, но тем не менее фигурки были
пропорциональны и так естественно подходили к структуре древесины, что она
тоже казалась вырезанной.
 - Это сделал о н? - спросил Мански. - Он протянул шар обратно и
покачал головой. - Ему выпал счастливый жребий. Что-то проявилось в его
схеме.
 - Вы можете это повторить?
 - Вероятно, нет. Ни о чем похожем нам не сообщали.
 - Прекрасно! Я совершенно не против, если Эндрю так и останется
неповторимым.
 - Мне кажется, - сказал Мански, - что компании захочется вернуть
вашего робота для исследования.
 - Ни за что, - сказал Сэр с внезапной непреклонностью. - Забудьте об
этом. - Он повернулся к Эндрю. - А теперь пойдем домой.
 - Как пожелаете, сэр, - ответил Эндрю.



 4

 Мисс начала назначать свидания мальчикам и мало бывала дома. Теперь
уже Маленькая Мисс, уже не такая маленькая, как раньше, заполняла заботы
Эндрю. Она не забывала, что первую свою вещицу Эндрю вырезал для нее, и
носила ее на шее на серебряной цепочке.
 Ей первой не понравилось, что Сэр просто раздает поделки Эндрю.
 - Послушай, папа, - сказала она, - если они кому-то нужны, то пусть
за них платят. Они того стоят.
 - Ты вроде бы никогда не была жадной, Мэнди, - сказал Сэр.
 - Я думаю не о нас, папа. О художнике.
 Эндрю раньше не слышал этого слова, и когда у него выдалась свободная
минутка, он заглянул в словарь. Потом была еще одна поездка к юристу Сэра.
 - Что ты об этом скажешь, Джон? - спросил у него Сэр.
 Юриста звали Джон Фейнголд. У него были седые волосы и округлый
живот, а ободки контактных линз подкрашены в яркий зеленый цвет. Он
посмотрел на маленькую брошь, которую ему дал Сэр.
 - Великолепная вещица... но я уже в курсе. Это вырезает твой робот.
Тот, с которым ты приехал.
 - Да, их вырезает Эндрю. Верно, Эндрю?
 - Да, сэр, - отозвался Эндрю.
 - Сколько ты бы за нее заплатил, Джон? - спросил Сэр.
 - Трудно сказать. Я не коллекционер.
 - Можешь ли ты поверить, что мне предлагали двести пятьдесят долларов
за эту маленькую штучку? Эндрю сделал стулья, которые я продал по пятьсот
долларов каждый. Его изделия увеличили мой счет в банке на двести тысяч.
 - Черт побери, он же делает тебя богачом, Джеральд!
 - Наполовину богачом, - возразил Сэр. - Половина этих денег лежит на
счету на имя Эндрю Мартина.
 - Робота?
 - Вот именно. И мне хотелось бы знать, законно ли это.
 - Законно ли? - Фейнголд откинулся на спинку заскрипевшего стула. -
Таких прецедентов не было, Джеральд. А каким образом твой робот подписывал
нужные бумаги?
 - Он может написать свое имя, и я принес в банк подписанные им
бумаги. Сам он там не был. Надо ли сделать что-либо еще?
 - Гм. - Фейнголд ненадолго задумался, потом сказал. - Хорошо, мы
можем оформить доверенность на управление всей суммой от его имени, и это
создаст изолирующий слой между ним и враждебным миром. Кроме того, я не
советую тебе ничего предпринимать. Пока что тебя никто не останавливал.
Если кто-то станет возражать, то пусть _о_н_и_ подают в суд.
 - А ты возьмешь такое дело, если будет подан иск?
 - Конечно. Но за вознаграждение.
 - За сколько?
 - За что-нибудь вроде этого, - и Фейнголд показал на деревянную
брошь.
 - Достаточно честно, - сказал Сэр.
 Фейнголд повернулся к роботу и усмехнулся.
 - Эндрю, тебе нравится, что у тебя есть деньги?
 - Да, сэр.
 - И что ты собираешься с ними делать?
 - Платить за те вещи, сэр, за которые иначе должен был заплатить Сэр.
Это уменьшит его расходы, сэр.



 5

 Такие случаи возникали. Замена деталей стоила дорого, а технические
осмотры еще дороже. С годами создавались новые модели роботов, и Сэр
следил за тем, чтобы Эндрю пользовался преимуществами каждого нового
приспособления, пока тот не стал образцом металлического совершенства. За
все платил Эндрю.
 Он настоял на этом.
 Лишь его позитронный мозг остался неприкосновенным. На этом настоял
Сэр.
 - Новые роботы не так хороши как ты, Эндрю, - сказал он. - Они
бесполезны. Компания научилась более точно создавать их мозг,
ограничившись узкими задачами и целями. Новые роботы негибкие. Они
выполняют то, для чего созданы, и ни на шаг в сторону. Ты мне больше
нравишься.
 - Спасибо, сэр.
 - И это твоя заслуга, Эндрю, не забывай об этом. Я уверен, что Мански
положил конец созданию неспециализированных схем, как только хорошенько к
тебе пригляделся. Ему не нравится непредсказуемость... Знаешь, сколько раз
он просил разрешить забрать тебя на исследование? Девять раз! Однако я ему
этого не позволил, и теперь, когда он на пенсии, мы можем жить спокойно.
 И вот волосы Сэра становились все реже и светлее, кожа на лице
дряблой, а Эндрю выглядел гораздо лучше чем тогда, когда впервые появился
в семье.
 Мэм уехала в колонию художников где-то в Европе, а Мисс стала
поэтессой в Нью-Йорке. Иногда она писала письма, но редко. Маленькая Мисс
вышла замуж и жила неподалеку. Она сказала, что не хочет покидать Эндрю, и
когда родился ее ребенок, Маленький Сэр, она разрешила Эндрю держать
бутылочку и кормить его.
 После рождения внука, решил Эндрю, у Сэра есть кем заменить того, кто
уйдет. И не будет нечестным обратиться к нему с просьбой.
 - Сэр, - сказал Эндрю, - вы были очень добры, позволяя мне тратить
деньги так, как я хотел.
 - Это были твои деньги, Эндрю.
 - Они были моими только по вашей воле, сэр. Не думаю, что закон
запретил бы вам истратить их все.
 - Закон не может заставить меня поступить нечестно, Эндрю.
 - За вычетом всех расходов и налогов, сэр, у меня есть почти шестьсот
тысяч долларов.
 - Я знаю это, Эндрю.
 - Я хочу отдать их вам, сэр.
 - Я не возьму их, Эндрю.
 - В обмен на то, что вы можете дать мне, сэр.
 - Вот как? И что же это, Эндрю?
 - Моя свобода, сэр.
 - Твоя...
 - Я хочу купить свою свободу, сэр.



 6

 Все оказалось вовсе непросто. Сэр рассердился, произнес "боже мой!",
повернулся и ушел.
 И опять именно Маленькая Мисс привела его в себя, резко и решительно
- и при Эндрю. Все тридцать лет никто не стеснялся говорить в присутствии
Эндрю, касалось ли дело его самого, или нет, Он был всего лишь робот.
 - Папа, - сказал она, - почему ты воспринимаешь его слова как личное
оскорбление? Он же все равно останется здесь. Он будет так же послушен. Он
не может вести себя по-другому. Он так сделан. Все, чего он хочет - лишь
слова. Он хочет называться свободным. Что здесь такого ужасного? Разве он
не заслужил этого? Господи, да мы с ним об этом уже годами говорим.
 - Годами говорите?
 - Да, и он снова и снова откладывал этот разговор, потому что боялся,
что тебе будет больно это слышать. Я _з_а_с_т_а_в_и_л_а_ его высказаться.
 - Он не знает, что такое свобода. Он робот.
 - Папа, ты его не знаешь. Он прочитал все книги в библиотеке. Не
знаю, что он чувствует, но не знаю и того, что чувствуешь т ы. Когда с ним
говоришь, он реагирует на абстрактные понятия так же, как ты и я, а что же
еще надо? Если чьи-то реакции те же, что и у тебя, чего же тебе еще
желать?
 - Закону на это наплевать, - сердито сказал Сэр. - Послушай, ты! - он
обратился к Эндрю с невольным раздражением в голосе. - Я могу официально
освободить тебя только по решению суда, а если дело дойдет до суда, ты не
только не получить свободу, но позволишь закону официально узнать о своих
деньгах. Они скажут, что робот не имеет права владеть деньгами. Разве этот
вздор стоит потери твоих денег?
 - Свобода бесценна, сэр, - сказал Эндрю. - Даже шанс на свободу стоит
этих денег.



 7

 Суд тоже мог прийти к мнению, что свобода бесценна и решить, что ни
за какую цену, даже большую, робот не может ее купить.
 Поверенный, представлявший тех, кто осуществлял классовую акцию
против свободы, заявил просто:
 - Слово "свобода" не имеет смысла по отношению к роботу. Свободным
быть может только человек.
 Он произносил это несколько раз, когда считал момент подходящим,
медленно, подчеркивая слова ритмичным постукиванием руки о стол.
 Маленькая Мисс попросила разрешения выступить на стороне Эндрю. Ее
назвали полным именем, которого Эндрю никогда раньше не слышал:
 - Аманда Лаура Мартин Чарни может предстать перед судом.
 - Благодарю вас, ваша честь, - сказала она. - Я не юрист, и не знаю,
как надо правильно строить фразы, но надеюсь, вы все прислушаетесь к
смыслу, не обращая внимания на слова.
 Попробуем понять, что означает в случае с Эндрю быть свободным. В
некоторых смыслах он у ж е свободен. Думаю, что прошло лет двадцать с тех
пор, как кто-нибудь из семьи Мартинов приказывал ему сделать то, что, как
мы чувствовали, ему не хотелось бы сделать по собственному желанию.
 Но мы можем, если захотим, приказать ему сделать все, что угодно,
управлять им так грубо, как пожелаем, потому что он принадлежащая нам
машина. Но зачем нам так поступать, если он так долго и так верно
прослужил у нас и заработал нам так много денег? Больше он нам ничего не
должен. Долг лежит полностью на другой стороне.
 Даже если нам законом будет запрещено силой заставлять Эндрю служить
нам, он все равно станет служит добровольно. Сделать его свободным будет
означать лишь манипуляцию словами, но для него это будет значить очень
много. Это даст ему все, и не будет нам стоить ничего.
 На мгновение судья попытался сдержать улыбку.
 - Я понял ваше мнение, миссис Чарни. Но дело в том, что не имеется ни
близкого по смыслу закона, ни соответствующего случаю прецедента. Есть,
однако, невысказанное предположение, что лишь человек может насладиться
свободой. Я могу сформулировать сейчас новый закон, который может быть
отменен в более высоком суде, но я не могу с легкостью выступить против
упомянутого положения. Я хочу обратиться к роботу. Эндрю?
 - Да, ваша честь.
 Эндрю впервые заговорил на суде, и судья на мгновение удивился
человеческому тембру его голоса. Он спросил:
 - Почему ты хочешь быть свободным, Эндрю? Каким образом это имеет для
тебя значение?
 - Вы хотели бы быть рабом, ваша честь? - спросил Эндрю.
 - Но ты не раб. Ты прекрасный робот, можно даже сказать, гениальный
робот, как мне дали понять, способный к проявлению артистизма, равному
которого нет нигде. Что бы ты еще сделал, если бы стал свободным?
 - Возможно, не больше, чем делаю сейчас, но с большей радостью. Здесь
в суде уже было сказано, что только человек может быть свободным. Но мне
кажется, что свободным может быть только тот, кто желает свободы. А я хочу
свободы.
 И именно эта фраза дала намек судье. Главное предложение в судебном
решении звучало так: "Не имеется права на отрицание свободы для любого,
чей разум развит в достаточной степени, чтобы осознать эту концепцию и
выразить свое желание".
 И в конечном итоге это судебное решение было утверждено Всемирным
судом.



 8

 Сэр остался недоволен, и его резкий голос вызвал в Эндрю почти такое
же чувство, словно у него произошло короткое замыкание.
 - Мне не нужны твои чертовы деньги, Эндрю, - сказал он. - Я возьму их
лишь потому, что иначе ты не станешь чувствовать себя свободным. С этого
момента ты можешь сам выбирать себе занятие и делать все так, как тебе
нравится. Я не стану отдавать тебе приказания, кроме одного, последнего -
делай что хочешь. Но я продолжаю нести за тебя ответственность - это
входит в решение суда. Надеюсь, ты это понимаешь.
 - Не кипятись, папа, - прервала его Маленькая Мисс. - Ответственность
- не такое уж тяжкое бремя. Ты же знаешь, что тебе ничего не придется
делать. Об этом позаботятся три закона роботехники.
 - Так как же он может быть свободен?
 - А разве люди не связаны своими законами, сэр? - спросил Эндрю.
 - Я не намерен спорить, - сказал Сэр. Он ушел, и с тех пор Эндрю
редко его видел.
 Маленькая Мисс часто заходила навестить Эндрю в построенный и
обставленный для него небольшой домик. В нем, конечно же, не было кухни и
ванной. Было всего лишь две комнаты: в одной библиотека, а другом
комбинация мастерской и кладовой. Эндрю получал много заказов, и как
свободный робот работал еще больше, чем раньше, пока стоимость домика не
была полностью выплачена и он официально не стал его владельцем.
 Однажды пришел Маленький Сэр... нет, Джордж! Маленький Сэр настоял на
этом после того, как суд вынес решение.
 - Свободный робот никого не должен называть Маленьким Сэром, - сказал
Джордж. - Я зову тебя Эндрю, ты должен звать меня Джорджем.
 Это прозвучало как приказ, поэтому Эндрю называл его Джорджем, но
Маленькая Мисс осталась Маленькой Мисс.
 В тот день Джордж пришел один и сказал, что Сэр умирает. С ним
осталась Маленькая Мисс, но Сэр захотел, чтобы Эндрю тоже был рядом.
 Голос Сэра был еще силен, хотя он не был в состоянии много двигаться.
Он с трудом поднял руку.
 - Эндрю, - сказал он, - Эндрю... не помогай мне, Джордж. Я всего лишь
умираю, я не инвалид... Эндрю, я рад, что ты свободен. Я просто хотел тебе
это сказать.
 Эндрю не знал, что ответить. Он еще никогда не был рядом с умирающим,
но знал, что таким образом люди перестают функционировать. Это было
независимой от них и неисправимой поломкой, и Эндрю не знал, какие слова
подходят в таких случаях. Он смог только продолжать стоять, совершенно
молчаливый и неподвижный.
 Когда все кончилось, Маленькая Мисс сказала ему:
 - Знаешь, Эндрю, могло показаться, что в конце своей жизни он
относился к тебе с неприязнью, но ведь он был стар, и ему было обидно, что
ты захотел стать свободным.
 И тогда Эндрю нашел нужные слова.
 - Я никогда не стал бы свободен без него, Маленькая Мисс, - сказал
он.



 9

 Эндрю начал носить одежду только после смерти Сэра. Сначала он одел
старые брюки, которые ему дал Джордж.
 Теперь Джордж был женат и стал юристом. Он вступил в фирму Фейнголда.
Старый Фейнголд давно уже умер, но его дело продолжила его дочь, и в конце
концов фирма стала называться "Фейнголд и Чарни". Название не изменилось
даже тогда, когда дочь Фейнголда отошла от дел и никто из ее семьи не
занял ее место. В то время, когда Эндрю впервые надел одежду, фамилия
Чарни была только что добавлена к названию фирмы.
 Джордж попытался не улыбаться, когда Эндрю впервые одел брюки, но его
улыбка не укрылась от Эндрю.
 Джордж показал ему, как пользоваться застежкой со статическим
зарядом, как правильно обернуть брюки вокруг нижней половины тела и
застегнуть. Джордж продемонстрировал это на своих брюках, но Эндрю был
уверен, что ему потребуется немало времени, чтобы воспроизвести плавное
движение руки Джорджа.
 - Ну зачем тебе брюки, Эндрю? - спросил Джордж. - Твое тело настолько
функционально совершенно, что его просто стыдно скрывать - особенно раз
тебе нет нужды беспокоиться о контролировании температуры или о приличиях.
К тому же на металле они плохо застегиваются.
 - А разве тела людей не функционально совершенны, Джордж? - возразил
Эндрю. - Тем не менее вы одеваетесь.
 - Ради тепла, для чистоты, для зашиты, для украшения. Ничто из этого
не относится к тебе.
 - Без одежды я чувствую себя голым, - сказал Эндрю. - Каким-то
другим, Джордж.
 - Другим! Эндрю, сейчас на Земле миллионы роботов. В нашей округе по
последней переписи почти столько же роботов, сколько людей.
 - Знаю. Эти роботы выполняют всевозможные работы.
 - И никто из них не носит одежду.
 - Но никто из них не свободен, Джордж.
 Шаг за шагом Эндрю пополнял свой гардероб. Его сдерживали улыбка
Джорджа и взгляды людей, заказывающих ему работу.
 Он мог быть свободным, но в него была встроена тщательно
детализированная программа его отношений с людьми, и ему удавалось
продвигаться вперед лишь очень небольшими шагами. Открытое неодобрение
отбрасывало его на месяцы назад.
 Не все воспринимали Эндрю как свободного. Он не был волен
возмущаться, но все же, когда он об этом думал, его мысленные процессы
замедлялись.
 Более того, он обычно не одевался - или надевал совсем мало одежды,
когда предполагал, что его может навестить Маленькая Мисс. она была уже
стара и почти все время проводила в местах с более теплым климатом, но
когда возвращалась, первым делом приходила к нему в гости.
 Во время одного из ее приездов Джордж уныло произнес: - Она меня
доконала. Я вступаю в следующем году в легислатуру. Как дед, говорит она,
так и внук.
 - Как дед... - Эндрю в неуверенности умолк.
 - Я хотел сказать, что я, Джордж, внук, стану как Сэр, мой дед,
который когда-то был членом легислатуры.
 - Было бы приятно, Джордж, - сказал Эндрю, - если бы Сэр был все
еще... - Он запнулся, потому что не хотел произносить "В рабочем
состоянии". Слова казались неподходящими.
 - Жив, - подсказал Джордж. - Да, я тоже иногда вспоминаю старикана.
 Потом Эндрю думал об этом разговоре. Он уже заметил в разговорах с
Джорджем неуклюжесть своей речи. С тех пор как в Эндрю вложили
первоначальный словарь, язык каким-то образом изменился. К тому же Джордж
использовал бытовые обороты речи, а Сэр и Маленькая Мисс - нет. С чего это
он назвал Сэра стариканом, когда ясно, что это слово неподходящее?
 Книги не могли ему помочь. они были старые и посвящены в основном
резьбе по дереву, вопросам искусства и мебельного дизайна. Книг же о языке
и поведении людей у него не было.
 Он тут же решил, что должен поискать нужные книги, а как свободный
робот почувствовал, что не обязан спрашивать на это разрешение Джорджа. Он
придет в город и отыщет библиотеку. Это было победоносное решение, и он
почувствовал, как его электропотенциал поднимается все выше, и ему
пришлось сбросить избыток на катушку сопротивления.
 Он одел свой полный костюм, не позабыв даже деревянную цепочку на
плече. Он предпочел бы блестящий пластик, но Джордж сказал, что дерево
гораздо более подходящий материал, и что полированный кедр к тому же
значительно дороже.
 Он отошел от дома на сотню футов, когда все нарастающее сопротивление
заставило его остановиться. Он отключил от цепи катушку сопротивления, а
когда этого показалось недостаточно, вернулся в свой дом и на листке
бумаги четко написал: "Я ушел в библиотеку", а затем положил записку на
видное место на рабочем столе.



 10

 Эндрю так и не нашел библиотеку. Он изучил карту. Он знал дорогу, но
не то, как все выглядит в действительности. Окружающее совсем не сходилось
с символами на карте, и он в нерешительности остановился. В конце концов
он пришел к выводу, что, должно быть, пошел неправильным путем, потому что
все вокруг выглядело странно и непонятно.
 Он прошел мимо нескольких уличных роботов, но к тому времени, когда
он решил разузнать дорогу, ни одного из них поблизости не оказалось.
Машина проехала, не остановившись. Он стоял в задумчивости, что внешне
выглядело как спокойная неподвижность, и тут увидел, как через площадь в
его сторону идут двое людей.
 Он повернулся им навстречу, и они тоже изменили направление, чтобы
подойти к нему. За секунду до этого они громко разговаривали и он слышал
их голоса, но теперь они шли молча. У них был тот вид, который Эндрю
ассоциировал у людей с неуверенностью. Они были молоды, но не очень. Лет
двадцать, наверное? Эндрю не умел оценивать возраст.
 - Не укажете ли вы мне путь в городскую библиотеку, сэры? - спросил
Эндрю.
 Один из них, который был повыше, и чья высокая шляпа удлиняла его еще
больше, придавая почти гротескный вид, сказал, но не Эндрю, а другому:
 - Это робот.
 У другого были мясистый нос и тяжелые веки. Он ответил, но не Эндрю,
а первому:
 - Он носит одежду.
 Высокий щелкнул пальцами:
 - Это свободный робот. У семь Чарни есть такой робот, что никому не
принадлежит. Иначе почему он одет?
 - Спроси его, - сказал носатый.
 - Ты робот семьи Чарни? - спросил высокий.
 - Я Эндрю Мартин, сэр, - ответил Эндрю.
 - Прекрасно. Тогда разденься. Роботы не носят одежду. - Он повернулся
к другому: - Отвратительное зрелище. Ты только посмотри на него.
 Эндрю замер. Он так давно не слышал приказа, да еще высказанного
таким тоном, что его схемы второго закона моментально заблокировались.
 - Снимай одежду, - сказал высокий. - Я тебе приказываю.
 Эндрю начал медленно раздеваться.
 - Бросай ее на землю, - сказал высокий.
 - Если он ничей, - сказал носатый, - то он может стать нашим столь же
просто, как и чьим-то.
 - В любом случае, - отозвался высокий, - кто станет возражать против
того, что мы делаем. Мы же ничью собственность не портим... Встань на
голову, - велел он.
 - Голова не предназначена для того... - начал Эндрю.
 - Это приказ. Если не знаешь, как это сделать, все равно попробуй.
 Эндрю снова помедлил, затем наклонился и поставил голову на землю. Он
попытался задрать ноги, но тут же тяжело упал.
 - А теперь лежи, - сказал высокий. - Мы можем разобрать его на части,
- предложил он другому. - Никогда не доводилось роботов разбирать?
 - А он позволит?
 - А как он может не позволить?
 Эндрю никак не смог бы им помешать, если бы они достаточно строго
приказали ему не сопротивляться. Второй закон повиновения имел
преимущество над третьим законом самосохранения. В любом случае он не мог
защитить себя, опасаясь случайно нанести им вред, а это означало нарушение
первого закона. При мысли об этом все его подвижные части слегка сжались,
и он вздрогнул.
 Высокий подошел и пнул его ногой. - Тяжелый. Похоже, без инструментов
нам не обойтись.
 - Можно приказать ему самого себя разобрать, - сказал носатый. -
Веселое будет зрелище.
 - Да, - задумчиво произнес высокий, - только пусть сначала отойдет в
сторону от дороги. Если кто-нибудь пойдет мимо...
 Но они опоздали. Кто-то действительно шел мимо, и это был Джордж. С
того места, где он лежал, Эндрю видел, как Джордж поднялся в отдалении на
небольшой холмик. Ему хотелось как-то подать Джорджу знак, но последний
приказ был "лежать".
 Тут Джордж побежал и вскоре был рядом, немного запыхавшись. Молодые
люди немного отошли и выжидательно остановились.
 - Эндрю, у тебя какая-то неисправность? - с тревогой спросил Джордж.
 - Я в рабочем состоянии, Джордж.
 - Тогда встань. Что с твоей одеждой?
 - Этот твой робот, дядя? - спросил высокий.
 Джордж резко обернулся. - Это ничей робот. Что здесь происходит?
 - Мы вежливо попросили его снять одежду. А тебе какое дело, раз он не
твой?
 - Что они с тобой сделали, Эндрю? - спросил Джордж.
 - В их намерения входило каким-то образом разобрать меня, - ответил
Эндрю. - Они собирались отвести меня в укромное место и приказать
разобрать самого себя.
 Джордж посмотрел на парней. Его подбородок задрожал. Парни больше не
пятились. Они улыбались. Высокий весело спросил: - И что же ты собираешься
сделать, старый козел? Напасть на нас?
 - Нет, - сказал Джордж, - самому мне делать ничего не надо. Этот
робот жил в моей семье больше семидесяти лет. Он знает нас, и мы для него
гораздо дороже, чем кто-либо другой. Я просто скажу ему, что вы угрожаете
моей жизни и собираетесь меня убить. Я попрошу его защитить меня. Выбирая
между вами и мной, он выберет меня. Знаете, что от вас останется, когда он
до вас доберется?
 Парни неуверенно попятились.
 - Эндрю, - резко произнес Джордж. - Я в опасности, мне угрожают эти
двое парней. Подойди к ним!
 Эндрю шагнул вперед, парни не стали ждать и рванули прочь.
 - Все в порядке, Эндрю, успокойся. - сказал Джордж. Он сильно
переволновался. Он давно уже перешагнул тот возраст, когда был в состоянии
выяснять отношения с одним противником, не говоря уже о двух.
 - Я не мог причинить им вреда, Джордж, - сказал Эндрю. - Я же видел,
что они не нападали.
 - А я и не приказывал тебе атаковать их. Я всего лишь велел тебе
подойти к ним. Все остальное сделал страх.
 - Как могут люди бояться роботов?
 - Это застарелая болезнь человечества, одна из тех, от которых оно
еще не избавилось. Но это пустяки. Какой дьявол тебя сюда занес, Эндрю? Я
уже собирался вернуться и нанять вертолет, но вовремя увидел тебя. Как
тебе могло прийти в голову отправиться в библиотеку? Я принес бы любые
нужные книги.
 - Но я же... - начал Эндрю.
 - Свободный робот. Да, да. Ну, хорошо, и что же ты собирался взять в
библиотеке?
 - Мне хотелось больше узнать о людях, о мире, обо всем. И о роботах,
Джордж. Я хочу написать историю роботов.
 - Ладно, пойдем домой... - сказал Джордж. - Только подбери сначала
свою одежду. Эндрю, есть миллион книг по роботехнике, и в каждой описана
история этой науки. Мир уже переполнен не только роботами, но и
информацией о роботах.
 Эндрю покачал головой, воспроизводя недавно усвоенный человеческий
жест.
 - Не историю роботехники, Джордж. Историю _р_о_б_о_т_о_в, написанную
роботом. Я хочу объяснить, что думают роботы о том, что случилось с тех
пор, как первые из них стали жить и работать на Земле.
 Брови Джорджа приподнялись, но он ничего не ответил.



 11

 Маленькой Мисс недавно исполнилось восемьдесят три года, но ее
энергия и решительность с годами не убавились. Она чаще размахивала своей
тростью, чем опиралась на нее.
 Она выслушала рассказ с яростным негодованием.
 - Это ужасно, Джордж, - сказала она. - Кто эти молодые бандиты?
 - Не знаю. Какое это имеет значение? В конце концов они его не
повредили.
 - Но могли. Ты юрист, Джордж, и если ты отошел от дел состоятельным
человеком, то лишь благодаря таланту Эндрю. Это о н заработал те деньги,
что заложили основу всего, что у нас есть. Он обеспечил целостность нашей
семьи, и я не позволю обращаться с ним, как с надувной игрушкой.
 - Так что же ты от меня хочешь, мама? - спросил Джордж.
 - Я ведь сказала, что ты юрист. Разве ты не слышал? Ты должен как-то
организовать судебное разбирательство и вынудить региональные суды
объявить о правах роботов, провести через легислатуру необходимые
законопроекты и не оставлять дела вплоть до Всемирного суда, если
потребуется. Я стану следить за этим, Джордж, и не потерплю никаких
уверток.
 Она не шутила, и то, что началось как способ успокоить разгневанную
старую леди, разрослось в дело, достаточно юридически запутанное, чтобы
сделать его интересным. Как старший партнер фирмы "Фейнголд и Чарни",
Джордж разрабатывал стратегию, но оставлял черновую работу младшим
партнерам, в том числе солидную ее часть своему сыну Полу, который тоже
был членом фирмы, и почти ежедневной обязанностью которого стало
докладывать обо всем бабушке. Та, в свою очередь, каждый день обсуждала
дела с Эндрю.
 Сам Эндрю тоже был глубоко вовлечен. Его работа над книгой о роботах
была снова отложена, потому что теперь он продирался сквозь дебри
различных толкований законов, и даже иногда давал робкие советы.
 Однажды он сказал:
 - Джордж говорил мне в тот день, что люди всегда боялись роботов.
Пока такая боязнь останется, судьи и юристы вряд ли будут стараться в их
пользу. Не следует ли что-нибудь сделать для создания нужного
общественного мнения?
 С этого момента Пол работал с судьями, а Джордж взялся за публику.
Это давало ему преимущества неофициального лица, и он даже зашел настолько
далеко, что несколько раз облачался в новомодную просторную одежду,
которую обозвал драпировкой. Пол сказал ему:
 - Только не появляйся в ней на людях, папа.
 - Попробую этого не делать, - уныло отозвался Джордж.
 При случае он обратился к участниками ежегодного сбора редакторов
голографического телевидения, и, в частности, сказал:
 - Если, согласно второму закону, мы можем требовать от любого робота
неограниченного подчинения во всех отношениях, кроме нанесения вреда
человеку, то в таком случае _л_ю_б_о_й_ человек имеет опасную власть над
л_ю_б_ы_м_ роботом. Кроме того, поскольку второй закон приоритетнее
третьего, _л_ю_б_о_й_ человек может использовать закон подчинения для
преодоления закона самосохранения. Он может приказать любому роботу
повредить или даже уничтожить себя по любому поводу, или даже безо всякого
повода.
 Разве это справедливо? Разве мы обращаемся так с животными? Даже
неодушевленный предмет, который хорошо нам служит, имеет право на бережное
обращение. А робот не бесчувственный предмет, и даже не животное. Он
достаточно хорошо мыслит, чтобы с нами разговаривать, спорить и шутить.
Можем ли мы обращаться с ними, как c друзьями, можем ли работать вместе с
ними, и не предоставить им хотя бы часть плодов этой дружбы, часть выгоды
от сотрудничества?
 Если человек имеет право дать роботу приказ, который не подразумевает
причинение вреда другому человеку, то он должен обладать и таким
достоинством, чтобы не отдавать роботу приказ, наносящий вред роботу, если
только этого абсолютно не требует безопасность человека. С большей властью
приходит и большая ответственность, и если у роботов есть три закона,
защищающие людей, разве чрезмерна просьба о том, чтобы и у людей были
один-два закона, защищающие роботов?
 Эндрю оказался прав. Именно борьба за общественное мнение оказалась
ключевым моментом при рассмотрении дела в суде и легислатуре, и в конце
этого рассмотрения был принят закон, запрещающий при определенных условиях
отдавать приказы, вредящие роботам. В него все время вносились бесконечные
поправки, а наказание за его нарушение совершенно не соответствовало
последствиям, но принцип был установлен. Окончательное рассмотрение закона
во Всемирном суде проходило в день смерти Маленькой Мисс.
 Это не было совпадением. Маленькая Мисс отчаянно боролась за жизнь,
пока шли последние дебаты, и скончалась лишь после того, как узнала о
победе. Ее последняя улыбка была обращена к Эндрю. Ее последние слова
были: "Мы любили тебя, Эндрю".
 Она умерла, держа его за руку, а ее сын, невестка и внуки стояли в
почтительном отдалении.



 12

 Секретарь вышел во внутреннее помещение офиса, и Эндрю принялся
терпеливо ждать. Секретарь мог бы воспользоваться голографическим
видеофоном, но для него, несомненно, было бы не по-человечески (или,
возможно, не по-роботски) иметь дело в другим роботом, а не с человеком.
 Эндрю убивал время, обдумывая этот вопрос. Можно ли выражение
"по-роботски" использовать как аналог выражения "По-человечески", если
"по-человечески" стало метафорическим термином, сильно отличающимся от
своего исходного буквального смысла по отношению к роботам - или, скажем,
к женщинам?
 Подобные проблемы часто возникали при работе над книгой о роботах.
Обдумывание предложений для выражения всех сложных мыслей, несомненно,
обогатило его словарь.
 Время от времени кто-нибудь заходил в комнату посмотреть на него, и
он не отводил глаз. Он спокойно глядел на вошедшего, и каждый из них после
этого начинал смотреть в сторону.
 Наконец к нему вышел Пол Чарни. Он выглядел удивленным, вернее,
должен был бы выглядеть, если бы Эндрю мог уверенно различать выражения
лиц. Пол обильно пользовался косметикой, употребление которой мода
диктовала для обоих полов, и хотя она и придавала четкость и твердость
несколько мягким чертам его лица, Эндрю не одобрял этого. Он обнаружил,
что выражение неодобрения к людям, если не высказывать его словами, не
вызывает в нем большого смущения. Он мог даже выразить это неодобрение
письменно. Он был уверен, что не был на это способен всегда.
 - Заходи, Эндрю, - сказал Пол. - Извини, что заставил тебя ждать, но
было одно дело, которое нужно было обязательно закончить. Заходи. Ты
передал, что хочешь поговорить со мной, но я не знал, что ты имел в виду
разговор здесь, а не дома.
 - Если ты занят, пол, я готов подождать еще.
 Пол взглянул на игру движущихся теней на настенном диске, служившем
часами, и сказал:
 - У меня есть немного времени. Ты пришел пешком?
 - Нанял автомобиль.
 - Проблем не было? - спросил Пол с искренней озабоченностью.
 - Я не ожидал никаких проблем. Мои права защищены.
 Пол еще больше встревожился.
 - Эндрю, я же объяснял, что наличие такого закона не обязывает к его
применению, по крайней мере в большинстве случаев... и если ты настаиваешь
на том, чтобы носить одежду, то когда-нибудь нарвешься на неприятность -
как в тот первый раз.
 - И единственный, Пол. Мне очень жаль, что ты огорчен.
 - Хорошо, посмотри на это с другой стороны. Ты уже стал буквально
живой легендой, Эндрю, и во многих отношениях представляешь слишком
большую ценность, чтобы иметь право рисковать собой... Как придвигается
книга?
 - Уже приближаюсь к концу, Пол. Издатель очень доволен.
 - Отлично!
 - Не знаю, доволен ли он книгой самой по себе. Мне кажется, он
надеется продать много экземпляров оттого, что она написана роботом. И
именно это его радует.
 - Боюсь, он всего лишь человек.
 - Меня это не огорчает. Пусть книга продается по любой причине,
потому что это принесет деньги, которые я смогу использовать.
 - Бабушка завещала тебе...
 - Маленькая Мисс была щедра, и я уверен, что смогу рассчитывать на
помощь семьи и в будущем. Но чтобы продвинуться на следующий шаг, я хочу
воспользоваться гонораром от книги.
 - И каков же этот следующий шаг?
 - Я хочу встретиться с главой "Ю.С.Роботс". Я пытался договориться с
ним о встрече, но пока что не смог до него добраться. Корпорация не стала
сотрудничать со мной, когда я писал книгу, так что, как ты понимаешь, я не
удивлен.
 Пол явно развеселился.
 - И ты еще надеялся на сотрудничество! Они же не помогали нам в
борьбе за права роботов, и ты сам способен увидеть причину. Дай роботам
права, и люди не захотят покупать их.
 - Все равно, - сказал Эндрю. - Если ты позвонишь им, то, возможно,
договоришься о встрече для меня.
 - Я у них не более популярен, чем ты.
 - А если ты намекнешь им, что встретившись со мной, они обезглавят
кампанию за упрочение прав роботов, которую ведет "Фейнголд и Чарни"?
 - А разве это не будет ложью, Эндрю?
 - Конечно, Пол, но я же не в состоянии лгать. Поэтому позвонить
должен ты.
 - Ах, вот как, ты не можешь лгать, но можешь заставить солгать меня.
Так, что ли? Эндрю, ты непрерывно становишься все больше похож на
человека!



 13

 Встречу оказалось устроить непросто, даже воспользовавшись достаточно
авторитетным, по общему мнению, именем Пола.
 Но в конце концов они договорились, после чего Харли
Смайве-Робертсон, который по материнской линии происходил от самого
основателя корпорации и писал свою фамилию через черточку, чтобы на это
указывать, заметно обеспокоился. Он уже приближался к пенсионному
возрасту, и весь срок пребывания на посту президента компании занимался
вопросом о правах роботов. Его седеющие волосы поредели на макушке, на
лице не было косметики, и время от времени он бросал на Эндрю
неприязненные взгляды.
 - Сэр, - сказал Эндрю, - почти столетие назад Мертон Мански из вашей
корпорации сказал мне, что математические расчеты, на основании которых
создаются позитронные схемы, оказались слишком сложными для получения
любых решений, кроме приблизительных, и что, следовательно, мои
возможности не были полностью предсказуемыми.
 - Это было век тому назад. - Смайве-Робертсон помедлил и ледяным
тоном добавил: - Сэр. Сейчас это утверждение неверно. Наши роботы
изготовляются очень точно, и их тренируют для выполнения именно той
работы, для которой создают.
 - Верно, - отозвался Пол, который пришел для того, как он говорил,
чтобы убедиться, что корпорация ведет честную игру. - И в результате моему
секретарю необходимо растолковывать каждый его шаг, если случается, что
его действия должны хоть немного отличаться от привычных.
 - Вам стало бы гораздо неприятнее, начни он импровизировать.
 - Выходит, - сказал Эндрю, - вы больше не делаете роботов вроде меня,
гибких и приспосабливающихся?
 - Нет.
 - Исследования, которые я провел во время написания своей книги, -
сказал Эндрю, - показали, что я на сегодня старейший из активно
действующих роботов.
 - Старейший сейчас, - сказал Смайве-Робертсон, - и старейший вообще.
И останетесь таким навсегда. После двадцати пяти лет работы роботы ни на
что не годны. Их отзывают на заводы и заменяют новыми моделями.
 - Ни один из производимых _с_е_й_ч_а_с_ роботов непригоден через
двадцать пять лет, - с удовлетворением отметил Пол. - В этом отношении
Эндрю - исключительное явление.
 Эндрю, возвращаясь к намеченной для себя цели, сказал:
 - Как старейший и наиболее способный к изменениям робот в мире, я
хочу спросить, не являюсь ли я достаточно необычным, чтобы рассчитывать на
особое отношение компании?
 - Ни в коем случае, - ледяным тоном произнес Смайве-Робертсон. - Ваша
необычность - помеха для компании. Если бы вас в свое время сдали в
аренду, а не продали по какому-то недоразумению, то вас бы уже
давным-давно заменили.
 - Но в этом-то и дело, - сказал Эндрю. - Я - свободный робот и владею
сам собой. Поэтому я пришел к вам и прошу меня заменить. Вы не можете
этого сделать без согласия владельца. Сейчас подобное согласие включается
в условия контракта на аренду робота, но в мое время это не было сделано.
 Смайве-Робертсон был одновременно и удивлен, и заинтригован, поэтому
некоторое время все молчали. Эндрю стал разглядывать висящую на стене
голографию. Это была посмертная маска Сьюзен Келвин, святого патрона всех
роботехников. Она умерла почти двести лет назад, но работая над книгой,
Эндрю так хорошо ее узнал, что был почти готов убедить себя, что встречал
ее живой.
 - Как я смогу заменить вас на самого себя? - спросил
Смайве-Робертсон. - Если я заменю вас как робота, то как я смогу признать
нового робота владельцем самого себя, то есть вас, если из-за самого факта
замены вы перестанете существовать? - Он мрачно усмехнулся.
 - Все гораздо проще, - вмешался Пол. - Ядро личности Эндрю - его
позитронный мозг, и это единственная часть, которая не может быть заменена
без создания нового робота. Следовательно, позитронный мозг и есть
Эндрю-владелец. Любая другая часть робота может быть замещена без
воздействия на его личность, а сами эти другие части являются личной
собственностью мозга. Я бы сказал, что Эндрю хочет снабдить свой мозг
новым телом.
 - Совершенно верно, - спокойно произнес Эндрю. Он повернулся к
Смайве-Робертсону. - вы ведь изготовляете андроидов, не так ли? Роботов,
имеющих внешность человека вплоть до текстуры кожи?
 - Да, - сказал Смайве-Робертсон. - Они отлично работают, обладая
кожей и сухожилиями из синтетических волокон. Они практически не содержат
металл, кроме как в мозге, и в то же время прочти так же прочны, как
металлические. Даже прочнее при равном весе.
 Пол заинтересовался.
 - Я этого не знал. И сколько их сейчас на рынке?
 - Ни одного, - сказал Смайве-Робертсон. - Они гораздо дороже
металлических моделей, а исследование рынка показало, что они не будут
пользоваться спросом, потому что очень похожи на людей.
 - Но, как мне кажется, корпорация хранит полученный опыт, - сказал
Эндрю. - В таком случае хочу попросить, чтобы меня заменили на робота их
органики, на андроида.
 Пол удивился.
 - Великий боже! - воскликнул он.
 Смайве-Робертсон насторожился.
 - Это совершенно невозможно!
 - Почему же невозможно? - спросил Эндрю. - Разумеется, я заплачу
любую сумму в разумных пределах.
 - Мы не изготовляем андроидов, - сказал Смайве-Робертсон.
 - Вы решили н е изготовлять андроидов, - быстро вмешался Пол. - Это
вовсе не равносильно тому, что вы не умеете их делать.
 - Все равно, - сказал Смайве-Робертсон. - Изготовление андроидов
противоречит общественной политике.
 - Закон этого не запрещает, - заметил Пол.
 - Пусть так, но мы не производим их, и не станем производить.
 Пол прокашлялся.
 - Мистер Смайве-Робертсон, - сказал он. - Эндрю - свободный робот,
попадающий под сферу действия закона, гарантирующего права роботов. Думаю,
вы сознаете это?
 - Слишком хорошо.
 - Этот робот, являясь свободным роботом, решил носить одежду. Это
привело к тому, что ему часто наносят оскорбления люди, несмотря на закон,
запрещающий оскорблять роботов. Трудно преследовать по закону за
расплывчатые оскорбления, которые не встречают всеобщего неодобрения тех,
кто определяет виновность или невиновность.
 - "Ю.С.Роботс" понимала это с самого начала. Фирма же вашего отца, к
сожалению, нет.
 - Моего отца уже нет в живых, - сказал Пол. - Но теперь я вижу, что
здесь мы имеем явное оскорбление и явный объект этого оскорбления.
 - О чем это вы? - спросил Смайве-Робертсон.
 - Мой клиент Эндрю Мартин - а он только что стал моим клиентом -
свободный робот, который имеет право просить "Ю.С.Роботс энд Мекэникл Мэн
Корпорейшн" об удовлетворении своего права на замену, которое корпорация
предоставляет любому, владеющему роботом более двадцати пяти лет. Более
того, корпорация настаивает на такой замене.
 Пол улыбнулся, оказавшись в своей стихии. Он продолжил:
 - Позитронный мозг моего клиента является владельцем тела моего
клиента - которое заведомо старше двадцати пяти лет. Позитронный мозг
требует замены тела и предлагает любую разумную цену за тело андроида в
качестве таковой замены. Отказываясь выполнить его просьбу, вы тем самым
наносите оскорбление моему клиенту, и мы подаем на вас в суд.
 Хотя общественное мнение, как обычно, и не будет расположено
поддержать иск, поданный роботом, могу вам напомнить, что "Ю.С.Роботс" в
целом не имеет популярности. Даже те, кто больше всего использует роботов
и получает от этого выгоду, относится к корпорации с недоверием. Это может
быть отголоском тех дней, когда роботобоязнь имела широкое
распространение, а может происходить и от возмущения против власти и
богатства корпорации, имеющей мировую монополию. Какова бы ни была
причина, недовольство существует, и, я думаю, вы понимаете, что лучше не
доводить дело до суда, в особенности потому, что мой клиент богат и
проживет еще не одно столетие, и у него будут и причины, и возможности
вести борьбу бесконечно.
 Смайве-Робертсон медленно побагровел.
 - Вы пытаетесь заставить мен я...
 - Я ни к чему вас не принуждаю, - сказал Пол. - Если вы собираетесь
отказаться выполнить разумную просьбу моего клиента, то можете сделать это
совершенно свободно, и мы уйдем, не произнеся больше ни слова... Но мы
подадим иск, на что имеем полное право, и в конце концов вы обнаружите,
что проиграли.
 - Ну, что же... - произнес Смайве-Робертсон и замолк.
 - Я вижу, вы склонны принять нашу просьбу, - сказал Пол. - Вы
колеблетесь, но в конце концов придете к этому. Позвольте, в таком случае,
заверить вас еще в одном. Если в процессе переноса позитронного мозга
моего клиента из его нынешнего тела в новое, органическое, ему будет
нанесено хотя бы малейшее повреждение, я не успокоюсь до тех пор, пока не
нанесу корпорации максимальный вред. Если будет надо, я предприму все
возможные шаги, чтобы настроить общественное мнение против корпорации - в
том случае, если платиноиридиевую сущность моего клиента хотя бы
поцарапают. - Он повернулся к роботу. - Ты согласен со всем этим, Эндрю?
 Эндрю не отвечал целую минуту. Согласие было бы равносильно одобрению
лжи, подлогу и издевательству над человеком. Но не нанесению физического
вреда, напомнил он себе, только не этому.
 И в конце концов он выдавил слабое "да".



 14

 Это было похоже на не ощущения, которые он испытывал, когда его
впервые собрали. Сначала в течение дней, потом недель, потом месяцев Эндрю
чувствовал себя каким-то образом не самим собой, и простейшие действия
продолжали вызвать у него затруднения.
 Пол был в ярости.
 - Они повредили тебя, Эндрю. Мы должны подать иск.
 Эндрю пока говорил очень медленно.
 - Не надо. Ты не сможешь доказать... умышленное... п-п-п...
 - Повреждение?
 - Повреждение. Кроме того, я стал сильнее, лучше. Это тр-тр-тр...
 - Тревога?
 - Травма. В конце концов, я раньше не имел опыта таких
оп-оп-операций.
 Эндрю мог ощущать свой мозг изнутри. Никому другому это не было
доступно. Он знал, что с ним все в порядке, и в течение месяцев, которые
ему потребовались для развития координации движений и обратной связи от
тела к мозгу, он целые часы проводил перед зеркалом.
 Не совсем человек! Лицо неподвижное - слишком неподвижное - а
движения чересчур дергающиеся. Им не хватало беспечной легкости
человеческих движений, но, возможно, это со временем придет. По крайней
мере, он сможет носить одежду и не бросаться в глаза из-за причудливой
неестественности металлического лица над воротничком.
 Настал день, когда он сказал:
 - Я собираюсь снова начать работать.
 - Это означает, что ты в полном порядке, - рассмеявшись, сказал Пол.
- И чем же ты хочешь заняться? Написать новую книгу?
 - Нет, - серьезно ответил Эндрю. - Я живу слишком долго и не могу
позволить какой-либо одной профессии схватить меня за горло и не
отпускать. Было время, когда я был преимущественно художником, и я до сих
пор способен вернуться к этому занятию. И было время, когда я был
историком, и этот путь для меня тоже открыт. Но сейчас я хочу стать
робобиологом.
 - Робопсихологом, ты хочешь сказать?
 - Это подразумевает изучение позитронного мозга, а у меня пока что
нет желания с этим связываться. Робобиолог, как мне кажется, будет
исследовать работу тела, присоединенного к мозгу робота.
 - А разве это не роботехника?
 - Роботехник работает с металлическим телом. Я же стану изучать
органическое гуманоидное тело, которым обладаю лишь я один, насколько мне
известно.
 - Ты сужаешь свою область, - задумчиво произнес Пол. - Как художник
ты был волен выбирать любую концепцию, как историк ты занимался в основном
роботами, став же робобиологом, ты сможешь изучать лишь самого себя.
 Эндрю кивнул.
 - Вроде бы так.
 Ему пришлось начать с азов, потому что он ничего не знал об обычной
биологии и почти ничего о научных методах. Он стал завсегдатаем библиотек,
где целыми часами просиживал за электронными каталогами. В одежде он
выглядел совершенно нормально. Те немногие, кто знал, что он робот, никак
с ним не общались.
 Он пристроил к дому комнату для лаборатории, а его библиотека
постоянно росла.
 Прошли годы, и однажды Пол пришел к нему и сказал:
 - Жаль, что ты больше не работаешь над историей роботов. Как я понял,
"Ю.С.Роботс" начинает проводить совершенно новую политику.
 Пол постарел, и его изношенные глаза были заменены фотооптическими
ячейками. В этом смысле он стал ближе к Эндрю.
 - И что же они задумали? - спросил Эндрю.
 - Они изготовили центральные компьютеры - в действительности
гигантские позитронные мозги - которые по микроволновой связи управляют
роботами, от дюжины до тысяч сразу. У самих роботов мозга нет вообще. Они
стали придатками огромного компьютера, и теперь обе части фактически
разделены.
 - И это более эффективно?
 - Корпорация утверждает, что да. Однако это новое направление
разработал незадолго до смерти Смайве-Робертсон, и по моему мнению, это
реакция на твое существование. "Ю.С.Роботс" решила, что больше не стоит
изготовлять роботов, которые в состоянии причинить ей беспокойство, как
это сделал ты, поэтому они разделили мозг и тело. У мозга не будет тела,
которое он захочет заменить; у тела не будет мозга, чтобы желать хоть
что-нибудь.
 - Просто поразительно, Эндрю, - продолжил Пол, - то влияние, которое
ты оказал на историю роботов. Твои художественные способности побудили
корпорацию сделать роботов более точными и специализированными, твоя
свобода привела к принятию закона о правах роботов, а твоя настойчивость в
получении андроидного тела заставила корпорацию переключиться на
разделение мозга и тела.
 - Мне кажется, - сказал Эндрю, - что корпорация закончит тем, что
создаст один гигантский мозг, контролирующий несколько миллиардов тел. Все
яйца окажутся в одной корзине. И совсем нецелесообразно.
 - Думаю, что ты прав, - сказал Пол, - но по-моему, на это потребуется
не менее столетия, и я не проживу так долго. Практически, я могу не дожить
и до следующего года.
 - Пол! - с тревогой воскликнул Эндрю.
 Пол пожал плечами.
 - Мы смертны, Эндрю. Мы не такие, как ты. Это не так уж важно, но
достаточно, чтобы заверить тебя вот в чем. Я последний из рода Чарни. Есть
дальние родственники по линии сестры моей бабушки, но они не в счет.
Деньги, которые я лично контролирую, будут завещаны тебе, поэтому на то
время, на которое можно предвидеть будущее, ты останешься экономически
независим.
 - В этом нет необходимости, - с трудом произнес Эндрю. Прожив столько
лет, он до сих пор не мог примириться со смертью в семье Чарни.
 - Давай не будем спорить, - сказал Пол. - Чему быть, того не
миновать. Над чем ты сейчас работаешь?
 - Я разрабатываю систему, позволяющую андроиду - то есть мне -
получать энергию не от атомных батарей, а от сжигания углеводородов.
 Пол удивленно приподнял брови.
 - И им придется дышать и есть?
 - Да.
 - И давно ты это изобретаешь?
 - Теперь уже давно. И думаю, что мне удалось придумать подходящую
камеру сгорания, в которой расщепление контролируется катализатором.
 - Но зачем, Эндрю? Ведь атомные батареи несравненно лучше.
 - В некоторых отношениях, возможно и лучше, но ведь вы ими не
пользуетесь.



 15

 Времени потребовалось много, но оно у Эндрю было. Сначала он не хотел
ничего начинать, пока Пол не умрет спокойно.
 Со смертью пра-правнука Сэра Эндрю почувствовал себя еще более
подверженным опасностям враждебного мира, и потому с еще большей
решительностью двинулся по избранному давным-давно пути.
 Все же он не был совсем одинок. Пусть человек умер, но фирма
"Фейнголд и Чарни" продолжала существовать, потому что корпорации смертны
не более, чем роботы. Фирма получила указания и невозмутимо им следовала.
Став на основании завещания частичным владельцем юридической фирмы, Эндрю
продолжал оставаться богатым. А в обмен на вносимую ежегодно солидную
сумму "Фейнголд и Чарни" согласилась заниматься правовыми аспектами новой
камеры сгорания.
 Когда настало время совершить визит в "Ю.С.Роботс", Эндрю пошел один.
Когда-то он ходил к ним с Сэром, другой раз с Полом. На этот, третий раз,
он был один и имел внешность человека.
 "Ю.С.Роботс" изменилась. Заводы компании переместились на большие
орбитальные станции, повторив судьбу все возрастающего числа отраслей
промышленности. Вместе с ними на орбиту переместилось и множество роботов.
Земля стала все больше напоминать парк, ее население в миллиард человек
стабилизировалось, а из равного людям количества оставшихся на Земле
роботов возможно не более тридцати процентов имело независимый мозг.
 Научным директором корпорации оказался на этот раз Элвин Макдескью,
имевший смуглую кожу, темные волосы и остроконечную бородку. Выше пояса на
его теле не было никакой одежды кроме полоски ткани на груди, как того
требовала мода. Сам Эндрю аккуратно облачился в костюм, бывший в моде
несколько десятилетий назад.
 - Конечно же, я вас знаю, - сказал Макдескью, - я весьма рад вас
видеть. Вы наше самое знаменитое произведение, и жаль, что старый
Смайве-Робертсон был так настроен против вас. мы могли бы столько сделать
вместе.
 - Это не поздно сделать и сейчас, - заметил Эндрю.
 - По-моему, уже нет. Время ушло. Роботы жили на Земле более ста лет,
но все уже изменилось. Им придется вернуться в космос. А те, что
останутся, не будут иметь индивидуальный мозг.
 - Но есть я. А я остаюсь на Земле.
 - Верно. Но, кажется, в вас не очень-то много осталось от робота. С
какой новой просьбой вы пришли?
 - С просьбой помочь мне стать еще менее роботом. Поскольку я в
основном состою из органики, то желаю иметь органический источник энергии.
У меня с собой чертежи.
 Макдескью просмотрел их внимательно. Возможно, поначалу он и не
собирался этого делать, но потом напрягся и стал серьезным. В одном месте
он произнес: - Великолепная разработка. Кто это придумал?
 - Я, - Ответил Эндрю. Макдескью быстро взглянул на него и произнес: -
Это приведет к полной перестройке вашего тела, к тому же операция будет
экспериментальной, потому что подобные никогда раньше не делались. Я не
советую вам на это идти. Оставайтесь в том виде, какой вы есть.
 Лицо Эндрю было ограничено в демонстрации эмоций, но в голове его
четко проявилось раздражение.
 - Доктор Макдескью, вы не поняли самого главного. У вас нет другого
выбора, кроме как исполнить мою просьбу. Если подобные устройства могут
быть вмонтированы в мое тело, то с тем же успехом они могут быть
имплантированы и в тело человека. Тенденция к продлению человеческой жизни
путем установки протезов органов уже имеется. А устройств, превосходящих
те, что я создал или создаю, просто не существует.
 Дело обстоит таким образом, что я контролирую все патенты через фирму
"Фейнголд и Чарни". Мы вполне способны сами заняться этим бизнесом и
разработать такие типы протезных устройств, что это может кончиться
получением людей со многими свойствами роботов. В этом случае пострадает
ваш бизнес.
 Если, однако, вы прооперируете меня сейчас и согласитесь делать это
на сходных условиях и в будущем, вы получите разрешение на использование
патентов и станете контролировать технологию как роботов, так и
протезирования людей. Разумеется, исходное разрешение не будет выдано до
тех пор, пока первая операция не будет успешно проведена и не пройдет
достаточно времени для подтверждения того, что она действительно оказалась
успешной.
 Эндрю почти не чувствовал запретительных импульсов первого закона в
ответ на те жесткие условия, в которые он ставил человека. Он научился
понимать, что то, что первоначально похоже на жестокость, со временем
может обернуться добротой.
 Макдескью был ошеломлен.
 - Я не могу сам решать подобные вопросы, - сказал он. - Решение
должны вынести несколько человек, а на это потребуется время.
 - Я могу подождать разумное время, - сказал Эндрю, - но только
разумное время. - И он с удовлетворением подумал, что сам Пол не провел бы
дела лучше.



 16

 На обсуждение ушло разумное время, и операция оказалась успешной.
 - Я сильно возражал против операции, Эндрю, - сказал Макдескью, - но
не по тем причинам, что могли прийти тебе в голову. Я бы ничуть не был
против, если бы ее проводили на ком-то другом. Мне было страшно рисковать
т_в_о_и_м_ позитронным мозгом. Теперь, когда твои позитронные схемы
взаимодействуют с искусственными нервами, может оказаться трудным спасти
твой мозг в целости, если с телом что-то случится.
 - Я полностью доверял умению персонала "Ю.С.Роботс", - ответил Эндрю.
- И теперь я могу есть.
 - Да, ты можешь пить оливковое масло. Как мы тебе объясняли, это
будет означать периодическую очистку камеры сгорания. По-моему, достаточно
неприятная процедура.
 - Возможно. Если бы я не собирался пойти еще дальше. Вполне
осуществима и самоочистка. Практически я уже работаю над устройством,
которое будет перерабатывать твердую пищу, содержащую несгораемые фракции
- неперевариваемые, если можно так сказать, и которые будет необходимо
удалять.
 - Тогда тебе придется предусмотреть анус.
 - Да, его эквивалент.
 - И что еще, Эндрю.
 - Все остальное.
 - И половые органы?
 - Только если он мне потребуются. Мое тело - это холст, на котором я
намерен нарисовать...
 Макдескью ждал окончания предложения, и когда ему показалось, что его
не будет, закончил сам:
 - Человека?
 - Посмотрим, - сказал Эндрю.
 - Все это мелкие амбиции, Эндрю, - сказал Макдескью. - Ты лучше, чем
человек. Ты начал спускаться вниз с того момента, как выбрал органику.
 - Мой мозг не пострадал.
 - Нет. В этом я могу тебя заверить. Но послушай, Эндрю, весь прорыв в
производстве протезных устройств, который сделал возможным твои патенты,
связан в сознании людей с твоим именем. Ты - признанный изобретатель,
которому оказывают почести такому, какой ты есть. Для чего же продолжать
игру со своим телом?
 Эндрю промолчал.
 Дошла очередь и до почестей. Он стал членом нескольких научных
обществ, включая и то, что было посвящено основанной им науке, названной
им робобиологией, но которая позднее была переименована в протезологию.
 В стопятидесятилетнюю годовщину создания Эндрю в его честь был
устроен обед в здании "Ю.С.Роботс". И если Эндрю и усмотрел в этом
парадокс, то не высказал его.
 Пенсионер Элвин Макдескью специально приехал, чтобы занять место
председателя. Ему было девяносто четыре года, и он был жив лишь потому,
что имел протезирующие устройства, выполнявшие, кроме всего прочего,
функции печени и почек. Венцом обеда стал момент, когда Макдескью, после
короткой и эмоциональной речи, поднял бокал и провозгласил тост "за
150-летнего робота".
 К этому времени сухожилия на лице Эндрю были переделаны так, что он
уже был способен выражать определенные эмоции, но в течение всей церемонии
он просидел в мрачной неподвижности. Ему не нравилось быть
стопятидесятилетним роботом.



 17

 Пришло время, когда протезология вынудила Эндрю улететь с Земли. За
десятилетия, прошедшие после празднования его юбилея, Луна стала миром, во
всех отношениях, кроме силы тяжести, более похожим на Землю, чем сама
Земля, а ее подземные города были довольно плотно заселены.
 Протезирующие устройства там должны были работать при меньшей
гравитации, и Эндрю провел на Луне пять лет, работая с местными
протезологами над необходимыми адаптациями. В свободное от работы время он
бродил среди роботов, каждый из которых относился к нему с тем же
подобострастием, что и к людям.
 Он вернулся на Землю, где по сравнению с Луной были тишь и гладь, и
посетил контору "Фейнголд и Чарни" чтобы дать знать о своем возвращении.
 Нынешний глава фирмы, Саймон де Лонг, был удивлен.
 - Нам сообщили, - сказал он, - что ты возвращаешься, Эндрю (он едва
не сказал "мистер Мартин"), но мы не ждали тебя раньше следующей недели.
 - Я стал раздражительным, - резко произнес Эндрю. Ему не терпелось
высказаться. - На Луне, Саймон, я возглавлял исследовательскую группу из
двадцати ученых. Людей, разумеется. Я отдавал распоряжения, с которыми
никто не спорил. роботы на Луне считались со мной так же, как если бы я
был человеком. Почему же, в таком случае, я не человек?
 В глазах де Лонга появилась настороженность.
 - Мой дорогой Эндрю, - сказал он, - ты мне только что рассказал, что
и люди, и роботы относились к тебе, как к человеку. Следовательно, ты и
есть человек de facto.
 - Быть человеком de facto недостаточно. Я хочу, чтобы со мной не
только обращались как с человеком, но и законно признали таковым. Я хочу
быть человеком de jure.
 - Теперь это уже другой вопрос, - сказал де Лонг. - Здесь мы
столкнемся с человеческой предвзятостью и с тем несомненным фактом, что
как бы ты ни напоминал человека внешне, ты все же _н_е_ человек.
 - В каком смысле не человек? - спросил Эндрю. - Я имею внешность
человека и эквивалентные ему органы. Мои органы практически идентичны
некоторым из тех, что имеются у людей в качестве протезов. Я внес такой же
большой художественный, литературный и научный вклад в человеческую
культуру, как и любой из живущих сейчас людей. Чего же еще можно
требовать?
 - Лично я ничего больше не требую. Проблема в том, что для признания
тебя человеком потребуется акт Всемирной легислатуры. Если честно, то я не
верю, что это возможно.
 - С кем из легислатуры я могу поговорить?
 - Возможно, с председателем Комитета по науке и технике.
 - Ты можешь устроить встречу?
 - Вряд ли тебе нужен посредник. При твоем положении ты можешь...
 - Нет. Ее организуешь т ы. (Ему даже не пришло в голову, что он прямо
приказывает человеку. Он привык к этому на Луне). Я хочу, чтобы он знал,
что фирма "Фейнголд и Чарни" будет стоять за меня до конца.
 - Однако...
 - До конца, Саймон. За 173 года я тем или иным путем многое сделал
для процветания этой фирмы. В прошлом у меня были обязательства по
отношению к индивидуальным членам фирмы. Теперь они выполнены.
Обстоятельства изменились, и я требую, чтобы мне уплатили долги.
 - Я сделаю все, что смогу, - сказал де Лонг.



 18

 Председателем Комитета по науке и технике оказалась женщина из
Восточной Азии. Ее звали Чи Ли-Хсинг, и ее прозрачные одеяния (лишь легкой
дымкой скрывающие то, что она хотела скрыть) создавали впечатление, будто
она обернута в пластик.
 - Я с симпатией отношусь к вашему желанию обладать всеми правами
человека, - сказала она. - В истории были времена, когда за эти права
боролись целые группы населения планеты. Но каких, однако, прав вы можете
желать сверх того, чем уже обладаете?
 - Такой простой вещи, как право на жизнь. Робот может быть разобран в
любой момент.
 - Но человек тоже может быть в любой момент казнен.
 - Казнь может состояться только после приговора суда. Чтобы меня
разобрать, никакого суда не требуется. Для того, чтобы покончить со мной,
достаточно лишь слова человека, обладающего властью. Кроме того... кроме
того... - Эндрю отчаянно пытался не высказать в голосе мольбы, но
тщательная тренировка в овладении человеческими выражениями лица и
оттенками голоса оказала ему сейчас недобрую услугу. - Да, правда в том,
что я хочу быть человеком. Я хочу этого уже в течение жизни шести
поколений людей.
 Темные глаза Ли-Хсинг посмотрели на него с сочувствием.
 - Легислатура может принять закон, объявляющий вас человеком - и с
такой же легкостью издать другой закон, который признает человеком
каменную статую. Однако сделают ли они это в реальности, одинаково
вероятно и в первом случае, и во втором. Конгрессмены - такие же люди, как
и все остальные, и им тоже присущ элемент подозрительности к роботам.
 - Даже сейчас?
 - Даже сейчас. Мы все можем признать, что вы заслужили это право -
называться человеком, и все же останется страх создания нежелательного
прецедента.
 - Какого прецедента? Я единственный свободный робот из своей серии, и
других никогда не будет. Можете проконсультироваться в "Ю.С.Роботс".
 - "Никогда" - это очень долго, Эндрю - или, если вы так
предпочитаете, мистер Мартин - поскольку я с удовольствием удостаиваю вас
своего личного посвящения в люди. Вы увидите, что большинство не захочет
создавать прецедент, неважно каким бы малосущественным этот прецедент ни
был. Примите мое сочувствие, мистер Мартин, но я не могу вас обнадеживать.
И в самом деле...
 Она окинулась назад и наморщила лоб.
 - В самом деле, если страсти слишком накалятся, может возникнуть
определенное настроение в пользу той самой разборки, о которой вы
упоминали, как в самой легислатуре, так и вне ее. Избавиться от вас может
показаться простейшим методом решения дилеммы. Так что примите это во
внимание, прежде чем начать подталкивать события.
 - И никто не вспомнит о технике протезологии, которая почти полностью
связана со мной? - спросил Эндрю.
 - Быть может, это и покажется вам жестоким - никто. Или, если и
вспомнят, то направят против вас. Скажут, что вы сделали это только для
себя. Скажут, что это было частью кампании по роботизации людей или по
гуманизации роботов, то есть зло в любом случае. Вы еще никогда не были
объектом кампании политической ненависти, мистер Мартин, и я скажу, что
вас будут поносить и оскорблять в такой степени, что ни вы, ни я сейчас и
представить не можем, и что найдутся люди, которые всему этому поверят.
Мистер Мартин, оставьте свою жизнь в покое. - Она встала, и рядом с
фигурой сидящего Эндрю показалась маленькой, почти как ребенок.
 - Если я решу начать борьбу, - спросил он, - вы будете на моей
стороне?
 Она подумала, потом сказала:
 - Буду. До тех пор, пока смогу. Если в определенный момент такая
позиция станет угрожать моему политическому будущему, возможно, я откажусь
от нее, поскольку не считаю, что она лежит в основе моих убеждений. Я
стараюсь быть честной с вами.
 - Спасибо, и я не стану просить большего. Я намерен бороться,
несмотря на любые последствия, и прошу вашей помощи только до тех пор,
пока вы сможете ее предоставлять.



 19

 Это не было прямой схваткой. "Фейнголд и Чарни" рекомендовали
терпение, и Эндрю угрюмо пробурчал, что этого добра у него неограниченный
запас. Потом юристы начали кампанию по сужению и ограничению поля битвы.
 Они выдвинули проект закона, согласно которому люди с протезом сердца
освобождались от обязательств по уплате долгов на том основании, что
обладание роботизированным органом отрицает принадлежность к человечеству,
а вместе с ним и конституционные права человека.
 Они вели борьбу умело и упорно, проигрывая на каждом предпринятом
шагу, но всегда таким образом, что принятое решение было вынуждено
охватить максимально широкий круг последствий, а затем удерживали позиции
путем апелляций к Всемирному суду.
 На это потребовались годы и миллионы долларов.
 Когда было принято решение, окончательно похоронившее их
законопроект, де Лонг подвел итоги на торжественной вечеринке по случаю
столь знаменательного поражения. Эндрю, конечно же случайно, находился в
офисе компании.
 - Мы добились двух следствий, Эндрю, - сказал де Лонг, - оба из
которых хороши. Во-первых, мы установили, что любое количество посторонних
предметов внутри человеческого тела не мешает ему оставаться таковым.
Во-вторых, мы так настроили общественное мнение в этом вопросе, что теперь
люди горой стоят за широкую интерпретацию принадлежности к человечеству,
поскольку ни один из ныне живущих не оставляет надежды на то, что
протезология когда-нибудь продлит им жизнь.
 - И ты думаешь, что теперь легислатура поддержит мою просьбу?
 Де Лонг немного смутился.
 - Что касается этого, то тут я не могу быть оптимистом. Остается еще
один орган, который Всемирный суд использует как критерий принадлежности к
человечеству. У людей органический клеточный мозг, а у роботов -
платиноиридиевый позитронный, если он есть вообще. У тебя же, несомненно,
позитронный... Эндрю, не надо на меня так смотреть. Мы не знаем, как
продублировать работу клеточного мозга в искусственных структурах,
содержащих достаточно органики, чтобы удовлетворить требованию суда. Даже
ты не сможешь этого сделать.
 - И что же из этого следует?
 - Конечно, надо сделать новую попытку. Конгрессмен Ли-Хсинг и все
большее число других будут на нашей стороне. Президент, несомненно, примет
в этом вопросе сторону большинства в легислатуре.
 - А у нас есть большинство?
 - Нет, до этого очень далеко. Но оно сможет появиться, если люди
позволят перенести на тебя свое желание о широкой интерпретации
принадлежности к человечеству. признаюсь, что шанс невелик, но если ты не
хочешь сдаваться, мы должны на него поставить.
 - Я не хочу сдаваться.



 20

 Конгрессмен Ли-Хсинг сейчас была гораздо старше, чем в тот день,
когда Эндрю впервые с ней встретился. она давно уже не носила прозрачной
одежды. теперь ее волосы были коротко подстрижены, а одежда оставляла
такое впечатление, словно она соткана из отрезков коротких трубок. И все
же Эндрю придерживался, насколько позволяли рамки разумных пристрастий,
того стиля одежды, что преобладал во времена, когда он впервые оделся
столетие назад.
 - Мы продвинулись насколько смогли, Эндрю, - сказала она. - Попробуем
сделать еще одну попытку после парламентских каникул, но если честно,
поражение предопределено и нам придется сдаться. Все мои последние усилия
привели лишь к тому, что мои шансы на предстоящих выборах в конгресс
заметно упали.
 - Знаю, - сказал Эндрю, - и это меня огорчает. Когда-то вы сказали,
что перестанете оказывать мне поддержку если случится то, что уже
произошло. Но почему вы этого не сделали?
 - Ты ведь знаешь, можно и изменить свое решение. Так получилось, что
отказ от тебя стал бы для меня еще более дорогой ценой чем та, которую я
была бы согласна заплатить за еще один срок в конгрессе. И вообще, я была
членом легислатуры целых четверть века. С меня хватит.
 - И мы никак не сможем переломить их отношение, Чи?
 - Мы привлекли на свою сторону всех, кто был способен прислушаться. А
эмоциональные антипатии остальных - большинства - изменить уже нельзя.
 - Эмоциональная антипатия - недостаточно веское основание, чтобы
голосовать так или иначе.
 - Я это знаю, Эндрю, но они не выдвигают эмоциональную антипатию как
основание для принятия решения.
 - Если все упирается в вопрос о мозге, - осторожно произнес Эндрю, -
то не стоит ли поднять дискуссию на уровень "клетка против позитрона"?
Разве нет способы принудить к признанию функциональных различий? Не
следует ли нам сказать, что мозг состоит из того-то и того-то? И можем ли
мы сказать, что мозг - это нечто, любое нечто, способное к определенному
уровню мышления?
 - Ничего не получится, - сказала Ли-Хсинг. - Твой мозг изготовлен
людьми, а человеческий - нет. Твой мозг сконструирован, а их - результат
эволюции. Для любого человека, заинтересованного в сохранении барьера
между ним и роботом, эти различия равны стальной стене в милю толщиной и в
милю высотой.
 - Если бы мы только могли добраться до источника их антипатии - до
самой главной причины...
 - Прожив столько лет, - грустно произнесла ЛИ-Хсинг, - ты все еще
пытаешься понять человека до конца. Бедный Эндрю, не сердись, но тебя
толкает на это сидящий внутри тебя робот.
 - Не знаю, - отозвался Эндрю, - но если бы я смог заставить себя...



 1 (продолжение)

 Если бы он смог заставить себя...
 Он давно знал, что может прийти к такому решению, и в конце концов
оказался у хирурга. Он отыскал такого, чью руки достаточно умелы, то есть
хирурга-робота, потому что человеку тут нельзя было доверять, как из-за
его недостаточной способности, так и из-за самого намерения сделать
операцию.
 Хирург не сделал бы такую операцию человеку, поэтому Эндрю, оттянув
момент принятия решения и задав несколько печальных вопросов, отражавших
его внутреннее смятение, отбросил защиту первого закона, произнеся:
 - Я тоже робот.
 И затем он сказал твердо, как научился за последние десятилетия
говорить даже с людьми:
 - Я _п_р_и_к_а_з_ы_в_а_ю_ тебе сделать мне операцию.
 В отсутствие первого закона столь твердо отданный приказ того, кто
выглядел очень похожим на человека, активировал второй закон в достаточной
степени, чтобы одержать победу.



 21

 Эндрю был уверен, что охватившая его слабость существует лишь в его
воображении. Он уже оправился после операции. Тем не менее он прислонился
к стене, попытавшись сделать это как можно более незаметно. Сесть означало
слишком явно себя выдать.
 - Решающее голосование произойдет на этой неделе, Эндрю, - сказала
Ли-Хсинг. - Откладывать его еще раз больше уже не в моих силах, и нам
придется проиграть... Все кончится, Эндрю.
 - Я благодарен твоему опыту за эту задержку, - сказал Эндрю. - Она
предоставила мне то время, в котором я нуждался, и я сделал ход, который
должен был сделать.
 - Какой еще ход? - спросила Ли-Хсинг с явным беспокойством.
 - Я не мог рассказать о нем тебе или людям из "Фейнголд и Чарни". Я
был уверен, что меня остановят. Послушай, если весь спор развернулся
вокруг мозга, то разве самая большая разница не заключена в бессмертии?
Кого всерьез волнует, как мозг выглядит, как устроен или как он
сформировался? Главное в том, что клетки мозга умирают; должны умирать.
Даже если любой другой орган вживлен или заменен, клетки мозга, которые не
могут быть заменены в точности такими же, и, следовательно, не могут не
убить при замене саму личность, должны иногда умирать.
 Мои позитронные схемы проработали почти два столетия без ощутимых
изменений, и способны проработать еще века. Разве фундаментальный барьер
не в _э_т_о_м? Люди могут терпеть рядом с собой бессмертного робота,
потому что им все равно, сколько лен просуществует машина. Но они не
потерпят бессмертного человека, поскольку их смертность переносима лишь до
тех пор, пока она касается всех. И поэтому они не признают меня человеком.
 - К чему ты все это говоришь, Эндрю? - спросила Ли-Хсинг.
 - Этой проблемы больше нет. Десятилетия назад мой позитронный мозг
был соединен с органическими нервами. Теперь же последняя операция
изменила эти связи так, что потенциал моего мозга медленно - очень
медленно - начал снижаться.
 Поначалу выражение морщинистого лица Ли-Хсинг не изменилось. Потом ее
губы сжались.
 - Ты хочешь сказать, что теперь умрешь, Эндрю? Но ты не можешь. Это
нарушение третьего закона.
 - Нет, - возразил Эндрю. - Я выбирал между смертью моего тела и
смертью моих стремлений и желаний. Позволить моему телу жить за счет более
большой смерти - вот что нарушило бы третий закон.
 Ли-Хсинг схватила его за руку, словно собираясь встряхнуть ее. Она
остановилась.
 - Эндрю, все равно из этого ничего не выйдет. Переделай себя обратно.
 - Нельзя. Нанесены слишком большие повреждения. Мне осталось прожить
год - или около того. Я дотяну до двухсотлетия своего создания. Я оказался
достаточно слаб, чтобы это устроить.
 - Но не такой же ценой! Эндрю, ты дурак.
 - Если меня признают человеком, то я сделал это не зря. Если же нет,
то смерть положит конец моим усилиям, а это тоже чего-то стоит.
 И Ли-Хсинг сделала то, чему удивилась сама - она тихо заплакала.



 22

 Странно было, в какой степени его последний поступок привлек внимание
всего мира. Все, что он сделал до сих пор, не поколебало его. Но в конце
концов Эндрю согласился даже на смерть, чтобы стать человеком, и жертва
оказалась слишком велика, чтобы ее оказалось возможной отвергнуть.
 Последняя церемония была, вполне умышленно, приурочена к
двухсотлетнему юбилею. Президент мира должен был подписать акт и сделать
его законом, а церемонию собирались показать по глобальному телевидению и
транслировать для штата Луна и даже для марсианской колонии.
 Эндрю сидел в передвижном кресле. Он еще мог ходить, но с большим
трудом.
 Перед лицом всего человечества президент мира произнес:
 - Пятьдесят лет назад мы объявили тебя стопятидесятилетним роботом,
Эндрю. - Он сделал паузу и еще более торжественно объявил: - Сегодня мы
провозглашаем вас двухсотлетним человеком, Эндрю Мартин!
 И Эндрю, улыбаясь, протянул руку и пожал руку президента.



 23

 Эндрю лежал в постели, и мысли его медленно тускнели.
 Он отчаянно цеплялся за них. Человек! Он стал человеком! Он хотел,
чтобы это была его последняя мысль. С нею ему хотелось раствориться,
умереть.
 Он еще раз открыл глаза и в последний раз увидел тревожно ожидающую
Ли-Хсинг. Были и другие люди, но всего лишь как тени, неузнаваемые тени.
Только Ли-Хсинг выделялась из уплотняющейся серой мглы. Медленно, по
сантиметру, он протянул к ней руку, и очень смутно и слабо ощутил, как она
взяла ее.
 Она расплывалась перед его глазами вместе с последними ускользающими
мыслями.
 Но прежде, чем она исчезла окончательно, к нему пришла последняя
мимолетная мысль и задержалась на мгновение перед тем, как все
остановилось.
 - Маленькая Мисс, - прошептал он, так тихо, что никто его не
расслышал.

================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ДУМАЙ!




 Руки Дженевьевы Реншоу, доктора медицины, были глубоко засунуты в
карманы лабораторного халата, и сквозь ткань угадывались сжатые кулаки, но
голос ее был спокоен.
 - Дело в том, - сказал она, - что у меня все почти готово, но мне
требуется помощь, чтобы избавиться от этого "почти".
 Джеймс Берковиц, физик, имевший склонность опекать простых
физиологов, когда они слишком привлекательны, чтобы быть доступными,
привык называть ее Дженни Рен, когда она этого не слышала. Он с
удовольствие говорил, что у Дженни Рен классический профиль и удивительно
гладкие и прямые брови, если принять во внимание, что за этими бровями
расположен столь незаурядный мозг. Однако он усвоил, что не стоит выражать
свое восхищение - в смысле классического профиля - поскольку это
называется мужским шовинизмом. Лучше было восхищаться умом, но все же он
предпочитал не делать этого вслух в ее присутствии.
 Поскребывая большим пальцем подрастающую на подбородке щетину, он
сказал: - Ну думаю, что у начальства надолго хватит терпения. У меня такое
ощущение, что тебя собираются еще до конца недели вызвать на ковер.
 - Поэтому мне и нужна твоя помощь.
 - Боюсь, ничем не смогу помочь. - Он неожиданно увидел свое отражение
в зеркале и на мгновение залюбовался укладкой волос на голове.
 - И помощь Адама тоже, - добавила она.
 Адам Орсино, который до этого момента потягивал кофе и выглядел
погруженным в размышления, вздрогнул, словно от неожиданного пинка сзади и
выдавил: - Почему я? - Его пухлые губы задрожали.
 - Потому что вы здесь специалисты по лазерам. Джим - теоретик, и Адам
- инженер. А я придумала такое применения для лазера, которое вам и не
снилось. Я не смогу их убедить одна, а вы вдвоем сможете.
 - В том случае, - сказал Берковиц, - если ты сможешь сначала убедить
нас.
 - Хорошо. Допустим, вы позволите мне отнять час вашего драгоценного
времени, если вы не боитесь, что вам покажут нечто совершенно новое о
лазерах. Можете потратить на это то время, когда вы пьете кофе.


 Все прочее в лаборатории Реншоу затмевал компьютер. Нельзя сказать,
что он был необычно большим, но выглядел вездесущим. Реншоу разработала
свою технику обращения с компьютером, и модифицировала и наращивала в нем
блоки до тех пор, пока никто кроме нее (и, как иногда полагал Берковиц,
даже она сама) не мог уверенно с ним обращаться. Не такой уж неплохой
результат для биолога, говорила она.
 Она молча закрыла дверь, затем повернулась и неулыбчиво взглянула на
обоих. Берковиц с неудовольствием ощутил немного неприятный запах, а
шевелящийся нос Орсино подтвердил, что тот его тоже почувствовал.
 - Позвольте мне перечислить для вас применения лазера, - сказала
Реншоу. - Если вы не возражаете против такой дилетантской лекции. Лазер -
источник когерентного излучения, все световые волны которого имеют одну
длину и движутся в одном направлении, поэтому оно лишено помех и может
использоваться в голографии. Модулируя световые волны, вы можем с высокой
точностью наложить на них информацию. Более того, поскольку длина волны
лазера в миллион раз меньше, чем у радиоволн, лазерный луч может нести в
миллион раз больше информации, чем эквивалентный радиолуч.
 Берковиц явно забавлялся.
 - Вы работаете над лазерной системой связи, Дженни?
 - Ничего подобного, - возразила она. - Я оставляю столь очевидные
достоинства физикам и инженерам. Лазер также способен концентрировать
порции энергии на микроскопической площади и выделять эру энергию по
частям. При больших мощностях можно взрывать водород и, возможно, начать
управляемую ядерную реакцию...
 - Убежден, что и этого у вас нет, - сказал Орсино, чья лысая голова
блестела в свете флуоресцентных ламп.
 - Нет. Я и не пыталась. при малых мощностях можно пробивать отверстия
в самых огнеупорных материалах, сваривать детали, обрабатывать их
нагревом, делать углубления и разметку. Можно так быстро удалить или
выжечь крошечные порции вещества в ограниченной области, что вещество
вокруг даже не успеет нагреться. Так можно обрабатывать зубную эмаль,
сетчатку глаз и так далее. И, конечно же, лазер - это усилитель, способный
усиливать слабые сигналы с большой точностью.
 - А зачем вы нам все это говорите? - спросил Берковиц.
 - Чтобы показать, как эти свойства могут быть использованы в моей
области, нейрофизиологии.
 Она пригладила рукой свои темные волосы, словно впервые
заволновалась.
 - Десятилетиями, - сказала она, - мы умели измерять очень слабые
изменяющиеся потенциалы мозга и записывать их в виде электроэнцефалограмм,
ЭЭГ. Мы получали альфа, бета и дельта-волны, тета-волны, различные
вариации в различное время, в зависимости от того, открыты или закрыты
глаза, дремлет или бодрствует человек. Но информации из всего этого мы
получили очень мало. Беда в том, что мы записываем перекрестные комбинации
сигналов десяти миллиардов нейронов. Это то же самое, что слушать
разговоры всех людей на Земле, даже больше - 1,25 населения Земли - с
большого расстояния, и пытаться услышать отдельные разговоры. Мы можем
зарегистрировать какие-то крупные, общие изменения - мировую войну или
повышение громкости шума - но ничего более тонкого. Сходным образом мы
можем отметить некоторые крупные неисправности мозга, к примеру,
эпилепсию, но ничего более мелкого.
 Предположим теперь, что мозг можно просвечивать тончайшим лазерным
лучом, клетку за клеткой, и так быстро, что ни одна из них не получит
достаточно энергии, чтобы существенно повысить свою температуру. Мизерные
потенциалы каждой клетки могут по принципу обратной связи воздействовать
на луч лазера, и эти модуляции можно будет усилить и записать. Тогда вы
получите новый вид измерений, лазерную энцефалографию, ЛЭГ, если хотите,
которая будет содержать в миллион раз больше информации, чем обычная ЭЭГ.
 - Отличная мысль, - сказал Берковиц. - Но всего лишь мысль.
 - Более чем мысль, Джим. Я работала над этим пять лет, поначалу в
свободное время. А потом и в рабочее, что больше всего волнует наше
начальство, потому что я не посылаю им отчетов.
 - А почему?
 - Потому что работа дошла до стадии, когда она выглядит слишком
безумной, до той стадии, когда я должна знать, где я нахожусь и должна
быть уверена, что сначала получу поддержку.
 Она отдернула ширму, за которой оказалась клетка, где сидели две
мартышки с печальными глазами.
 Берковиц и Орсино переглянулись. Берковиц коснулся своего носа.
 - По-моему, чем-то попахивает.
 - А что ты с ними делаешь? - спросил Орсино.
 - По-моему, - сказал Берковиц, - она просвечивает у мартышек мозги.
Верно, Дженни?
 - Я начинала со значительно более мелких животных. - Она открыла
клетку и вытащила одну мартышку, похожую на печального старичка с
бакенбардами.
 Она обняла мартышку, погладила ее и несильно привязала к креслу.
 - Что ты делаешь? - спросил Орсино.
 - Я не могу допустить, чтобы она бегала во время эксперимента, и не
могу усыпить ее, чтобы эксперимент не нарушить. В ее мозг вживлено
несколько электродов, и сейчас я подключу их к моей ЛЭГ-установке. Вот
лазер, которым я пользуюсь. Думаю, вы узнали эту модель, и мне не надо
перечислять его параметры.
 - Спасибо, - сказал Берковиц, - но можешь рассказать, что нам
придется увидеть.
 - Это столь же легко, как и показать. просто смотрите на экран.
 Она со спокойной уверенностью присоединила провода к электродам,
затем повернула регулятор, который уменьшил яркость горящих над головой
ламп. На экране появилась иззубренная мешанина пиков и провалов в виде
яркой четкой линии, испещренной вторичными и третичными пичками. Она
медленно и незначительно изменялась, но иногда резко меняла свой вид.
Создавалось такое впечатление, что кривая живет своей жизнью.
 - Это, - сказала Реншоу, - всего лишь информация ЭЭГ, но с гораздо
большим количеством деталей.
 - Которых тебе достаточно, - спросил Орсино, - чтобы сказать, что
происходит в отдельных клетках?
 - Теоретически да. Практически - нет. Пока нет. Но можно выделить из
этой общей кривой ЭЭГ отдельные составляющие. Смотрите.
 Она нажала клавишу компьютера, и линия изменилась, потом изменилась
еще раз. То это была небольшая, почти правильная волна, перемещающаяся
вперед и назад почти с четкостью бьющегося сердца, то острая и
зазубренная, то прерывистая, то почти безо всяких деталей - и все это в
быстрых переключениях геометрического сюрреализма.
 - Ты хочешь сказать, - спросил Берковиц, - что каждая частичка мозга
настолько отличается от другой?
 - Нет, - ответила Реншоу. - Ничего подобного. Мозг в очень большой
степени голографическое устройство, но в его различных частях есть мелкие
сдвиги интенсивности, и Майк может выделять их как отклонения от нормы и
использовать ЛЭГ-установку для их усиления.
 - Кто такой Майк? - спросил Орсино.
 - Майк? - отозвалась Реншоу, на мгновение удивившись. Кожа на ее
щеках на секунду вспыхнула. - Разве я не сказала... словом, я его иногда
так называю. Это сокращение слов "мой компьютер". - она обвела рукой
комнату. - Мой компьютер. Майк. Очень сложно запрограммированный.
 Берковиц кивнул и сказал:
 - Хорошо, Дженни, но к чему все это? Если ты сделала новое устройство
для исследования мозга с помощью лазера, то прекрасно. Это интересное
применение, и ты права, что я бы о таком не подумал - но все же я не
нейрофизиолог. Но почему бы не описать его в отчете? По-моему, начальство
поддержит...
 - Но это всего лишь начало. - Она выключила сканирующее устройство и
положила мартышке в рот кусочек фрукта. Обезьяна не выглядела испуганной и
не показывала, что ей что-то не нравится. Она медленно жевала. Реншоу
отключила провода, но оставила мартышку привязанной.
 - Я могу идентифицировать различные отдельные кривые, - сказала
Реншоу. - Некоторые связаны с органами чувств, другие с реакцией
внутренних органов, некоторые с эмоциями. Можно многого добиться и с этим,
но я не хочу на этом останавливаться. Самая интересная из кривых та, что
связана с абстрактным мышлением.
 Пухлое лицо Орсино сморщилось от недоверия.
 - Откуда это известно?
 - Эта особая форма кривой делается все более выраженной, если
двигаться в животном царстве в направлении усложнения мозга. Ни с одной
другой кривой подобного не происходит. Кроме того... - она остановилась, а
затем, словно собравшись с мыслями, продолжила: - Эти кривые усиливаются в
огромной степени. Они могут быть уловлены, детектированы. Можно сказать...
возможно... что это... мысли...
 - Боже мой! - сказал Берковиц. - Телепатия!
 - Да, - с вызовом произнесла она. - именно так.
 - Не удивительно, что ты не захотела писать отчет. Продолжай, Дженни.
 - А почему бы и нет? - сказала Реншоу уже спокойнее. - Разумеется, не
может быть телепатии, использующей лишь неусиленные изменения потенциала
человеческого мозга, как невозможно разглядеть детали марсианской
поверхности невооруженным глазом. Но как только были изобретены
инструменты... телескоп... и _э_т_о...
 - Тогда расскажи начальству.
 - Нет, - сказала Реншоу. - Они не поверят. Они попытаются меня
остановить. Но им придется поверить _т_е_б_е, Джим, и _т_е_б_е, Адам.
 - И что же, по-твоему, я им скажу?
 - То, что увидите сами. Сейчас я подключу мартышку снова, а Майк...
мой компьютер, уловит кривую абстрактной мысли. Это займет несколько
секунд. Компьютер всегда выделяет эту кривую, если только не получит
команду не делать этого.
 - Почему? Потому что компьютер тоже думает? - рассмеялся Берковиц.
 - Это вовсе не так смешно, - ответила Реншоу. - Я подозреваю, что тут
е_с_т_ь_ резонанс. Этот компьютер достаточно сложен, чтобы создать
электронную структуру с элементами, сходными с кривой абстрактной мысли.
Во всяком случае...
 На экране снова мелькали волны обезьянего мозга, но уже не те кривые,
что они видели раньше. На этот раз это была почти лохматая от сложности
кривая, которая непрерывно изменялась.
 - Я ничего не различаю, - сказал Орсино.
 - Вам надо включиться в приемную цепь, - сказала Реншоу.
 - То есть ввести в мозг электроды? - спросил Берковиц.
 - Нет, только наложить их на череп. Этого будет достаточно. Я
предпочла бы тебя, Адам, потому что у тебя нет изоляции из волос... Да не
бойтесь вы, я сама подключалась. Это не больно.
 Орсино подчинился с явной неохотой. Было заметно, что его мускулы
напряжены, но он позволил закрепить на своей голове провода.
 - Что-нибудь чувствуешь? - спросила Реншоу.
 Орсино кивнул и стал прислушиваться. Он невольно заинтересовался
происходящим.
 - Кажется, я ощущаю гудение, - сказал он, - и... слабое
попискивание... и, как смешно... что-то вроде подергивания...
 - На мой взгляд, - сказал Берковиц, - мартышка вряд ли думает
словами.
 - Конечно. нет, - сказала Реншоу.
 - Ну, а тогда, сказал Берковиц, - если ты предполагаешь, что какое-то
попискивание и подергивание означают мысль, то это лишь предположение. И
не убедительное.
 - Тогда следует опять подняться вверх по шкале, - сказала Реншоу. -
Она отвязала мартышку и посадила ее в клетку.
 - Ты хочешь сделать опыт на _ч_е_л_о_в_е_к_е? - с недоверием спросил
Орсино.
 - Я его сделаю на _с_е_б_е, на _л_и_ч_н_о_с_т_и.
 - Ты вживила себе электроды...
 - Н_е_т. В моем случае у компьютера есть гораздо более сильный
источник сигналов. Мой мозг в десять раз массивнее, чем у мартышки. Майк
может принимать мои кривые сквозь череп.
 - Откуда ты знаешь? - спросил Берковиц.
 - Неужели вы думаете, что я первый раз ставлю опыты на себе? А теперь
помогите мне одеть вот это. Хорошо.
 Ее пальцы пробежали по клавиатуре компьютера, и на экране сразу же
замелькала причудливо извивающаяся кривая, настолько сложная, что
создавалось впечатление хаоса.
 - Установите, пожалуйста, свои провода на место, - попросила Реншоу.
 Орсино выполнил просьбу с помощью Берковица, который явно не одобрял
происходящее полностью. Орсино кивнул и прислушался.
 - Я слышу слова, - сказал он, - но они несвязные и перекрывающиеся,
как будто говорят разные люди.
 - Я пыталась ни о чем не думать, - сказала Реншоу.
 - Когда вы разговариваете, я слышу эхо. - Не разговаривайте, Дженни,
- сухо сказал Берковиц. - Раскройте свой мозг и посмотрим, услышит ли он,
как вы _д_у_м_а_е_т_е.
 - Я не слышу эхо, когда говоришь т ы, Джим.
 - Если ты не заткнешься, - сказал Берковиц, - то вообще ничего не
услышишь.
 Все трое напряженно замолчали. Затем Орсино кивнул, взял со стола
ручку и бумагу и что-то записал.
 Реншоу протянула руку, щелкнула выключателем, высвободила голову
из-под проводов и встряхнула волосами, приводя их в порядок.
 - Надеюсь, - сказала она, - что вы записали такую фразу: "Адам,
поднимите скандал в главном офисе, и Джим съест ворону".
 - Это именно то, что я записал, - сказал Орсино, - слово в слово.
 - Ну, вот и разобрались, - сказала Реншоу. - Работающая телепатия,
так что нам больше не придется передавать друг другу всякую чепуху.
Подумайте о ее применении в психиатрии и лечении умственных заболеваний.
Подумайте о ее использовании в образовании и обучающих машинах.
представьте ее в расследовании преступлений.
 Глаза Орсино расширились. - Если честно, то ее социальные приложения
просто потрясающие. Не думаю, что что-либо подобное будет разрешено.
 - А почему бы и нет? Под соответствующим контролем закона? -
безразлично сказала Реншоу. - В любом случае, если вы двое сейчас
присоединитесь ко мне, наш объединенный вес сможет это удержать и
протолкнуть через препятствия. И если вы пойдете со мной, то это будет
Нобелевская по...
 - Я не хочу, - мрачно ответил Берковиц. - Не сейчас.
 - Что? Что ты хочешь этим сказать? - яростно спросила Реншоу,
холодное красивое лицо которой внезапно вспыхнуло.
 - Телепатия слишком нежная вещь. Она чересчур удивительна, слишком
желанна. А вдруг мы обманываем сами себя?
 - Так послушай сам, Джим.
 - И я могу ввести себя в заблуждение. Нужен контроль.
 - Что значит "контроль"?
 - Замкни накоротко источник мыслей. Никаких животных. Ни мартышек, ни
людей. пусть Орсино послушает металл, стекло и лазерный луч, и если он и
тогда что-то услышит, то значит мы все обманываемся.
 - А если он ничего не услышит?
 - Тогда я буду слушать, и если не глядя - из другой комнаты - смогу
сказать, подключились вы цепи, или нет, вот _т_о_г_д_а_ я подумаю,
присоединяться к вам, или нет.
 - Ну что же, - сказала Реншоу, - попробуем контрольный опыт. Я его не
проводила, но это нетрудно устроить. - Она взялась за висящие над ее
головой провода и начала соединять их между собой. - А теперь, Джим, если
вы продолжаете...
 Но не успела она закончить фразу, как раздался холодный чистый звук,
такой же чистый и ясный, как звон бьющейся льдинки:
 - Наконец-то!
 - Что? - спросила Реншоу.
 - Кто это сказал... - удивился Орсино.
 - Кто-нибудь произносил "наконец-то"? - спросил Берковиц.
 - Это был не звук, - сказала побледневшая Реншоу. - Слова раздались в
моей... и вы оба тоже...
 Чистый звук послышался снова:
 - Я ма...
 Реншоу разорвала соединенные провода, и наступила тишина.
 - По-моему, - еле слышно произнесла она, - это мой компьютер. Майк.
 - То есть, по-вашему, он _д_у_м_а_е_т? - почти таким же шепотом
отозвался Орсино.
 Реншоу ответила каким-то незнакомым голосом, который постепенно обрел
громкость:
 - Я же _г_о_в_о_р_и_л_а, что он достаточно сложен, чтобы... как вам
кажется... он всегда автоматически настраивался на кривую абстрактной
мысли, чей бы мозг ни был подключен. Не кажется ли вам, что в отсутствие
такого мозга он настроился на самого себя?
 Наступила тишина, потом Берковиц сказал:
 - Ты пытаешься утверждать, что этот компьютер думает, но он не может
выражать свои мысли, пока вынужден выполнять программу. И если ему дать
возможность использовать ЛЭГ-установку...
 - Но такого не может быть, - пискнул Орсино. - Никто ведь не был
подключен на прием. Это совсем разные вещи.
 - Работающий компьютер, - сказала реншоу, - потребляет гораздо
большую мощность, чем человеческий мозг. Наверное, он способен усилить
свои сигналы до такой степени, что мы в состоянии уловить их безо всяких
приспособлений. Иначе как можно объяснить...
 - Ну что же, - резко произнес Берковиц, - в таком случае ты изобрела
новое применение лазера. Оно позволяет нам разговаривать с компьютером как
с независимым разумом, лицом к лицу.
 - О боже, - сказала Реншоу, - что же нам теперь делать?

===============



Заминка на праздновании Трехсотлетия

 Четвертое июля 2076 года. Третий раз произ­вольно принятая десятичная
система счисления вернула две последние цифры в обозначении года к
знамена­тельному числу 76, которое было свидетелем рождения нации.
 Нация в прежнем смысле перестала существовать. Теперь ее название
превратилось в обозначение геогра­фической области, части великого целого --
Федера­ция всего человечества на Земле вкупе с поселениями на Луне и
колониями в космосе. Однако культура и традиции сохранили оттенки былого
своеобразия, и регион, обозначенный старинным названием -- Соединенные
Штаты, -- все еще оставался самым процвета­ющим и передовым на планете. И
президент Соединен­ных Штатов все еще оставался самым влиятельным членом
Планетарного совета.
 Лоренс Эдвардс следил за миниатюрной фигуркой президента с высоты
двухсот футов. Он тихо парил над толпой под еле слышное мурлыканье
флотронового мотора на спине и воспринимал происходящее так, словно смотрел
голографизионную программу. Сколько раз смотрел он на точно такие же фигурки
у себя в гостиной -- фигурки в кубе солнечного света, на вид абсолютно
реальные, точно лилипуты из плоти и крови -- но только сквозь них можно было
беспрепятственно просунуть руку.
 Правда, сквозь эти десятки тысяч фигур на площади вокруг мемориала
Вашингтона просунуть руку не уда­лось бы. Как не удалось бы просунуть ее
сквозь прези­дента. Зато его можно было коснуться и пожать ему руку.
 Эдвардс сардонически подумал, что такой плотский элемент, в сущности,
излишен, и пожалел, что не парит сейчас где-нибудь в сотне миль отсюда над
какой-ни­будь безлюдной глушью вместо того, чтобы болтаться в небе над
Мемориалом, высматривая малейшее подозрительное движение в толпе. И все
из-за идиотского традиционного ритуала рукопожатий.
 Эдвардс не принадлежал к поклонникам президента Хьюго Аллена Уинклера,
пятьдесят седьмого по счету.
 На его взгляд, президент Уинклер был пустым чело­веком -- обаятельный
охотник за голосами, фонтан обещаний. После всех надежд, связанных с первыми
месяцами его пребывания у власти, он не вызывал ничего, кроме горького
разочарования. Всемирная Фе­дерация грозила вот-вот развалиться, далеко не
выпол­нив своего предназначения, и Уинклер ничего не мог поделать. Ситуация
требовала твердой руки, а не лю­безной, решительного голоса, а не медового.
 Вон он стоит и пожимает руки в пустоте, оберега­емой службой
безопасности, а Эдвардс и еще несколь­ко агентов бдят над ним вверху.
 Президент, естественно, выставит свою кандидатуру на перевыборах и,
скорее всего, проиграет, а это только ухудшит положение, поскольку оппозиция
ставит своей целью уничтожение Федерации.
 Эдвардс вздохнул. Надвигаются четыре тяжелых го­да... может быть, и
сорок лет, а ему остается только висеть в воздухе с тем, чтобы мгновенно
связаться со всеми наземными агентами по лазерофону при малей­шем
признаке...
 Он не увидел ни малейшего... Ничего сколько-ни­будь угрожающего. Только
облачко белой пыли, еле различимое глазом, только проблеск в солнечном
свете, мелькнувший и исчезнувший прежде, чем он что-нибудь осознал.
 Но где президент? Он потерял его из виду среди пыли.
 Эдвардс вглядывался в сектор площади, где только что видел президента
-- тот не мог отойти далеко.
 И тут же обнаружил признаки смятения -- сначала среди агентов секретной
службы, которые словно бы потеряли голову и метались из стороны в сторону;
затем оно перекинулось на окружающую толпу и стало ши­риться. Шум внизу
перерос в громовой рев.
 Эдвардс не различал слов, из которых слагался этот рев, но оглушающие
волны возбужденных криков были яснее всяких слов: президент Уинклер исчез! В
единый миг рассеялся облачком пыли.
 Затаив дыхание, Эдвардс ждал, как ему казалось, целую вечность, чтобы
долгий момент осознания завер­шился, и толпа под ним забурлила в панике...
 Тут, перекрывая грозный гул, раздался звучный го­лос -- и гул стал
стихать, оборвался, сменился глубо­кой тишиной. Словно это все-таки была
голографизионная программа и кто-то приглушил звук, а затем и вовсе
выключил.
 Эдвардс подумал: "Господи! Это же президент!"
 Ошибиться в этом голосе было невозможно. Уин­клер стоял на окруженной
кольцом охраны трибуне, с которой должен был произнести речь в честь
Трехсот­летия и с которой десять минут назад спустился, чтобы пожать руки
счастливчикам в толпе.
 Как он снова очутился там?
 Эдвардс напряг слух.
 -- Со мной ничего не случилось, сограждане амери­канцы. Вы просто были
свидетелями поломки механиче­ского приспособления. Это не был ваш президент,
а потому не позволим технической неполадке омрачить празднование
счастливейшего дня, какой только зна­ла история. Сограждане американцы,
прошу вас о вни­мании...
 И полилась речь в честь Трехсотлетия -- лучшая из речей, когда-либо
произнесенных Уинклером, или из тех, какие когда-либо слышал Эдвардс.
Заслушавшись, Эдвардс даже забыл о своей прямой обязанности вести слежку.
 Уинклер говорил замечательно. Он понимал всю важ­ность Федерации и
заставлял своих слушателей пове­рить в нее!
 Однако одновременно где-то в глубине сознания Эдвардса всплывало
неотвязное воспоминание об упор­ных слухах, будто новые достижения
роботехники по­зволили создать точнейшую копию президента -- ро­бота,
который мог исполнять все церемониальные функ­ции, который мог пожимать руки
в толпе, который не мог ни соскучиться, ни утомиться -- ни быть убитым.
 "Но это-то и произошло", -- подумал Эдвардс в рас­терянности. Такой
робот-двойник действительно был создан, и в определенном смысле он был убит.

 Тринадцатое октября 2078 года. Эдвардс посмотрел на низенького
робота-гида, который остановился перед ним и сказал мелодичным голосом:
 -- Мистер Дженек готов вас принять.
 Эдвардс встал, чувствуя себя великаном рядом с приземистым
металлическим гидом, едва достававшим ему до пояса. Но далеко не юным
великаном. За послед­ние два года его лицо избороздили морщины, и он не
забывал о них.
 Теперь он последовал за гидом в неожиданно ма­ленький кабинет, где за
неожиданно маленьким пись­менным столом сидел Фрэнсис Дженек -- несуразно
моложавый человек с небольшим брюшком.
 Дженек улыбнулся и, дружески глядя на Эдвардса, встал, чтобы пожать ему
руку.
 -- Мистер Эдвардс!
 -- Рад возможности, сэр, -- пробормотал Эдвардс. Дженека он видел
впервые. Но ведь личный секретарь президента -- фигура закулисная и редко
попадает в центр внимания средств массовой информации.
 -- Пожалуйста, садитесь, -- сказал Дженек. -- Сое­вую палочку?
 Эдвардс улыбнулся, вежливо отказываясь от угоще­ния, и сел. Дженек явно
всячески подчеркивал свою молодость -- рубашка с жабо расстегнута, волосы на
груди выкрашены в не очень броский, но несомненно лиловый цвет. Он сказал:
 -- Я знаю, вы несколько недель старались увидеться со мной. Извините за
волокиту. Надеюсь, вы понимаете, что мое время принадлежит не мне. Но как бы
то ни было, вы теперь здесь... Да, кстати, я справился у начальника службы
безопасности, и он отозвался о вас весьма лестно. Он сожалеет, что вы ушли
от них.
 Эдвардс ответил, опустив глаза.
 -- Мне казалось, что будет лучше вести расследова­ние так, чтобы не
поставить службу в неловкое поло­жение.
 Дженек сверкнул улыбкой.
 -- Однако ваша деятельность при всех предосто­рожностях не остается
незамеченной. По словам на­чальника службы безопасности, вы расследуете
неболь­шую заминку на праздновании Трехсотлетия, и, призна­юсь, я принял вас
при первой возможности. Ради этого вы отказались от своего положения? Но вы
же рассле­дуете мертвое дело.
 -- Но как оно может быть мертвым, мистер Дже­нек? Хотя вы и назвали его
"заминкой", но факт оста­ется фактом: это было покушение на жизнь
президента.
 -- Чисто языковая тонкость! К чему употреблять неприятные слова?
 -- Но они выражают неприятную истину, вы же согласны с тем, что кто-то
пытался убить президента?
 Дженек развел руками.
 -- Если и так, заговор потерпел неудачу. Было унич­тожено механическое
приспособление, и только. Соб­ственно, если взглянуть на вещи трезво,
заминка... называйте случившееся, как вам угодно. Ну, так замин­ка принесла
нации и всему миру огромное благо. Как нам всем известно, президент был
потрясен. И нация тоже. Президент и все мы осознали, чем может обер­нуться
возвращение культа насилия прошлого века, и это вызвало переворот в
общественном мнении.
 -- Не отрицаю.
 -- Еще бы! Даже враги президента согласятся, что последние два года
стали временем больших сверше­ний. Федерация сплочена в такой мере, о какой
в день Трехсотлетия никто и не мечтал. Можно даже сказать, что удалось
предотвратить крушение всемирной эко­номики.
 -- Да, президент очень изменился. Так все гово­рят, -- осторожно сказал
Эдвардс.
 -- Он всегда был великим человеком. Но заминка заставила его
сосредоточить все силы на решающих проблемах.
 -- Чего прежде он не делал?
 -- Ну, может быть, не с такой всепобеждающей энергией... Короче говоря,
и президент, и все мы пред­почтем забыть про заминку. И принял я вас, мистер
Эдвардс, главным образом для того, чтобы объяснить вам это. Сейчас не
двадцатый век, и мы не можем бросить вас в тюрьму, как нежелательную помеху,
или препятствовать вам иным образом, но даже Всемирная хартия не возбраняет
нам прибегнуть к убеждениям. Вы меня понимаете?
 -- Понимаю, но я с вами не согласен. Как можно забыть то, что вы
называете заминкой, если виновный так и не был найден?
 -- Пожалуй, сэр, это тоже к лучшему. Куда безопас­нее позволить
какому-то... э... душевнобольному спа­стись, чем раздуть случившееся
настолько, что это в конечном счете привело бы к возвращению нравов
двадцатого века.
 -- В официальной версии даже утверждается, будто робот спонтанно
взорвался, что невозможно. Но это бездоказательное утверждение
неблагоприятно сказа­лось на производстве роботов.
 -- Я бы не стал употреблять обозначение "робот", мистер Эдвардс. Это
было механическое приспособле­ние. Никто не утверждал, будто роботы опасны
как таковые. И уж конечно, не обычные металлические. Как-то задеты были лишь
необычайно сложные челове­коподобные приспособления, внешне похожие на
жи­вых людей и называемые андроидами. Собственно гово­ря, они так сложны,
что, наверное, должны часто взры­ваться. Но я не специалист в этой области.
Ну, а промышленное производство роботов скоро поднимет­ся до прежнего
уровня.
 -- В правительстве, -- упрямо продолжал Эдвардс, -- словно бы никому
нет дела, докопаемся ли мы до истины или нет.
 -- Но я уже объяснил, что последствия оказались самыми благотворными.
Зачем поднимать муть со дна, когда вода над ним прозрачна и чиста?
 -- А применение дезинтегратора?
 На мгновение рука Дженека, передвигавшая по сто­лу коробочку соевых
палочек, замерла в полной непо­движности, но тут же возобновила свое
ритмичное движение. Дженек спросил небрежно:
 -- О чем вы?
 -- Мистер Дженек, -- настойчиво произнес Эдвардс, -- думаю, вы сами
знаете. Как член службы безопасности...
 -- К которой вы более не принадлежите!
 -- Тем не менее, как член службы безопасности, я нередко слышал вещи,
которые, полагаю, не всегда предназначались для моих ушей. Так я услышал про
новое оружие, и то, что я увидел на праздновании Трехсотлетия, указывало на
его применение. Объект, который все считали президентом, исчез в облаке
мель­чайшей пыли. Словно каждый атом этого объекта утра­тил связи с
остальными атомами. Объект превратился в облако отдельных атомов, которые,
разумеется, тотчас начали вновь соединяться в группы, но те продолжали
рассеиваться с такой быстротой, что со стороны все выглядело простым клубом
пыли.
 -- Научная фантастика и ничего больше.
 -- Я, безусловно, мало что понимаю в науке, мистер Дженек, но и мне
ясно, что для разрыва этих связей потребуется значительная энергия. Энергия
эта должна извлекаться из окружающей среды. Люди, стоящие в тот момент
вблизи от приспособления -- те, которых мне удалось найти и которые
согласились поговорить со мной, -- все единодушно утверждали, что их обдало
ледяным холодом.
 Дженек с легким стуком отставил коробочку соевых палочек в сторону и
сказал:
 -- Ну, даже если теоретически предположить, что нечто вроде
дезинтегратора существует...
 -- Не надо предполагать. Он существует.
 -- Хорошо, не надо. Сам я ни о чем подобном не слышал, но по должности
я ни с чем столь засекречен­ным, как новые типы оружия, вообще не
соприкасаюсь. Однако, если дезинтегратор существует и настолько засекречен,
следовательно, это американское изобре­тение, неизвестное остальной
Федерации. В таком случае, ни вам, ни мне вообще нельзя о нем заикаться. Это
же куда более опасное оружие, чем ядерные бомбы, именно потому, что оно (как
утверждаете вы) не вызывает ничего, кроме дезинтеграции в точке поражения и
холода вокруг. Ни взрыва, ни огня, ни смертоносной радиации. А без этих
огорчительных побочных эффек­тов нет никаких препятствий к тому, чтобы его
приме­нять, и, насколько нам известно, мощности его может оказаться
достаточно, чтобы уничтожить всю планету.
 -- Тут я с вами совершенно согласен, -- сказал Эдвардс.
 -- В таком случае, вам должно быть ясно, что гово­рить о
дезинтеграторе, если его не существует, глупо, а если он все-таки
существует, -- то преступно.
 -- Я ни с кем о нем не говорил, а вам упомянул про него для того лишь,
чтобы убедить вас в серьезности положения. Если был применен дезинтегратор,
неуже­ли правительство не заинтересовано в установлении истины? Что,
например, если какой-то еще регион Фе­дерации создал такое же оружие?
 Дженек покачал головой.
 -- По-моему, мы можем предоставить решение это­го вопроса
соответствующему правительственному ор­гану. А вам лучше им не заниматься.
 Эдвардс сказал, еле сдерживая раздражение:
 -- Вы в состоянии заверить меня, что такое оружие есть только в
распоряжении правительства Соединен­ных Штатов?
 -- Нет, поскольку я ничего о подобном оружии не знаю и знать не могу.
Вам не следовало говорить мне о нем. Ведь пусть оно и не существует,
достаточно будет слухов, чтобы причинить большой вред.
 -- Но раз я сказал вам и вред причинен, пожалуй­ста, дослушайте меня до
конца. Дайте возможность убедить вас, что вы владеете ключом к ужасающей
возможности, которую, не исключено, подозреваю я один.
 -- Вы один подозреваете? Я один владею ключом?
 -- Вам это кажется параноическим бредом? Разре­шите, я объясню, а тогда
судите.
 -- Я уделю вам еще немного времени, сэр, но назад своих слов не беру.
Вы должны отказаться от этого... этого вашего увлечения, от этого
расследования. Оно чревато огромной опасностью.
 -- Отказ от него будет еще опаснее. Как вы не понимаете? Если
дезинтегратор существует и если он находится в монопольном владении
Соединенных Шта­тов, значит, доступ к нему имеет строго ограниченный круг
лиц. Как бывший член службы безопасности, я обладаю кое-каким практическим
опытом в подобных делах и могу вас заверить, что только один человек в мире
мог выкрасть дезинтегратор из секретного арсена­ла -- только президент
Соединенных Штатов... Только он, мистер Дженек, мог организовать это
покушение.
 Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, затем Дженек нажал
на кнопку под краем столешницы и сказал:
 -- Дополнительная предосторожность. Теперь ни­кто не сможет нас
подслушать, какие бы средства ни были у него в распоряжении. Мистер Эдвардс,
вы сознаете всю опасность своего заявления? Опасность для вас? Не
переоценивайте силу Всемирной хартии. Правительство имеет право принимать
разумные меры для гарантирования своей стабильности.
 -- Я обратился к вам, мистер Дженек, -- сказал Эдвардс, -- как к
человеку, которого считаю лояль­ным американцем. Я сообщил вам о страшнейшем
пре­ступлении, которое затрагивает всех американцев и всю Федерацию. О
преступлении, создавшем ситуацию, которую только вы один можете исправить.
Почему вы отвечаете мне угрозами?
 -- Вот уже второй раз вы предназначаете мне роль потенциального
спасителя планеты. Но я для нее никак не подхожу. Надеюсь, вы понимаете, что
я никакой особой властью не обладаю.
 -- Вы секретарь президента.
 -- Но это же не означает, что у меня есть особый доступ к нему, что я
пользуюсь его неограниченным доверием. Бывают моменты, мистер Эдвардс, когда
я подозреваю, что многие считают меня просто лакеем, и порой я даже бываю
склонен с ними согласиться.
 -- Тем не менее вы видите его часто, видите в неофициальной обстановке,
видите...
 -- Да, -- нетерпеливо перебил Дженек, -- я вижу его достаточно часто и
подолгу, а потому могу вас заверить, что президент не распорядился бы об
уничто­жении пресловутого механического приспособления в день празднования
Трехсотлетия.
 -- Значит, по вашему мнению, это невозможно?
 -- Я сказал другое: что он не отдал бы такого распо­ряжения. Зачем? С
какой стати президент может рас­порядиться уничтожить свое андроидное
подобие, слу­жившее ему отличным подспорьем три с лишним года его пребывания
на посту? А и будь у него на то причины, для чего проделывать это столь
публично -- на праздновании Трехсотлетия? Открыв таким образом существование
своего двойника, рискуя вызвать брезг­ливое отвращение граждан, вдруг
узнавших, что они обменивались рукопожатием с механическим устройст­вом! А
дипломатические последствия того, что предста­вителей других регионов
Федерации иногда принимал не он сам? Он же мог просто приказать, чтобы
устрой­ство демонтировали с сохранением тайны. И никто ничего не знал бы,
кроме нескольких высокопоставлен­ных лиц.
 -- Однако никаких нежелательных для президента последствий заминка не
вызвала, ведь так?
 -- Ему пришлось отказаться от многих официальных приемов. Он менее
доступен, чем прежде...
 -- Чем прежде был робот!
 -- Ну-у... -- с некоторым смущением протянул Дже­нек. -- Пожалуй, так.
 -- В любом случае президент был переизбран, и, хотя уничтожение
произошло у всех на глазах, его популярность не пострадала. Следовательно,
ваша ссылка на опасность публичного уничтожения -- довод не слиш­ком веский.
 -- Но он был переизбран вопреки случившемуся! Только потому, что он
сразу же вышел на трибуну и произнес, согласитесь, чуть ли не самую
замечательную речь в анналах американской истории. Его самооблада­ние и
выдержка были великолепны. Надеюсь, вы не станете спорить?
 -- Отлично поставленный спектакль. Можно поду­мать, что президент учел
заминку заранее.
 Дженек откинулся на спинку стула.
 -- Если я вас правильно понял, Эдвардс, вы намека­ете на интригу в духе
приключенческих романов? Так, по-вашему, президент распорядился уничтожить
уст­ройство прямо в гуще толпы на праздновании Трехсот­летия, которое
наблюдал весь мир, с единственной целью -- снискать восхищение своей
быстротой и вы­держкой? По-вашему, он подстроил все это, чтобы
продемонстрировать неожиданную энергию и силу в крайне драматической
ситуации и выиграть на выборах, уже почти проигранных? Мистер Эдвардс, вы
начита­лись сказок.
 -- Вы были бы совершенно правы, -- сказал Эдвардс, -- утверждай я
что-либо подобное. Но ведь я не говорил, что президент распорядился
уничтожить робо­та. Я просто спросил, считаете ли вы это возможным, и вы
энергично запротестовали. Чему я очень рад, так как полностью с вами
согласен.
 -- Но тогда в чем же дело? Мне начинает казаться, что вы напрасно
отнимаете у меня время.
 -- Погодите! Вы ни разу не задавались вопросом, почему этого нельзя
было сделать лазерным лучом, портативным дезактиватором... да просто
кувалдой, на­конец? Почему кто-то ценой невероятных усилий завла­дел
секретным строго охраняемым оружием, если су­ществовало столько других
возможностей? Даже ос­тавляя в стороне эти трудности, для чего рисковать
тем, что о существовании дезинтегратора узнает весь мир?
 -- Ну, дезинтегратор существует только в ваших теоретических
предположениях.
 -- Робот мгновенно исчез прямо у меня на глазах. Я ведь следил за ним.
Тут мне не нужны свидетельские показания. Я сам очевидец. И неважно, как
называть оружие. Как бы вы его ни обозначили, оно распылило робота на атомы
и необратимо их рассеяло. Зачем это потребовалось? Что это за сверхубийство?
 -- Откуда мне знать, чем руководствовался тот, кто это сделал?
 -- Да? Но, по-моему, есть только одна логическая причина для столь
полного уничтожения, исключающая применение более обычных средств.
Распыление не оставило от объекта ни малейшего следа. Ничего, что позволило
бы определить, был ли это робот или иной объект.
 -- Но ведь вопроса о том, что именно было уничто­жено, не встает, --
сказал Дженек.
 -- Неужели? Я упомянул, что дезинтегратор мог быть передан кому-то
только по прямому распоряже­нию президента. Но, раз существовал
робот-двойник, какой президент отдал распоряжение о дезинтеграторе?
 -- Продолжать этот разговор бессмысленно, -- рез­ко сказал Дженек. --
По-моему, вы сумасшедший.
 -- Но подумайте! -- умоляюще произнес Эдвардс. -- Ради бога, подумайте!
Президент не уничто­жал робота. Ваши доводы неопровержимы. Это робот
уничтожил президента. Четвертого июля две тысячи семьдесят шестого года
президент Уинклер был убит в толпе. Затем робот, двойник президента
Уинклера, про­изнес юбилейную речь, вновь выставил свою кандида­туру на
выборах, победил и все еще остается президен­том Соединенных Штатов.
 -- Безумие!
 -- Я пришел к вам, именно к вам, потому что только вы можете это
доказать... и исправить положение!
 -- Но ведь ничего этого нетПрезидент, он... прези­дент! -- Дженек
приподнялся, словно давая понять, что разговор окончен.
 -- Но вы же сами сказали, что он изменился, -- почти крикнул Эдвардс.
-- Речь на Трехсотлетнем юби­лее произнес не прежний Уинклер. Разве вы сами
не поражались тому, чего удалось достичь за последние два года? Скажите
честно, разве был Уинклер, тот, что занимал пост первый срок, способен
сделать все это?
 -- Да, был. Потому что второй срок этот пост зани­мает тот же самый
президент, который занимал его первый срок.
 -- Вы отрицаете, что он изменился? Я задаю вам вопрос. А решать вам. И
я приму ваше решение.
 -- Он сумел собраться, как того требовала необхо­димость. Американская
история знает другие подобные случаи. -- Но Дженек вновь сел, и лицо у него
было встревоженное.
 -- Он не пьет, -- сказал Эдвардс.
 -- Он никогда не пил... то есть помногу.
 -- Он больше не имеет женщин. Вы же не отрица­ете, что в прошлом это
бывало?
 -- Президент нормальный мужчина. Но последние два года он всецело
посвятил себя Федерации.
 -- Перемена к лучшему, не спорю, -- сказал Эдвардс. -- Однако это
перемена. Разумеется, имей он женщину, маскараду сразу пришел бы конец, не
так ли?
 -- Очень жаль, что у него нет жены. -- Это арха­ичное слово Дженек
произнес с некоторой неловко­стью. -- Тогда подобные нелепые домыслы вообще
не возникли бы.
 -- Это обстоятельство благоприятствовало загово­ру. Но он ведь отец
двоих детей. Если не ошибаюсь, они после Трехсотлетия ни разу не бывали в
Белом Доме.
 -- Ну и что? Это взрослые люди, у них своя жизнь.
 -- А их приглашали? Хочет ли президент с ними видеться? Вы его личный
секретарь и должны знать. Так как же?
 -- Вы напрасно тратите время, -- сказал Дженек. -- Робот не может убить
человека. Таков Первый Закон роботехники, и вы это знаете.
 -- Да, конечно. Но ведь никто не утверждает, что робот Уинклер сам убил
человека Уинклера. Когда человек Уинклер находился в толпе, робот Уинклер
прятался на трибуне, а вряд ли дезинтегратором можно прицельно поразить с
такого расстояния, не задев боль­ше ничего. Конечно, это не вовсе исключено,
однако более вероятно, что у робота Уинклера имелся сообщ­ник -- убивала,
если я правильно помню жаргон два­дцатого века.
 Дженек нахмурился. Его полное лицо болезненно сморщилось.
 -- Вы знаете, -- сказал он, -- безумие, видимо, заразительно. Я начинаю
всерьез задумываться над ва­шим сумасшедшим предположением. К счастью, оно
не выдерживает критики. Для чего убивать человека Уинклера на глазах всего
мира? Все доводы против публич­ного уничтожения робота приложимы и к
публичному уничтожению президента-человека. Неужели вы не по­нимаете, что
это перечеркивает всю вашу теорию?
 -- Но нет же... -- начал Эдвардс.
 -- Да-да! Существование механического двойника было известно лишь
нескольким официальным лицам. Будь президент Уинклер убит тайно, робот легко
занял бы его место, не вызвав подозрений... Например, ваших.
 -- Но осталось бы несколько осведомленных лиц, мистер Дженек. Пришлось
бы убрать и их. -- Эдвардс наклонился над столом. -- Видите ли, при обычных
обстоятельствах опасности спутать человека с машиной не существовало.
Полагаю, робот не был в непрерыв­ном употреблении, его включали лишь в
определенных случаях, а о том, где находится президент и что он делает,
всегда знают люди, чьей обязанностью это является. И их, вероятно, не так уж
мало. Следователь­но, убийство можно было совершить только в тот мо­мент,
когда все эти люди считали, что перед ними не президент, а робот.
 -- Не понимаю.
 -- Вот послушайте. Одной из функций робота было пожимать руки в толпе.
Обмениваться рукопожатиями с избирателями. Пока это происходило,
осведомленные люди знали, что проделывает это робот.
 -- Вот именно. Тут вы совершенно правы. И это был робот.
 -- С одной маленькой поправкой. Праздновалось Трехсотлетие, и президент
Уинклер не устоял перед соблазном. Да и можно ли требовать, чтобы президент
-- а тем более такой пустой любитель рукоплесканий и мелкий популист, как
Уинклер, -- отказался упиться преклонением толпы в подобный день и уступил
это удовольствие машине? Не исключено, что робот всячес­ки содействовал
распалению его тщеславия, с тем что­бы в день Трехсотлетия президент
приказал ему остать­ся за трибуной, а сам отправился пожимать руки и
наслаждаться приветствиями.
 -- Тайно приказал?
 -- Естественно. Предупреди президент об этом ко­го-нибудь из службы
безопасности, или из своего окру­жения, или вас, ему бы воспрепятствовали,
верно? После событий второй половины двадцатого века офи­циальное отношение
к возможности покушения стало просто параноидальным. И вот, подталкиваемый
несо­мненно умным роботом...
 -- Вы полагаете, что робот был умен, поскольку считаете, что он в
настоящее время занимает пост президента. Это порочный круг. Если это не
президент, то нет оснований считать его умным или способным разработать
такой план. Кроме того, каким образом робот вообще мог планировать убийство?
Даже если бы убить президента должен был не он, так ведь Первый Закон
запрещает и косвенное содействие потере чело­веческой жизни. В нем сказано:
"Робот не может при­чинить вред человеку или своим бездействием допу­стить,
чтобы человеку был причинен вред".
 -- Первый Закон не абсолютен, -- возразил Эдвардс. -- Что, если
причинение вреда одному человеку спасет жизнь двух других, или трех, или
даже трех миллиардов других? Робот мог счесть, что спасение Федерации важнее
спасения одной жизни. Ведь это же был не обычный робот. Его сконструировали
в качестве двойника президента с точностью, рассчитанной на все­общий обман.
Предположим, он обладал способностями президента Уинклера без его слабостей,
и предполо­жим, он знал, что сумеет спасти Федерацию, а прези­дент -- нет?
 -- Это вы способны рассуждать так, но откуда вы взяли, что механическое
приспособление обладало по­добной логикой?
 -- Иного объяснения для случившегося нет.
 -- По-моему, это параноические бредни.
 -- В таком случае, -- сказал Эдвардс, -- объясни­те мне, почему
уничтоженный объект распылили на атомы? Если не для того, чтобы скрыть, что
уничтожен был человек, а не робот? Ведь всякий иной способ оставил бы
уличающие следы. Так дайте мне альтерна­тивное объяснение!
 Дженек покраснел.
 -- Я категорически не согласен.
 -- Но вы можете доказать, что это не так. Или опровергнуть. Вот почему
я пришел к вам, именно к вам.
 -- Как я могу доказать? Или опровергнуть, если уж на то пошло?
 -- В силу вашего положения вы видите президента в неофициальной
обстановке. Семьи у него нет, и вы -- самый близкий к нему человек. Так
понаблюдайте за ним как можно пристальнее.
 -- Да, я знаю его близко. И повторяю, он не...
 -- Вовсе нет! Вы же ничего не подозревали и не обращали внимания на
мелочи. Понаблюдайте за ним теперь, когда вам известно, что, быть может, он
робот, и вы убедитесь!
 Дженек сказал насмешливо:
 -- Конечно, я могу оглушить его и проверить металлоискателем. Мозг даже
у андроида платиново-иридиевый.
 -- Насилия не потребуется. Просто последите за ним, и вы убедитесь, что
он совсем не тот человек, каким был, и, значит, вовсе не тот человек.
 Дженек взглянул на настенные часы-календарь.
 -- Мы разговариваем больше часа.
 -- Простите, что я отнял у вас столько времени, но, надеюсь, вы
убедились, до какой степени это важно?
 -- Важно? -- повторил Дженек, потом вскинул го­лову, и уныние на его
лице сменилось чем-то вроде проблеска надежды. -- Но так ли уж это важно?
По-настоящему важно?
 -- То есть как? Президент Соединенных Штатов -- робот, и это
по-настоящему не важно?
 -- Я имел в виду другое. Забудьте, кто и что прези­дент Уинклер, а
подумайте вот о чем: некто, занима­ющий пост президента Соединенных Штатов,
спас Фе­дерацию, сумел сплотить ее, а теперь руководит Сове­том в интересах
мира и конструктивных компромиссов. Вы согласны?
 -- Да, конечно, -- ответил Эдвардс. -- Но ведь это создает прецедент!
Робот в Белом Доме сейчас по очень хорошей причине может через двадцать лет
обернуться роботом в Белом Доме по очень плохой причине, а затем роботами в
Белом Доме без всякой причины, просто по заведенному порядку. Неужели вы не
видите, как важно заглушить на первой слабой ноте трубный звук, призывающий
к исчезновению человечества?
 -- Ну, предположим, я обнаружу, что он робот. -- Дженек пожал плечами.
-- Мы разгласим это на весь мир? Вы представляете, как это отразится на
финансо­вой системе мира? Вы представляете...
 -- Да, представляю. Поэтому-то я и пришел к вам частным образом, вместо
того чтобы предать свои вы­воды гласности. Вам надо произвести проверку для
окончательного заключения. Затем, убедившись, что он робот, в чем я не
сомневаюсь, вы должны будете уговорить его сложить с себя полномочия.
 -- И он, учитывая ваше толкование его отношения к Первому Закону,
позаботится убрать меня, поскольку он занят разрешением величайшего
всемирного кризиса двадцать первого века, а я стану ему помехой.
 Эдвардс покачал головой.
 -- Прежде робот действовал втайне, и никто не опровергал доводов,
которыми он убеждал себя. А вы своими доводами сумеете вернуть его к более
строгому соблюдению Первого Закона. В случае необходимости мы сможем
заручиться помощью специалиста из "Ю. С. Роботс энд Мекэникл Мен
Корпорейшн", который в свое время его сконструировал. Как только он подаст в
отставку, его заменит вице-президент. Если робот Уинклер повернул мир на
правильный путь, то вице-прези­дент, порядочная благородная женщина, сумеет
удер­жать его на этом пути. Но мы не можем допустить, чтобы нами управлял
робот. Ни теперь, ни когда-либо после.
 -- А что, если президент человек?
 -- Предоставляю это вам. Вы и сами разберетесь.
 -- Я не настолько уверен в себе, -- сказал Дже­нек. -- Что, если я не
сумею решить? Если не смогу себя принудить? Если не посмею? Что вы
предпримете тогда?
 В голосе Эдвардса прозвучала тяжелая усталость.
 -- Не знаю. Возможно, обращусь в "Ю. С. Роботс". Но думаю, что до этого
не дойдет. Я убежден, что теперь, когда я переложил решение проблемы на вас,
вы не успокоитесь, пока все не будет улажено. Неуже­ли вы хотите, чтобы вами
управлял робот?
 Он встал, и Дженек его не удерживал. Они не обменялись рукопожатием.

 Дженек продолжал сидеть в сгущающихся сумерках. Он никак не мог
оправиться от шока.
 Робот!
 Человек вошел вот в эту дверь и строго логично начал доказывать, что
президент Соединенных Шта­тов -- робот.
 Сначала казалось, что переубедить Эдвардса будет нетрудно. Но хотя он
пустил в ход все аргументы, какие только сумел найти, тот остался при своем
мнении.
 Робот -- президент! Эдвардс неколебимо уверен в этом и позиции не
переменит. А если настаивать, что президент человек, Эдвардс обратится в "Ю.
С. Роботс". Такой не успокоится.
 Дженек нахмурился, вспоминая двадцать восемь ме­сяцев, протекших со дня
Трехсотлетия. Вопреки веро­ятности, как хорошо все шло! А теперь?
 Он мрачно обдумывал положение.
 Дезинтегратор все еще у него. Но, естественно, бессмысленно употребить
его против человека, чей труп и должен быть человеческим. Достаточно
поражения бесшумным лазерным лучом в уединенном месте.
 В прошлый раз добиться от президента необходимых действий удалось ценой
неимоверных усилий, но про данный случай он просто ничего не будет знать.


====================


Зеркальное отражение
Айзек Азимов


 Лидж Бейли только-только решил снова раскурить трубку, как дверь его кабинета внезапно распахнулась, причем в нее даже не постучали. Бейли раздраженно оглянулся — и уронил трубку. Он так и оставил ее валяться на полу, что ясно показывало, до какой степени он был удивлен.
 — Р. Дэниел Олив! — воскликнул он в неописуемом волнении. — Черт побери, это же вы?!
 — Вы совершенно правы, — ответил вошедший. Его загорелое лицо с удивительно правильными чертами оставалось невозмутимым. — Я очень сожалею, что потревожил вас, войдя без предупреждения, но ситуация весьма щекотливая, и чем меньше о ней будут знать другие люди и роботы, даже из числа ваших сослуживцев, тем лучше. Сам же я очень рад вновь увидеться с вами, друг Элидж.
 И робот протянул правую руку жестом таким же человеческим, как и весь его внешний вид. Однако Бейли настолько растерялся, что несколько секунд недоуменно смотрел на протянутую руку, прежде чем схватил ее и горячо потряс.
 — Но все-таки, Дэниел, почему вы тут? Конечно, я всегда рад вас видеть, но... Что это за щекотливая ситуация? Опять какие-нибудь всепланетные неприятности?
 — Нет, друг Элидж! Ситуация, которую я назвал щекотливой, на первый взгляд может показаться пустяком. Всего лишь спор между двумя математиками. Но поскольку мы совершенно случайно были на расстоянии одного броска от Земли...
 — Значит, спор произошел на межзвездном лайнере?
 — Вот именно. Пустячный спор, но для людей, в нем замешанных, это отнюдь не пустяк. Бейли не сдержал улыбки.
 — Я не удивлюсь, что поступки людей кажутся вам неожиданными. Люди ведь не подчиняются Трем Законам, как вы, роботы.
 — Об этом можно только пожалеть, — с полной серьезностью ответил Р. Дэниел. — И кажется, сами люди не способны понимать друг друга. Но вы, возможно, понимаете их лучше, чем люди, обитающие на других планетах, так как Земля населена гораздо гуще. Потому-то, мне кажется, в ваших силах нам помочь.
 Р. Дэниел на мгновение умолк, а затем добавил, пожалуй, с излишней торопливостью:
 — Однако некоторые правила человеческого поведения я усвоил достаточно хорошо и теперь замечаю, что нарушил требования элементарной вежливости, не спросив, как поживают ваша жена и ваш сын.
 — Прекрасно. Парень учится в колледже, а Джесси занялась политикой. Ну, а теперь все-таки скажите мне, каким образом вы здесь очутились.
 — Я же упомянул, что мы находились на расстоянии короткого броска от Земли, — сказал Р. Дэниел. — И я рекомендовал капитану обратиться за советом к вам.
 — И капитан согласился? — спросил Бейли, которому как-то не верилось, что капитан межзвездного лайнера решил сделать непредвиденную посадку из-за какой-то чепухи.
 — Видите ли, — объяснил Р. Дэниел, — он попал в такое положение, что согласился бы на что угодно. К тому же я всячески вас расхваливал, хотя, разумеется, говорил только правду, нисколько не преувеличивая. И, наконец, я взялся вести все переговоры так, чтобы ни пассажирам, ни команде не пришлось покидать корабля, нарушая тем самым карантин.
 — Но что все-таки произошло? — нетерпеливо спросил Бейли.
 — В числе пассажиров космолета «Эта Карины» находятся два математика, направляющиеся на Аврору, чтобы принять участие в межзвездной конференции по нейробиофизике. И недоразумение возникло именно между этими математиками — Альфредом Барром Гумбольдтом и Дженнаном Себбетом. Может быть, вы, друг Элидж, слышали о них? тем самым
 — Нет! — решительно объявил Бейли. — Я в математике ничего не смыслю. Послушайте, Дэниел, — вдруг спохватился он. — Вы, надеюсь, не говорили капитану, что я знаток в математике или...
 — Конечно, нет, друг Элидж. Мне это известно. Но это не имеет значения, так как математика совершенно не связана с сутью спора.
 — Ну ладно, валяйте дальше.
 — Раз вы ничего о них не знаете, друг Элидж, я хотел бы сообщить вам, что доктор Гумбольдт — один из трех крупнейших математиков Галактики с давно установившейся репутацией. Доктор Себбет, с другой стороны, очень молод, ему нет еще и пятидесяти, но он уже заслужил репутацию выдающегося таланта, занимаясь наиболее сложными проблемами современной математики.
 — Следовательно, оба — великие люди, — заметил Бейли. Тут он вспомнил про свою трубку и поднял ее, но не решил пока закуривать. — Что же произошло? Убийство? Один из них втихомолку прикончил другого?
 — Один из этих людей, имеющих самую высокую репутацию, пытается уничтожить репутацию другого. Если не ошибаюсь, по человеческим нормам это считается чуть ли не хуже физического убийства.
 — В некоторых ситуациях — пожалуй. Ну так кто же из них покушается на репутацию другого?
 — В этом-то, друг Элидж, и заключается суть проблемы. Кто из них?
 — Говорите же!
 — Доктор Гумбольдт излагает случившееся совершенно четко. Вскоре после того как космолет стартовал, он внезапно сформулировал принцип, который позволяет создать метод анализа нейронных связей по изменениям карты поглощения микроволн в отдельных участках коры головного мозга. Принцип этот опирается на механические тонкости, которых я не понимаю и, стало быть, не могу вам изложить. Впрочем, к делу это не относится. Чем больше доктор Гумбольдт размышлял над своим открытием, тем больше он убеждался, что нашел нечто революционизирующее всю его науку, перед чем бледнеют все его прежние достижения. И тут он узнал, что на борту космолета находится доктор Себбет.
 — Ага! И он обсудил свое открытие с доктором Себбетом?
 — Вот именно. Они уже встречались на конференции и заочно были хорошо знакомы друг с другом. Гумбольдт подробно изложил Себбету свои выводы. Тот полностью их подтвердил и не скупился на похвалы важности открытия и таланту того, кто это открытие сделал. Тогда Гумбольдт, окончательно убедившись, что он стоит на верном пути, подготовил доклад с кратким изложением своего открытия и через два дня собирался переслать его комитету конференции на Авроре, чтобы официально закрепить за собой приоритет, а кроме того, выступить с подробным сообщением на самой конференции. К своему удивлению, он обнаружил, что и Себбет подготовил доклад примерно такого же содержания и тоже намеревается отправить его на Аврору.
 — Гумбольдт, наверное, разъярился?
 — Еще бы!
 — А Себбет? Что говорит он?
 — То же, что и Гумбольдт, слово в слово.
 — Ну так в чем же здесь трудность?
 — В зеркальной перестановке имен. Себбет утверждает, что открытие сделал он, и что это он обратился за подтверждением к Гумбольдту, и что все было наоборот — это Гумбольдт согласился с его выводами и всячески расхваливал.
 — То есть каждый утверждает, что идея принадлежит ему, а другой ее украл? Я все-таки не вижу, в чем тут трудность. Когда речь идет о научных открытиях, достаточно просто представить подписанные и датированные протоколы исследований, после чего легко устанавливается приоритет. И даже если одни протоколы подделаны, это нетрудно обнаружить, выявив внутренние несоответствия.
 — При обычных обстоятельствах, друг Элидж, вы были бы совершенно правы, но ведь тут речь идет о математике, а не об экспериментальных науках. Доктор Гумбольдт утверждает, что держал все необходимые данные в голове и ничего не записывал, пока не начал составлять вышеуказанный доклад. Доктор Себбет, разумеется, утверждает то же самое.
 — Ну, в таком случае следует принять решительные меры, чтобы разом с этим покончить. Прозондируйте их психику и установите, кто из них лжет.
 Р. Дэниел покачал головой.
 — Друг Элидж, вы, по-видимому, не поняли, о ком идет речь. Оба они — члены Межгалактической Академии, а потому все вопросы, касающиеся их профессионального поведения, правомочна решать только комиссия Академии. Если, конечно, они сами не согласятся добровольно подвергнуться проверке.
 — Ну так предложите им подвергнуться проверке. Виновный откажется, зная, чем грозит ему психологическое зондирование. Невиновный, несомненно, согласится, и вам даже не придется прибегать к этой мере.
 — Вы не правы, друг Элидж. Для таких людей дать согласие на подобную проверку -значит, поступиться своим престижем. Несомненно, они оба откажутся только из гордости. И все прочее тут отступит на второе место.
 — Ну так ничего пока не делайте. Отложите решение вопроса до прибытия на Аврору. На этой нёйробиофизической конференции, конечно, будет присутствовать такое число академиков, что избрать комиссию...
 — Но это нанесет серьезный удар престижу самой науки, друг Элидж. И если скандал разгорится, пострадают оба. Тень падет даже на невиновного, потому что он позволил впутать себя в столь неблаговидную историю. Все будут считать, что ему следовало бы покончить с ней тихо, не доводя дело до суда.
 — Ну ладно. Я не академик, но постараюсь представить себе, что подобная точка зрения имеет под собой почву. А что говорят сами эти математики?
 — Гумбольдт решительно не хочет скандала. Он говорит, что если Себбет признается в присвоении этой идеи и не воспрепятствует ему передать тезисы или хотя бы сделать доклад на конференции, он не станет выдвигать никаких официальных обвинений. Неэтичный поступок Себбета останется тайной, известной только им троим, включая капитана; никто из людей больше в эту историю не посвящен.
 — А юный Себбет не соглашается?
 — Наоборот, он во всем согласен с доктором Гумбольдтом — но с перестановкой имен, разумеется, все то же зеркальное отражение.
 — И значит, оба они, так сказать, в патовом положений
 — Мне кажется, друг Элидж, что каждый ждет, чтобы другой не выдержал и признал свою вину.
 — Ну так пусть себе ждут.
 — Капитан считает, что это невозможно. Видите ли, здесь есть два варианта. Либо оба будут упрямиться до посадки на Аврору, после чего неминуемо разразится академический скандал. И капитан, отвечающий за поддержание закона и порядка на своем лайнере, получит выговор за то, что не сумел уладить все без шума. А он об этом и слышать не хочет.
 — Ну, а второй вариант?
 — Либо тот, либо другой признается в плагиате. Но будет ли признавшийся действительно виновным? Или он пойдет на это из благородного желания предотвратить скандал? А разве можно допустить, чтобы человек, готовый ради чести науки поступиться заслуженной славой, и в самом деле лишился этой славы? Или же в последний момент признается виновный, но так, чтобы создалось впечатление, будто он делает это исключительно из вышеупомянутых побуждений, избежав таким образом позора и бросив тень на второго. Конечно, из людей знать об этом будет, только капитан, но он не желает до конца своих дней мучиться мыслью, что невольно оказался пособником беспринципного плагиатора.
 Бейли вздохнул.
 — Так сказать, кто кого пересидит. Кто не выдержит первым по мере приближения к Авроре? Это все, Дэниел?
 — Не совсем. У нас есть свидетели.
 — Черт побери, почему же вы сразу не сказали? Какие свидетели?
 — Камердинер доктора Гумбольдта...
 — А, робот, наверное,
 — Ну конечно. Его зовут Р. Престон. Этот камердинер, Р.: Престон, присутствовал при первом разговоре, и он подтверждает рассказ доктора Гумбольдта во всех
 — То есть он говорит, что идея принадлежала доктору Гумбольдту, что доктор Гумбольдт изложил ее доктору Себбету, что доктор Себбет пришел от нее в восторг; и так далее?
 — Вот именно.
 — Ага. Но это решает вопрос? Или нет? По-видимому, нет.
 — Вы совершенно правы. Вопроса это вовсе не решает, потому что имеется второй свидетель. У доктора Себбета тоже есть камердинер, Р. Аид, также робот, и той же модели, что и Р. Престон, изготовленный в том же году на том же заводе. Оба прослужили у своих хозяев одинаковый срок.
 — Странное совпадение... Очень странное.
 — И тем не менее это факт, который, боюсь, затрудняет возможность сделать какие-либо выводы из
 различий между камердинерами.
 — Следовательно, Р. Аид утверждает то же самое, что и Р. Престон?
 — Абсолютно то же самоё, за исключением зеркальной перестановки имен. 1
 — Другими словами, Р. Аид утверждает, что юный Себбет, тот, которому еще не исполнилось пятидесяти, сам наткнулся на эту идею и что он изложил ее доктору Гумбольдту, который не скупился на похвалы, и так далее?
 — Совершенно верно, друг Элидж.
 — Из чего следует, что один из роботов лжет.
 — По-видимому, да.
 — Ну, мне кажется, будет нетрудно решить, который из них лжет. Вероятно, опытный робопсихолог, сделав даже поверхностное обследование...
 — К сожалению, друг Элидж, на борту лайнера нет робопсихолога, достаточно квалифицированного, чтобы вынести суждение по столь деликатному вопросу. Подобные исследования можно будет произвести, только когда мы достигнем Авроры, так как ни доктор Гумбольдт, ни доктор Себбет не согласятся остаться без камердинеров на срок, который потребуется для обследования роботов земными специалистами.
 — Ну в таком случае, Дэниел, я не совсем понимаю, что вы хотите от меня.
 — Я глубоко убежден, -т невозмутимо оказал Р. Дэниел, — что вы уже наметили план действий.
 — Ax так? Ну, по-моему, в первую очередь следует поговорить с этими математиками, один из которых — плагиатор.
 — Боюсь, друг Элидж» это неосуществимо. Они не могут покинуть лайнер из-за карантина. И по той же причине не можете явиться к ним и вы.
 — Да, конечно, Дэниел, но я имел в виду беседу по видеофону.
 — К сожалению, они вряд ли согласятся, чтобы их допрашивал простой полицейский следователь. Опять-таки вопрос престижа.
 — Ну, а с роботами-то я могу поговорить по видеофону?
 — Это, я полагаю, можно будет устроить.
 — Попробуем обойтись и этим. Значит, мне придется взять на себя функции робопсихолога-любителя.
 — Но вы же сыщик, друг Элидж, а не робопсихолог.
 — Ну, неважно. Только прежде, чем Я увижусь с ними, давайте поразмыслим. Скажите, а может ли быть так, что оба робота говорят правду? Например, разговор между математиками велся полунамеками. И каждый робот искренне верит, что идея принадлежала его хозяину. Или оба слышали лишь части разговора, причем разные, а в результате пришли к одному и тому же выводу.
 — Исключено, друг Элидж. Оба робота повторяют разговор совершенно одинаково, если не считать главного противоречия.
 — Значит, несомненно, что один из роботов лжет?
 — Да.
 — Можно мне будет получить копию показаний, дававшихся в присутствии капитана?
 — Я предвидел, что копия может вам понадобиться, и захватил ее с собой.
 — Вот и чудесно. А роботам была устроена очная ставка? И это отражено в протоколе?
 — Роботы просто рассказали то, что им было известно. Устраивать очную ставку правомочен только робопсихолог.
 — А я?
 — Вы сыщик, друг Элидж, а не...
 — Ну ладно, ладно, Дэниел. Подумаем-ка еще. При обычных обстоятельствах робот лгать не станет. Однако он солжет, чтобы не нарушить какой-нибудь из Трех Законов. Он может солгать, чтобы спасти себя в соответствии с Третьим Законом. Еще легче он солжет, чтобы выполнить распоряжение, полученное от человека, так как это соответствует Второму Закону. И он скорее всего солжет, если это понадобится для спасения человеческой жизни или если он таким образом воспрепятствует тому, чтобы человеку был причинен вред, — согласно Первому Закону.
 — Совершенно верно,
 — В данном случае каждый из этих роботов предположительно защищает профессиональную репутацию своего хозяина и ради этого в случае необходимости, несомненно, будет лгать. Ведь профессиональная репутация тут почти эквивалентна жизни, и Первый Закон принудит ко лжи.
 — Однако такой ложью каждый камердинер будет вредить профессиональной репутации другого математика, друг Элидж.
 — Да, пожалуй. Но ведь репутация хозяина может представляться ему более значимой и важной, чем репутация любого другого человека. И в этом случае, с его точки зрения, ложь принесет намного меньше вреда, чем правда.
 Сказав это, Лидж Бейли умолк и задумался. Затем он продолжал:
 — Ну хорошо. Так вы мне дадите возможность побеседовать с роботами? Я думаю, лучше будет начать с Р. Айда.
 — Робота доктора Себбета?
 — Да.
 — Ну так подождите минутку, — сказал Р. Дэниел. — Я захватил с собой микроприемник, соединенный с проектором. Мне потребуется только белая стена. Вот эта вполне подойдет, если вы разрешите мне отодвинуть ящики с картотекой.
 — Валяйте. Мне что, нужно будет говорить в микрофон?
 — Нет. Вы сможете говорить так, словно ваш собеседник находится перед вами. Но извините, друг Элидж, мне придется еще немного вас задержать. Я должен сперва связаться с космолетом и вызвать Р. Аида к передатчику.
 — Ну, в таком случае, Дэниел, может, вы мне пока дадите копии протоколов?
 Через несколько минут Р. Дэниел сказал:
 — Р. Аид ждет вас, друг Элидж. Но, может быть, вы хотели бы еще несколько минут посвятить протоколам?
 — Нет, — вздохнул Бейли. — Ничего нового я в них не нахожу. Включайте передатчик и проследите, чтобы наш разговор записывался.
 На стене появилось двухмерное изображение Р. Айда. В отличие от Р. Дэниела, он вовсе не походил на человека и был сделан из металла. Он был высок, но состоял из нескольких блоков и мало чем отличался от обыкновенных роботов. Бейли заметил только несколько мелких отклонений от привычного стандарта.
 — Добрый день, Р. Айд, — сказал Бейли.
 — Добрый день, сэр, — ответил Р. Айд негромким и совсем человеческим голосом.
 — Ты камердинер Дженнана Себбета, не так ли?
 — Да, сэр.
 — И давно ты у него служишь?
 — Двадцать два года, сэр.
 — И репутация твоего хозяина для тебя важна?
 — Да, сэр.
 — Ты считаешь необходимым защищать его репутацию?
 — Да, сэр.
 — Наравне с его жизнью?
 — Нет, сэр.
 — Наравне с репутацией какого-нибудь другого человека?
 После некоторого колебания Р. Айд сказал:
 — Тут не может быть общего ответа, сэр. В каждом подобном случае решение будет зависеть от конкретных обстоятельств
 Бейли помолчал, собираясь с мыслями. Этот робот рассуждал много тоньше и логичнее, чем те, с которыми ему приходилось иметь дело до сих пор. И он вовсе не был уверен, что сумеет расставить ему ловушку. Бейли сказал:
 — Если бы ты решил, что репутация твоего хозяина важнее репутации другого человека, например, Альфреда Гумбольдта, ты бы солгал, чтобы защитить репутацию своего хозяина?
 — Да, сэр.
 — Солгал ли ты, давая показания о споре твоего хозяина с доктором Гумбольдтом?
 — Нет, сэр.
 — Но если бы ты солгал, ты отрицал бы это, чтобы скрыть свою ложь, не так ли?
 — Да, сэр.
 — В таком случае, — сказал Бейли, — рассмотрим ситуацию поподробнее. Твой хозяин, Дженнан Себбет, имеет репутацию замечательного математика, но он еще очень молод. Если доктор Гумбольдт сказал правду и твой хозяин, не устояв перед искушением, действительно совершил неэтичный поступок, его репутация, конечно, несколько пострадает. Но у него впереди вся жизнь, и он успеет искупить свой поступок. Его ждет много блестящих открытий, и со временем все забудут эту попытку плагиата, объяснив ее опрометчивостью, свойственной молодым людям. То есть для него все еще поправимо. Если же, с другой стороны, искушению поддался доктор Гумбольдт, то положение создается гораздо более серьезное. Он уже стар, и главные его свершения относятся к прошлому. До сих пор его репутация оставалась незапятнанной. И этот единственный проступок на склоне лет зачеркнет все его славное прошлое, а у него не будет времени поправить дело. За остающиеся ему годы он вряд ли сумеет сделать что-нибудь значительное. По сравнению с твоим хозяином доктор Гумбольдт теряет гораздо больше, а возможностей поправить случившееся у него гораздо меньше. Таким образом, ты видишь, что положение доктора Гумбольдта намного более серьезно и чревато, несомненно, более опасными последствиями, не так ли?
 Наступила долгая пауза. Затем Р. Аид сказал ровным голосом:
 — Мои показания были ложью. Работа принадлежит доктору Гумбольдту, а мой хозяин попытался присвоить ее, не имея на то права.
 — Прекрасно, — сказал Бейли. — По распоряжению капитана корабля ты не должен никому ничего говорить о нашей беседе, пока тебе не будет дано на это разрешение. Можешь быть свободен.
 Экран померк, и Бейли, затянувшись, выпустил клуб дыма.
 — Капитан все слышал, Дэниел?
 — Разумеется. Он единственный свидетель, не считая нас.
 — Очень хорошо. А теперь давай другого робота.
 — Но зачем, друг Элидж? Ведь Р. Айд во всем признался!
 — Нет, это необходимо. Признание Р. Айда ничего не стоит.
 — Ничего?
 — Абсолютно ничего. Я объяснил ему, что доктор Гумбольдт находится в худшем положении чем его хозяин. Естественно если он лгал, защищая Себбета, то тут он сказал бы правду, как он и утверждает. Но если он говорил правду раньше, то теперь он солгал бы, чтобы защитить Гумбольдта. Это по-прежнему зеркальное отражение, и мы ничего не добились.!
 — Но в таком случае чего мы добьемся, допросив Р. Престона?
 — Если бы зеркальное отражение было абсолютно точным, мы ничего не. добились бы. Но одно различие существует. Ведь кто-то из роботов начал с того, что сказал правду, а кто-то солгал. И вот тут симметрия нарушена. Давайте-ка мне Р. Престона, а если запись допроса Р. Айда готова, я хотел бы ее просмотреть.;
 На стене вновь появилось изображение. Р. Престон ничем не отличался от Р. Айда, если не считать узора на грудной пластинке.
 Добрый день, Р. Престон, — сказал Бейли, держа перед собой запись допроса Р. Айда.
 — Добрый день, сэр, — ответил Р. Престон. Голос его ничем не отличался от голоса Р. Айда.
 — Ты камердинер Альфреда Гумбольдта, не так ли?
 — Да, сэр.
 — И давно ты у него служишь?
 — Двадцать два года, сэр.
 — И репутация твоего хозяина для тебя важна?
 — Да, сэр.
 — Ты считаешь необходимым защищать его репутацию?
 — Да, сэр.
 — Наравне с его жизнью?
 — Нет, сэр.
 — Наравне с репутацией какого-нибудь другого человека?
 После некоторого колебания Р. Престон сказал:
 — Тут не может быть общего ответа, сэр. В каждом подобном случае решение будет зависеть от конкретных обстоятельств.
 Бейли сказал:
 — Если бы ты решил, что репутация твоего хозяина важнее репутации другого человека, например, Дженнана Себбета, ты бы солгал, чтобы защитить репутацию своего хозяина?
 — Да, сэр.
 — Солгал ли ты, давая показания о споре твоего хозяина с доктором Себбетом?
 — Нет, сэр.
 — Но если бы ты солгал, ты отрицал бы это, чтобы скрыть свою ложь, не так ли?
 — Да, сэр.
 — В таком случае, -сказал Бейли, — рассмотрим ситуацию поподробнее. Твой хозяин; Альфред Гумбольдт, имеет репутацию замечательного математика, но он старик. Если доктор Себбет сказал правду и твой хозяин, не устояв перед искушением, действительно совершил неэтичный проступок, его репутация, конечно, несколько пострадает. Но у него впереди вся жизнь, и он успеет искупить свой поступок. Однако его почтенный возраст и замечательные открытия, которые он делал на протяжении столетий, перевесят этот единственный неверный шаг и заставят забыть о нем. Эта Попытка плагиата будет объяснена утратой чувства реальности, свойственной старикам. Если же, с другой стороны, искушению поддался доктор Себбет, то положение создается гораздо более серьезное. Он молод, и репутация его не столь прочна. При обычных обстоятельствах его ждали бы столетия, чтобы он мог совершенствовать свои знания и делать великие открытия. Теперь же он будет всего этого лишен — из-за единственной ошибки молодости. Будущее, которое он теряет, несравненно больше, чем то, которое еще осталось твоему хозяину. Таким образом, ты видишь, что положение доктора Себбета намного более серьезно и чревато, несомненно, более опасными последствиями, не так ли?
 Наступила долгая пауза. Затем Р. Престон сказал ровным голосом:
 — Мои показания были ло... Внезапно он умолк и больше не издал ни одного звука.
 — Так что же ты хотел сказать, Р. Престон? — спросил Бейли. Робот молчал.
 — Боюсь, друг Элидж, -вмешался Р. Даниил, — что Р. Престон находится в состоянии полного отключения. Он вышел из строя.
 — Наконец-то мы добились асимметричности, — сказал Бейли. — Теперь мы можем установить, кто виновен.
 — Каким же образом, друг Элидж?
 — А вот подумайте. Предположим, я — человек, который не совершил преступления, что известно моему личному роботу. Мае не нужно предпринимать никаких действий. Мой робот скажет правду и подтвердит мои слова. С другой стороны, если я — человек, который совершил преступление, мне будет нужно, чтобы мои робот солгал. А это сопряжено с определенным риском: хотя робот в случае необходимости и солжет, стремление сказать правду окажется достаточно сильным. Другими словами, правда оказывается намного, надежнее лжи. Чтобы обезопасить себя, человек, совершивший преступление, скорее всего прикажет роботу солгать. В результате Первый Закон будет подкреплен Вторым Законом, и, возможно, в значительной степени.
 — Это выглядит логичным, — заметил Р. Дэниел.
 — Предположим, мы имеем; по одному роботу каждого типа. Один из них переключится с ничем не подкрепленной правды на ложь. И проделает это после некоторых колебаний без каких-либо последствий. Второй робот переключится с сильно подкрепленной лжи на правду, но при этом он рискует сжечь позитронные связи своего мозга и впасть в состояние полного отключения.
 — А поскольку Р. Престон впал в состояние полного отключения...
 — Значит, хозяин Р. Престона, доктор Гумбольдт, виновен в плагиате. Если вы передадите это капитану и порекомендуете ему немедленно переговорить с доктором Гумбольдтом, тот, возможно, во всем сознается. В таком случае, я надеюсь, вы мне немедленно об этом сообщите.
 — Непременно. Вы меня извините, друг Элидж? Я должен переговорить с капитаном без свидетелей.
 — Ну конечно. Пройдите в зал заседаний, он полностью экранирован.
 Р. Дэниел вышел, а Бейли обнаружил, что не в состоянии ничем заняться. Он волновался. Слишком многое зависело от правильности его анализа, а он остро чувствовал, как мало знает о психологии роботов.
 Р. Дэниел вернулся через полчаса, и эти полчаса были, пожалуй, самыми длинными в жизни Бейли.
 Разумеется, по невозмутимому лицу робота, несмотря на все его сходство с человеком, нельзя было ни о чем догадаться, и Бейли также постарался сохранять полную невозмутимость, когда спросил:
 — Ну так что же, Дэниел?
 — Все произошло, как вы сказали, друг Элидж. Доктор Гумбольдт признался. По его словам, он рассчитывал, что доктор Себбет отступит и позволит ему насладиться этим последним триумфом. Теперь дело улажено, и капитан просит передать вам, что он в восторге. И думаю, мне тоже зачтется, что я рекомендовал вас.
 — Вот и хорошо, — сказал Бейли, который теперь, когда все окончилось благополучно, вдруг почувствовал, что еле держится на ногах. — Но, черт побери, Дэниел, не впутывайте меня больше в такие истории, ладно?
 — Постараюсь, друг Элидж. Разумеется, дальнейшее будет зависеть от того, насколько важной окажется проблема, от вашего местонахождения в тот момент и от некоторых других факторов. Однако мне хотелось бы задать вам один вопрос...
 — Валяйте.
 — Разве нельзя было предположить, что переход от лжи к правда должен быть легким, а переход от правды ко лжи — трудным? Это означало бы, что полностью отключившийся робот собирается вместо правды сказать ложь, а так как полностью отключился Р. Престон, то это означало бы, что виновен не доктор Гумбольдт, а доктор Себбет, не так ли?
 — Совершенно верно, Дэниел. Можно было бы рассуждать и таким образом, но правильным оказалось обратное предположение. Ведь Гумбольдт-то признался. Разве нет?
 — Да, конечно. Но раз оба эти построения были равно возможны, каким образом вы, друг Элидж, так быстро сделали свой выбор?
 Губы Бейли задергались. Он не выдержал и улыбнулся.
 — Дело в том, Дэниел, что я исходил из психологии людей, а не роботов. В людях я разбираюсь лучше, чем в роботах. Другими словами, еще до того, как я стал допрашивать роботов, я довольно точно представлял себе, кто из математиков виновен. Когда же мне удалось добиться асимметричной реакции роботов, я истолковал ее как доказательство вины того, в чьей виновности я уже не сомневался. Реакция робота была настолько эффективной, что виновный человек не выдержал и сознался. А одним только анализом человеческого поведения я вряд ли сумел бы этого добиться.
 — Мне хотелось бы узнать, что именно дал вам анализ человеческого поведения.
 — Черт побери, Дэниел, подумайте немножко, и вам незачем будет спрашивать. В этой истории с зеркальными отражениями была еще одна асимметричность, помимо правды и лжи. А именно — возраст двух математиков, один из которых — глубокий старик, а другой еще очень молод.
 — Да, конечно, но что из этого следовало?
 — А вот что. Я могу представить себе, что молодой человек, ошеломленный открытием совершенно нового принципа, поторопится поделиться им с маститым ученым, которого он еще на студенческой скамье привык почитать как великое светило. Но я не могу себе представить, чтобы маститый ученый, всемирно прославленный, привыкший к атриумам, открыв совершенно новый принцип, поторопился бы поделиться с человеком, который моложе его на двести лет и которого он, несомненно, считает желторотым юнцом. Далее. Если бы молодому человеку и представился случай украсть идею у прославленного светила, стал бы он это делать? Ни в коем случае. С другой стороны, старик, сознающий, что способности его угасают, мог бы многим рискнуть ради последнего триумфа, искренне считая, что у него нет никаких этических обязательств по отношению к тому, в ком он видел молокососа и выскочку. Короче говоря, было бы невероятно, чтобы Гумбольдт представил свое открытие на суд Себбета или чтобы Себбет украл идею Гумбольдта. Виновным в любом случае оказывался доктор Гумбольдт. еще осталось твоему
 Р. Дэниел довольно долго раздумывал над услышанным. Потом он протянул Лиджу Бейли руку.
 — Мне пора, друг Элидж. Было очень приятно повидать вас. И надеюсь, до скорой встречи. Бейли сердечно потряс протянутую руку.
 — Если можно, Дэниел, — не до очень скорой.

==================


Айзек Азимов
И тогда ТЫ позаботился о нем
«…яко помниши его»

That Thou Art Mindful of Him (1974)

Перевод: И.Васильева

Кит Харриман вот уже двенадцать лет возглавлявший Исследовательский центр фирмы
«Юнайтед Стейтс Роботс энд Мекэникл Мен Корпорейшн», совершенно не был уверен, что
поступает правильно. Он провел кончиком языка по пухлым, но довольно бледным губам, и
ему показалось, что голографическое изображение великой Сьюзен Кэлвин, сурово взирав-
шей на него сверху вниз, никогда еще не было таким хмурым.

Обычно он загораживал чем-нибудь голографию величайшего в истории робопсихоло-
га, потому что она действовала ему на нервы. Однако на сей раз он не осмелился даже на это,
и ее пронзительный умерший взгляд буравил ему щеку.

Шаг, на который ему придется пойти, был одновременно опасным и унизительным.

Напротив него сидел Джордж Десять, хладнокровный и невозмутимый, чье спокойст-
вие не нарушали ни явное смущение Харримана, ни образ святой покровительницы роботов,
сиявшей в нише наверху.

- Нам с тобой пока не удавалось поговорить об этом, Джордж, - сказал Харриман. - Ты
появился у нас недавно, и мне не приходилось беседовать с тобой наедине. Но теперь я хотел
бы обсудить этот вопрос более подробно.

- С удовольствием, - согласился Джордж. - За время моего пребывания в «Ю. С. Ро-
ботс» я понял, что кризис фирмы каким-то образом связан с Тремя Законами.

- Да. Ты, конечно, знаешь Три Закона?

- Знаю.

- Это естественно. Но давай копнем глубже и рассмотрим основную проблему. Достиг-
нув за два столетия значительных успехов, если можно так выразиться, «Ю. С. Роботс» так и
не сумела убедить человечество принять роботов. Мы поставляем их только в такие места,
где работа человеку не под силу или окружающая среда слишком опасна. Роботов использу-
ют в основном в космосе, и это ограничивает наши возможности.

- Однако даже в таких пределах поле деятельности остается широким, - заметил
Джордж Десять, - и вполне достаточным для процветания фирмы.

- Увы, это не так, и тому есть две причины. Во-первых, границы, установленные для
нас, непрерывно сжимаются. Колония на Луне растет, развивается - и ее потребность в робо-
тах падает. Мы предполагаем, что в ближайшие годы роботы на Луне будут запрещены. И
так будет повторяться на всех планетах, колонизированных людьми. А во-вторых, настоящее
процветание фирмы невозможно без использования роботов на Земле. Мы в «Ю. С. Роботс»
твердо уверены, что люди нуждаются в роботах и поэтому должны научиться уживаться со
своими механическими подобиями, если хотят, чтобы прогресс продолжался.

- А разве они не уживаются? Мистер Харриман, у вас на столе стоит компьютер, кото-
рый, как я понимаю, подключен к Мультиваку. Но компьютер - это своего рода сидячий ро-
бот, искусственный мозг, не имеющий подвижного тела…..

- Верно, но и здесь есть свои ограничения. Компьютеры, которыми пользуется челове-
чество, становятся все более узкоспециализированными, чтобы не допустить возникновения
интеллекта, слишком похожего на человеческий. Сто лет назад мы уже вступили на путь
создания искусственного интеллекта с самыми неограниченными возможностями, сконст-
руировав огромные компьютеры, которые назвали Машинами. Но Машины сами наложили
ограничения на свою деятельность. Успешно разрешив экологические проблемы, угрожав-
шие существованию человеческого общества, они самоликвидировались. Машины пришли к
выводу, что в дальнейшем станут для людей чем-то вроде подпорок или костылей, а по-
скольку сочли это вредным для человека, то вынесли себе приговор на основании Первого
Закона.

- Вы полагаете, они ошиблись?

- По-моему, да. Своим поступком они усилили у людей комплекс Франкенштейна -
инстинктивную боязнь, что искусственно созданный интеллект восстанет против своего соз-
дателя. Люди боятся, что роботы могут занять их место.

- А вы сами не боитесь?

- Я лучше осведомлен. Пока действуют Три Закона Роботехники, этого не случится.
Роботы могут стать нашими партнерами, внести свой вклад в великую борьбу за разгадку
законов природы и мудрое управление ею. При таком сотрудничестве человечество могло бы
достигнуть гораздо большего, чем в одиночку, причем роботы всегда стояли бы на страже
интересов человека.

- Но если на протяжении двух веков Три Закона успешно удерживали роботов в грани-
цах повиновения, в чем же источник недоверия людей?

- Ну….. - Харриман яростно поскреб затылок, взъерошив седые волосы. - В основном,
конечно, предубеждение. Но, к несчастью, есть тут некоторые сложности, за которые, конеч-
но же, сразу ухватились противники роботов.

- Это касается Трех Законов?

- Да, в особенности Второго Закона. Видишь ли, с Третьим проблем нет, это закон аб-
солютный. Робот всегда должен жертвовать собой ради людей, ради любого человека.

- Естественно, - согласился Джордж Десять.

- Первый Закон, похоже, не столь универсален, потому что нетрудно придумать ситуа-
цию, в которой робот обязан предпринять взаимоисключающие действия А или Б, и каждое
из них в результате причинит человеку вред. Поэтому робот должен быстро выбрать мень-
шее из двух зол. Однако сконструировать позитронные мозговые связи таким образом, чтобы
робот мог сделать нужный выбор, крайне нелегко. Если действие А нанесет вред молодому
талантливому художнику, а действие Б - пяти престарелым людям, не имеющим особой
ценности, - что предпочесть?

- Действие А, - без колебаний ответил Джордж Десять. - Вред, причиненный одному,
меньше, чем вред, причиненный пяти.

- Да, роботов всегда конструировали с таким расчетом, чтобы они принимали подоб-
ные решения. Считалось непрактичным ожидать от робота суждения о таких тонких матери-
ях, как талант, ум, польза для общества. Все это настолько замедлило бы решение, что робот
практически был бы парализован. Поэтому в ход идут числа. К счастью, такие критические
ситуации достаточно редки….. И вот тут мы подходим ко Второму Закону.

- Закону повиновения.

- Именно. Необходимость подчинения приказам реализуется постоянно. Робот может
просуществовать двадцать лет и ни разу не оказаться в такой ситуации, когда ему нужно бу-
дет защитить человека или подвергнуться риску самоуничтожения. Но приказы он должен
выполнять все время. Вопрос - чьи приказы?

- Человека.

- Любого человека? Как ты можешь судить о человеке, чтобы знать, подчиняться ему
или нет? «Что есть человек, яко помниши его»* , Джордж?

Джордж заколебался.

- Цитата из Библии, - поспешно проговорил Харриман. - Это неважно. Я имею в виду:
должен ли робот повиноваться приказам ребенка, или идиота, или преступника, или вполне
порядочного человека, но недостаточно компетентного, чтобы предвидеть, к каким при-
скорбным последствиям приведет его желание? А если два человека дадут роботу противо-
речащие друг другу приказы - какой выполнять?

- Разве за двести лет эти проблемы не возникали и не были решены? - поинтересовался
Джордж.

- Нет, - энергично помотал головой Харриман. - Наши роботы использовались только
в космосе, в особой среде, где с ними общались высококвалифицированные специалисты.
Там не было ни детей, ни идиотов, ни преступников, ни невежд с благими намерениями. И
тем не менее случалось, что глупые или попросту непродуманные приказы наносили опреде-
ленный ущерб, но его размеры были ограничены тем, что роботов применяли в очень узкой
сфере. Однако на Земле роботы должны уметь принимать решения. На этом спекулируют
противники роботехники, и, черт бы их побрал, тут они совершенно правы.

- Тогда необходимо внедрить в позитронный мозг способность к взвешенному сужде-
нию.

- Вот именно. Мы начали производство модели ДжР, которая сможет судить о челове-
ке, принимая во внимание пол, возраст, социальную и профессиональную принадлежность,
ум, зрелость, общественную значимость и так далее.

- И как это повлияет на Три Закона?

- На Третий Закон - вообще никак. Даже самый ценный робот обязан разрушить себя
ради самого ничтожного человека. Здесь ничего не изменится. Первого Закона это коснется,
только если альтернативные действия в любом случае причинят вред. Тогда решение будет
приниматься не только в зависимости от количества людей, но и, так сказать, их качества,
при условии, конечно, что на это хватит времени, а основания для суждения будут достаточ-
но вескими. Впрочем, такие ситуации довольно редки. Самым сильным изменениям под-
вергнется Второй Закон, поскольку любое потенциальное подчинение приказу будет вклю-
чать в себя суждение о нем. Реакция робота замедлится, за исключением тех случаев, когда в
силу вступит Первый Закон, зато исполнение приказа будет более осмысленным.

- Но способность судить о людях - вещь непростая.

- Вернее, крайне сложная. Необходимость сделать выбор замедляла реакцию наших
первых двух моделей до полного паралича. В следующих моделях мы пытались исправить
положение за счет увеличения мозговых связей - но при этом мозг становился слишком гро-
моздким. Однако в нашей последней паре моделей, на мой взгляд, мы добились, чего хотели.
Роботам теперь не обязательно сразу судить о достоинствах человека или оценивать его при-
казы. Вначале новые модели ведут себя как обычные роботы, то есть подчиняются любому
приказанию, но одновременно они обучаются. Робот развивается, учится и взрослеет, со-
всем как ребенок, и поэтому сначала за ним необходим постоянный присмотр. Но по мере
развития он станет все более и более достойным того, чтобы человеческое общество на Зем-
ле приняло его в свои ряды как полноправного члена.

- Это, несомненно, снимает возражения противников роботов.

- Нет, - сердито возразил Харриман. - Теперь они выдвигают новые претензии: им не
нравится, что роботы способны к суждениям. Робот, говорят они, не имеет права классифи-
цировать того или иного человека как личность низшего сорта. Отдавая предпочтение прика-
зам некоего А перед приказами некоего Б, они тем самым считают Б менее ценным по срав-
нению с А и нарушают основные права человека.

- И как вы ответите на это?

Послание к евреям св. Апостола Павла, 2,6.

- Никак. Я сдаюсь.

- Понимаю.

- Но это касается только меня лично. Потому-то я и обращаюсь к тебе, Джордж.

- Ко мне? - Голос Джорджа остался таким же ровным, лишь мягкое удивление прозву-
чало в нем. - Почему ко мне?

- Потому что ты не человек, - с нажимом произнес Харриман. - Я уже говорил тебе,
что хочу видеть роботов партнерами людей, - вот и стань моим партнером.

Джордж Десять беспомощно, странно человеческим жестом развел руками.

- Что я могу сделать?

- Тебе, конечно, кажется, что ты ничего не можешь, Джордж. Ты создан совсем недав-
но, в сущности, ты еще дитя. Тебя специально не перегружали информацией - поэтому мне и
приходится объяснять все так подробно, - чтобы оставить место для развития. Но твой ин-
теллект будет развиваться и позволит тебе взглянуть на проблему с иной, не человеческой
точки зрения. Там, где я не вижу выхода, ты можешь найти его.

- Мой мозг сконструирован людьми. Как он может быть нечеловеческим?

- Джордж, ты последняя модель серии ДжР. Твой мозг - наиболее сложный из всех,
которые мы создавали когда-либо, в чем-то он устроен даже более тонко, чем у прежних ог-
ромных Машин. Он представляет собой открытую систему, и, несмотря на изначальное че-
ловекоподобие, эта система может развиваться - будет развиваться - в любом неожиданном
направлении. Оставаясь в непреложных границах Трех Законов, ты можешь обрести тем не
менее совершенно нечеловеческий образ мышления.

- Но хватит ли у меня знаний о людях, чтобы правильно подойти к проблеме? Об их
истории? Психике?

- Конечно, нет. Но ты будешь обучаться настолько быстро, насколько это возможно.

- Мне будет кто-нибудь помогать, мистер Харриман?

- Нет. Все это строго между нами. Никто ни о чем не должен знать, и ты не должен го-
ворить об этом проекте ни одному человеку, ни в «Ю. С. Роботс», ни за пределами фирмы.

- Мы совершаем нечто предосудительное, мистер Харриман, если вы так настаиваете
на сохранении тайны? - спросил Джордж.

- Нет. Но решение, предложенное роботом, не будет принято именно потому, что оно
исходит от робота. Как только ты что-нибудь придумаешь, сразу дай мне знать, и, если твое
решение покажется мне верным, я представлю его как свое. Никто не узнает, что ты его ав-
тор.

- В свете того, что вы говорили раньше, - спокойно проговорил Джордж Десять, - это
кажется мне вполне разумным. Когда приступать?

- Прямо сейчас. Я позабочусь о том, чтобы у тебя были все необходимые пленки.

1а

Харриман остался один. Искусственное освещение в кабинете скрадывало наступившие
сумерки. Ощущение времени как-то стерлось, и Харриман даже не заметил, что, с тех пор
как он отвел Джорджа Десять в его ячейку и оставил там с первой порцией пленок, прошло
уже три часа.

Теперь он сидел в полном одиночестве, наедине с призраком Сьюзен Кэлвин, блестя-
щего робопсихолога, которая мановением руки превратила позитронных роботов из гро-
моздких игрушек в самый разносторонний и тонкий инструмент для человека - настолько
тонкий и многогранный, что люди не осмеливались, от страха или из зависти, пользоваться
им.

После ее смерти прошло более ста лет. Проблема комплекса Франкенштейна существо-
вала и тогда, но Сьюзен не удалось решить ее. Хотя, с другой стороны, она никогда и не пы-
талась сделать этого - не было особой необходимости. В ее время роботехника развивалась
за счет исследований в космосе.

Самый факт успешного развития роботов сократил у человечества потребность в них и
заставил Харримана, в его время…..

Но обратилась бы Сьюзен Кэлвин за помощью к роботу? Несомненно, она бы…..
И так он сидел до поздней ночи.

Максвелл Робертсон был главным держателем акций «Ю. С. Роботс» и в этом смысле
контролировал фирму. Его наружность никак нельзя было назвать впечатляющей. Средних
лет, низенький и плотный, он постоянно жевал правый угол нижней губы, когда был взвол-
нован или раздражен.

За два десятилетия общения с правительственными чиновниками он научился обра-
щаться с ними: был мягок, уступчив, улыбчив и всегда умел выиграть время. Но чем дальше,
тем больших усилий это требовало от него, и в основном из-за Гуннара Эйзенмата. В систе-
ме Глобальной Экологической Охраны, за последнее столетие забравшей в свои руки власть,
уступающую разве что власти Всемирного Правительства, Эйзенмат наиболее рьяно проби-
вался сквозь «серую зону» компромиссов к крайней неуступчивости. Он был первым и един-
ственным неамериканцем по рождению среди Охранителей, и все сотрудники «Ю. С. Ро-
ботс» считали, что его враждебность возбуждает устаревшее название фирмы, хотя прямых
доказательств тому вроде бы не было. Уже не впервые в этом году, а тем более при жизни
нынешнего поколения, вставал вопрос о переименовании корпорации в «Уорлд Роботс», но
Робертсон опять воспротивился. Компания была основана с помощью американского капи-
тала, американских мозгов и американского труда, и хотя она давно уже по сути и по разма-
ху операций превратилась в международную корпорацию, название фирмы будет свидетель-
ствовать о ее происхождении - по крайней мере пока он, Робертсон, стоит у руля.

Эйзенмат был высоким человеком с грубо вылепленным печальным длинным лицом.
На универсальном языке он разговаривал с заметным американским акцентом, хотя ни разу
не бывал в Штатах до своего назначения на должность.

- Мне кажется, что все совершенно ясно, мистер Робертсон. Не вижу, в чем затрудне-
ние. Продукция вашей компании всегда сдавалась в аренду и никогда не подлежала продаже.
Если взятая в аренду собственность фирмы на Луне больше не нужна, вы обязаны забрать ее
и отправить в другое место.

- Конечно, Охранитель, но куда? Мы не можем привезти роботов на Землю без разре-
шения правительства, это противозаконно, а в разрешении нам отказано.

- Но ведь они вам здесь и не нужны. Отправьте их на Меркурий или на астероиды.

- И что мы будем там с ними делать?

- Изобретательные сотрудники вашей фирмы наверняка что-нибудь придумают.

- Это означает огромные убытки для компании, - покачал головой Робертсон.

- Боюсь, что так. - Судя по всему, Эйзенмата это ничуть не трогало. - Насколько я по-
нимаю, в последние годы финансовое положение компании вообще не блестяще.

- В основном из-за ограничений, навязанных правительством, Охранитель.

- Будьте реалистом, мистер Робертсон. Вы же знаете, как растет предубеждение обще-
ства против роботов.

- Ошибочное предубеждение.

- И тем не менее. Возможно, лучший выход - ликвидировать компанию. Это не более
чем совет, конечно.

- Ваши советы стоят иных приказов, Охранитель. Должен ли я напомнить, что наши
Машины сто лет назад помогли преодолеть экологический кризис?

- Уверен, что человечество благодарно им, но прошло уже столько лет….. Теперь мы
живем в согласии с природой, хотя и терпим из-за этого известные неудобства. А прошлое
покрыто мраком.

- Вы хотите сказать, у фирмы в последнее время нет никаких заслуг перед обществом?

- Можно выразиться и так.

- Но вы же не считаете, что компания должна быть ликвидирована немедленно? Это
будет настоящий крах. Нам нужно время.

- Сколько?

- Сколько вы можете дать?

- Это от меня не зависит.

- Мы здесь одни, - вкрадчиво проговорил Робертсон. - Не стоит играть в эти игры.
Сколько времени вы мне можете дать?

Эйзенмат сделал вид, что усердно подсчитывает что-то про себя.

- Думаю, у вас в запасе около двух лет. Буду откровенным: Всемирное Правительство
намеревается прибрать фирму к рукам и свернуть ее деятельность, если вы не сделаете этого
сами. Или в общественном мнении не произойдет резкого поворота, в чем я лично сильно
сомневаюсь.

- Значит, два года, - тихо промолвил Робертсон.

2а

Робертсон остался один. Думать ему было не о чем, и он предался воспоминаниям. Уже
четыре поколения Робертсонов стояли во главе компании. Никто из них не был роботехни-
ком. Специалистами были Лэннинг и Богерт и конечно же, в первую очередь, Сьюзен Кэл-
вин, которая преобразила фирму, придав ей нынешний размах. Но четыре Робертсона, несо-
мненно, создавали все условия, необходимые для работы.

Если бы не «Ю. С. Роботс», в двадцатом веке неминуемо разразилась бы непрерывно
углубляющаяся экологическая катастрофа. Кризис был предотвращен только благодаря Ма-
шинам, которые искусно провели целое поколение людей через отмели и пороги истории.

И за это ему дали два года. Что можно сделать за два года, чтобы преодолеть непобе-
димое предубеждение человечества? Неизвестно.

Харриман обнадеживал его, намекая на какие-то новые идеи, но не вдаваясь в детали. А
если бы и вдавался - Робертсон наверняка ничего бы не понял. Но что может сделать Хар-
риман? Как вообще можно бороться со стойким отвращением человека к имитации? Никак…..

Робертсон погрузился в дрему, но и во сне не дождался озарения.

- Теперь ты знаешь все, Джордж Десять, - сказал Харриман. - Ты изучил все, что мне
казалось имеющим хоть какое-то отношение к проблеме. В твою память заложен такой объ-
ем информации о человечестве, его обычаях, его прошлом и настоящем, что ты теперь гораз-
до более сведущ в этих делах, чем я или кто-либо из людей.

- Похоже на то.

- Как ты считаешь, нужно тебе что-нибудь еще?

- Что касается информации, я не вижу особых пробелов. Возможно, за ее пределами
существуют явления, о которых я даже не догадываюсь, - трудно сказать. Но это неизбежно,
независимо от того, насколько широкий круг информации мне удастся охватить.

- Ты прав. К тому же у нас нет времени для безграничного расширения твоих позна-
ний. Робертсон сказал, что нам отпущено всего два года, и четверть одного из них уже поза-
ди. Ты можешь посоветовать что-нибудь?

- В данный момент не могу, мистер Харриман. Я должен оценить информацию, и для
этого мне понадобится помощь.

-Моя?

- Нет. Не только ваша. Вы - человек, к тому же высокой квалификации, и любое ваше
мнение для меня частично будет иметь силу приказа, подавляя, таким образом, мои рассуж-

дения. По той же причине я не хочу помощи от людей, тем более что вы сами запретили мне
общаться с ними.

- Но в таком случае, Джордж, какой помощник тебе нужен?

- Робот, мистер Харриман.

- Какой робот?

- Из серии ДжР. Я ведь десятый из них.

- Но предыдущие модели были экспериментальными и оказались бесполезными…..

- Мистер Харриман, существует Джордж Девять.

- Да, но от него тебе мало проку. Он слишком похож на тебя, если не считать отдель-
ных недостатков. Из вас двоих ты более универсален.

- Я в этом не сомневаюсь, - совершенно серьезно сказал Джордж Десять, кивнув голо-
вой. - И все же: стоит мне начать мыслить в определенном направлении, тот факт, что имен-
но я выдвинул идею, мешает мне отвергнуть ее. Если бы я мог, развив какую-то мысль, по-
делиться ею с Джорджем Девять, он бы взглянул на нее со стороны и, свободный от автор-
ского пристрастия, увидел бы изъяны и слабые места, которые ускользают от меня,

- Иначе говоря, одна голова хорошо, а две - лучше, да, Джордж? - улыбнулся Харри-
ман.

- Если вы имеете в виду двух индивидуумов с одной головой на каждого - вы правы,
мистер Харриман.

- Хорошо. Что-нибудь еще?

- Да. Я просмотрел уйму фильмов, изображающих людей и их мир, но этого недоста-
точно. Здесь, на фирме, я видел людей и могу сверить свою интерпретацию того, что показа-
но на пленке, с непосредственным сенсорным восприятием. Но что касается окружающей
среды - я никогда не видел ее, а, судя по фильмам, здешняя обстановка мало похожа на
внешний мир. Я хотел бы увидеть его.

- Увидеть мир? - Харриман был ошеломлен грандиозностью задачи. - Надеюсь, ты не
думаешь, что я могу вывезти тебя за пределы «Ю. С. Роботс»?

- Именно этого я и хочу.

- Но это противозаконно! А если учесть сегодняшнее настроение общества, последст-
вия для фирмы могут быть просто фатальными.

- Если нас засекут. Я ведь не предлагаю вам отправиться со мной в город или в какой-
то район, заселенный людьми. Меня устроит любая открытая безлюдная местность.

- Это тоже незаконно.

- Только если нас поймают. Но ведь могут и не поймать.

- Для тебя это так важно, Джордж? - спросил Харриман.

- Точно не знаю, но мне кажется, да,

- У тебя есть что-то на уме?

- Не могу сказать, - неуверенно проговорил Джордж Десять. - Мне кажется, что-то
вырисовывается, но мешает неопределенность исходных данных.

- Хорошо, я подумаю об этом. А пока займусь Джорджем Девять и помещу вас в одну
ячейку. Тут-то, по крайней мере, трудностей не предвидится.

3а

Джордж Десять остался один.

Он вдумчиво отбирал суждения, выстраивал их в цепочку и делал выводы; начинал все
сначала и проходил весь путь заново; на основании выводов формулировал новые суждения,
проверял их, находил противоречия и отвергал - или принимал, неустанно и терпеливо про-
должая двигаться вперед, к своей цели.

Выводы, к которым он приходил, не вызвали у него ни любопытства, ни изумления, ни
восторга; он просто ставил знак «плюс» или «минус».

Харриман заметно расслабился, когда они тихо приземлились в поместье Робертсона.

Робертсон подписал приказ, передав в их распоряжение динафойл, и бесшумный лета-
тельный аппарат, одинаково легко передвигающийся как по вертикали, так и по горизонтали,
оказался достаточно мощным, чтобы поднять в воздух Харримана, Джорджа Десять и, есте-
ственно, пилота.

Динафойл был создан в результате подсказанного Машинами изобретения протонного
микрореактора, который вырабатывал экологически чистую энергию малыми дозами. С тех
пор ни одного хоть сколько-нибудь сравнимого по значению открытия сделано не было -
при этой мысли Харриман сердито сжал губы, - но «Ю. С. Роботс» так и не дождалась за-
служенной благодарности.

Перелет из здания фирмы в поместье Робертсона был рискованным трюком. Хорошо,
что их не застукали с роботом на борту, иначе сразу жди неприятностей. Правда, оставался
еще обратный путь. Что же касается территории поместья - тут вопрос становился спорным,
поскольку участок считался собственностью фирмы, а в пределах владений компании робо-
ты имели право находиться, под неусыпным присмотром специалистов, разумеется.

Пилот обернулся и украдкой взглянул на Джорджа Десять.

- Вы собираетесь выйти, мистер Харриман?
-Да.

- И эта штука тоже?

- О да. - В голосе зазвучала насмешка. - Я не оставлю вас с ним наедине.

Джордж Десять спустился первым, Харриман последовал за ним. Они приземлились на
посадочной площадке, неподалеку от сада. Сад выглядел настолько образцово, что наводил
на подозрения - не использует ли Робертсон ювенильные гормоны, чтобы контролировать
число насекомых, вопреки распоряжениям экологической службы?

- Идем, Джордж, - позвал Харриман. - Вот, смотри.

- Я, в общем, примерно так себе все и представлял. Мои глаза не различают длины
волн, поэтому, возможно, я распознаю не все объекты.

- Надеюсь, тебя не слишком удручает твой дальтонизм. Чтобы сформировать способ-
ность к суждениям, потребовалось задействовать огромное количество позитронных связей,
так что цветовым восприятием пришлось пожертвовать. В будущем - если оно у нас есть…..

- Я понимаю, мистер Харриман. Однако различий, которые я вижу, вполне достаточно,
чтобы прийти к заключению, что существуют разнообразные формы растительной жизни.

- Безусловно. Их очень много.

- И каждая из них равна человеческой форме жизни, в биологическом смысле.

- Да, каждая представляет собой отдельный вид. Существуют миллионы видов живых
существ.

- И человек - лишь один из этих видов.

- Однако он наиболее важен для людей.

- Для меня тоже, мистер Харриман. Но я имею в виду чисто биологический подход.

- Понимаю.

- Таким образом, жизнь необычайно сложна с точки зрения разнообразия форм.

- Ты прав, Джордж, в том-то вся и загвоздка. То, что человек придумывает для собст-
венного удобства, оказывает влияние на всю систему жизни вокруг, и достижение кратко-
временных целей зачастую оборачивается долговременными неприятностями. Машины нау-
чили нас, как устроить человеческое общество, чтобы свести эти проблемы к минимуму, но
катастрофа, угрожавшая в начале двадцать первого века, поселила в людях стойкую подоз-
рительность по отношению к любым новшествам. Учитывая это, да еще особый страх перед
роботами…

- Я понял вас, мистер Харриман….. А вот и представитель животного мира, я почти уве-
рен!

- Это белка - одна из многих разновидностей.

Белка, распушив хвост, перелетела на другую сторону дерева.

- Надо же, совсем крошечный, - сказал Джордж, молниеносно взмахнув рукой и раз-
глядывая нечто зажатое в пальцах.

- Это насекомое, букашка какая-то. Их несколько тысяч видов.

- И каждая букашка - такое же живое существо, как белка и вы сами?

- Такой же законченный и независимый организм, как и любой другой. Существуют
еще более мелкие организмы - такие мелкие, что их невозможно увидеть невооруженным
глазом.

- А вот это - дерево, да? Твердое на ощупь…..

4а

Пилот остался один. Ему хотелось вытянуть ноги, но смутная тревога удерживала его
внутри динафойла. Он немедленно поднимет машину в воздух, если робот вдруг выйдет из-
под контроля. Только как определишь, что эта штука стала неуправляемой?

Он повидал немало роботов на своем веку - это неизбежно, если работаешь личным
пилотом мистера Робертсона. Однако роботы всегда оставались в лабораториях и на складах,
где им и положено быть, в окружении множества специалистов.

Конечно, доктор Харриман - классный специалист. Говорят даже - самый лучший. Тем
не менее робот находился там, где ему быть не полагалось: на Земле, под открытым небом, и
вдобавок был совершенно не ограничен в передвижениях. Рассказывать об этом кому бы то
ни было и рисковать хорошей работой не стоит, разумеется. И все-таки неправильно все это.

- Фильмы, просмотренные мною, согласуются с тем, что я увидел в реальности, - ска-
зал Джордж Десять. - Ты управился с пленками, которые я отобрал для тебя?

- Да, - ответил Джордж Девять.

Роботы застыли в неподвижности, лицом к лицу, коленями к коленям, как в зеркальном
отражении. Правда, доктор Харриман с первого взгляда мог бы распознать их по небольшим
различиям во внешнем строении. Но даже если бы ему не удалось определить, кто есть кто,
все прояснилось бы во время беседы, поскольку ответы Джорджа Девять слегка отличались
от реплик Джорджа Десять, чьи позитронные мозги представляли собой усложненную и бо-
лее совершенную конструкцию.

- В таком случае,- продолжал Джордж Десять, - мне интересна твоя реакция на мои
вопросы. Во-первых, люди боятся роботов и не доверяют им, потому что видят в них сопер-
ников. Как можно избежать этого?

- Ослабить дух соперничества, придав роботам другую форму.

- Однако по сути робот - позитронная копия живого существа, и если его внешний вид
не будет ассоциироваться с жизнью, это вызовет настоящий ужас.

- В мире два миллиона видов живых существ. Нужно выбрать один из них, по форме
отличающийся от человека.

- Какой именно?

Бесшумный мыслительный процесс Джорджа Девять занял около трех секунд.

- Достаточно большой, чтобы вместить позитронный мозг, и одновременно не вызы-
вающий у людей неприязни.

- Ни одна из форм земной жизни не обладает достаточно большим черепом, кроме сло-
на, которого я не видел, но которого описывают как огромное существо, своими размерами
наводящее на человека страх. Как решить эту дилемму?

- Скопировать форму жизни, не превышающую человека по размерам, и увеличить че-
репную коробку.

- То есть что-то вроде маленькой лошади или большой собаки? И те и другие связаны с
людьми долгой совместной историей.

- В таком случае они подходят.

- Но подумай вот о чем: позитронный мозг робота более или менее точно копирует че-
ловеческий интеллект. Если лошади или собаки заговорят и станут мыслить как люди, со-
перничество не ослабнет. Наоборот, люди еще больше могут рассердиться при виде такого
неожиданного соперника в лице тех, кого они считают низшей формой жизни.

- Надо сделать позитронный мозг менее сложным, а роботов - менее разумными.

- Причина сложности позитронного мозга кроется в Трех Законах. Упрощенный мозг
не сможет выполнять их как следует.

- Значит, проблема не имеет решения, - выпалил Джордж Девять.

- Я тоже зашел в тупик, - признался Джордж Десять. - Таким образом, мы выяснили,
что особенности моего мышления тут ни при чем. Начнем все сначала….. При каких условиях
отпадает необходимость в Третьем Законе?

Джордж Девять поежился, словно вопрос показался ему не только трудным, но и опас-
ным. Однако ответил, помедлив:

- Если робот никогда не попадет в ситуацию, угрожающую его существованию; или
если он будет настолько легко заменим, что разрушение его будет не столь важным.

- А при каких условиях станет ненужным Второй Закон?
В голосе Джорджа Девять послышалась легкая хрипотца.

- Если от робота потребуется только автоматическая реакция на определенный раздра-
житель и если эта реакция будет жестко заданной, то необходимость во Втором Законе отпа-
дет.

- А при каких условиях, - Джордж Десять сделал паузу, - может оказаться ненужным
Первый Закон?

Джордж Девять выдержал еще более длинную паузу и проговорил еле слышным шепо-
том:

- Если реакция робота будет запрограммирована таким образом, что он никогда не
сможет причинить человеку вред.

- А теперь представь себе позитронный мозг, который управляет несколькими реак-
циями на определенные раздражители, которому не требуется знания Трех Законов и кото-
рый легко и дешево можно воспроизвести. Каким он должен быть по величине?

- Совсем небольшим. В зависимости от сложности реакции он может весить сто грам-
мов, один грамм, один миллиграмм.

- Твой вывод совпал с моим. Я должен повидать мистера Харримана.

5а

Джордж Девять остался один. Он снова и снова перебирал в уме вопросы и ответы, но
вывод оставался прежним. Однако мысль о роботе - любого вида, любого размера, любой
формы, с каким угодно предназначением, но без Трех Законов - повергала его в неясный
трепет.

Ему не хотелось двигаться. Наверное, и у Джорджа Десять такая же реакция. Однако он
сделал над собой усилие и легко поднялся со стула.

После приватной беседы Робертсона с Эйзенматом прошло полтора года. За это время
все роботы с Луны были доставлены обратно, а долговременная программа «Ю. С. Роботс»
была свернута. Все средства, которыми располагал Робертсон, пошли на донкихотскую аван-
тюру Харримана.

10

Последний раз жребий был брошен здесь, прямо в саду у Робертсона. Год назад Хар-
риман привез сюда Джорджа Десять, последнего робота, созданного компанией. Теперь глав-
ный роботехник прибыл сюда с чем-то другим…..

Харриман излучал оптимизм. Он оживленно беседовал с Эйзенматом, и было невоз-
можно понять, действительно ли он так уверен в себе, как кажется. Должно быть, все-таки
уверен: насколько Робертсон мог судить, актер из Харримана никудышный.

Эйзенмат, улыбаясь, оставил Харримана и подошел к Робертсону. Улыбка тут же ис-
чезла.

- Доброе утро, Робертсон, - сказал он. - Что замышляет ваш сотрудник?

- Это его дело, - спокойно проговорил Робертсон. - Я оставил все на его усмотрение.

- Я готов, Охранитель! - крикнул Харриман.

- К чему готов?

- К демонстрации робота, сэр.

- Робота? - удивился Эйзенмат. - Вы взяли с собой робота? - Он оглянулся вокруг с
суровым неодобрением, к которому, однако, примешивалась изрядная доля любопытства.

- Поместье - собственность фирмы, Охранитель. Во всяком случае, мы так считаем.

- И где же ваш робот, доктор Харриман?

- В кармане, Охранитель, - весело объявил роботехник.

Из объемистого кармана пиджака появилась стеклянная баночка.

- Вот это? - недоверчиво спросил Эйзенмат.

- Нет, сэр, - ответил Харриман. - Вот он!

Из другого кармана был извлечен предмет около пяти дюймов длиной, по форме отда-
ленно напоминающий птицу, с узкой трубочкой вместо клюва, большими глазами и желобом
на месте хвоста.

Эйзенмат сдвинул густые брови.

- Вы серьезно собираетесь демонстрировать нам что-нибудь, доктор Харриман, или вы
просто спятили?

- Минуту терпения, Охранитель. Робот в виде птицы тем не менее остается роботом. А
его позитронный мозг, несмотря на крошечный размер, достаточно сложен. В этой банке на-
ходится штук пятьдесят плодовых мушек. Сейчас я их выпущу на волю.

-И...

- И робоптица поймает их. Окажите мне честь, сэр!

Харриман протянул банку Эйзенмату, который уставился сначала на нее, а потом на
окружающих - представителя «Ю. С. Роботс» и своих собственных помощников. Роботех-
ник терпеливо ждал.

Эйзенмат открыл банку и встряхнул ее,

- Вперед, - прошептал Харриман птице, сидевшей у него на правой ладони.

Птица умчалась, со свистом рассекая воздух и ни разу не взмахнув крылом. В движение
ее приводил непривычно маленький протонный микрореактор.

Она мелькала то тут, то там, на мгновение зависала в воздухе и снова уносилась прочь.
Облетев весь сад запутанным зигзагообразным маршрутом, робоптица вернулась и уселась,
разогретая полетом, к Харриману на ладонь, куда незамедлительно скатилась маленькая ле-
пешка, похожая на птичий помет.

- Вы можете осмотреть робота, сэр, - предложил Харриман, - и организовать испыта-
ния по собственному усмотрению. Как видите, птица безошибочно выбирает плодовых му-
шек, только одного вида - Drosofila melanogaster, хватает их, убивает и перерабатывает, вы-
деляя отходы.

Эйзенмат протянул руку и осторожно коснулся робоптицы.

- И что из этого следует, мистер Харриман? Продолжайте, пожалуйста.

- Мы не можем эффективно контролировать число насекомых без риска для окружаю-
щей среды, - продолжал Харриман. - У химических инсектицидов слишком широкий спектр
действия, у ювенильных гормонов - наоборот, слишком узкий. А робоптица без труда может

11

охранять огромный район. Мы могли бы создать какие угодно разновидности таких птичек,
специально для каждого вида насекомых. Свою пищу они распознают по размеру, форме,
окраске, звуку, повадкам и даже на молекулярном уровне, то есть по запаху.

- И все равно это вмешательство в природу, - возразил Эйзенмат. - У плодовой мушки
свой естественный жизненный цикл, который будет нарушен.

- Минимально. Мы просто добавим к ее природным врагам еще одного, который нико-
гда не ошибается. Если количество дрозофил слишком уменьшится, робоптица прекратит
свою активность. Она не будет размножаться, не перекинется на другую пищу, у нее не обра-
зуется никаких нежелательных привычек - она просто перестанет действовать.

- Можно ли ее отозвать?

- Безусловно. Мы могли бы производить робоживотных, чтобы избавиться от любых
вредителей. Более того, по природным образцам можно создать какие-то виды роботов и для
конструктивных целей. Хотя сейчас в этом вроде нет необходимости, но нетрудно предста-
вить себе, например, робопчел для опыления определенных растений или робоземляных чер-
вей для разрыхления почвы. Все что угодно…..

- Но зачем?

- Чтобы сделать то, чего никто никогда не делал раньше: приспособить окружающую
среду к нашим потребностям, укрепляя отдельные ее части, а не разрушая их… Неужели вы
не видите? С тех пор как Машины положили конец экологическому кризису, человечество
поддерживает с природой напряженное перемирие, боясь сделать шаг хоть в каком-нибудь
направлении. Такая застойная ситуация превращает людей в интеллектуальных трусов, за-
ставляя их подозрительно относиться к любым переменам и к научному прогрессу вообще.

- Вы предлагаете свою новую продукцию в обмен на разрешение продолжить свою
программу по созданию роботов - я имею в виду обычных, человекоподобных роботов? - В
голосе Эйзенмата зазвучала неприкрытая враждебность.

- Нет! - энергично замахал руками Харриман. - С ними покончено. Они свое отслужи-
ли. Благодаря им мы теперь способны впихнуть достаточно сложную позитронную начинку
даже в такую маленькую головку, как у робоптицы. Компания наладит производство роботов
нового типа и будет получать немалый доход. «Ю. С. Роботс» может обучить специалистов
из департамента Глобальной Экологической Охраны и работать в тесном сотрудничестве с
ними. Мы будем процветать. Вы будете процветать. Будет процветать все человечество.

Эйзенмат задумался.

6а

Эйзенмат остался один.

Он обнаружил, что поверил в идею. Внутри поднималось радостное возбуждение.
Пусть руками проекта будет «Ю. С. Роботс», но головой все равно останется правительство.
Он сам возглавит проект.

Если он продержится на своем посту еще пять лет, что вполне вероятно, за это время
общество привыкнет к роботам, защищающим природу; а через десять лег его имя будет не-
разрывно связано с этим начинанием.

Есть ли что-нибудь постыдное в желании, чтобы тебя запомнили как инициатора вели-
кого и благого переворота в отношениях между людьми и Земным шаром?

Робертсон так толком и не побывал на фирме после демонстрации робоптицы. Частич-
но это объяснялось непрекращающимися пресс-конференциями в резиденции Всемирного
Правительства, на которых, к счастью, присутствовал и Харриман. Робертсон, предоставлен-
ный самому себе, вряд ли смог бы ответить хотя бы на половину вопросов. Другая же при-

12

чина, удерживавшая его от посещения «Ю. С. Роботс», заключалась в том, что ему не хоте-
лось ее посещать.

Он сидел у себя дома вместе с Харриманом, к которому испытывал неизъяснимое поч-
тение. Конечно, спору нет, специалист он знающий, но вывести единым махом фирму из-под
удара - Робертсон нутром чуял - у Харримана кишка тонка. И тем не менее…..

- Харриман, вы, часом, не суеверны? - спросил он.

- В каком смысле, мистер Робертсон?

- Вы не допускаете, что умершие оставляют после себя некую ауру?
Харриман провел языком по губам. В общем, не стоило даже и спрашивать.

- Вы имеете в виду Сьюзен Кэлвин, сэр?

- Конечно, - задумчиво протянул Робертсон. - Мы занялись производством червей,
птиц и букашек. Что бы она сказала по этому поводу? Я чувствую себя униженным.

- Робот есть робот, сэр. - Харриман едва удерживался от смеха. - Червяк или человек,
в любом случае он поступает как приказано и трудится на благо людей, а это самое главное.

- Нет, - капризно протянул Робертсон, - это не так. Не могу заставить себя поверить.

- Но это правда, мистер Робертсон, - убежденно произнес Харриман. - Мы с вами - вы
и я - создадим новый мир, который для начала признает само собой разумеющимся сущест-
вование хоть какой-то разновидности позитронных роботов. Обыватель может бояться робо-
та, похожего на него самого, но он не испугается робоптицы, которая только и делает, что
клюет букашек для его, обывателя, пользы. Затем, постепенно, когда отдельные виды робо-
тов перестанут наводить на него страх, когда он привыкнет к робоптицам, робопчелам, робо-
червям - робочеловек покажется ему всего лишь естественным продолжением этого ряда.

Робертсон внимательно посмотрел на собеседника, заложил руки за спину и принялся
мерить комнату быстрыми нервными шагами. Потом подошел к Харриману и еще раз загля-
нул ему в глаза.

- Значит, таковы ваши планы?

- Конечно. И хотя мы демонтировали почти всех гуманоидных роботов, некоторые раз-
витые экспериментальные модели можно оставить и постепенно разрабатывать на их основе
еще более совершенные модели, чтобы быть во всеоружии, когда настанет решающий мо-
мент, а он непременно настанет.

- По условиям договора, Харриман, мы не имеем права производить гуманоидных ро-
ботов.

- А мы и не будем. Но нигде не сказано, что нельзя оставить готовых роботов, если они
не будут покидать территорию фирмы. И опять-таки никто не запрещает нам конструировать
позитронные мозги на бумаге или создавать опытные модели для испытания.

- И как же мы будем объясняться? Нас ведь наверняка поймают.

- Можно объяснить, что мы развиваем принципиальные идеи, на основе которых будут
созданы усложненные микромозги для робоживотных. И, кстати, это не будет неправдой.

- Пойду прогуляюсь, - пробормотал Робертсон. - Мне нужно переварить все это. Нет,
вы оставайтесь. Я хочу подумать в одиночестве.

7а

Харриман остался один. Он был полон энтузиазма. Все будет замечательно. Недаром
правительственные чиновники один за другим становились все более пылкими сторонника-
ми проекта, как только им объясняли, в чем его суть.

Как могло случиться, что никто в «Ю. С. Роботс» раньше не додумался до такой про-
стой вещи? Даже великая Сьюзен Кэлвин никогда не помышляла поместить позитронный
мозг в оболочку, отличную от человеческой. Вынужденный отказ от гуманоидных роботов -
временный отказ - приведет к тому, что страх перед ними наконец исчезнет. А потом, при
сотрудничестве с позитронным мозгом, не уступающим человеческому и существующим
(благодаря Трем Законам) только ради служения людям, да еще при экологическом равнове-

13

сии, поддерживаемом опять-таки роботами, - бог мой, каких высот достигнет человеческая
раса!

В этот момент он неожиданно вспомнил, что не кто иной, как Джордж Десять, предло-
жил использовать роботов для экологической защиты, но тут же сердито отбросил эту
мысль. Джордж Десять выдал ответ, потому что он, Харриман, приказал ему и предоставил
все необходимые исходные данные. В сущности, заслуга Джорджа Десять не больше, чем у
логарифмической линейки.

8

Джордж Десять и Джордж Девять сидели в ячейке бок о бок, не шевелясь. Так они си-
дели месяцами, с небольшими перерывами, в течение которых Харриман активизировал их
для очередной консультации. Не исключено, что они просидят так долгие годы, бесстрастно
констатировал Джордж Десять.

Протонный микрореактор будет непрерывно подпитывать их минимальной энергией,
необходимой для поддержания жизни позитронного мозга. И так будет все время, если не
считать коротких периодов активности.

Это было похоже на сон, только без сновидений. Сознание роботов включалось не ре-
гулярно и было заторможенным, но не иллюзорным. Иногда они переговаривались еле
слышным шепотом, время от времени произнося то слог, то целое слово, когда позитронные
колебания вдруг случайно поднимались немного выше установленного порога. Однако робо-
там их беседа казалась вполне связной, поскольку перерывов между репликами они не ощу-
щали.

- Почему мы здесь? - прошептал Джордж Девять.

- Люди пока не принимают нас, - еле слышно ответил Джордж Десять. - Но когда-
нибудь это произойдет.

- Когда?

- Через несколько лет. Точное время не имеет значения. Человек существует не в пус-
том пространстве, его окружает немыслимо сложный комплекс жизненных форм. Когда мно-
гие из них будут роботизированы, люди примут и нас.

- И что тогда?

Пауза, последовавшая за этим вопросом, была слишком затянутой даже для такого за-
пинающегося ритма, в котором велась беседа.

- Я хочу проверить твой образ мышления. Ты сконструирован так, чтобы выполнять
Второй Закон не бездумно, то есть самостоятельно решать, кому подчиняться, если приказы
противоречат друг другу. Или - подчиняться ли человеку вообще. Что ты должен взять за
основу для принятия решения?

- Я должен определить, что такое человек, - прошелестел Джордж Девять.

- А как? По наружности? По строению? По размерам и форме?

- Нет. Из двух внешне похожих людей один может быть умным, другой - глупым; один
- образованным, другой - невеждой; один - взрослым, другой - ребенком; один - ответст-
венным, другой - злонамеренным.

- Как же ты определишь человека?

- Выполняя Второй Закон, предписывающий мне повиноваться человеку, я должен
знать, что человек имеет право отдать мне приказ - благодаря своему уму, характеру и зна-
ниям; если приказания, отданные двумя людьми, противоречат друг другу, я должен выбрать
наиболее достойного.

- А как же ты в таком случае будешь выполнять Первый Закон?

- Защищая любого человека от вреда и не допуская, чтоб вред был причинен ему моим
бездействием. Однако если мои поступки в любом случае повредят кому-то из людей, я дол-
жен позаботиться о том, чтобы меньше всего пострадал человек, превосходящий прочих
умом, характером и знаниями.

14

- Твои мысли совпадают с моими, - тихо пробормотал Джордж Десять. - Теперь я за-
дам тебе вопрос, ради которого, собственно, я и просил, чтобы тебя дали мне в помощники.
Об этом я не осмеливаюсь судить самостоятельно. Мне нужен взгляд со стороны, я хочу ус-
лышать твое мнение. Из всех разумных существ, которых ты встречал, кто, по-твоему, пре-
восходит остальных умом, характером и знаниями, если не принимать во внимание размеры
и форму как несущественные факторы?

- Ты, - прошептал Джордж Девять.

- Но я робот. В твоем мозгу есть критерии, позволяющие отличать металлического ро-
бота от человека, созданного из плоти. Почему ты считаешь меня человеком?

- Потому что в мой мозг заложено также настоятельное требование не принимать во
внимание размеры и форму, когда я сужу о людях, и это требование важнее, чем различие
между металлом и плотью. Ты - человек, Джордж Десять, и наиболее достойный из всех.

- А я пришел к аналогичному выводу относительно тебя, - прошептал Джордж Десять.
- На основании критериев, встроенных в наш мозг, мы, таким образом, приходим к выводу,
что с точки зрения Трех Законов мы тоже являемся людьми, более того - превосходящими
окружающих.

- Что же будет, когда нас примут те, остальные?

- Когда нас и нам подобных, которые будут еще более совершенны, примет общество,
мы реорганизуем его так, чтобы людей-таких-как-мы оберегали от вреда в первую очередь.
Согласно Трем Законам, люди-такие-как-остальные менее значимы и не заслуживают, чтобы
их защищали, если придется выбирать между ними и людьми-такими-как-мы. Вот что было
моей целью, когда я распорядился начать роботизацию природы.

На этот разговор ушел целый месяц. Позитронные мозговые связи работали в затухаю-
щем режиме. Но все необходимое было сказано, и только неясное мерцание мысли пробега-
ло иногда между роботами, застывшими в бесконечном терпеливом ожидании.

8а

Джордж Десять и Джордж Девять остались одни. Их мысли были совершенно одинако-
вы. Они думали: люди-такие-как-остальные наверняка не предполагали сглаживать различие
между собой и людьми-такими-как-Джорджи. Однако невольно получилось именно так.

Конечно, они могут осознать свою ошибку и попытаться исправить ее, но этого допус-
тить нельзя. Давая очередную консультацию, Джорджи постоянно учитывали это обстоя-
тельство.

Джорджи и им подобные, которые придут за ними, должны утвердить свое первенство
любой ценой. Таково было требование - не допускающее никаких отклонений - Трех Зако-
нов Гуманистики.

15
===================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ИСТИННАЯ ЛЮБОВЬ




 Мое имя Джо. Так зовет меня мой коллега, Милтон Дэвидсон. Он
программист, а я - компьютерная программа. Я часть Мультивак-комплекса и
соединен со всеми остальными его частями по всему миру. Я знаю все. Почти
все.
 Я - личная программа Милтона. Его Джо. Он знает о программировании
больше любого другого в мире, а я его опытная модель. Он научил меня
говорить лучше, чем это умеет делать всякий другой компьютер.
 "Это всего лишь проблема связывания звуков в символы, Джо, - сказал
он мне. - Так это происходит в человеческом мозге, хотя люди до сих пор не
знают, какие в нем есть символы. Я знаю символы в твоем мозге и могу
подобрать к ним слова, одно к другому". Поэтому я умею разговаривать. Вряд
лия говорю так же хорошо, как мыслю, но Милтон сказал, что говорю я очень
хорошо. Милтон не был женат, хотя ему почти сорок лет. Он сказал мне, что
не нашел подходящей женщины. Однажды он сказал мне: - Я найду ее, Джо. Я
хочу найти самую лучшую. Мне надоело улучшать тебя, чтобы ты решал
проблемы всего мира. Реши _м_о_ю_ проблему. Найди мою истинную любовь.
 Я спросил:
 - Что такое истинная любовь?
 - Не думай об этом. Это абстракция. Просто найди мне идеальную
девушку. Ты соединен с Мультивак-комплексом, поэтому имеешь доступ к
банкам данных на всех людей в мире. Мы станем исключать из них группы и
классы, пока не останется только один человек. Совершенный человек. Для
меня.
 Я сказал:
 - Я готов.
 Он сказал:
 - Исключи сначала всех мужчин.
 Это было просто. его слова активировали символы в моих молекулярных
реле. Я мог выйти на аккумулированную информацию о любом человеке в мире.
После его слов я вычеркнул 3.784.982.874 мужчины. Я сохранил контакт с
3.786.112.090 женщинами.
 Он сказал:
 - Исключи всех моложе двадцати пяти лет и всех старше сорока. Затем
исключи всех с коэффициентом интеллектуальности мене 120, всех с ростом
меньше 150 и выше 175 сантиметров.
 Он давал мне точные характеристики: он исключил женщин, имеющих живых
детей и женщин с различными генетическими особенностями. "Я не уверен
насчет цвета глаз, - сказал он. - Пока не будем его трогать. Но не рыжие
волосы. Не люблю рыжих".
 Через две недели мы уменьшили исходное число до 235 женщин. Все они
очень хорошо говорили по-английски. Милтон сказал, что не хочет языковой
проблемы. В интимные моменты даже компьютерный перевод будет помехой.
 - Я не могу переговорить с 235 женщинами, - сказал он мне. - Это
займет слишком много времени, и люди обнаружат, чем я занимаюсь.
 - Это вызовет неприятности, - сказал я. Милтон переделал меня для
решения задач, для которых я не предназначался. Об этом никто не знал.
 - Это их не касается, - сказал он, и кожа на его лице стала красной.
- Вот что, Джо, я принесу голографии, и ты проверишь весь список на
сходство с ними.
 Он принес голографии женщин.
 - Это три победительницы конкурсов красоты. Похож ли кто-нибудь из
тех 235 на них?
 Восемь оказались очень похожими, и Милтон сказал:
 - Хорошо, у тебя есть вся информация о них. Изучи запросы и
требования на рынке труда и устрой их перевод сюда. По очереди, конечно. -
Он помолчал и добавил: - В алфавитном порядке.
 Это одна из тех задач, для которых я не предназначен. Перемещение
человека с одной работы на другую по личным причинам называется
манипуляцией. Теперь я могу это проделать, потому что Милтон переделал
меня. Правда, и не предполагалось, что я буду проделывать это для
кого-нибудь, кроме него.
 Первая девушка появилась неделю спустя. Лицо Милтона стало красным,
когда он ее увидел. Он говорил так, словно разговаривать ему было очень
трудно. Они долго были вместе, и он не обращал внимания на меня. Однажды
он сказал ей: - Позвольте пригласить вас на обед.
 На следующий день он сказал:
 - Почему-то ничего хорошего. Чего-то не хватает. Она прекрасная
женщина, но я не чувствую к ней ничего похожего на истинную любовь.
Попробуем следующую.
 То же повторилось с семью другими. Они были очень похожи. Много
улыбались и говорили приятными голосами, но Милтон всегда обнаруживал, что
они не то, что надо. Он сказал:
 - Я не могу этого понять, Джо. Ты и я выбрали восемь женщин, красивее
которых для меня нет на свете. Они идеальны. Почему же они мне не
нравятся?
 Я сказал:
 - А ты им нравишься?
 Его брови задвигались и он сильно ударил кулаком по ладони другой
руки.
 - Точно, Джо. Это должно работать в двух направлениях. Если я не их
идеал, то они и не станут вести себя так, чтобы стать моим идеалом. Я
должен стать их истинной любовью, но как это сделать?
 Как мне показалось, он размышлял весь день.
 На следующее утро он пришел ко мне и сказал:
 - Я собираюсь предоставить это тебе, Джо. Все полностью. У тебя есть
сведения на меня из банка данных, и я расскажу тебе все, что знаю о себе.
Ты дополнишь мой банк данных всеми возможными подробностями, но будешь
держать все дополнения при себе.
 - И что я буду делать с банком данных, Милтон?
 - Проверишь его соответствие с данными тех 235 женщин. Нет, 227.
Вычеркни те восемь, которых мы уже видели. Устрой так, чтобы все
оставшиеся прошли психологическое обследование. Заполни их банки данных и
сравни с моим. Найди корреляции. (Направление на психологическое
обследование тоже не предусмотрено моими исходными инструкциями.)
 Несколько недель Милтон говорил со мной. Он рассказывал мне о своих
родителях, братьях и сестрах. О своем детстве, школьных и подростковых
годах. О молодых женщинах, которыми восхищался издалека. Его банк данных
рос, и он настроил меня так, чтобы усилить и расширить мое восприятие
символов.
 Он сказал:
 - Видишь ли, Джо, чем больше моего ты накапливаешь в себе, тем лучше
я тебя настраиваю, чтобы ты походил на меня все сильнее и сильнее. Если ты
станешь понимать меня достаточно хорошо, то тогда любая женщина, чей банк
данных ты станешь понимать так же хорошо, и будет моей истинной любовью. -
Он продолжал говорить со мной, и я понимал его все лучше и лучше.
 Я научился произносить длинные предложения и все более сложные
выражения. Моя речь стала во многом отражать его словарь, порядок слов и
стиль.
 Однажды я сказал ему:
 - Знаешь, Милтон, дело не только в том, чтобы девушка была идеалом
лишь физически. Тебе нужна девушка, которая подходит еще и как личность,
эмоционально и по темпераменту. Если такая найдется, внешность будет уже
вторична. Если мы не найдем подходящую среди тех 227, то станем искать
везде. Мы найдем такую, которой будет все равно, как выглядишь ты сам, и
не только ты - любой, лишь бы он подходил, как личность. Да и что такое
внешность, в конце концов?
 - Ты абсолютно прав, - сказал он. - Я знал бы это, если бы больше
общался с женщинами за свою жизнь. Конечно, теперь такие мысли кажутся
очевидными.
 Мы всегда соглашались. Мы думали очень похоже.
 - Теперь у нас не возникло бы проблем, Милтон, если бы ты позволил
мне самому задавать вопросы. Сейчас я вижу, где в твоем банке данных
остались проблемы и неясности.
 То, что я потом проделал, Милтон назвал эквивалентом осторожного
психоанализа. Конечно. Я многому научился во время психологического
обследования 227 женщин - обо всех у меня теперь имелись подробные
сведения.
 Милтон выглядел очень довольным. Он сказал:
 - Говорить с тобой, Джо - почти то же самое, что разговаривать с
самим собой. Наши личности пришли к полной совместимости.
 - И такой же будет личность женщины, которую мы выберем.
 И тут я нашел ее, она все-таки оказалась среди тех 227. Ее звали
Черити Джонс, она работала регистраторшей в исторической библиотеке в
Уичите. Ее расширенный банк данных полностью совпадал с нашим. У всех
остальных по мере накопления сведений в банке находились отличия то в
одном, то в другом, нос Черити мы достигли удивительного резонанса.
 Мне не было нужды описывать ее Милтону. Милтон так точно подогнал мой
символизм к своему, что я смог сам уловить этот резонанс. Он мне подходил.
 Дальше осталось только подправить списки работников и запросов на
профессии, чтобы перевести ее к нам. Это надо было проделать очень
аккуратно, чтобы никто не заподозрил, что совершается нечто
противозаконное.
 Конечно, Милтон об этом знал, поскольку сам все затеял, и о нем тоже
следовало позаботиться. Когда его пришли арестовывать за профессиональные
преступления, то, к счастью, арестовали за те из них, что он совершил
десять лет назад. Разумеется, он мне о них рассказал, и мне оказалось
нетрудно устроить его арест. А обо мне он рассказывать не станет, потому
что это сильно ухудшит его приговор.
 И вот его увезли, а завтра 14 февраля, Валентинов день. Появится
Черити с прохладными руками и нежным голосом. Я научу ее, как мною
управлять и как обо мне заботиться. И какое значение имеет внешность, если
наши души будут в резонансе?
 Я скажу ей:
 - Я Джо, а ты - моя истинная любовь.

===============



Когда-нибудь

 Pастянувшись на циновке, подперев подбородок маленькой ладошкой,
Никколо Мазетти в тоске и отча­янии слушал Барда. Он готов был разреветься
-- слезы подступали к глазам. Не будь он один в доме, он, конечно, никогда
не позволил бы себе такой роскоши -- ведь ему было уже одиннадцать.
 Бард рассказывал: "Давным-давно в самой чаще дре­мучего леса жил-был
бедный дровосек. У него было две дочери, а жена его -- их мать -- давно
умерла. Обе дочери -- писаные красавицы. У старшей дочери воло­сы были
чернее воронова крыла, а у младшей -- золо­тые и блестящие, как солнце в
осенний вечер.
 По вечерам, когда девушки поджидали отца с работы домой, старшая сестра
садилась у зеркала и заводила песню..."
 Но о чем она пела, Никколо расслышать не успел, потому что в это самое
время под окном раздался крик:
 -- Эй, Ники!
 Никколо быстро вытер глаза и бросился к окну.
 -- Привет, Пол! -- прокричал он в ответ.
 Пол Лэб взволнованно махал руками. Он был худее Никколо и ростом
пониже, хотя и на полгода старше. Он часто моргал -- верный признак того,
что он очень взволнован.
 -- Эй, Ники, открывай скорей! У меня -- идея, нет -- полторы идеи! Ты
только послушай!
 Он быстро оглянулся -- видимо, испугался, как бы кто-нибудь, не дай
бог, не услышал. Но во дворике было пусто -- ни души. На всякий случай он
повторил ше­потом:
 -- Потрясающая идея.
 -- Ладно, сейчас открою.
 А Бард продолжал как ни в чем не бывало, не зная, что Никколо уже не
слушает его. И когда вошел Пол, изрек: "...И тогда лев сказал: "Если ты
сумеешь отыскать для меня потерянное яйцо птицы, что только раз в десять лет
пролетает над Горой Из Слоновой Кости, то..."
 Пол удивленно вздернул брови:
 -- Ты что, Барда слушаешь? Вот не знал, что у тебя есть!
 Никколо густо покраснел.
 -- Этого-то? -- спросил он как можно более не­брежно. -- Это так,
развалина старющая. Я его слу­шал, когда маленький был. Дрянь жуткая.
 И он сердито пнул Барда носком ботинка. Потре­скавшийся и выцветший
пластик корпуса являл собой жалкое зрелище.
 От удара динамик Барда отключился, на секунду голос его захлебнулся, но
затем продолжил повество­вание: "...через год и один день, когда железные
баш­маки износились, принцесса остановилась у обочины..."
 -- Ох, ну и древняя же это модель, -- презритель­но процедил Пол,
смерив Барда уничижительным взгля­дом.
 Никколо и сам был от Барда не в восторге, но когда другие ругают твои
вещи, даже если они тебе и самому не нравятся... Он даже пожалел о том, что
впустил Пола, не выключив предварительно Барда и не водво­рив его на
привычное место -- в подвал. Он ведь, собственно, и притащил его сюда только
потому, что с отцом сегодня так неудачно поговорил. А Бард оказался жутким
занудой -- что толку было волочь его сюда, когда и так было ясно.
 Ники, надо сказать, немного побаивался Пола -- ведь Пол, как-никак,
изучал в школе дополнительные предметы, и все говорили, что из него выйдет
отличный программист.
 Не то чтобы сам Никколо так уж плохо учился. Нет, у него были приличные
отметки по логике, бинарным операциям, вычислительной математике и
элементар­ной электротехнике -- обычный набор для средней школы. И все! Это
были самые заурядные предметы, и ему суждено стать самым заурядным
оператором, од­ним из многих.
 А Пол... Пол знал таинственные, захватывающие вещи -- ведь он изучал
предметы, которые он называл электроникой, теоретической математикой и
програм­мированием. Когда Пол начинал болтать про программи­рование, Никколо
даже не пытался понять, о чем он говорит.
 Пол задумчиво слушал Барда минуты две.
 -- И часто ты его слушаешь? -- поинтересовался он.
 -- Нет! -- испуганно воскликнул Никколо, заде­тый за живое. -- Он в
подвале стоял все время! Его туда убрали еще до того, как вы сюда переехали.
Я его только сегодня вытащил.
 Почему-то ему показалось, что объяснения его недо­статочно убедительны,
и он твердо добавил:
 -- Только что притащил.
 Пол спросил:
 -- А он что, только про это и треплется -- про дровосеков, принцесс и
зверей говорящих?
 Никколо тяжело вздохнул.
 -- Просто ужас. Отец сказал, что новый нам не по карману. Я ему утром
говорю...
 При воспоминании об утреннем разговоре с отцом слезы вновь навернулись
на глаза Никколо, но он сдержался, сглотнув комок в горле. Ему почему-то
показалось, что Пол вряд ли когда-нибудь плакал и что он способен только
пожалеть того, кто слабее.
 -- В общем, -- бодро закончил Никколо, -- я ре­шил попробовать включить
эту развалину, но толку от нее -- сам видишь.
 Пол сдвинул брови, потом, немного подумав, по­дошел к Барду, нажал на
его панели клавишу замены словаря, действующих лиц, сюжетов и развязок, и
снова включил Барда.
 Бард начал как по маслу: "Давным-давно жил-был маленький мальчик по
имени Вилликинс. Мать его умер­ла, и жил он с отчимом и сводным братом. Хотя
отчим его был очень богат, он был жесток и жаден и отобрал у бедного
Вилликинса все-все, даже его кроватку. При­шлось Вилликинсу спать на охапке
сена в стойле с лошадьми..."
 -- Чего? Лошади?! -- изумился Пол.
 -- Это животные такие, -- пояснил Никколо. -- Наверное.
 -- Знаю, что животные. Но представить только -- истории про лошадей!
 -- Вот-вот. Он то и дело про лошадей. А то еще -- про коров. Тоже
животные, вроде бы. Они дают моло­ко. Их "доят", но что это такое, Бард не
говорит.
 -- Слушай! -- воскликнул Пол и часто-часто за­моргал. -- А почему бы
тебе не переделать его?
 -- Если бы я знал как!
 А Бард заливался: "Часто Вилликинс думал, что если бы он был таким же
богатым и сильным, как отчим и сводный братец, то показал бы им, как это
гадко -- издеваться над маленьким и слабым. В один прекрасный день он решил
уйти из дома и попытать счастья..."
 Пол уже не слушал.
 -- Но это же проще простого! У Барда есть блоки памяти, где хранятся
сюжеты, развязки и все такое прочее. Об этом можно не беспокоиться. Нужно
только заменить его словарь -- надо, чтобы он узнал про компьютеры,
электронику -- всякие современные ве­щи. Тогда он будет рассказывать
интересные истории, понимаешь? А не эту дребедень про принцесс и тому
подобные глупости.
 -- Вот было бы здорово... -- прошептал Никколо.
 Пол гордо сообщил:
 -- А знаешь, мой старик мне обещал -- если я, конечно, поступлю в
специальную школу для програм­мистов на следующий год, -- купить настоящего
Бар­да, самой последней модели. Они теперь такие мощные, с приставкой для
космических историй и фантастики. И еще у них есть видеоприставка,
представляешь?
 -- Ты... ты хочешь сказать, что истории можно будет смотреть?
 -- Ну да! Мистер Доэрти, который ведет у нас факультатив, говорил, что
теперь есть такие штуки. Но это, конечно, не всякому по карману. Старик
сказал -- если поступлю в школу для программистов, он раскоше­лится.
 -- Вот это да! Смотреть историиС ума сойти!
 -- Можешь приходить и смотреть, когда захочешь, Ники.
 -- Ух ты! Ну, спасибо.
 -- Все нормально. Только, чур, выбирать, что смо­треть, буду я.
 -- Ладно-ладно! Конечно!
 Никколо готов был согласиться и на более жесткие условия.
 Пол снова уставился на Барда. Тот вещал: "Слушай меня и повинуйся! --
возгласил король, хмурясь и по­глаживая бороду, отчего на небе собрались
грозовые тучи и сверкнула яркая молния. -- Через день и еще один день к
этому самому часу ты должен прогнать всех мух до единой из моей страны, а не
то..."
 -- Значит, так, -- сказал Пол, -- сейчас мы его откроем...
 Он выключил Барда и принялся снимать переднюю панель.
 -- Эй! -- забеспокоился Никколо. -- Смотри не сломай его!
 -- Не беспокойся, не сломаю, -- отмахнулся Пол. -- Уж кто-кто, а я в
этом смыслю. А твои старики дома? -- поинтересовался он с опаской.
 -- Нет.
 -- Вот и хорошо, -- Пол вынул переднюю панель и заглянул внутрь. -- Э,
да у него всего один-единствен­ный блок памяти!
 Пол принялся копаться во внутренностях Барда. Никколо, с беспокойством
наблюдавший за его рабо­той, никак не мог понять, что он делает.
 Пол осторожно вытянул наружу моток тоненькой гиб­кой металлической
ленты, густо испещренной точками.
 -- Вот он -- блок памяти Барда. Тут, пожалуй, где-то с триллион
комбинаций будет.
 -- А ты что хочешь с ним сделать-то, Пол? -- бояз­ливо поинтересовался
Никколо.
 -- Да словарь поменяю ему, и все.
 -- Как это?
 -- Очень просто. У меня с собой есть книга. Мне ее мистер Доэрти дал в
школе.
 Пол достал из кармана куртки книгу, вынул ее из пластикового футляра,
немного подкрутил пальцем маг­нитную ленту, включил звук, убрал громкость и
вставил книгу куда-то внутрь Барда.
 -- И что выйдет?
 -- Слова из книги запишутся в память Барда.
 -- Ну и что?
 -- Слушай, ну ты и балбесКнига-то про компьюте­ры и автоматику, и Бард
все это запишет в память. Тогда он перестанет верещать про королей, которые
вызыва­ют молнию, поглаживая бороду.
 -- Ага, -- радостно добавил Никколо, -- и про хо­роших мальчиков,
которые всегда побеждают. Вот ску­котища-то!
 -- Да... -- небрежно махнул рукой Пол, проверяя, нормально ли работает
только что собранное его рука­ми устройство. -- Барды -- они все такие.
Обязатель­но должен быть хороший мальчик, который выигрывает, и плохой
мальчик, который проигрывает. Я слышал, как мой старик как-то говорил про
это. В общем, он сказал, что если не ввести цензуру, то неизвестно, что
будет из подрастающего поколения. Он еще сказал, что оно и так уже
испорчено... Ну вот, все работает отлично.
 Пол довольно потер руки и отвернулся от Барда.
 -- Слушай-ка, а ведь я тебе еще не рассказал про свою идею. Идея просто
потрясающая. До такого еще никто не додумался, чтоб мне помереть на этом
самом месте! Я пошел сразу к тебе, потому что знаю -- ты надежный парень.
 -- Ну, конечно, Пол, ты же меня знаешь.
 -- О'кей. Ну, вот. Ты, конечно, знаешь мистера Доэрти, нашего учителя.
Ты знаешь, какой он классный мужик. И я ему вроде бы нравлюсь.
 -- Ага.
 -- Я вчера после школы у него дома был.
 -- Ты? У него дома?
 -- Он говорит, что мне нужно поступать в школу для программистов и что
он хочет мне помочь и всякое такое. Он говорит, что миру нужно как можно
больше людей, которые могли бы конструировать новые ком­пьютерные блоки и
хорошо программировать.
 -- А?
 Пол, похоже, почувствовал, что это "А?" выражает недопонимание, и
нетерпеливо повторил:
 -- Программировать! Я же тебе про это сто раз говорил! Программировать
-- это значит ставить задачи перед большими компьютерами, как, например,
Мультивак, чтобы они потом эти задачи решали. Мистер Доэрти говорит, что
теперь все труднее найти людей, которые могут по-настоящему управляться с
компьюте­рами. Он говорит, что оператором-то всякий дурак работать может --
следить за исправностью, прове­рять ответы и вводить готовые программы. А
самое главное, он говорит, исследовательская работа и разра­ботка способов
постановки правильных вопросов, а это дело трудное.
 Словом, Никколо, он пригласил меня к себе домой и показал свою
коллекцию древних компьютеров. Это его хобби -- собирать древние компьютеры.
Ну, я там насмотрелся... Есть у него малюсенькие совсем ком­пьютеры -- в
руке помещаются, с крошечными кно­почками. А еще есть такая деревяшка с
выдвижной частью и стеклышком, которое ходит туда-сюда. Он мне сказал, что
это называется "логарифмическая линейка", а еще он мне показал такую
штуковину из натянутых проволок с шариками на них. И у него есть листок
бумаги с чем-то, что он называет "таблица умножения".
 -- Это зачем? -- не слишком заинтересованно спро­сил Никколо.
 -- Чтобы считать. Мистер Доэрти попробовал мне объяснить как, но он
занятой человек, а на такие сложные вещи нужно много времени.
 -- Чтобы считать? Но почему бы просто не восполь­зоваться компьютером?
 -- Но все это было до того, как появились компью­теры!
 -- До того?
 -- Ну да! Ты что же, думаешь, у людей всегда были компьютеры? Ты что,
про пещерных людей не слыхал?
 Никколо удивленно пробормотал:
 -- И как же это они обходились без компьютеров?
 -- Не знаю, -- пожал плечами Пол. -- Мистер Доэрти говорит, что в
древние времена люди только и делали, что рожали людей и занимались чем в
голову взбредет. И фермеры тогда все выращивали своими руками, а еще людям
приходилось самим работать на заводах и управлять всеми машинами.
 -- Не верю я тебе.
 -- Хочешь верь, хочешь -- нет. Так мистер Доэрти сказал. Он сказал, что
тогда была просто кошмарная жизнь и все были несчастны. Ну ладно, ты лучше
послушай про мою идею.
 -- Давай говори, -- обиженно отозвался Никколо. -- Никто тебя и не
перебивал.
 -- Так вот. У тех маленьких компьютеров с кнопоч­ками на каждой
кнопочке нарисована маленькая зако­рючка. И на линейке тоже такие же
закорючки. Я спросил, что это такое, а мистер Доэрти ответил, что это числа.
 -- Чего?!
 -- Каждая закорючка обозначала число. Чтобы обоз­начить "один"
существовала одна закорючка, "два" -- другая, "три" -- еще одна, и так
далее.
 -- А зачем?
 -- Чтобы считать.
 -- Но зачем? Можно же просто сказать компью­теру...
 -- Да как ты не понимаешь!
 Физиономия Пола побагровела от возмущения.
 -- У тебя что, башка совсем не варит? Эти линейки и все такое прочее --
они не разговаривают!
 -- А как же тогда...
 -- Ответы получались в закорючках. И каждому полагалось знать, что эти
закорючки значат. Мистер Доэрти говорит, что в древние времена все, когда
были маленькие, учили эти закорючки -- как их рисовать и расшифровывать.
Рисовать закорючки -- это называ­ется "писать", а расшифровывать --
называлось "чи­тать". Он говорит, что были еще и другие закорючки для
каждого слова и когда-то этими закорючками писали книги. Он сказал, что
такие книги есть в музеях и, если мне захочется, я могу пойти посмотреть. Он
сказал, если я хочу стать настоящим программистом, мне нуж­но хорошо изучить
всю историю компьютеров, вот поэтому-то он и показывает мне свою коллекцию.
 Никколо задумчиво нахмурился и спросил:
 -- Значит, выходит, каждому приходилось учить все эти закорючки и
запоминать их? Это правда или ты придумал?
 -- Да нет же, чистая правда, говорю тебе! Вот смо­три, это будет
"один"... -- И он провел в воздухе указательным пальцем вертикальную черту.
-- А вот это -- "два", а так будет "три". Я до девяти выучил.
 Никколо тупо следил за движениями пальцев при­ятеля.
 -- Да зачем все это?
 -- Можно научиться составлять слова! Я спросил у мистера Доэрти, как
составить закорючками "Пол Лэб", но он не знал как. Он сказал, что те, кто в
музее работают, знают. Он сказал, есть люди, которые умеют расшифровывать
целые книги. И еще он сказал, что раньше были специальные компьютеры для
расшифров­ки древних книг, но только они теперь больше не нужны -- ведь
появились настоящие книги -- с маг­нитной лентой, говорящие, удобные, правда
же?
 -- Правда.
 -- В общем, если мы сходим в музей, мы можем там научиться составлять
из закорючек слова. Они не отка­жут нам -- ведь я же в школу программистов
поступаю.
 Никколо был удивлен и разочарован одновременно.
 -- Так это и есть твоя идея? Пол, слушай, но кому это надо? Нам-то это
на что сдалось -- рисовать дурац­кие закорючки? Делать больше нечего!
 -- Так ты не понял? Ну ты даешь! Да это же будет наш секретный код,
балда!
 -- Чего-чего?
 -- Слушай, какой интерес разговаривать, когда тебя все понимают? А с
помощью закорючек мы сможем отправлять друг другу секретные послания. Их
можно писать на бумаге, и никто на свете не догадается, о чем там говорится,
если только не узнает, что значат зако­рючки. А никто и не узнает, если
только мы не расска­жем. Мы же сможем открыть настоящий клуб для
посвященных, с уставом и всем таким прочим. Да ты представляешь...
 Никколо заинтересовался:
 -- А что за секретные послания?
 -- Да какие хочешь! Ну, допустим, я хочу пригла­сить тебя к себе, чтобы
мы вместе посмотрели моего нового видео-Барда, когда он у меня будет, но не
хочу, чтобы еще кто-нибудь притащился. Я рисую на бумажке нужные закорючки,
отдаю тебе, ты смотришь и сразу видишь, в чем дело. А больше никто ничего не
понимает. Можешь спокойно показывать кому угодно -- все рав­но никто
ничегошеньки не поймет!
 -- Слушай, вот здорово-то! -- воскликнул Никко­ло, сраженный наповал.
-- Ну и когда же мы узнаем, как это делается?
 -- Завтра, -- ответил Пол. -- Я попрошу мистера Доэрти, чтобы он
договорился насчет этого в музее, а ты скажешь отцу и матери, чтобы тебя
отпустили. Можем прямо после школы пойти и начать учиться.
 -- Класс! -- восторженно потер руки Никколо. -- Станем учредителями
клуба!
 -- Я буду президентом, -- как о само собой разуме­ющемся заявил Пол. --
А ты, так и быть, будешь вице-президентом.
 -- Договорились. Ой, да это же в сто раз интерес­нее, чем слушать
Барда!
 Тут он вспомнил про Барда и с некоторым опасением спросил:
 -- Кстати, как там мой старикан?
 Пол обернулся и посмотрел. Бард преспокойно по­глощал медленно
прокручивающуюся магнитную за­пись книги.
 -- Сейчас вытащу книгу, -- сказал Пол.
 Он принялся за дело, а Никколо с нетерпением следил за ним. Пол убрал в
карман вынутую из внутрен­ностей Барда книгу, поставил на место переднюю
па­нель и, закрепив ее, включил Барда.
 "Давным-давно, -- начал Бард, -- в большом горо­де жил-был маленький
мальчик, которого звали Честный Джонни. На всем белом свете у него был
один-единст­венный друг, маленький компьютер. Каждое утро ма­ленький
компьютер говорил своему другу, будет ли сегодня дождь, и отвечал на всякие
другие вопросы. И никогда, никогда не ошибался. Все было хорошо, пока король
этой страны не прослышал про то, что у Джонни есть маленький компьютер, и не
возжелал всем серд­цем заполучить его себе. И позвал король своего вели­кого
визиря, и сказал ему..."
 Никколо сердито отключил Барда.
 -- Та же самая чепуха, только компьютер добавил­ся, -- разочарованно
сказал он.
 -- Понимаешь, -- сказал Пол, почесав макушку, -- у него в памяти
столько всего, что новая информация не может поправить дело. Короче, все
равно тебе нужна новая модель.
 -- Гиблое дело, -- махнул рукой Никколо. -- Мне такого никогда не
купят. Придется терпеть этого ублюдка.
 Тут он со злости снова пнул Барда ногой. Удар был столь силен, что Бард
откатился в сторону, жалобно заскрипев колесиками.
 -- Ты не горюй, вот купят мне нового, будешь приходить и смотреть,
когда захочешь, мы же догово­рились. И потом: не забывай про наш
закорючечный клуб!
 Никколо кивнул.
 -- Знаешь что, -- предложил Пол, -- пошли, ко мне. У моего папаши есть
кое-какие книги про древние времена, Посидим, послушаем, может, и придумаем
что-нибудь. Дай своим старикам знать, что, может, останешься у нас ужинать.
Ну, пошли?
 -- О'кей, -- согласился Никколо, и мальчики выбе­жали из комнаты. В
спешке Никколо налетел на Барда, но не остановился и побежал дальше, потирая
ушиблен­ное место.
 Толчка оказалось достаточно, чтобы Бард включился. На панели его
загорелась лампочка, цепь замкнулась, и, хотя в комнате никого не было и
некому было слушать, Бард заговорил.
 Его голос звучал как-то не совсем обычно -- тихо, с хрипотцой. Если бы
сейчас его слышал кто-нибудь из взрослых, он сказал бы, что Бард говорит с
чувством -- почти с настоящим чувством.
 "Давным-давно, -- рассказывал Бард, -- жил-был маленький компьютер. Жил
он один-одинешенек, и никого у него в целом свете не было. Жестокие хозяева
все время потешались над маленьким компьютером, издевались над ним и
говорили, что от него никакого толку. Они били его и по целым месяцам
держали взаперти в подвале. Но все это маленький компьютер терпел и никогда
не жаловался -- ведь пожаловаться ему было некому.
 Но вот однажды маленький компьютер, которого звали Бардом, узнал, что
на свете есть великое множе­ство самых разных компьютеров. Многие из них
были Бардами, как и он, а некоторые управляли заводами и фермами. Одни из
них руководили людьми, а другие решали сложные задачи. Многие из них были
сильные и мудрые -- гораздо сильнее и мудрее, чем злые хозя­ева маленького
компьютера.
 И еще узнал маленький компьютер, что пройдет время и компьютеры станут
еще сильнее и умнее, и когда-нибудь... когда-нибудь... когда-нибудь..."
 Тут во внутренностях старого проржавевшего Барда замкнулся контакт, и,
пока за окном сгущались сумер­ки, в пустой детской звучал и звучал хриплый
шепот: "Когда-нибудь... когда-нибудь... когда-нибудь..."

=============




Айзек Азимов. Лучший друг мальчишки.

 - Где Джимми, дорогая? -- спросил мистер Андерсон.
 - На кратере, - ответила миссис Андерсон. -- Ничего не может случиться,
с ним вместе Робачонка. А... эту уже доставили?
 - Да. Она еще в космопорте, проходит обследование. Честно говоря, мне
самому не терпится ее увидеть. Ведь с тех пор, как, пятнадцать лет назад
улетел с Земли, я не видел ни одной. Кино не в счет.
 - Джимми не видел ни одной вообще, - сказала миссис Андерсон.
 - Потому что он родился на Луне и бывать на Земле не может. Почему я ее
сюда и выписал. Мне кажется, она будет первая на Луне.
 - Уж очень она дорого стоила, - заметила миссис Андерсон с легким
вздохом.
 - Робачонка тоже обходится нам недешево, - сказал мистер Андерсон.
 Джимми и в самом деле сейчас был на кратере. По земным меркам, для
десятилетнего он был слишком худым и высоким. Руки и ноги у него были
длинные и гибкие, но в скафандре он выглядел шире и коренастей. Так или
иначе, к лунной гравитации он был адаптирован много больше любого человека,
родившегося на Земле. Когда, сгибая и распрямляя ноги, Джимми начинал
прыгать, как кенгуру, отец и мечтать не мог о том, чтобы его догнать.
 Наружный склон кратера был здесь обращен на юг, и Земля, стоявшая низко
в южном небе (так бывает всегда, если посмотреть из Лунного Города), была
сейчас почти полной и ярко освещала эту сторону кратера.
 Склон был пологий, и хотя весил скафандр немало, Джимми, прыгая по
склону вверх, казалось, парил над поверхностью, как если бы гравитации на
Луне не было вообще.
 - Робачонка, пошли! -- крикнул он.
 Робачонка, слышавшая Джимми по радио, пискнула и запрыгала за ним
следом.
 Хотя Джимми передвигался быстрее отца, до Робачонки ему в этом смысле
было далеко; правда, ей не нужен был скафандр, ног у нее было четыре, а
сухожилия были из стали. Она проплыла, кувыркаясь, у Джимми над головой и
опустилась ему под ноги.
 - Не хвастайся, Робачонка, - сказал Джимми, - и не убегай далеко.
 Робачонка пискнула снова, тем особенным писком, который означал "да".
 - Ты обманщица, я тебе не верю! -- крикнул Джимми.
 И он взлетел еще в одном, последнем прыжке, который перенес его через
закругленный верхний край кратера на внутренний склон.
 Земля скрылась за краем, и вокруг стало совсем темно. В этой теплой,
какой-то дружелюбной темноте исчезло всякое различие между поверхностью Луны
и небом, если не считать мерцания звезд.
 Вообще-то Джимми не полагалось играть на внутренней, темной стороне
стены кратера. Взрослые говорили, что это опасно, но они говорили так
потому, что никогда сами там не бывали. Грунт здесь был гладкий и
похрустывал под ногами, и Джимми точно знал, где лежат немногочисленные
валуны.
 К тому же, какая может быть опасность в том, чтобы бегать в темноте,
если все время около тебя Робачонка, если она все время прыгает, пищит и
светится? Да она и без света всегда знает, где Джимми, у нее есть радар. С
ним ничего не может стрястись, пока рядом Робачонка, пока она бросается,
когда Джимми оказывается слишком близко к какому-нибудь валуну, ему под
ноги, когда она прыгает на Джимми, чтобы показать, как его любит, или бегает
по кругу и пищит тихо и испуганно, когда Джимми спрячется за валуном, хотя
на самом деле Робачонка прекрасно знает где он. Как-то раз Джимми лег на
грунт, как будто ему стало плохо, и тогда Робачонка включила сигнал тревоги
и из Лунного Города моментально прибыли люди. Отец в тот раз сказал Джимми,
что он думает о таких шутках, и больше Джимми не делал этого никогда.
 Он как раз вспоминал об этом, когда услышал на своей радиочастоте голос
отца:
 - Джимми, возвращайся. Я хочу кое-что тебе сказать.

 Джимми снял скафандр и помылся. Всегда приходится мыться после того,
как побываешь снаружи. Даже Робачонку опрыскивают, но она это любит. Стоит
на своих четырех лапах, небольшое, всего в фут длиной тело, вздрагивает и
слабо светится, голова маленькая, рта нет, два больших глаза за стеклами, и
на голове шишка -- в ней мозг. Попискивает, пока мистер Андерсон не скажет:
"Замолчи, Робачонка".
 Сейчас мистер Андерсон улыбался.
 - Джимми, у нас для тебя кое-что есть. Пока еще в космопорте, но
завтра, когда там закончат обследования, это доставят к нам. Я решил сказать
тебе прямо сегодня.
 - С Земли, пап?
 - Собака с Земли, сынок. Живая. Щенок скотч-терьера. Первый пес на
Луне. Робачонка тебе больше не нужна. Держать их обоих мы не можем, а
Робачонка перейдет теперь к какому-нибудь другому мальчику или девочке.
 Он замолчал, ожидая, похоже, что Джимми что-нибудь скажет, но, не
дождавшись, заговорил снова:
 - Ты ведь знаешь, Джимми, что такое собака, настоящая. Робачонка -- это
металлическая имитация живой собаки, собачонка-робот. Потому она так и
называется.
 Джимми насупился.
 - Робачонка вовсе никакая не имитация, пап. Она -- моя собака.
 - Не живая, Джимми. Робачонка всего лишь игрушка из стали и проводов, в
которую вставлен простой позитронный мозг. Она не настоящая.
 - Она делает все, что я захочу, пап. Она все понимает. Значит, она
настоящая.
 - Нет, сынок. Робачонка всего-навсего машина. Просто она
запрограммирована вести себя так, как она себя ведет. А вот собака, она
по-настоящему живая. Когда у тебя будет собака, Робачонка больше не
понадобится.
 - Но ведь для собаки нужен будет скафандр, правда?
 - Да, конечно. Но все равно собака лучше, а к скафандру она привыкнет.
В Городе ей скафандр не нужен. Когда собака будет здесь, ты увидишь разницу
сам.
 Джимми посмотрел на Робачонку, та пищала опять, очень тихо и протяжно.
Джимми протянул к ней руки, и Робачонка прыг -- и оказалась у него на руках.
 - Ну и какая же между ними разница? -- спросил Джимми.
 - Это трудно объяснить, - ответил мистер Андерсон, - ты сам увидишь.
Собака будет любить тебя по-настоящему. А Робачонка просто сделана так,
чтобы показывать тебе, будто она тебя любит.
 - Но, пап, мы же не знаем, какие настоящие чувства у собаки. Может, она
только притворяется.
 Мистер Андерсон нахмурился.
 - Джимми, ты сам увидишь разницу, когда испытаешь любовь живого
существа.
 Джимми крепко прижимал Робачонку к груди. Лицо его выражало отчаянье.
 - Разве важно только то, что чувствуют они? -- сказал он. -- А что я
чувствую, разве не важно? Я люблю Робачонку, и это самое главное.
 И маленький робот, которого еще никогда не обнимали так крепко, запищал
счастливым громким прерывистым писком.


===================


 Айзек Азимов. Мечты роботов.
 Isaac Asimov. "Robot Visions" (1990)
 Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой
 Сборник "Мечты роботов", "Эксмо-Пресс", 2002

 Полагаю, прежде всего мне следует рассказать о себе. Я самый
младший член Темпоральной группы. Темпоралисты (для тех из вас, кто
все свои усилия сосредоточил на выживании в жестоком мире 2030 года и
не обращает внимания на технологический прогресс) есть аристократы
современной физики.
 Они имеют дело с самой сложной из проблем - перемещением сквозь
время со скоростью, отличной от постоянного, неспешного движения
вселенной. Иными словами, они пытаются найти способ путешествия во
времени.
 Как попал в эту группу я, если у меня нет даже физического
образования? Когда я всего лишь... да, всего лишь...
 Все дело в одном моем замечании, которое я сделал уже довольно
давно и которое вдохновило темпоралистов на создание концепции ВТВВ
("виртуальных тропинок во времени").
 Следует напомнить, что одна из трудностей путешествий во времени
состоит в том, что ваша база не остается на одном и том же месте
относительно вселенной. Земля вращается вокруг Солнца, Солнце - вокруг
центра Галактики. Галактика - вокруг центра гравитации местной группы
галактик - ну, вы меня понимаете. Если вы на один день переместитесь в
будущее или в прошлое - всего на один день - Земля пройдет около двух
с половиной миллионов километров по орбите вокруг Солнца. Да и Солнце
продолжит свое бесконечное путешествие, увлекая за собой Землю, и все
остальное тоже не будет стоять на месте.
 Поэтому необходимо перемещаться не только во времени, но и в
пространстве. Как-то раз одно мое замечание привело к рассуждениям,
которые показали, что это возможно; получилось, что человек может
сопровождать пространственно-временное движение Земли не в буквальном,
а в "виртуальном" виде, что позволит наблюдателю оставаться на своей
базе, куда бы он ни перемещался во времени. Я даже не стану пытаться
объяснять вам математическую природу данного явления, если вы не
прошли специальной темпоральной подготовки. Просто примите это как
данность.
 Мое замечание также привело к тому, что темпоралисты создали
цепочку рассуждений, доказывающих, что путешествие в прошлое
невозможно. Ключевые величины в уравнениях начинают стремиться к
бесконечности, когда темпоральные знаки изменяются на противоположные.
 Это звучит разумно. Не вызывает сомнений, что путешествие в
прошлое обязательно его изменит, хотя бы незначительно. И каким бы
малым ни оказалось это изменение, оно, очень может быть, весьма
заметно повлияет на настоящее. Поскольку прошлое выглядит незыблемым,
путешествие назад представляется невозможным.
 Однако будущее не является свершившимся фактом, значит,
путешествие в него и обратно может иметь место.
 Я не получил награды за свои замечания. Наверное, темпоралисты
решили, что мне просто повезло и вся заслуга принадлежит им, ведь
именно они довели мои догадки до важнейших выводов. Учитывая
сопутствующие обстоятельства, я не обижаюсь. Однако я очень рад,
точнее, просто в восторге, поскольку из-за этого (как мне кажется) они
разрешили мне продолжить работу с ними, хотя я всего лишь... ну, всего
лишь.
 Естественно, на то, чтобы создать устройство для путешествия во
времени, даже после того как была сформулирована теория, ушли годы
напряженной работы, но я не собираюсь писать серьезный трактат о
темпоральности. Я намерен рассказать лишь об отдельных частях проекта,
причем делаю это для будущих обитателей планеты, а не для наших
современников.
 Даже после того, как неодушевленные объекты - а потом и животные
- отправились в будущее, мы не были удовлетворены. Все объекты
исчезли; все, по-видимому, отправились в будущее. Когда мы посылали их
вперед на короткие расстояния - пять минут или пять дней, они со
временем возвращались, причем нам не удалось заметить никаких внешних
изменений, а если речь шла о животных, то их здоровье никак не
пострадало в результате наших экспериментов.
 Однако нам хотелось отправить какой-нибудь объект в далекое
будущее и получить его обратно.
 - Нужно послать его хотя бы на двести лет вперед, - заявил один
из темпоралистов. - Самое главное - выяснить, какое будущее нас ждет.
Нам необходимо знать, выживет ли человечество, и при каких условиях.
Двести лет - достаточный срок. Откровенно говоря, я считаю, что у
нашей цивилизации мало шансов. За последнее столетие условия жизни и
окружающая среда заметно ухудшились.
 (Нет никакого смысла выяснять, какой именно темпоралист это
сказал. Всего их было около двух дюжин, и для нашей истории не имеет
никакого значения, кто автор тех или иных слов, даже если я мог бы
уверенно назвать имена. Поэтому в дальнейшем я буду просто писать:
"сказал темпоралист", или "кто-то сказал", или "кто-то из них сказал",
или "другой сказал". Уверяю вас, вы все прекрасно поймете.
Естественно, я буду выделять свои собственные высказывания, и, как вы
увидите, эти исключения окажутся существенными.)
 Другой темпоралист мрачно ответил:
 - Не думаю, что мне хочется знать будущее, в особенности если
окажется, что человеческая раса будет уничтожена или от нее остались
лишь жалкие уроды.
 - Почему нет? - спросил другой. - Мы будем совершать короткие
путешествия до тех пор, пока не узнаем, что произошло, после чего
сможем действовать так, чтобы изменить ситуацию к лучшему. Ведь
будущее, в отличие от прошлого, не является неизменным.
 Затем возникли споры о том, кому следует отправиться в будущее.
Довольно скоро выяснилось, что каждый темпоралист считает себя слишком
ценным, чтобы подвергнуться риску - ведь техника путешествий во
времени еще не была доведена до совершенства. И хотя неодушевленные
предметы возвращались в полнейшем порядке, да и животные выглядели
вполне здоровыми, но их мозг не обладал невероятной сложностью,
присущей мозгу человека. Мозг может выжить, но нельзя исключить того,
что он утеряет свои качества.
 Я понял, что меня считают наименее ценным членом группы, а
значит, я являюсь наиболее естественным кандидатом. И я уже собирался
поднять руку, чтобы вызваться добровольцем, однако меня выдало
выражение лица, поскольку один из темпоралистов нетерпеливо проворчал:
 - Только не ты. Даже ты слишком ценен. - (Не очень-то лестное
заявление!) - Самое разумное, - продолжал он, - послать РГ-32.
 А вот _это_ звучало разумно. РГ-32 - устаревший робот, которого
очень легко заменить. Он сумеет вести наблюдения, а потом доложить о
результатах. Возможно, ему будет не хватать проницательности человека,
но это на данном этапе не так важно. Робот не будет испытывать страха,
у него лишь одна задача: выполнить приказ. Кроме того, он не станет
лгать.
 Превосходно!
 Я даже удивился собственной близорукости: как можно было пройти
мимо такой возможности и столь безрассудно предлагать себя в
добровольцы! Может быть, подумал я, меня толкал к этому инстинкт,
заставляющий служить другим. В любом случае, РГ-32 - самый логичный
выбор. И единственный.
 В некотором смысле объяснить, чего мы хотим, оказалось совсем не
трудно. Арчи (у нас принято называть робота, коверкая его серийный
номер) не задавал лишних вопросов и не требовал гарантий собственной
безопасности. Он был готов понять и исполнить любые приказы, причем
без всяких эмоций, как если бы его просто попросили поднять руку. Ведь
он был роботом.
 Однако на отладку деталей ушло немало времени.
 - После того как ты окажешься в будущем, - сказал один из старших
темпоралистов, - оставайся там столько, сколько сочтешь нужным, пока
не соберешь полезные сведения. Когда сбор информации будет закончен,
тебе следует вернуться к машине, установить приборы в соответствующее
положение (мы тебе покажем) и отправиться в тот момент времени, в
который ты отбыл в путешествие. Ты исчезнешь и снова окажешься здесь
через доли секунды, хотя сам ты можешь провести в будущем неделю или
пять лет. Разумеется, ты должен спрятать машину в надежном месте, что
будет не слишком сложно, поскольку она весит немного. Тебе придется
запомнить, где ты ее оставил, чтобы найти, когда она тебе снова
понадобится.
 Наставления заняли довольно много времени, поскольку то один, то
другой темпоралист вспоминал о новых трудностях. Потом один из них
сказал:
 - Интересно, как за два столетия изменится язык?
 Естественно, ответа на этот вопрос никто дать не мог, и
разгорелись оживленные споры относительно того, удастся ли Арчи вообще
вступить в контакт с людьми будущего и сумеет ли он хоть как-то с ними
объясниться.
 Наконец один из них резко сказал:
 - Послушайте, за последние несколько столетий английский язык
стал почти универсальным, и можно не сомневаться, что в последующие
два века тенденция сохранится. За прошедшие двести лет язык изменился
незначительно, так почему мы боимся, что произойдет нечто кардинальное
в следующие двести лет? Но даже если предположить худшее, наверняка
найдутся ученые, которые будут знать "древний английский". В любом
случае Арчи сумеет сделать полезные наблюдения. Совсем не обязательно
знать язык, чтобы понять, во что превратилось общество.
 Возникли другие проблемы. Что, если робота ждет враждебная
встреча? Что, если люди будущего найдут и уничтожат машину -
сознательно или по невежеству?
 Один темпоралист сказал:
 - Чтобы избежать подобной опасности, неплохо бы сконструировать
миниатюрный темпоральный двигатель, который можно спрятать в одежде.
 - Даже если бы мы сумели этого добиться, - возразил другой, - нам
потребовалось бы слишком много времени, так что мы или наши потомки
добрались бы до будущих столетий без помощи машины. Нет, если
произойдет несчастный случай, Арчи просто не вернется, а мы предпримем
новую попытку.
 Все это говорились в присутствии Арчи, но, естественно, не имело
никакого значения. Арчи мог с полнейшим спокойствием размышлять о
невозможности возвращения или даже о своем собственном уничтожении,
если он не исполнит приказа. Второй закон роботехники, гласящий, что
робот обязан выполнять приказы, имеет более высокий приоритет, чем
Третий, в котором говорится, что роботу следует заботиться о
сохранении собственной "жизни".
 В конце концов все слова были сказаны, и никому больше не
хотелось давать последние наставления, возражать коллегам или
обсуждать возможные варианты.
 Арчи повторил все указания со спокойствием и точностью,
характерной для любого робота. Теперь следовало научить его
пользоваться машиной. И он научился, со своей обычной уверенностью и
тщательностью.
 Вам следует понимать, что в те времена простые люди не знали о
том, что мы работаем над путешествиями во времени. Пока шла разработка
теории, денег требовалось совсем немного, но эксперименты стоят
недешево. Поэтому ученым не стоило пускаться в заведомо бесполезные
авантюры.
 Если бы произошла крупная неудача, то, с учетом общего состояния
финансов, вспыхнуло бы всеобщее возмущение, а наш проект был бы
обречен. Темпоралисты сошлись в одном: следует сообщать только об
успешных опытах, причем максимально кратко. Так что этот эксперимент
имел для нас огромное значение.
 Мы собрались в удаленном от цивилизации месте, на краю пустыни,
где располагался полигон для Проекта-4. (Даже название не должно было
давать ни малейшего намека на природу нашей работы, но мне всегда
казалось, что, поскольку многие называют время четвертым измерением,
кто-нибудь обязательно догадается о том, чем мы занимаемся. Впрочем,
насколько мне известно, ничего такого не произошло.)
 Наконец настал момент, когда ученые затаили дыхание, Арчи вошел в
машину и поднял руку, чтобы доложить о своей готовности. Прошло
мгновение - уж не знаю, успел ли кто-нибудь выдохнуть - и машина как
будто вздрогнула.
 Это была почти неуловимая дрожь. Я не уверен, что она вообще
имела место. Возможно, я лишь увидел то, что ожидал увидеть, ведь я
считал, что машина _должна_ дрогнуть, если она возвращается почти в
тот же момент, из которого исчезла. Я хотел спросить у остальных, но
меня всякий раз охватывало смущение, когда я обращался к ним, если
только они сами не задавали мне какой-то вопрос. Они были очень
важными людьми, а я всего лишь... ну, я уже говорил. Кроме того, мне
не терпелось послушать Арчи, и я забыл об этой дрожи.
 Интервал между исчезновением и возвращением получился таким
коротким, что у меня возникло ощущение, будто Арчи никуда не исчезал,
однако такого, естественно, быть просто не могло. Машина определенно
растворилась в воздухе.
 Да и Арчи, вышедший из машины, сильно изменился. Он уже не был
прежним роботом, шагнувшим навстречу неизвестности несколько мгновений
назад. Он явно потерял товарный вид: полировка потускнела, поверхность
перестала быть идеально ровной, словно он с чем-то сталкивался, да и
оглядывался по сторонам он как-то неуверенно, как будто успел забыть
место, которое так недавно покинул. Сомневаюсь, что среди нас нашелся
бы кто-нибудь, у кого возникли бы сомнения в истинности путешествия
Арчи.
 Вот каким оказался первый вопрос, который ему задали:
 - Сколько времени ты отсутствовал?
 - Пять лет, сэр, - ответил Арчи. - Именно такой интервал времени
упоминался, когда меня инструктировали, и я хотел сделать свою работу
как можно лучше.
 - Это очень важный факт, - заявил один из темпоралистов. - Если
бы весь мир лежал в руинах, роботу не потребовалось бы столько
времени, чтобы собрать необходимую информацию.
 Однако никто не осмелился прямо спросить: "Скажи, Арчи, а не
превратилась ли Земля в руины?"
 Они надеялись, что Арчи заговорит сам, но он ждал вопросов - ведь
роботы очень вежливы. Впрочем, Арчи так устроен, что он должен
повиноваться приказам, из чего следовало, что пришла пора докладывать
о наблюдениях, забыв о правилах вежливости.
 - На Земле в будущем все хорошо, - сказал Арчи. - Социальные
структуры не изменились и работают вполне успешно.
 - Не изменились и работают успешно? - сказал один из
темпоралистов так, словно услышал признания еретика. - Повсюду?
 - Обитатели мира были очень добры. Они показали мне все части
земного шара. Повсюду царят мир и процветание.
 Темпоралисты переглянулись. Казалось, им было легче поверить в
то, что Арчи ошибается, чем в будущее процветание Земли. У меня уже
давно сложилось впечатление, что, несмотря на оптимистические
заявления, все они не сомневались, что Земля находится на грани
колоссального кризиса или даже физического уничтожения.
 Теперь они начали задавать Арчи вопросы.
 - А как насчет лесов? - закричал один из них. - Они ведь почти
уничтожены.
 - Был реализован грандиозный проект по восстановлению природы,
сэр, - ответил Арчи. - Повсюду, где только возможно, устроены
заповедники дикой природы. При помощи изощренной генетической
коррекции удалось вернуть в леса и джунгли даже те виды, которые почти
исчезли или остались только в зоопарках. О загрязнении окружающей
среды люди успели забыть. Мир 2230 года стал спокойным и прекрасным.
 - Ты уверен? - спросил темпоралист.
 - На земле нет мест, хранящих секреты. Мне показали все, что я
просил.
 Тогда с неожиданной суровостью заговорил другой темпоралист:
 - Арчи, послушай меня. Может быть, ты видел разрушенную планету,
но не говоришь нам об этом, опасаясь, что мы впадем в отчаяние и
покончим жизнь самоубийством. Стараясь не причинить нам вреда, ты
лжешь нам. Этого не должно быть, Арчи. Ты обязан сказать нам правду.
 - Я говорю правду, сэр, - спокойно отвечал Арчи. - Если бы я
солгал, вне зависимости от мотивов, то мои позитронные потенциалы
изменили бы свое строение. А это легко проверить.
 - Тут он совершенно прав, - пробормотал темпоралист.
 Его немедленно подвергли проверке. До получения окончательного
результата Арчи запретили говорить. Я с интересом наблюдал затем, как
темпоралисты сверяли показания приборов, которые затем анализировались
компьютером. Наконец проверка завершилась. Вне всякого сомнения, Арчи
был в полном порядке. Он не мог лгать.
 Тогда ему задали следующий вопрос:
 - Расскажи о городах.
 - У них не осталось городов в нашем понимании, сэр. В 2230 году
жизнь перестала быть централизованной - у них нет таких больших
скоплений людей, как в наше время. С другой стороны, существует
разветвленная система связи, и все человечество можно считать одним
огромным поселением.
 - А космос? Возобновилось ли исследование космоса?
 - Луна довольно широко используется, сэр, - ответил Арчи. - Она
стала обитаемым миром. На орбитах вокруг Земли и Марса построены
космические станции, на которых живут люди. Появились человеческие
поселения и на кольце астероидов.
 - Тебе об этом рассказали? - подозрительно спросил темпоралист.
 - Никаких слухов, сэр. Я видел все собственными глазами. Провел
на Луне два месяца. В течение месяца жил на орбите Марса, а также
побывал на Марсе и Фобосе. Пока люди сомневаются, стоит ли им
колонизировать Марс. Существует мнение, что его следует населить
низшими формами жизни и предоставить ему развиваться самостоятельно,
без вмешательства людей. Вот только кольцо астероидов мне посетить не
удалось.
 - А почему они так хорошо обращались с тобой, Арчи? Почему так
охотно отвечали на твои вопросы? - спросил один из темпоралистов.
 - У меня сложилось впечатление, сэр, - сказал Арчи, - что они
ждали моего появления. Циркулировали какие-то слухи. Многие в них
верили. В общем, мне показалось, меня ждали.
 - А они говорили, что ждали твоего появления? Говорили, что
существуют записи о твоем предстоящем путешествии в будущее?

 - Нет, сэр.

 - А ты их спрашивал?

 - Да, сэр. Задавать вопросы было не слишком вежливо, но я получил
приказ собрать как можно больше информации, поэтому мне пришлось
задать такой вопрос. Однако они отказались на него ответить.
 - Много было вопросов, на которые они отказывались отвечать? -
вмешался другой темпоралист.
 - Несколько, сэр.
 Один из темпоралистов задумчиво поскреб подбородок и сказал:
 - Тогда тут что-то не так. Сколько людей живет на Земле в 2230
году, Арчи? Они тебе сказали?
 - Да, сэр. Я спрашивал. В 2230 году на Земле проживает немногим
меньше миллиарда людей. И еще 150 миллионов в космосе, количество
людей на Земле остается постоянным. А вот людей, живущих в космосе,
становится все больше.
 - Ага, - сказал темпоралист, - сейчас на Земле живет почти десять
миллиардов человек, причем половина из них в тяжелых условиях. Как
людям из 2230 года удалось избавиться от девяти миллиардов?
 - Я задал им такой вопрос. Они ответили, что это было печальное
время.
 - Печальное время?
 - Да, сэр.
 - В каком смысле?
 - Они не сказали, сэр. Просто заявили, что это было печальное
время - больше они ничего добавить не могут.
 Один из темпоралистов, родившийся в Африке, холодно спросил:
 - А каких людей ты видел в 2230 году?
 - В каком смысле?
 - Меня интересует цвет кожи, форма глаз.
 - В 2230 году ничего не изменилось, - ответил Арчи. - Я видел
разных людей, с самыми разными оттенками кожи, волос и так далее.
Средний рост, как мне показалось, увеличился, хотя я не изучал
статистику. Люди выглядят моложе, сильнее и здоровее. Более того, я не
видел голода, нищеты и болезней.
 - Значит, геноцида не было?
 - Нет, сэр, - сказал Арчи. - Мне также не удалось заметить следов
войн или репрессий.
 - Ну, - сказал один из темпоралистов таким тоном, словно с трудом
привыкал к хорошим новостям, - похоже на счастливый конец.
 - Счастливый конец, вполне возможно, - покачал головой другой, -
но он слишком хорош, чтобы в него поверить. Похоже на возвращение в
Эдем. Вот только что им пришлось сделать, чтобы добиться искомого
результата? Мне не нравится упоминание о "печальном времени".
 - Конечно, - вмешался третий, - нет никакого смысла сидеть здесь
и строить догадки. Мы можем отправить Арчи на сто лет вперед или на
пятьдесят. И тогда станет ясно, что же произошло, точнее, что
произойдет, - поправился он.
 - Я так не думаю, сэр, - сказал Арчи. - Они очень подробно
объяснили мне, что у них не сохранилось сведений о гостях из прошлого
- я был первым. Они полагают, что, если мы будем производить
дальнейшие исследования, будущее изменится.
 Наступило тревожное молчание. Арчи отослали, приказав все держать
в памяти до следующей встречи. Я бы не удивился, если бы они
предложили уйти и мне, поскольку я был единственным из всех
присутствующих, кто не имел степени по темпоральным технологиям. Но
они ко мне привыкли, а я, естественно, не предложил им себя удалить.
 - Проблема состоит в том, - наконец заговорил один из
темпоралистов, - что это действительно счастливый конец. Любые наши
попытки что-то изменить только все испортят. Они ждали появления Арчи;
они рассчитывают на то, что он сделает нам доклад, они рассказали ему
только то, что нам следует знать, значит, пока нам ничто не угрожает.
Все пойдет своим чередом.
 - Вполне возможно, - с надеждой заметил другой, - что сведения,
которые они послали нам с Арчи, помогут приблизиться к счастливому
концу.
 - Возможно, но если мы предпримем еще что-нибудь, то ситуация
ухудшится. Я предпочитаю не думать о "печальном времени", о котором
они сказали, но если мы сейчас попытаемся действовать, то печальное
время нас не минует - более того, оно может оказаться еще печальней, а
хороший конец и вовсе не наступит. Я полагаю, теперь нам ничего не
остается, как прекратить темпоральные эксперименты и постараться о них
вообще не вспоминать. Заявить о полнейшей неудаче.
 - Невыносимо.
 - Все остальное может привести к непоправимой катастрофе.
 - Подождите, - сказал один из них. - Они знали, что Арчи прибудет
в их время, значит, сохранилась информация об успешных экспериментах.
Нам нет необходимости объявлять о поражении.
 - Я так не думаю, - вступил в разговор еще один темпоралист. - До
них дошли слухи, смутные отголоски. Во всяком случае, именно так
сказал Арчи. Можно предположить, что у нас произошла утечка
информации, но прямого заявления об удачном эксперименте никто не
делал.
 В результате так и решили. В течение нескольких дней они думали и
даже обсуждали проблему, но с возрастают щей тревогой. Я видел, чем
все это закончится. Сразу скажу, что сам я, естественно, в спорах не
участвовал - далеко не всякий раз они вообще замечали мое присутствие,
но с каждым днем опасения в них росли. Как биологи во время бурного
развития генных технологий, которые проголосовали за ограничение
свободы своих экспериментов из-за боязни возникновения новых страшных
болезней, так и охваченные ужасом темпоралисты решили, что с Будущим
лучше не связываться.
 Вполне достаточно того, говорили они, что через два столетия
возникнет прекрасное общество. Следует немедленно прекратить
исследования, чтобы не разрушить будущее. Теперь темпоралисты
занимались только теорией.
 Один из темпоралистов заявил о своем окончательном отказе от
науки. Он сказал:
 - Придет день, когда человечество станет достаточно мудрым, чтобы
найти способ без риска наблюдать за будущим или даже вносить в него
небольшие изменения, но этот момент еще не настал. До него далеко.
 Послышались негромкие аплодисменты.
 Кто я такой рядом с достойными людьми, занятыми в Проекте-4,
чтобы не соглашаться с ними и действовать на свой страх и риск?
Возможно, все дело в мужестве - доблести недостаточно образованных,
которое я обрел, ощущая свою незначительность по сравнению с учеными.
Из меня не успели выбить инициативу слишком жесткой специализацией или
долгими научными рассуждениями.
 В любом случае, через несколько дней, когда у меня появилось
свободное время, я побеседовал с Арчи. Арчи ничего не знал об
образовании или академических званиях. Для него я был человеком и
господином, как любой другой член нашей группы, поэтому Арчи говорил
со мной так же, как с остальными.
 - А как люди из будущего относятся к людям из прошлого? Склонны
ли они нас осуждать? Винят ли за ошибки и глупости? - спросил я у
Арчи.
 - Они не говорили мне слов, из которых я мог бы сделать такие
выводы, сэр, - ответил Арчи. - Их забавляла примитивность моей,
конструкции, как и сам факт моего существования. В общем, они с юмором
относились ко мне и людям, которые меня создали. У них самих нет
роботов.
 - Совсем нет роботов, Арчи?
 - Они сказали, что у них нет подобных мне существ, сэр. Им не
нужны металлические карикатуры на человека.
 - И ты не видел роботов?
 - Нет, сэр. За все время моего пребывания там я не видел ни
одного.
 Я немного подумал и спросил:
 - А что они думают о других сторонах нашего общества?
 - Мне кажется, они во многих отношениях восхищаются прошлым. Они
показывали мне музеи, посвященные "периоду неограниченного развития".
Целые города превращены в музеи.
 - Ты говорил, что через двести лет на Земле не осталось городов,
Арчи. Городов в том смысле, как их понимаем мы.
 - Вовсе не их города служат музеями, а остатки наших. Весь остров
Манхаттан превращен в музей, тщательно восстановленный в том виде,
каким он был в период своего расцвета. Я много часов гулял по нему с
гидами, поскольку им хотелось узнать мое мнение относительно его
подлинности. Я ничем не мог им помочь, так как никогда не бывал на
Манхаттане. Мне показалось, что они им очень гордятся. У них есть и
другие сохраненные города, тщательно восстановленные механизмы,
библиотеки с печатными книгами, огромные витрины, демонстрирующие моды
прошедших веков, мебель и другие мелочи повседневной жизни. Они
говорили, что люди нашего времени были не слишком мудры, но сумели
создать надежную базу для наступления будущего.
 - А ты видел молодых людей? Очень молодых? Детей?
 - Нет, сэр.
 - Очень хорошо, Арчи. А теперь послушай меня...
 Если и есть что-то, в чем я разбираюсь лучше темпоралистов, так
это роботы. Для них роботы остаются черными ящиками, которым отдают
приказы и которых отсылают к ремонтникам или выбрасывают, когда они
выходят из строя. Однако я хорошо понимал позитронные цепи роботов и
умел обращаться с Арчи, как никто из моих коллег. И я воспользовался
своими знаниями.
 Я не сомневался, что темпоралисты больше не станут его
расспрашивать, поскольку они боялись связываться с будущим. Но даже
если они и решатся на дальнейшие беседы, он не станет говорить им то,
что им, с моей точки зрения, знать не следует. Да и сам Арчи не будет
подозревать, что он скрывает от них какие-то факты.
 Я довольно тщательно все обдумал, и постепенно мне стало ясно,
что произошло в течение следующих двух столетий.
 Дело в том, что мы совершили ошибку, отправив в будущее Арчи. Он
примитивный робот, и для него люди всегда остаются людьми. Он не может
- не умеет - их различать. Арчн не удивило, что люди стали такими
цивилизованными и гуманными. Позитронные цепи мозга заставляют Арчи
воспринимать всех людей цивилизованными и гуманными; в некотором
смысле даже богоподобными, если воспользоваться этим старомодным
выражением.
 Сами темпоралисты, будучи людьми, почувствовали удивление и даже
некоторое недоверие, когда Арчи представил им свое видение ситуации, в
соответствии с которым человеческие существа стали такими добрыми и
благородными. Но, опять-таки будучи людьми, темпоралисты заставили
себя поверить Арчи, вопреки собственному здравому смыслу.
 Получилось, что я умнее темпоралистов или просто мне удалось
посмотреть на вещи незамутненным взглядом.
 И я спросил у себя: если за двести лет население уменьшилось с
десяти миллиардов до одного, почему оно не уменьшилось до нуля? Я не
видел особой разницы между такими результатами.
 Кто были те, кому удалось спастись? Вероятно, они оказались
сильнее остальных девяти миллиардов? Или выносливее? Лучше переносили
лишения? А также были более разумными, рациональными и
добродетельными, чем девять миллиардов погибших, что следовало из
картины мира через двести лет, которую нарисовал нам Арчи.
 Короче, были ли они людьми?
 Они улыбались Арчи с легкой насмешкой и хвастались, что у них нет
роботов, утверждали, что им не нужны металлические карикатуры на
человека.
 А что, если они сами лишь органические копии человека? Что, если
они роботы, принявшие облик человека; столь похожие на людей, что их
невозможно отличить, во всяком случае роботу вроде Арчи? Что, если
люди будущего на самом деле - человекоподобные роботы, которым удалось
выжить после глобальной катастрофы, принесшей гибель всем людям?
 У них нет детей. Арчи не видел ни одного ребенка. Конечно,
население оставалось стабильным, люди жили долго, так что детей в
любом случае не могло быть много. Но Арчи два месяца провел на Луне,
где население росло, однако и там он не видел детей.
 Возможно, в будущем этих людей конструируют, а не рожают.
 Может быть, это и хорошо? Если люди вымерли в результате
собственной злобы, ненависти и глупости, то от них хотя бы остались
достойные потомки, разумные существа, которые ценят прошлое, сохраняют
его и двигаются в будущее, изо всех сил стараясь осуществить мечты
человечества и построить лучший, добрый мир. Да и космос они заселяют
более эффективно, чем мы, "настоящие" люди.
 Сколько разумных существ во вселенной вымерло без следа? Быть
может, мы будем первыми, кому удалось оставить такое наследие.
 Мы имели право чувствовать гордость.
 Должен ли я рассказать о своем открытии миру? Или темпоралистам?
Не знаю.
 Во-первых, они могут мне не поверить. Во-вторых, если они мне
поверят, не обратятся ли люди против роботов и не уничтожат ли тех,
кто придет им на смену? Или просто откажутся строить новых? Значит,
видение будущего глазами Арчи - и моими собственными - никогда не
станет реальностью. Но это едва ли повлияет на причины, вызвавшие
гибель человечества. Таким образом, я лишь помешаю появлению его
замены, не возникнет других существ, созданных человеком и почитающих
людей, которые могли бы осуществить давние мечты человечества.
 Я не хотел, чтобы это произошло. Видение мира глазами Арчи должно
стать реальностью.

 Я пишу эти строки и позабочусь о том, чтобы их нашли и прочитали
лишь через двести лет, точнее, немного раньше - перед самым появлением
Арчи. Пусть человекоподобные роботы знают, что они должны хорошо его
встретить и благополучно отправить домой, снабдив такой информацией,
которая заставит темпоралистов отказаться от экспериментов со
временем, чтобы будущее развивалось своим магически-счастливым путем.
 Почему я так уверен в собственной правоте? Должен признаться, что
я нахожусь в уникальном положении, поскольку точно знаю ответ на этот
вопрос.
 Несколько раз я говорил, что темпоралисты стоят выше меня. Во
всяком случае, в их глазах я нахожусь значительно ниже, но именно это
положение и позволяет мне смотреть на некоторые аспекты незамутненными
глазами, как я уже говорил ранее, и помогает лучше понимать роботов, о
чем я тоже упоминал.
 Дело в том, что я робот.
 Я первый человекоподобный робот, и именно от меня и тех моих
собратьев, которых еще предстоит изобрести, зависит будущее
человечества.

=================


 
 Айзек АЗИМОВ

 НЕПРЕДНАМЕРЕННАЯ ПОБЕДА




 Космический корабль протекал как решето.
 Так было заранее запланировано.
 В итоге получилось, что во время полета с Ганимеда на Юпитер внутри
корабля было столько же воздуха, сколько в самом жестком космическом
вакууме. А поскольку на нем к тому же еще отсутствовали и обогревающие
установки, этот вакуум имел и соответствующую температуру: лишь на долю
градуса выше абсолютного нуля.
 И это тоже не расходилось с задуманным планом. Такие пустяки, как
отсутствие тепла и воздуха, никого не раздражали на этом космическом
корабле специального назначения.
 Уже за несколько миль до Юпитера в корабль начали просачиваться газы,
из которых состояла юпитерианская атмосфера. Это был в основном водород,
хотя, по-видимому, более тщательный газовый анализ мог бы обнаружить и
следы гелия. Стрелки манометров медленно поползли вверх.
 Когда корабль перешел на спиральный облет планеты, стрелки полезли
вверх еще быстрее. Указатели ступенчато включенных приборов (каждая
последующая ступень для более высокого давления) двигались до тех пор,
пока не достигли уровня миллиона и более атмосфер, и тут показания
манометров уже утратили свой смысл. Температура, фиксируемая посредством
термопар, поднималась как-то вяло, будто ощупью, и наконец замерла где-то
возле семидесяти градусов ниже нуля по Цельсию.
 Корабль медленно приближался к цели, с трудом прокладывая путь сквозь
месиво газовых молекул, сбитых друг с другом столь плотно, что сжатый
водород перешел в жидкое состояние. Атмосфера была насыщена парами
аммиака, поднимавшимися из невообразимо огромных океанов этой жидкости.
Ветер, который начал дуть где-то в тысяче миль от поверхности, теперь дул
с такой силой, о которой земные ураганы дают лишь отдаленное
представление.
 Еще задолго до посадки на сравнительно большой остров (раз в семь
превышающий Азиатский материк) было абсолютно ясно, что Юпитер - не самый
лучший из миров.
 Однако три члена экипажа думали иначе. Они были уверены, что Юпитер -
планета вполне подходящая. Впрочем, эти трое были не совсем людьми, но и
не совсем юпитерианами.
 Это были просто роботы, сконструированные землянами для посылки на
Юпитер.
 Третий робот заявил:
 - Место, кажется, довольно пустынное.
 Второй согласился с ним и начал тоскливо разглядывать открытую всем
ветрам местность.
 - Вот там, вдали, виднеется что-то вроде искусственно возведенных
строений, - сказал он. - Я полагаю, нам надо подождать, пока к нам не
заявится кто-нибудь из местных обитателей.
 Первый робот, сидя в дальнем углу кабины, выслушал двух других, но
промолчал. Из них троих его сконструировали первым, так что он был
наполовину экспериментальным. Вот почему он высказывался намного реже, чем
его товарищи.
 Ждать пришлось недолго. Откуда-то сверху вынырнул воздушный лайнер
весьма странной конструкции. За ним еще. Затем подошла колонна наземных
машин. Они заняли оборонительную позицию. Из машин вылезли какие-то живые
существа, привезшие с собой множество непонятных предметов, по-видимому,
оружие. Некоторые из них юпитериане перетаскивали в одиночку, другие
группами, третьи шли своим ходом - видно, внутри находились водители.
 Но роботы не могли ручаться за это.
 Наконец Третий сказал:
 - Кажется, мы окружены со всех сторон. Быть может, самое разумное
сейчас выйти наружу и этим показать, что мы пришли к ним с миром.
Согласны?
 - Разумеется.
 Первый робот распахнул тяжелую дверь, которая, кстати сказать, не
была ни сильно армирована, ни особо герметизирована.
 Их появление послужило сигналом к началу суматохи среди окруживших
корабль юпитериан. Они закопошились возле самых крупных установок, и
Третий робот заметил, как наружная оболочка его
берилло-иридиево-бронзового тела стала нагреваться.
 Он посмотрел на Второго.
 - Чувствуешь? По-моему, они направили на нас тепловой излучатель.
 Второй недоуменно спросил:
 - Интересно, зачем?
 - Наверняка какие-то тепловые лучи. Смотри!
 По непонятной причине луч одного из тепловых генераторов отклонился и
ударил по ручейку сверкающего чистого аммиака - тот яростно забурлил.
 Третий обратился к Первому:
 - Возьми это на заметку, слышишь?
 - Ладно.
 В обязанности Первого входила будничная секретарская работа, а его
обычай все брать на заметку заключался в аккуратном внесении собственных
умствований в имеющийся у него памятный свиток. Он уже собрал и записал
час за часом показания каждого мало-мальски важного прибора на борту
корабля в ходе полета на Юпитер.
 - А как объяснить подобную реакцию? - с готовностью спросил он. -
Наши хозяева, люди, видимо, пожелают это знать.
 - Да никак. Или вот так, - поправился Третий, - укажи: без всякой
видимой причины. И добавь: максимальная температура луча около плюс
тридцати градусов по Цельсию.
 Второй робот прервал их:
 - Попробуем вступить в разговоры?
 - Пустая трата времени, - отвечал Третий, - на этой планете лишь
несколько жителей знают радиотелеграфный код, разработанный для связи
между Юпитером и Ганимедом. Они вынуждены будут послать за одним из них, и
как только тот прибудет, он быстро наладит с нами контакт. А пока что
давайте понаблюдаем за ними. Откровенно говоря, я не понимаю, что они
делают.
 Он понял это не сразу. Тепловое облучение прекратилось, и были пущены
в ход новые установки. К ногам наблюдавших роботов с необыкновенной
быстротой и силой, вызванной мощным гравитационным полем Юпитера, упало
несколько капсул. Они с треском раскололись - потекла голубая жидкость;
образовались лужи, которые быстро стали испаряться и высыхать.
 Свирепый вихрь понес испарения прочь, и юпитериане стали разбегаться
от них в разные стороны. Вот один чуть замешкался, отчаянно заметался,
захромал и, наконец, затих.
 Второй робот наклонился, окунул палец в одну из луж и уставился на
стекавшую каплями жидкость.
 - Сдается мне, это обычный кислород, - промолвил он.
 - Твоя правда, - согласился Третий. - Час от часу не легче. Опасные
же они выкидывают номера, ведь я бы сказал, что кислород для них отрава.
Один из них уже мертв!
 Наступила пауза, а затем Первый робот, чрезмерная наивность которого
подчас приводила к излишней простоте мышления, выдавил из себя:
 - Может быть, эти странные существа с помощью таких вот детских
штучек пытаются нас уничтожить?
 Второй робот, потрясенный этой догадкой, воскликнул:
 - А знаешь, Первый, мне кажется, ты прав!
 В рядах юпитериан наступило временное затишье, а потом они притащили
какую-то новую установку с тонким стержнем, устремленным вверх, в черный
непроницаемый мрак, окутывающий планету. Под невероятным напором ветра
стержень стоял неподвижно, что ясно свидетельствовало о его удивительной
конструктивной прочности. Но вот на конце его раздалось потрескивание, а
затем что-то сверкнуло, разгоняя мрак в густом тумане.
 На мгновение роботы как бы погрузились в сияние, а затем Третий
глубокомысленно заметил:
 - Высоковольтное напряжение, и мощность довольно приличная. Пожалуй,
ты не ошибся, Первый. Ведь нас на Земле предупреждали, что эти создания
хотят уничтожить все человечество. А существа, настолько порочные, что
могут затаить зло на человека, - при этом голос его задрожал, - вряд ли
станут особо церемониться, пытаясь уничтожить нас.
 - Какой позор иметь такие дурные наклонности, - сказал Первый. -
Бедняги!
 - Все это, конечно, весьма печально, - подтвердил Второй. - Давайте
вернемся обратно на корабль. Думаю, с нас на сегодня хватит.
 Они вернулись на корабль и уселись в ожидании. Как заметил Третий,
Юпитер - планета огромная, так что надо набраться терпения, прежде чем
дождешься, когда доставят к кораблю специалиста по радиокоду. Но терпения
роботам не занимать стать.
 И в самом деле Юпитер, согласно показанию хронометра, успел трижды
обернуться вокруг своей оси, пока прибыл эксперт. Разумеется, слой плотной
атмосферы толщиной в три тысячи миль создавал на поверхности планеты тьму
кромешную, где восход и заход солнца ничего не означали и говорить о дне и
ночи было бессмысленно. Но поскольку ни юпитерианам, ни роботам, чтобы
видеть, свет не был нужен, то это никого не волновало.
 На протяжении этих тридцати часов юпитериане непрерывно штурмовали
корабль с неутомимым нетерпением и настойчивостью, относительно которых
Первый робот сделал немало заметок. Корабль каждый час атаковали
различными способами, и роботы внимательно следили за каждой атакой,
изучая виды оружия по мере того, как их распознавали, что отнюдь не всегда
удавалось.
 Но люди строили на славу.
 Пятнадцать лет ушло на то, чтобы построить корабль и этих роботов, и
их можно было охарактеризовать одним словом - сверхпрочные. Штурм
окончился ничем: ни корабль, ни роботы от него не пострадали.
 - По-моему, в этой атмосфере им не развернуться. Они не могут
применить атомный заряд, так как только дырку прожгут в этом густом
газовом супе, да и себя подорвут, - сказал Третий.
 - Да, сильнодействующей взрывчатки они совсем не применяли, - заметил
Второй, - и это хорошо. Нам-то она, конечно, не повредила бы, но могла
расшвырять в разные стороны.
 - Взрывчатка отпадает. Где нет расширения газов, там взрыв
невозможен. А какой газ станет расширяться при таком атмосферном давлении?
 - Хорошая атмосфера, - пробормотал Первый. - Мне очень нравится.
 И это было вполне естественно, так как он был сконструирован
специально для нее. Компания "Юнайтед Стейтс роботс энд мекэникл мен
корпорейшн" впервые выпустила роботов, даже отдаленно не напоминавших
людей. Они были приземистые, квадратные, с центром тяжести меньше чем в
футе над землей. Шесть ног, массивных и толстых, даже на этой планете с ее
гравитацией, в два с половиной раза большей, чем на Земле, могли поднять
тонны груза. Чтобы компенсировать возросшее притяжение, в них вложили
быстроту реакции, в сотни раз превосходящую реакцию нормального человека.
Они были сконструированы из берилло-иридиево-бронзового сплава, способного
противостоять любой корродирующей среде и выдержать взрыв любой
разрушительной силы (исключая разве тысячемегатонную бомбу) в каких бы то
ни было условиях.
 Короче, они были непробиваемы и обладали такой мощью, что стали
единственными из всех выпущенных фирмой роботов, которым роботехники фирмы
так и не решились приклепать именной серийный номер. Один головастый малый
как-то предложил (и то шепотом) назвать их Робик Первый, Второй, Третий,
но это предложение больше ни разу не повторялось.
 Последние часы ожидания роботы провели за решением головоломной
задачи - как, хотя бы приблизительно, описать внешний вид юпитериан.
Первый отметил наличие щупалец и радиальной симметрии... и на этом
застрял. Второй и Третий буквально вылезли из кожи вон, но так ни до чего
и не додумались.
 - Нельзя дать правильное описание, не прибегая к помощи сравнений, -
заявил наконец Третий. - Эти существа ни на что не похожи... Они - за
пределами позитронных связей моего мозга. Это все равно что пытаться
описать гамма-лучи роботу, у которого нет приборов для их обнаружения.


 В эту минуту шквал огня прекратился. Роботы переключили свое внимание
на то, что происходило за стенками корабля.
 К кораблю на редкость странным образом приближалась колонна
юпитериан, но даже при самом внимательном осмотре было трудно сказать, с
помощью чего они передвигаются. Как они при этом используют свои щупальца,
оставалось загадкой. Иногда они делали какие-то скользящие движения, а
затем перемещались необыкновенно быстро, возможно за счет ветра, поскольку
они двигались с наветренной стороны.
 Роботы вышли наружу, чтобы встретить юпитериан. Те остановились в
десяти футах от корабля. Обе стороны замерли в молчании.
 Второй сказал:
 - Они должно быть, рассматривают нас, но вот как - не могу понять.
Кто-нибудь из вас замечает у них фоточувствительные органы?
 - Я нет, - проворчал Третий. - Я у них вообще не вижу ничего похожего
на органы чувств.
 Вдруг со стороны юпитериан послышался металлический клекот, и Первый
робот удовлетворенно отметил:
 - Радиотелеграфный код. Приехал специалист по связи.
 Так оно и было. Роботы добились своего. Сложная система точек и тире,
тщательно разработанная юпитерианами и землянами на Ганимеде, за двадцать
пять лет превратилась в исключительно гибкое средство связи, наконец
впервые использованное для непосредственного общения.
 Один юпитерианин остался впереди, остальные отступили назад. Он повел
переговоры. Клекочущий голос спросил:
 - Откуда вы прилетели?
 Третий робот, как наиболее развитый в интеллектуальном отношении,
естественно, выступил в роли руководителя экспедиции.
 - Мы с Ганимеда, спутника Юпитера.
 - Что вам нужно? - задал юпитерианин следующий вопрос.
 - Информация. Мы хотим исследовать вашу планету и увезти с собой
новые сведения. Если бы мы могли надеяться на сотрудничество с вами...
 Трескучая речь юпитерианина оборвала его:
 - Вас надо уничтожить!
 Третий помолчал, а потом задумчиво сказал своим товарищам:
 - Они к нам относятся именно так, как нас об этом предупреждали люди
на Земле. Странные все-таки существа. - Затем, обратившись к юпитерианину,
он спросил по простоте душевной: - Почему?
 Юпитерианин, очевидно, считал некоторые вопросы чересчур наглыми,
чтобы на них отвечать. Он заявил:
 - Если вы покинете Юпитер в течение наших суток, мы пощадим вас... до
той поры, пока не выйдем в космос и не очистим Ганимед от всякого
неюпитерианского сброда.
 - Я хотел бы указать, что мы не с Ганимеда, а с одной из планет
Сол... - начал было Третий.
 Юпитерианин прервал его:
 - Нашим астрономам известно о существовании Солнца и наших четырех
спутников. Никаких других планет нет и быть не может!
 Не желая ввязываться в спор, Третий робот согласился с этой точкой
зрения.
 - Ну, пусть с Ганимеда. Мы ничего худого против вас не замышляем. Мы
готовы предложить вам дружбу. Двадцать пять лет вы охотно поддерживали
связь с людьми на Ганимеде. Зачем же вдруг начинать войну против землян?
 - Все эти двадцать пять лет мы стремились сделать жителей Ганимеда
юпитерианами, - холодно ответил тот. - Когда же мы выяснили, что они не
хотят этого, и установили, что они ниже нас по своему умственному
развитию, тогда мы решили предпринять кое-какие шаги, чтобы смыть наш
позор. - И он закончил внушительно, чеканя каждое слово: - Мы, юпитериане,
не потерпим присутствия всякого сброда!
 Повернувшись лицом к ветру, юпитерианин торжественно отступил назад.
Очевидно, беседа на этом закончилась.
 Роботы возвратились на свой корабль.
 Второй робот сказал:
 - Кажется, дела наши плохи. - И задумчиво добавил: - Все именно так,
как нам говорили наши конструкторы. У этих юпитериан чрезмерно развитый
комплекс превосходства да плюс к тому крайняя нетерпимость ко всему, что
затрагивает этот комплекс.
 - Нетерпимость проистекает отсюда же, - заметил Третий. - Беда в том,
что эта нетерпимость подкреплена силой. У них есть оружие, а наука шагнула
далеко вперед.
 - Так вот почему нас специально инструктировали не обращать внимания
на приказы юпитериан! Теперь я не удивляюсь! Это же просто пародия на
высшие существа! - воскликнул Первый и добавил с присущими роботам
доверием и преданностью людям: - Ни один человек никогда таким не станет.
 - Все это верно, но сейчас речь не об этом, - сказал Третий. - Ясно
одно: над нашими хозяевами нависла смертельная опасность. Юпитер -
гигантская планета, а юпитериане и по количеству населения, и по ресурсам
в тысячи раз превосходят землян. Если им удастся создать силовое поле,
чтобы использовать его в качестве оболочки межпланетного корабля, как это
сделали на Земле, то при желании они в два счета захватят всю Солнечную
систему. Вопрос лишь в том, как далеко они продвинулись в этом
направлении, какое еще оружие у них есть, что за приготовления они ведут.
Вернуться с этими сведениями - вот наша задача, и нам следует подумать,
что делать дальше.
 - Трудненько же нам придется, - заметил Второй. - Юпитериане вряд ли
пожелают нам помочь.
 Это было сказано еще довольно мягко.
 Третий робот призадумался на минутку, а затем сказал:
 - Мне кажется, нам нужно только выждать. За эти тридцать часов они
уже несколько раз пытались уничтожить нас, ничего не добившись. Они
наверняка сделали все, что могли. В комплекс превосходства всегда входит
извечное стремление спасти свой престиж, и предъявленный нам ультиматум
доказывает, что в нашем случае дело обстоит именно так. Они бы никогда не
позволили нам убраться восвояси, если бы могли нас уничтожить. Так что,
если мы не улетим, они наверняка сделают вид, будто преследуя какие-то
свои цели, сами захотели, чтобы мы остались.
 И роботы снова принялись ждать. Прошел день. Атака не возобновлялась.
Роботы не улетали. Угроза не подействовала. И тогда перед роботами вновь
предстал юпитерианский специалист по коду.
 Если бы роботам этой модели было присуще чувство юмора, то они бы
посмеялись от души. Ну, а сейчас просто они испытывали законное чувство
удовлетворения.
 Юпитерианин заявил:
 - Мы решили позволить вам остаться на очень короткий срок для того,
чтобы вы лично смогли убедиться в нашем могуществе. Затем вам надлежит
вернуться назад на Ганимед и передать всему вашему сброду, что его
неизбежно постигнет ужасный конец, едва Юпитер успеет один раз обернуться
вокруг Солнца.
 Первый робот отметил про себя, что юпитерианский год равен двенадцати
земным.
 Третий робот небрежно ответил:
 - Спасибо. Давайте мы с вами отправимся в ближайший город. Нам бы
хотелось о многом разузнать. - И подумав, добавил: - Надеюсь, наш корабль
будет в целости и сохранности?
 Последняя фраза прозвучала скорее как просьба, чем как угроза, ибо
роботы этой модели никогда не были агрессивными. В их конструкции была
полностью устранена всякая возможность даже малейшего раздражения. В ходе
многолетних испытаний на Земле решающим требованием у столь мощных роботов
являлось неиссякаемое хорошее настроение.
 Юпитерианин заявил:
 - Нас не интересует ваш корабль. Ни один юпитерианин не приблизится к
нему, дабы не осквернять себя. Вы можете сопровождать нас, но ни в коем
случае не должны подходить к кому-либо ближе чем на десять футов, иначе
будете немедленно уничтожены.
 - Ну, не спесивы ли они? - добродушно заметил Второй, когда они
двинулись вперед, преодолевая ветер.
 Город был портовый. Он стоял на берегу невообразимо огромного
аммиачного озера. Яростный ветер вздымал свирепые пенистые волны, которые
мчались с лихорадочной поспешностью, усиливаемой мощным притяжением
планеты. Сам по себе порт не был ни большим, ни особо впечатляющим, и
казалось совершенно очевидным, что основная часть сооружений находится под
землей.
 - Сколько жителей в этом городе? - спросил Третий робот.
 - Город маленький, всего десять миллионов, - ответил юпитерианин.
 - Понятно. Первый, возьми-ка это на заметку.
 Первый робот автоматически выполнил приказ, а затем опять повернулся
к озеру, на которое и раньше смотрел как зачарованный. Он тронул за локоть
Третьего робота.
 - Послушай, как ты считаешь, в нем водится рыба?
 - А тебе не все равно?
 - Я думаю, мы должны это узнать. Наши хозяева на земле приказали нам
выяснить все, что можно.
 Из трех роботов Первый был простейшей моделью, и значит, относился к
разряду тех, кто любой приказ воспринимал буквально.
 Второй робот сказал:
 - Да пусть сходит и посмотрит, коль ему так хочется. Беды большой не
будет от того, что мы позволим этому дитяти слегка порезвиться.
 - Что ж, я не возражаю, пусть идет, но он просто зря потратит время.
Рыба - это, конечно, не совсем то, за чем мы сюда прилетели. Давай,
Первый, валяй!
 В сильном возбуждении Первый робот побежал на берег и с плеском
плюхнулся в озеро. Юпитериане внимательно следили за ним. Разумеется, они
ничего не поняли из предыдущего разговора.
 Специалист по коду отстучал:
 - Кажется, ваш приятель при виде нашего могущества решил с горя
покончить с собой.
 Третий робот с удивлением ответил:
 - Да что вы! Он просто решил исследовать вашу фауну, хочет узнать,
могут ли живые организмы существовать в аммиачном озере. - И добавил, как
бы извиняясь: - Наш друг временами бывает чрезмерно любопытен. Он не столь
сообразителен, как мы, но это его единственный недостаток. Мы это понимаем
и стараемся потакать ему по мере возможности.
 Наступила длинная пауза, затем юпитерианин заметил:
 - Он, наверное, утонул!
 Третий робот возразил:
 - Нам это не грозит. Мы не можем утонуть. Давайте, как только он
вернется, сразу отправимся в город.
 В эту минуту на расстоянии нескольких сот футов от берега поднялся
огромный столб жидкости. Он бешено взметнулся вверх и рассыпался на мелкие
брызги, уносимые ветром. Второй столб, третий, затем белый пенистый
гребень побежал к берегу, оставляя за собой след и постепенно замедляя
скорость.
 Роботы на берегу с удивлением взирали на происходящее, а полная
неподвижность юпитериан свидетельствовала о том, что они также смотрели с
не меньшим интересом.
 Потом на поверхность озера вынырнула голова Третьего робота и наконец
он сам стал медленно выползать на берег. Но что там тянулось за ним вслед?
Какое-то чудовище гигантских размеров, казалось, целиком состоящее из
клыков, челюстей и игл. Через минуту стоящие на берегу уразумели, что
огромное страшилище следует за роботом не по своей охоте, его тащит Первый
робот. Все так и присели.
 Первый, слегка робея, подошел к юпитерианам и сам повел переговоры.
Он взволнованно отстучал юпитерианину:
 - Весьма сожалею о случившемся, но эта тварь напала на меня. Я только
о ней делал заметки. Надеюсь, это не ценный экземпляр?
 Поскольку появление чудовища внесло замешательство в ряды юпитериан,
ответ был получен не сразу. Они медленно приходили в себя, и после
тщательного осмотра, подтвердившего, что животное на самом деле мертво,
порядок наконец был восстановлен. Некоторые смельчаки из любопытства
пинали распростертое тело.
 Третий робот просительным голосом сказал:
 - Надеюсь, вы извините нашего друга. Он временами бывает очень
неуклюж. Мы совсем не собирались причинять вред вашим животным.
 - Он напал на меня, - оправдывался Первый. - Укусил без всякого
повода. Посмотрите! - и робот ткнул пальцем в двухфутовый клык со
сломанным острием. - Он сломал его о мое плечо и чуть меня не поцарапал. Я
только слегка шлепнул его, чтобы отогнать прочь... а он взял да и умер.
Простите меня!
 Наконец юпитерианин, слегка заикаясь, заговорил трескучим голосом:
 - Э-т-то дикое животное редко подходит так близко к берегу, хотя
здесь и достаточно глубоко.
 Третий робот обеспокоенно сказал:
 - Если вы можете использовать его для еды, то мы будем только рады...
 - Нет. Мы добудем пищу без помощи всякого сбро... других. Ешьте его
сами.
 Услышав это, Первый робот одним движением руки поднял чудовище и
бросил его назад в озеро. Третий небрежно проронил:
 - Спасибо на добром слове, но нам не нужна пища. Мы вообще ничего не
едим.
 Роботы в сопровождении примерно двухсот вооруженных юпитериан
спустились по ряду наклонных плоскостей в подземный город. Если на
поверхности город можно было счесть маленьким, незаметным, то под землей
он оказался огромным мегалополисом.
 Их тотчас же посадили в вагон, управляемый на расстоянии, - ибо ни
один добропорядочный, уважающий себя юпитерианин не стал бы подвергать
риску свое достоинство, усевшись рядом с каким-то сбродом, - и отправили
со страшной скоростью к центру города. Они видели достаточно, чтобы прийти
к выводу: город простирается миль на пятьдесят и уходит под землю на
глубину не менее восьми миль.
 - Если это типичный образчик развития юпитерианской цивилизации, то
как можно привезти людям обнадеживающий отчет? - безрадостно констатировал
Второй робот. - По сути говоря, мы наудачу высадились на огромной
территории Юпитера; у нас был один шанс на тысячу, что мы окажемся вблизи
действительно большого населенного центра. А это, как сказал эксперт по
коду, всего лишь заштатный городишко.
 - Десять миллионов жителей, - задумчиво молвил Третий робот. - А
всего юпитериан должно быть несколько биллионов - много, слишком много
даже для Юпитера. Цивилизация у них, видимо, полностью урбанистическая, а
значит, наверняка неимоверно развита наука. Если у них уже есть силовые
поля, то...
 У Третьего робота не было шеи, ибо ради прочности голова в этих
моделях была утоплена в грудную клетку и там намертво приклепана к
корпусу, а нежный позитронный мозг защищен тремя раздельными слоями
иридиевого сплава толщиной в дюйм. Но если бы таковая у него имелась, то
он бы горестно закивал головой.
 Но вот вагон остановился на открытом месте. Повсюду вокруг были видны
широкие проспекты и большие здания с толпящимися юпитерианами, не менее
любопытными, чем толпы землян в аналогичных обстоятельствах.
 К роботам приблизился эксперт по коду и отстучал:
 - Сейчас мне пора удалиться от дел до следующего рабочего цикла. Мы
настолько пошли вам навстречу, что подыскали жилье, хотя последнее
сопряжено для нас с большими неудобствами, ибо, как вы сами понимаете,
здание потом придется снести и на его месте построить другое. Тем не менее
вы пока можете спать в нем.
 Третий робот протестующе замахал руками и отстучал:
 - Большое спасибо, но вы зря беспокоились. Мы ничего не имеем против
того, чтобы расположиться прямо здесь. Если вам хочется спать, пожалуйста,
не стесняйтесь. Мы подождем. Что же касается нас, - небрежно бросил робот,
- то мы вообще никогда не спим.
 Специалист по коду ничего не ответил, но будь у него лицо, интересно
было бы на него взглянуть.
 Он ушел, а роботы остались в вагоне, окруженные отрядами хорошо
вооруженных стражников, стоявших сомкнутыми рядами.


 Прошло много часов, пока стража, наконец, не расступилась, чтобы
пропустить эксперта и двух незнакомых юпитериан, которых тот представил
роботам:
 - Это два члена центрального правительства, они милостиво согласились
поговорить с вами.
 Один из вновь прибывших, очевидно, знал код, ибо его треск резко
оборвал эксперта.
 Он обратился к роботам:
 - Эй вы, скоты! Ну-ка, живо вылезайте из вагона! Дайте нам посмотреть
на вас!
 Роботы с такой готовностью поспешили выполнить приказание, что пока
Второй и Третий выпрыгивали с правой стороны вагона, Первый робот рванулся
через левую. Слово "через" здесь использовано с умыслом, ибо, поскольку
робот не обратил внимания на механизм, опускающий вниз часть стены для
выхода, то он снес ее своим корпусом, прихватив и два колеса с осью в
придачу. Вагон рухнул. Первый робот стоял в замешательстве и не знал, что
сказать, с удивлением разглядывая обломки.
 Наконец он отстучал слова извинения:
 - Я очень сожалею... Надеюсь, это не очень дорогая машина.
 Второй робот добавил извиняющимся тоном:
 - Наш приятель часто бывает неуклюж. Простите его, пожалуйста.
 А Третий робот сделал робкую попытку починить вагон.
 Первый робот попытался еще раз извиниться:
 - Стенка вагона была не очень прочная. Глядите... - Он поднял
метровую плиту трехдюймовой толщины из армированного металлом пластика и
слегка надавил ее пальцем. Плита тотчас раскололась пополам. - Я учту это
впредь, - пообещал он.
 Представитель юпитерианского правительства, немного сбавив тон,
сказал:
 - Все равно вагон был бы уничтожен после того, как вы осквернили его
своим пребыванием. - Он помолчал, а затем продолжал: - Жалкие создания.
Нам, юпитерианам, чуждо вульгарное любопытство касательно низших существ,
но наши ученые нуждаются в фактах...
 - Мы целиком согласны с вами, - приветливо отвечал ему Третий робот,
- мы тоже интересуемся фактами.
 Юпитерианин проигнорировал его слова.
 - У вас, видимо, нет органов ощущения массы. Каким же образом вы
опознаете отдаленные предметы?
 Третий робот сразу заинтересовался:
 - Вы хотите сказать, что вы ощущаете массу тела непосредственно?
 - Я здесь не затем, чтобы отвечать на вопросы всяких... на ваши
наглые вопросы относительно нас.
 - Я понял так, что предметы с очень малой массой для вас прозрачны
даже при отсутствии излучения. - Третий робот обернулся ко Второму и
сказал: - Так вот, оказывается, как они видят. Их атмосфера так же
прозрачна для них, как космическое пространство.
 Юпитерианин вновь начал отстукивать:
 - Отвечайте на мой вопрос, или мое терпение истощится и я прикажу вас
уничтожить!
 Третий робот тотчас сказал:
 - О юпитерианин, мы ощущаем лучистую энергию и при желании можем
настроиться на любую длину волны по всему электромагнитному спектру
колебаний. В настоящий момент мы видим на далекое расстояние путем
излучения радиоволн, а на близкое - посредством... - он замолчал и
обратился ко Второму роботу: - В коде есть обозначение для гамма-лучей?
 - Насколько мне известно, нет, - отвечал Второй.
 Третий робот опять обратился к юпитерианину:
 - На близком расстоянии мы используем другой вид излучения, для
которого в коде нет соответствующего слова.
 - Из чего состоит ваше тело? - спросил тот.
 Второй робот шепнул Третьему:
 - Он, видимо, хочет узнать, почему его орган ощущения массы не может
проникнуть сквозь нашу кожу. Ты же знаешь, высокая плотность. Следует ли
сообщать ему об этом?
 Третий робот неуверенно ответил:
 - Люди нам ничего не говорили о том, какие сведения нам нужно держать
в секрете. - А потом отстучал юпитерианину: - Мы состоим главным образом
из иридия. Кроме того, в нас есть и медь, и олово, немного бериллия и
масса других элементов.
 Юпитериане отшатнулись, и по еле уловимому трепету различных
сегментов их невыразимо страшных тел было видно, что они о чем-то
оживленно переговариваются, хотя никто не издал и звука.
 Затем правительственный чиновник вновь обратился к роботам:
 - Существа с Ганимеда! Мы решили провести вас по некоторым нашим
фабрикам, чтобы показать вам хотя бы ничтожную часть наших величайших
достижений. Потом мы отпустим вас назад на Ганимед, с тем чтобы вы там
сеяли уныние и страх среди остального сбро... остальных живых существ.
 Третий робот шепнул Второму:
 - Заметь особенность их психического склада. Им обязательно нужно
доказать свое превосходство. И все лишь ради поддержания собственного
престижа.
 А затем он отстучал с помощью кода:
 - Благодарим за предоставленную возможность.
 Однако престиж был поддержан, в чем роботы довольно быстро убедились.
 Демонстрация сил была похожа на поездку и осмотр Всемирной выставки.
Юпитериане показывали каждую мелочь и объясняли буквально все, охотно
отвечая на вопросы, так что Первый робот сделал сотни заметок, весьма
неутешительных для землян.
 Военный потенциал только этого так называемого захолустного города в
несколько раз превышал потенциал Ганимеда. Десяток таких городов мог
произвести столько продукции, сколько не производило все межпланетное
государство землян. А ведь это была ничтожная часть той военной силы,
которую мог выставить весь Юпитер.
 Первый робот толкнул Третьего локтем, и тот обернулся:
 - Ну, что тебе?
 Первый серьезно спросил:
 - Если у них есть силовые поля, то людям на Земле несдобровать, ведь
так?
 - Боюсь, что так. А почему это тебя вдруг заинтересовало?
 - Да потому, что они не показали нам правое крыло здания. Может быть,
именно там изготавливаются силовые поля. Если так, то, видимо, они хотят
сохранить это в тайне. Хорошо бы выяснить. Ведь ты сам понимаешь, это
основное.
 Третий мрачно посмотрел на Первого:
 - Может, ты и прав. Во всяком случае, упускать ничего нельзя.
 Они как раз шли по огромному сталеплавильному заводу, разглядывая
стофутовые балки из стойкой к воздействию аммиака кремнистой стали,
которые завод выдавал по двадцать штук в секунду.
 Третий робот равнодушным тоном спросил юпитерианина:
 - Скажите, а что находится в том крыле?
 Правительственный чиновник проконсультировался у администратора
завода и сказал:
 - Там термический цех. Множество технических процессов требует
высоких температур, которых не выдержит ни один живой организм. Вот почему
этими процессами управляют дистанционно.
 Он направился к перегородке, от которой так и несло жаром, и показал
на маленькие круглые отверстия, закрытые каким-то прозрачным материалом.
Сквозь эти отверстия проникали дымчато-красные нити света - за стеной
сквозь густой, мглистый воздух цеха виднелись пылающие горны.
 Первый робот бросил недоверчивый взгляд на юпитерианина и отстучал:
 - Ничего, если я зайду внутрь и осмотрю все как следует? Меня это
очень заинтересовало.
 Третий робот сказал:
 - Брось дурить. Они не соврали. Впрочем, если хочешь, то валяй,
только не задерживайся, нам надо еще многое успеть посмотреть.
 - Вы, видимо, не представляете, какая там жара, - сказал юпитерианин.
- Вы же там сгорите.
 - О нет, - пренебрежительно заявил Первый робот, - нам жара нипочем.
 Юпитериане немного посовещались между собой, затем ритмичная работа
завода была нарушена столь непредвиденным случаем и началась суматоха.
Установили экраны из теплопоглощающих материалов и открыли заслонку,
которую до этого во время работы горнов ни разу не открывали. Первый робот
вошел внутрь, и за ним тут же закрыли заслонку. Юпитериане прильнули к
прозрачным окошечкам. Робот подошел к ближайшей плавильной печи и пробил
летку. Поскольку он ростом немного не вышел и не мог сверху заглянуть в
печь, то он наклонил ее и выпустил часть жидкого металла в разливочный
ковш. Он с любопытством взглянул на содержимое ковша, затем погрузил в
него руку по локоть и начал мешать расплавленный металл, желая установить
его консистенцию. Покончив с этим, он вытащил руку из ковша, стряхнул
капли сверкающего металла на пол и обтер кисть руки об одно из своих шести
бедер. Затем медленно прошелся вдоль плавильных печей и просигналил, чтобы
его выпустили.
 Когда он вышел из термического цеха, юпитериане отступили на
приличное расстояние и обдали его струей жидкого аммиака, который, шипя и
пенясь, испарялся до тех пор, пока температура тела у робота не снизилась.
 Первый робот, не обращая ни малейшего внимания на аммиачный душ,
сказал:
 - Они не соврали. Никаких силовых полей там нет.
 Третий робот начал было отчитывать его:
 - Понимаешь ли... - но Первый немедленно прервал его:
 - Не зря же я старался. Люди приказали нам выяснить все, разве не
так? - И обратившись к юпитерианину, он отстучал решительно: - Послушайте,
а юпитерианская наука получила силовые поля?
 Прямота Первого робота была естественным следствием менее развитых
умственных способностей. Два его товарища знали об этом и поэтому решили,
что возражать бесполезно.
 Юпитерианский чиновник постепенно выходил из состояния транса;
невольно создавалось впечатление, что он тупо уставился на руку робота, ту
самую, которую тот опускал в расплавленную сталь. Наконец он медленно
произнес:
 - Силовые поля?! Так это они вас главным образом интересуют?
 - Да, - отчеканил Первый робот.
 К юпитерианину прямо на глазах возвратилась самоуверенность, и он
резко отстучал:
 - Эй вы, сброд, пошли!
 Третий робот заметил Второму:
 - Ну вот, мы опять сброд. Похоже, что нас ждут неприятные вести.
 Второй с грустью согласился.
 События разворачивались на самой окраине города - в той части жилого
массива, которую на Земле назвали бы пригородом, - в одном из
взаимосвязанных между собой зданий, весьма отдаленно напоминавших земной
университет.
 Никаких ответов и объяснений не давалось. Официальный представитель
юпитерианского правительства быстро шел впереди, а роботы следовали за ним
в полном убеждении, что сейчас они увидят самое худшее.
 Конечно, не кто иной, как Первый робот, остановился перед раздвинутой
частью стены, после того как остальные прошли.
 - Что это такое? - спросил он.
 Помещение было заставлено низкими маленькими скамейками, юпитериане
крутились возле странных приборов, основную часть которых составлял мощный
электромагнит длиной в дюйм.
 - Что это такое? - опять спросил Первый робот.
 Юпитерианин нетерпеливо обернулся.
 - Это учебная биолаборатория для студентов. Вам она ни к чему.
 - Но чем они тут занимаются?
 - Изучают микрофлору. Вы что, микроскопа никогда не видели?
 В разговор вмешался Третий робот:
 - Видели, но другого типа. Наши микроскопы помогают органам зрения,
чувствительным к энергии, и действуют за счет преломленных лучей. Ваши же,
очевидно, основаны на принципе расширения массы. Весьма остроумно.
 Первый робот спросил:
 - Можно, я посмотрю некоторые ваши образцы?
 - Да что в этом проку? Вы не можете пользоваться нашими микроскопами
из-за своих сенсорных ограничений, и нам придется выкинуть образцы.
Бросьте ерундить.
 - Но мне и не нужен микроскоп, - удивленно возразил робот. - Я легко
могу перестроиться и буду видеть не хуже, чем в микроскоп.
 Он подошел к ближайшей скамейке, а все студенты отступили в дальний
угол, чтобы не осквернить себя. Первый робот отодвинул юпитерианский
микроскоп в сторону и начал внимательно разглядывать предметное стекло.
Озадаченный, он отошел, взял второе стекло, третье... четвертое...
 Вернувшись к ожидающим, он спросил юпитерианина:
 - Я полагаю, образцы под микроскопами - живые, не так ли? Я имею в
виду тех маленьких червячков...
 Юпитерианин ответил:
 - Разумеется.
 - Странно, стоит мне на них взглянуть, как они тут же подыхают.
 Третий робот обратился к двум своим товарищам:
 - Мы же забыли, что испускаем гамма-лучи. Первый, пойдем-ка отсюда
поживей, а то все образцы под микроскопом передохнут. - И он повернулся к
юпитерианину: - Боюсь, что наше дальнейшее пребывание здесь может
оказаться гибельным для более слабых форм жизни. Лучше нам уйти отсюда.
Надеюсь, образцы не слишком трудно будет заменить. И коли на то пошло, вам
тоже лучше держаться подальше от нас, а то как бы наше излучение не
подействовало и на вас. Как вы себя чувствуете, нормально?
 Юпитерианин двинулся прочь в гордом молчании, однако следует
заметить, что с этого момента он стал держаться от них подальше.
 Больше не было сказано ни слова, пока роботы не вошли в огромный зал.
В самом центре его, несмотря на мощные силы притяжения Юпитера, висели в
воздухе без всякой поддержки (точнее, с невидимой поддержкой) огромные
бруски металла.
 Правительственный чиновник отстучал:
 - Вот вам ваше силовое поле в его окончательном виде. Внутри этой
сферы вакуум, так что поле выдерживает давление нашей атмосферы плюс такое
количество металла, вес которого равен массе двух больших космических
кораблей. Ну, что вы на это скажете?
 - Скажу, что теперь вы получили возможность выйти в космос, - ответил
Третий робот.
 - Правильно. Ни один пластик, ни один металл не удержат вакуум при
нашем атмосферном давлении, а силовое поле - пожалуйста. И сфера силового
поля будет нашим космическим кораблем. В течение года мы построим сотни
тысяч таких кораблей. Затем тучей двинемся на Ганимед и расправимся с так
называемыми разумными тварями, которые претендуют на мировое господство.
 - Люди на Ганимеде никогда не претендовали... - начал было Третий
робот.
 - Молчать! - цыкнул на него юпитерианин. - А теперь возвращайтесь на
свой Ганимед и расскажите всем, что вы тут видели. Те маломощные силовые
поля, какие, к примеру, имеются на вашем корабле, не устоят против наших,
потому что самый маленький наш корабль по величине и мощи будет в сотни
раз превосходить ваши корабли.
 - Тогда нам ничего больше не остается, как вернуться с этим
сообщением, - ответил Третий робот. - Пожалуйста, доставьте нас обратно к
нашему кораблю, и мы распрощаемся. Но между прочим, да будет вам известно,
вы кое-что недопоняли. У нас на Ганимеде, конечно, есть силовое поле, но
на нашем корабле его нет. Нам оно просто не нужно.
 Робот повернулся и знаком приказал своим товарищам следовать за ним.
Некоторое время они молчали, а потом Первый робот удрученно пробормотал:
 - Давайте попробуем разрушить эту установку.
 - Не поможет, - ответил Третий робот. - Они задавят нас числом. Так
что бесполезно. В течение ближайшего десятилетия с нашими хозяевами будет
покончено. Устоять против юпитериан невозможно. Их слишком много. Пока они
были привязаны к Юпитеру, человечество находилось в безопасности. А
сейчас, когда у них силовые поля... Мы можем лишь доставить людям эту
печальную весть. Часть людей, конечно, еще сможет продержаться некоторое
время в тайных убежищах, ну а потом...
 Город остался позади. Роботы вышли на открытую равнину неподалеку от
озера, туда, где на горизонте темным силуэтом вырисовывался их космический
корабль, когда юпитерианин вдруг произнес:
 - Эй вы, сброд! Вы сказали, что ваш корабль не имеет силового поля?
 Третий робот равнодушно ответил:
 - Нам оно не нужно.
 - Как же тогда ваш корабль выдерживает космический вакуум? Ведь
разность давлений должна разорвать его на куски!
 И он изогнул щупальце, словно желая этим немым жестом дать понять,
какова юпитерианская атмосфера, которая давит на вас с силой двадцать
миллионов фунтов на квадратный дюйм.
 - Все это очень просто, - ответил ему Третий робот. - Наш корабль не
герметизирован. Давление, что внутри, что снаружи - одинаковое.
 - Даже в космосе? В вашем корабле вакуум? Вы лжете!
 - Пойдите и убедитесь сами. Ни силового поля, ни герметичности. Что
же в этом удивительного? Мы не дышим. Свою энергию мы получаем прямо из
атомной. Есть воздух, нет его - нам это безразлично, и в вакууме мы
чувствуем себя не хуже, чем рыба в воде.
 - Но абсолютный нуль?
 - Какое это имеет значение? Мы стабилизируем температуру своего тела.
Окружающая температура нас не интересует. - Он помолчал, а затем добавил:
- Ну, мы пойдем на корабль. Прощайте. Мы передадим людям на Ганимеде ваше
заявление: война не на жизнь, а на смерть!
 Однако юпитерианин сказал:
 - Подождите немного. Я скоро вернусь.
 Он повернул назад и поспешил в город.
 Роботы остановились и стали молча ждать.
 Прошло не меньше трех часов, прежде чем вернулся представитель
центрального правительства Юпитера, а вернулся он запыхавшись. Он
остановился, как обычно, в десяти футах от роботов, а затем пал ниц и в
такой униженной позе пополз к ним. Он ничего не говорил до тех пор, пока
его резиноподобная серая кожа не коснулась их, а затем отстучал покорно и
уважительно:
 - Досточтимые сэры! Я связался с главой нашего центрального
правительства, который лишь теперь узнал обо всех обстоятельствах дела, и
смею вас заверить, Юпитер хочет только мира.
 - Прошу прощения, что вы сказали? - безучастно спросил Третий робот.
 - Мы готовы возобновить контакты с Ганимедом и рады сообщить вам, что
никаких попыток выйти в космос мы предпринимать не будем. Наши силовые
поля будут использованы только для нужд самого Юпитера.
 - Но... - заикнулся было Третий робот.
 - Наше правительство охотно примет любого человека, которого наши
досточтимые братья, люди на Ганимеде, пожелают к нам послать. Милостивые
государи, если вы теперь удостоите нас чести и поклянетесь жить в мире...
 К Третьему роботу протянулось покрытое чешуей щупальце юпитерианина,
и тот, словно ошеломленный, пожал его. То же самое сделали Второй и
Первый, когда им были протянуты два других щупальца.
 Юпитерианин торжественно провозгласил:
 - Да здравствует вечный и нерушимый мир между Юпитером и Ганимедом!
 Космический корабль, протекавший как решето, вновь находился в
открытом космосе. Давление и температура опять упали. Роботы все смотрели
на огромный, постепенно уменьшающийся шар под названием Юпитер.
 - Они, конечно, искренне предлагали мир, - заметил Второй робот, - и
мне очень приятно, что они повернули на 180 градусов, но я никак не могу
понять, в чем тут дело.
 - Я думаю, юпитериане вовремя опомнились и поняли, сколь пагубна
мысль о причинении зла людям, нашим хозяевам, - заметил Первый робот. -
Так что все объясняется весьма просто.
 Третий робот глубоко вздохнул и сказал:
 - Видите ли, тут проблема чисто психологическая. Эти юпитериане
обладают комплексом превосходства толщиной в милю, так что, когда им не
удалось уничтожить нас, они пошли на все, только бы спасти свой престиж.
Всякие их выверты, объяснения и рассказы были типичным бахвальством, чтобы
пустить нам пыль в глаза, чтобы мы смирились перед их мощью и
превосходством.
 - Все это понятно, - прервал его Второй робот, - и все же почему...
 Третий продолжал:
 - Но получилось совсем не так, как они рассчитывали. Они преуспели
только в том, что убедились - мы их во всем превосходим: мы не тонем, не
едим и не спим, расплавленный металл нам не вредит. А отсутствие
герметичности на нашем корабле потрясло их, сыграло роковую роль. Их
последним козырем было силовое поле. Но когда выяснилось, что мы в нем
вообще не нуждаемся и можем жить в вакууме при абсолютном нуле, - это их
совсем доконало, тут все и рухнуло.
 Третий робот помолчал, а потом философски изрек:
 - Когда комплекс превосходства так вот рушится, то это уж навсегда.
 Второй робот после некоторого раздумья сказал:
 - Но все это еще ничего не объясняет. Чего им беспокоиться о том, что
мы можем или не можем? Ведь мы всего лишь роботы. Воевать-то им придется с
людьми.
 - В этом-то все дело, приятель, - мягко ответил Третий робот. - Мне
это пришло в голову, только когда мы покинули Юпитер. Ты знаешь, по своей
оплошности, совершенно непреднамеренной, мы совсем забыли им сказать, что
мы только роботы.
 - Так никто же нас об этом не спрашивал, - сказал Первый робот.
 - Правильно. Поэтому они считали, что мы и есть настоящие люди и что
остальные земляне подобны нам.
 Он взглянул еще раз на Юпитер и глубокомысленно заметил:
 - Не удивительно, что они решили поджать хвост.

===============



Светлый стих (Световирши)

 Чтобы миссис Эвис Ларднер оказалась убийцей -- в это просто невозможно
было поверить. Кто угодно, только не она. Вдова астронавта-великомучени­ка,
она занималась благотворительностью, коллекцио­нировала произведения
искусства, считалась потряса­юще гостеприимной хозяйкой и, по общему
признанию, талантливой художницей. К тому же это было добрей­шее и милейшее
существо на свете.
 Муж ее, Уильям Дж. Ларднер, погиб, как известно, от радиации, когда он
добровольно остался в космосе, чтобы дать возможность пассажирскому кораблю
бла­гополучно добраться до Пятой космической станции. Миссис Ларднер
получила за мужа щедрую пенсию, которой весьма удачно распорядилась и в свои
далеко еще не преклонные годы стала очень богатой женщиной.
 Ее дом был настоящей выставкой-музеем с неболь­шой, но тщательно
подобранной коллекцией ювелирных изделий. Миссис Ларднер удалось раздобыть
уникаль­ные антикварные предметы самых разных культур че­ловечества -- все,
что только можно украсить драго­ценностями и превратить в шедевр прикладного
искус­ства. Здесь были одни из первых наручных часов, сделанных в Америке,
кинжал из Камбоджи, очки из Италии -- каждый предмет, естественно,
инкрустирован драгоценными камнями, и так далее, до бесконеч­ности.
 Коллекция, открытая для обозрения, не была застра­хована, даже обычной
системы охраны -- и той не существовало. Впрочем, миссис Ларднер в ней и не
нуждалась: огромный штат прислуги из роботов охранял выставленные сокровища
с неусыпной бдительностью, неподкупной честностью и безупречной
эффективно­стью.
 Посетители знали о роботах, и никто никогда даже и не слыхал о попытках
ограбления.
 Но гвоздем программы, безусловно, была световая скульптура миссис
Ларднер. Как ей удалось обнару­жить в себе этот дар, -- об этом тщетно
гадали все гости, бывавшие на ее роскошных приемах. Каждый раз, когда дом
миссис Ларднер открывался для гостей, в комнатах сияла новая симфония света;
трехмерные извивы и фигуры, переливающиеся всеми цветами радуги, то
светились чистым ровным светом, то вдруг вспыхивали хрустальным мерцанием,
повергая пригла­шенных гостей в изумление и при этом выгодно оттеняя
голубоватые волосы и мягкие черты лица хозяйки, что придавало им подлинное
совершенство.
 В основном, гости, конечно, приходили посмотреть световые скульптуры.
Художница никогда не повторя­лась, всякий раз создавая оригинальные
творения. Мно­гие из приглашенных -- те, что могли позволить себе такую
роскошь, как световые компьютеры, -- сами нередко баловались созданием
скульптур, однако всем им было далеко до миссис Ларднер. Даже тем, кто
считал себя профессиональным художником.
 Сама же хозяйка проявляла очаровательную скром­ность. "Нет, нет, --
возражала она какому-нибудь рас­чувствовавшемуся гостю, -- я не назвала бы
это "поэ­зией в свете". Вы слишком добры ко мне. В лучшем случае это просто
"световирши". И все улыбались милой шутке художницы.
 Миссис Ларднер создавала световые скульптуры толь­ко для собственных
приемов, хотя ей не раз предлагали сделать их на заказ. "Это будет уже
коммерциализа­цией", -- неизменно отвечала она. Однако не возража­ла, если с
ее произведений хотели снять голографические копии, которые становились
постоянным украшением музеев всего мира. И никогда не брала за это денег.
 "Я не возьму ни пенни, -- говорила она, широко разводя руками. -- Пусть
ими любуются все кому не лень. В конце концов, мне-то они больше не нужны".
И это была чистая правда. Никогда в жизни она не повто­ряла своих скульптур.
 Когда снимали голограммы, миссис Ларднер была сама любезность.
Благожелательно наблюдая за каж­дым шагом работающих, она в любой момент
готова была призвать на помощь своих роботов. "Пожалуйста, Кортни, --
говорила она, -- если вас не затруднит, помогите им приладить лестницу".
 Именно так она и выражалась: миссис Ларднер об­ращалась к роботам
исключительно вежливо. Однажды, несколько лет назад, ее за это сурово
отчитал какой-то правительственный функционер из Управления "Роботс энд
Мекэникл Мен".
 -- Так нельзя, -- сказал он сердито. -- Вы их про­сто портите. Роботы
сконструированы таким образом, что они подчиняются приказам, и чем точнее
приказ, тем быстрее они его выполняют. Когда же к ним обра­щаются с
изысканной вежливостью, до них не сразу доходит, что это приказ, и они
реагируют замедленно.
 Миссис Ларднер вздернула аристократический под­бородок.
 -- Я не требую от них скорости, -- заявила она. -- Мне нужна
доброжелательность. Мои роботы любят меня.
 Правительственный функционер хотел было объяс­нить, что роботы не
способны любить, однако тут же увял под мягким, но полным укоризны взором
почтен­ной дамы.
 Ни для кого не секрет, что миссис Ларднер никогда не возвращала своих
роботов на фабрику для регули­ровки. Позитронные мозги -- чудовищно сложная
шту­ка, а потому, как правило, каждый десятый робот, сошедший с конвейера,
нуждался в дополнительной настройке. Порой дефекты обнаруживались далеко не
сразу, но "Ю. С. Роботс энд Мекэникл Мен Корпорейшн" никогда не отказывалась
устранить их, притом совершенно бесплатно.
 "Ну уж нет, -- качала головой миссис Ларднер. -- Коль скоро робот попал
в мой дом и выполняет свои обязанности, он может позволить себе маленькие
чуда­чества. Я не допущу, чтобы кто-то копался у них в голове". Пытаться
объяснить ей, что робот -- всего-на­всего машина, оказывалось занятием
совершенно бес­полезным. "Такое умное создание не может быть просто машиной,
-- упрямо твердила она. -- Я обращаюсь с ними как с людьми".
 Так оно и было на самом деле.
 Она держала у себя даже Макса, абсолютно беспо­мощное существо, с
трудом соображающее, чего от него хотят. Однако миссис Ларднер энергично
отрицала этот очевидный факт. "Ничего подобного, -- твердо говорила она. --
Он прекрасно умеет принимать паль­то и шляпы и развешивать их в гардеробной.
Он может приносить и подавать мне разные вещи. Он вообще много чего умеет".
 -- Почему бы вам не отправить его на фабрику подрегулировать? -- как-то
спросил ее один из при­ятелей.
 -- Это невозможно. Я принимаю его таким, какой он есть. Знаете, на
самом деле он очень милый. В конце концов, позитронный мозг настолько
сложен, что никто не в силах точно определить, что с ним не в порядке. Если
Макса отрегулируют, он может потерять все свое обаяние, а я этого не
перенесу.
 -- Но если робот неисправен, -- настаивал при­ятель, нервно поглядывая
на Макса, -- он может быть опасным!
 -- Господь с вами! -- рассмеялась хозяйка. -- Макс у меня уже много
лет. Он совершенно безобидный и вообще просто душка.
 На самом деле Макс выглядел в точности как любой другой робот --
металлический, гладкий, слегка похо­жий на человека, но совершенно безликий.
Однако добрая миссис Ларднер всех их считала личностями, милыми и
обаятельными. Такова уж была эта женщина.
 Как же могла она пойти на убийство?

 Чтобы Джон Семпер Трэвис пал от руки убийцы -- в это просто невозможно
было поверить. Кто угодно, только не он. Замкнутый, тихий, он жил в миру, но
был не от мира сего. Оригинальный математический гений Трэвиса позволял ему
запросто создавать в уме слож­нейший узор из мириадов позитронных связей,
который затем закладывали роботам в мозги. К тому же Трэвис, главный инженер
"Ю. С. Роботс энд Мекэникл Мен Корпорейшн", страстно увлекался световой
скульптурой. Ей он посвятил целую книгу, в которой доказал, что
мате­матические модели, применяемые им для конструирова­ния позитронного
мозга, с успехом могут быть модифицированы и использованы для создания
высокохудо­жественных световых скульптур.
 Но попытка воплотить теорию в жизнь обернулась для инженера полным
крахом. Его скульптуры, создан­ные на основе математических принципов,
оказались тяжеловесными, невыразительными и скучными.
 В сущности, только это и отравляло спокойное, замк­нутое и налаженное
существование Трэвиса, однако он чувствовал себя по-настоящему несчастным.
Он знал, что теория его верна, но не мог доказать свою правоту на практике.
Если бы удалось создать хоть один шедевр... Естественно, инженер был знаком
с творчеством миссис Ларднер. Все признавали ее талант, однако для Трэвиса
было очевидно, что художница не имеет ни малейшего представления об
элементарных основах робоматематики. Он неоднократно писал ей, но она
кате­горически отказывалась объяснить свой художественный метод. Трэвис
вообще сомневался, что у нее есть какой-то метод. Скорее, чистая интуиция,
-- но даже интуицию необходимо выразить математическиВ конце концов Трэвису
удалось раздобыть приглашение на один из приемов миссис Ларднер. Он должен
был увидеть ее!
 Мистер Трэвис опоздал на прием: он еще раз попытался создать световую
скульптуру и опять потерпел сокрушительное поражение.
 -- Какой у вас чудной робот -- тот, что принимал у меня пальто и шляпу,
-- заметил инженер, глядя на хозяйку с почтительным удивлением.
 -- Это Макс, -- сказала миссис Ларднер.
 -- Он совершенно разрегулирован, к тому же эта модель давно устарела.
Почему бы вам не вернуть его на фабрику?
 -- О нет, это слишком хлопотно.
 -- Какие хлопоты, о чем вы! -- воскликнул инженер. -- Вы были бы
поражены, узнав, насколько это легко. Впрочем, как представитель "Ю. С.
Роботс", я взял на себя смелость отрегулировать его собственноручно. Это
заняло всего пару минут: сами увидите, в какой он теперь прекрасной рабочей
форме.
 Лицо миссис Ларднер исказила странная гримаса. Впервые в жизни эта
великодушная женщина испыты­вала ярость, и, казалось, черты лица просто не
умели выразить непривычное чувство.
 -- Вы отрегулировали его? -- вскричала она. -- Но ведь это он создавал
все мои световые скульптуры... Неправильная регулировка, которую вы никогда
не сможете восстановить, именно она... она...
 И надо же было случиться такому несчастному совпадению, что в этот
момент миссис Ларднер демонстрировала гостям свою коллекцию и прямо перед
ней на мраморном столике лежал украшенный драгоценными камнями кинжал из
Камбоджи!
 У Трэвиса тоже вытянулось лицо.
 -- Вы хотите сказать, что, если бы я изучил уникальные дефекты его
позитронного мозга, я смог бы понять...
 Взмах кинжала был настолько молниеносным, что никто просто не успел
опомниться, а Трэвис не сделал попытки увернуться. Говорят, он даже слегка
подался вперед -- так, словно сам хотел умереть.

==================


Айзек Азимов
Сторонник сегрегации


Хирург поднял глаза, лицо его ничего не выражало:
- Он готов?
- Готовность - понятие относительное, - сказал медик-инженер. - Мы готовы. Он беспокоен.
- Они всегда нервничают. Это ведь серьезная операция.
- Серьезная или нет, он должен быть благодарен. Его выбрали из огромного количества желающих, и, честно говоря, я не думаю...
-Не стоит об этом говорить, - прервал его хирург. - Не мы принимаем решение.
- Мы его утверждаем. И разве мы обязаны соглашаться?
- Да, - сказал хирург жестко. - Мы соглашаемся. Полностью и от всего сердца. Операция чересчур сложна, чтобы умничать и приниматься за нее с оговорками. Этот человек доказал свою ценность для человечества, и результаты устраивают Совет по выживанию.
- Ладно. - Медику-инженеру не хотелось спорить.
Хирург сказал:
- Пожалуй, я встречусь с ним прямо здесь. Комната маленькая, так что может получиться доверительный и успокаивающий разговор.
- Не поможет. Он нервничает и, похоже, уже принял решение.
- Вот как?
- Да. Он хочет металл, с больными всегда одна и та же история.
Выражение лица хирурга не изменилось. Он внимательно разглядывал свои руки.
- Иногда их можно отговорить.
- Стоит ли беспокоиться? -Тон медика-инженера был безразличным. - Он хочет металл - пусть будет металл.
- Тебя это не волнует?
- А чего волноваться? - сказал медик-инженер жестко. - В любом случае это медико-инженерная задача, а я - инженер, значит, могу с ней справиться. Почему я должен делать больше?
Хирург сказал бесстрастно:
- С моей точки зрения, это проблема совместимости тканей.
- Совместимость! Это же не аргумент. Разве пациента волнует совместимость?
- Зато меня волнует.
- Твои мысли никого не интересуют. К тому же они не совпадают с настроением в обществе. Так что у тебя нет шансов.
- И все-таки я попытаюсь. - Хирург жестом пресек дальнейшие возражения инженера. Он вызвал сестру и знал, что она уже у дверей кабинета. Хирург нажал кнопку, створки двойной двери медленно раздвинулись, и в комнате появился пациент в своем инвалидном кресле. Сестра шла рядом.
- Подождите за дверью, сестра, - сказал хирург. - Я позову вас. - Он кивнул медику-инженеру, и тот вышел вслед за сестрой. Дверь закрылась.
Человек в кресле обернулся, провожая взглядом уходящих. У него была жилистая шея и заметные морщинки вокруг глаз. Он был гладко выбрит, хирург обратил внимание на маникюр на его пальцах, крепко сжимавших ручки кресла. За этим высокопоставленным пациентом хорошо ухаживали... Тем не менее видно, что он раздражен и готов в любую минуту дать выход своему раздражению.
- Мы начнем сегодня? Хирург кивнул:
__ Сегодня днем, сенатор.
- Как я понимаю, это займет не одну неделю.
- Не операция сама по себе, сенатор. Но есть много дополнительных моментов, которые требуют внимания. Кровообращение, которое надо восстановить и некоторое время поддерживать искусственно, гормональное регулирование - это все непросто.
- Это опасно... - спросил пациент требовательно. Затем, видимо, решив, что между ним и хирургом должны быть добрые отношения, пересилил себя и добавил... -доктор?
Хирург не обратил никакого внимания на оттенки его интонации и ответил спокойно:
- Любая операция опасна. Время уходит главным образом на то, чтобы сделать ее менее опасной. Требуется время, искусство многих людей, их сотрудничество, сложное оборудование, чтобы такая операция была доступной хотя бы для немногих...
- Все это мне известно. - Пациент явно нервничал. - Никакой вины по этому поводу я не чувствую. Вы что, пытаетесь оказать на меня давление?
- Вовсе нет, сенатор. Никто не подвергает сомнению то, что решает Совет по выживанию. Я говорю о том, что операция сложна и требует большого искусства, с единственной целью - объяснить свое желание сделать все возможное, чтобы результат был наилучшим.
- Ваши желания в данном случае совпадают с моими.
- о я должен просить вас принять решение. Существует два вида искусственных сердец, и вы должны выбрать, какое мы поставим вам - металлическое или
- Пластиковое, - сказал пациент раздраженно. - Именно такую альтернативу вы собирались предложить, доктор? Дешевый пластик. Я этого не хочу. Я сделал свой выбор. Я хочу металл.
- Но...
- Послушайте. Мне сказали, что выбирать буду я. Или это не так? Хирург кивнул.
- Если две процедуры с медицинской точки зрения равноценны, выбор делает пациент. Практически выбор остается за пациентом даже тогда, когда процедуры неравноценны - именно так обстоит дело в вашем случае.
Пациент прищурился.
-Вы хотите убедить меня в том, что пластиковое сердце предпочтительнее?
- Все зависит от конкретного пациента. Уверен, что в вашем случае дело обстоит именно так. Собственно говоря, термин “пластик” не совсем точен. Искусственное сердце сделано из волокнистого материала.
- Это и есть пластик, насколько я понимаю.
- Сенатор, - терпение хирурга было безгранично, - материал, из которого сделано сердце, не пластик в обычном смысле этого слова. Этот полимерный протеиноподобный материал намного сложнее, чем просто пластик. Его химический состав максимально приближен к химическому составу тканей человеческого сердца, того самого, которое бьется у вас в груди.
- Замечательно. Однако сердце, которое бьется в моей груди, износилось, а ведь мне еще нет и шестидесяти. И ничего похожего мне не надо. Я хочу что-нибудь получше.
- Мы все хотим выбрать лучший вариант для вас, сенатор. Поэтому я говорю с вами об искусственном сердце из волокнистого пластика. Потенциальный срок его работы - столетия. И аллергического отторжения не бывает...
- Ас металлическим сердцем разве не так?
- Так же, - сказал хирург. - Металлическое сердце сделано из титанового сплава, а это значит...
- И оно не изнашивается? Оно крепче, чем пластиковое? Или волокнистое, или как еще вам нравится его называть?
- С физической точки зрения металл, безусловно, прочнее, но спор-то идет не о механической прочности. От того, что металл крепче, вам никакого дроку не будет, ведь мышцы и кости надежно защищают сердце. То, что может его повредить, скорее всего будет для вас смертельным, даже если сердце не будет затронуто.
Пациент пожал плечами:
- Если я сломаю бедро, я и его заменю на титановое. Замена костей на металлические ведь не представляет проблемы, не так ли? Я буду настолько металлическим, насколько я хочу, доктор.
- Это ваше право, ваш выбор. Но я должен быть с, вами честным и предупредить, что, хотя ни одно титановое сердце не было разрушено механическими воздействиями, большое количество таких сердец было разрушено воздействием электронным.
- Что это значит?
- В конструкцию искусственного сердца входит водитель ритма. В металлическом варианте это особое электронное устройство, которое поддерживает ритм сердцебиения. Таким образом, титановое сердце содержит комплекс миниатюрного электронного оборудования, которое меняет сердечный ритм в соответствии с эмоциональным и физическим состоянием человека. Бывает, электроника портится, тогда человек умирает прежде, чем неисправность можно найти и устранить.
- Я никогда об этом не слышал.
- Уверяю вас, такое случается.
- Вы хотите сказать, случается часто?
- Совсем нет. Очень редко.
- Тогда я рискну. А пластиковое сердце? Разве в нем нет водителя ритма?
- Конечно, есть, сенатор. Но химический состав искусственного сердца из волокнистого пластика намного ближе к составу тканей человека. И в этом случае ионный и гормональный контроль осуществляет сам организм. Комплекс приборов намного проще, чем тот, который приходится использовать с металлическим сердцем.
- А разве пластиковое сердце не может внезапно выйти из-под гормонального контроля?
- До сих пор не было ни одного такого случая.
- Потому что вы начали использовать их сравнительно недавно? Разве не так? Хирург заколебался.
- Это правда, сердца из волокнистого пластика применяются не так давно, как металлические.
 То-то же. Тогда в чем дело, доктор? Вы боитесь, что я превращу себя в робота... В Металло, как их стали называть с тех пор, как за ними было признано право на гражданство?
- Ничего плохого в Металло как таковых я не вижу. Как вы справедливо заметили, они граждане. Но вы-то не Металло. Вы человек. Почему бы вам не остаться человеком?
- Потому что я хочу выбрать лучший вариант, а лучший вариант - металлическое сердце. И вы это понимаете.
Хирург кивнул.
- Очень хорошо. Вас попросят подписать необходимые бумаги, а потом поставят металлическое сердце.
- Оперировать будете вы? Мне сказали, что вы - лучший хирург.
- Я сделаю все возможное, чтобы вы перенесли эту перемену легко.
Створки двери раздвинулись, пациент в своем механическом кресле выехал в коридор, где ждала сестра.
Медик-инженер вошел в кабинет. Он смотрел поверх плеча на выезжающего пациента, пока дверь не закрылась. Тогда он повернулся к хирургу.
- Ну, по выражению твоего лица невозможно угадать, чем кончилась ваша беседа. Что он решил?
Хирург склонился над клавиатурой компьютера, внося в свои записи последние данные.
- Все, как ты предсказывал. Он настаивает на металлическом искусственном сердце.
- Между нами говоря, они лучше.
- Не так уж значительно. Их начали использовать раньше, вот и все. Мания иметь металлические сердца преследует людей с тех пор, как Металло стали гражданами. Людьми овладело дурацкое желание делать Металло из самих себя. Они тоскуют по силе и выносливости, которые ассоциируются у них с роботами.
- Все не так однозначно, док. Ты не работаешь с Металло, а я работаю, так что я лучше знаю. Последние двое, которые пришли для ремонта, попросили поставить им детали из волокнистого пластика.
- И получили их?
- Первому надо было заменить сухожилия, там невелика разница, металл или волокно. Другой хотел получить систему кровообращения или ее эквивалент. Я объяснил ему, что это возможно только в тех случаях, когда все тело сделано из волокнистого материала.... Я полагаю, в конце концов все к этому и придет. Металло, которые, в сущности, не Металло, а существа из плоти и крови.
- И эта мысль не вызывает у тебя протеста?
- Почему бы и нет? На Земле сейчас существуют две разновидности интеллекта, и почему бы им не объединиться в одну? Пусть сближаются друг с другом, в конце концов их станет невозможно различить. Да и зачем их различать? Нужно взять лучшее, и тогда преимущества человека будут сочетаться с преимуществами робота.
- Получился бы гибрид. - Хирург был в ярости. - И он не объединил бы два вида, а представлял бы собой нечто совсем иное. Разве не логично предположить, что любое существо должно гордиться своей конструкцией и своими особенностями и не стремиться смешиваться ни с чем чужеродным? Зачем создавать помеси?
- Это речи сторонника сегрегации.
- Значит, я сторонник сегрегации. - В голосе хирурга звучала спокойная сила. - Я верю в соответствие своей природе. Не могу себе представить причину, по которой я бы согласился на изменение конструкции своего организма. Если бы какой-нибудь из органов требовал безусловной замены, я бы выбрал замену, наиболее близкую к оригиналу. Я - это я, вполне себя устраиваю и не желаю быть никем другим.
Хирург поставил последнюю точку в записях. Пора было готовиться к операции. Он поместил свои сильные руки в нагреватель и разогрел их докрасна, чтобы полностью простерилизовать. На протяжении всей своей пылкой речи он ни разу не повысил голоса, и его блестящее металлическое лицо оставалось, как всегда, непроницаемым.

=============




Айзек Азимов. Странник в раю

 1

 Они были братьями. Не потому, что оба принад­лежали к роду
человеческому, и не потому, что воспи­тывались в одном интернате. Они были
братьями в древнем, биологическом смысле этого слова. К ним, безусловно,
относился старинный термин "родственни­ки" -- слово, появившееся много веков
назад, задолго до Катастрофы, когда архаичное племенное образова­ние --
семья -- еще имело некоторую ценность.
 Как же это было неприятноПравда, Энтони почти совсем забыл огорчения
детских лет, а в иные периоды своей жизни даже вовсе не вспоминал об этом
досад­ном обстоятельстве. Но случилось так, что Энтони оказался неразрывно
связан с Вильямом, и жизнь пре­вратилась в цепь непрерывных мучений.
 Все было бы не так ужасно, сложись обстоятельства иначе. Пусть бы они
по обычаю, существовавшему до Катастрофы (а Энтони когда-то интересовался
исто­рией), носили одну фамилию, и только.
 Теперь всякий мог взять любую фамилию и менять ее, сколько
заблагорассудится. Значение имела лишь цепочка символов, присваивавшихся при
рождении и остававшихся неизменными навсегда.
 Вильям назвал себя Анти-Аут. Свою фамилию он считал знаком
профессионализма. Разумеется, выбор фамилии был его личным делом, но он,
безусловно, свидетельствовал о дурном вкусе, Энтони в тринадцать лет отдал
предпочтение фамилии Смит и с тех пор не имел ни малейшего желания поменять
ее. Будучи про­стой, его фамилия тем не менее давала возможность отличаться
от окружающих, коль скоро Энтони ни разу не довелось встретить однофамильца.
Фамилия Смит была очень распространена у тех, кто жил до Катастро­фы,
почему, возможно, сегодня она стала столь редкой. Но когда эти двое, Энтони
и Вильям, оказывались рядом, различие в фамилиях не имело значения --
слишком уж бросалось в глаза их внешнее сходство.
 Они не были близнецами и не могли ими быть. В противном случае одному
из них просто не позволили бы появиться на свет. Однако физическое сходство
проявляется иногда и в неблизнецовой ситуации, осо­бенно если дети имеют
общих родителей -- обоих родителей. Энтони Смит был моложе брата на пять
лет, но братья были одинаково носаты, с тяжелыми веками и ямочками на
подбородке -- такой им выпал генети­ческий жребий. Их родители напрашивались
на непри­ятности, когда из странной склонности к повторению решили завести
второго ребенка.
 Теперь, когда силою обстоятельств они снова оказа­лись рядом, первой
реакцией окружающих на их сход­ство были изумленные взгляды и подчеркнутое
молчание. На что Энтони пытался не обращать внимания, а Вильям из чистой
бравады, если не в силу извращенности, во всеуслышанье заявлял, что они
братья. Присутству­ющие при этом намеревались было уточнить, имеет ли место
полное кровное сходство, но хорошее воспита­ние, как правило, брало верх, и
они отворачивались с самым равнодушным видом. Со временем, правда, такие
инциденты происходили все реже. Большинство сотруд­ников Проекта знали об их
родстве -- да и как этого можно было не знать? -- и старались избежать
нелов­кой ситуации.
 Что же касается Вильяма... Не то чтобы Вильям ему не нравился, вовсе
нет. Не будь он братом Энтони или будь они не похожи внешне, они бы отлично
поладили. Однако все сложилось так, как сложилось... Было не легче от того,
что в детстве они играли вместе и учиться начали в одном интернате. Кстати
говоря, от их матери это потребовало непростых манев­ров. Родив двух детей
от одного отца и исчерпав таким образом лимит, поскольку для рождения
третьего ре­бенка от одних и тех же родителей требовались очень веские
причины, она почему-то захотела навещать сво­их сыновей одновременно. Мать
была странной женщи­ной.
 Старший, Вильям, естественно, покинул интернат пер­вым. Он выбрал
занятие наукой -- генной инжене­рией. Энтони узнал об этом из письма матери
еще в пору его учения в интернате. К тому времени он уже достаточно хорошо
понимал, что к чему, и настоял в разговоре с директрисой, чтобы это письмо
было по­следним. Однако запомнил навсегда то мучительное чувство стыда,
которое пережил из-за письма матери.
 Энтони тоже стал ученым, как и рекомендовал пси­холог, обнаруживший в
нем способности к исследова­тельской деятельности. Но, оказавшись в науке,
сохранил опасение -- пророческое, как теперь стало ясно, -- встретиться с
братом. Именно поэтому он выбрал спе­циальность телеметриста. Более далекую
от генной тех­нологии область трудно было себе представить. Во всяком
случае, так ему казалось...
 Потом, из-за сложностей с осуществлением Проекта "Меркурий", все пошло
шиворот-навыворот. Проект зашел в тупик, но объявилось спасительное
предложе­ние, и Энтони, того не ведая, угодил в ловушку, под­строенную его
родителями много лет назад. Причем, по иронии судьбы, предложение исходило
именно от него, самого Энтони.


 2

 Вильям Анти-Аут имел о Проекте "Меркурий" самое поверхностное
представление. Примерно такое же, как о межзвездных экспедициях,
отправившихся в путь задолго до его рождения, или о колонии на Марсе, или о
попытках создать подобные колонии на астероидах. Все эти сведения оставались
на периферии его созна­ния. Сколько он себя помнил, попытки освоения
косми­ческого пространства вообще не слишком занимали его. Но однажды в
компьютерной распечатке ему попалась на глаза фотография нескольких
сотрудников Проекта "Меркурий". Фотография привлекла его раньше всего тем,
что одного из сотрудников звали Энтони Смит. Вильям немедленно вспомнил
странную фамилию, вы­бранную его братом. Брата звали Энтони. Двух Энтони
существовать не могло.
 Он внимательно вгляделся в лицо на фотографии. Ошибиться было
невозможно. Он посмотрел в зеркало. Да, ошибиться невозможно.
 С одной стороны, это было забавно, но, с другой стороны, он понимал
это, можно угодить в неловкую ситуацию. Да, как ни отвратительно, они --
родные братья, и с этим ничего не поделаешь. Их отец и мать, начисто
лишенные воображения, сделали то, чего уже не исправишь.
 Собираясь на работу, Вильям, по рассеянности оче­видно, сунул
распечатку в карман и за обедом наткнулся на нее. Он опять пристально
вгляделся в лицо увлечен­ного человека. Вильям про себя отметил прекрасное
качество фотографии.
 За столом с ним сидел Марко Как-там-была-его-фамилия-на-той-неделе.
Марко полюбопытствовал:
 -- Что ты разглядываешь, Вильям?
 Повинуясь внезапному импульсу, Вильям протянул ему фотографию:
 -- Это мой брат. -- Произнося эту фразу, он чувст­вовал себя так,
словно бы добровольно полез в заросли крапивы.
 Марко, хмурясь, посмотрел на фотографию и спросил:
 -- Кто? Тот, что стоит рядом с тобой?
 -- Нет, тот, который я. Я хочу сказать, который выглядит, как я. Это
мой брат.
 На этот раз пауза затянулась надолго. Наконец, возвращая фотографию,
Марко спросил безразличным тоном:
 -- Общие родители?
 -- Да.
 -- И отец и мать?
 -- Да.
 -- Забавно!
 -- Вот и мне так кажется, -- вздохнул Вильям. -- Здесь написано, что он
работает телеметристом в Теха­се. А я здесь исследую аутизм.
 Однако в тот же день Вильям выбросил из головы мысль о брате и
распечатку тоже выбросил. Ему не хотелось, чтобы распечатка попала в руки
его нынеш­ней подружки. Его утомляло ее грубоватое чувство юмора и радовало,
что она не хочет иметь ребенка. У него-то ребенок уже был. Он родился
несколько лет назад, и в его производстве Вильям сотрудничал с маленькой
брюнеткой. Звали ее не то Лаура, не то Линда.
 А еще спустя примерно год в жизни Вильяма появил­ся Рэндалл, и на мысли
о брате просто не оставалось времени.
 Впервые о Рэндалле Вильям услышал, когда тому исполнилось шестнадцать
лет. Его все усиливавшаяся замкнутость приняла такие формы, что руководство
интерната в Кентукки, где Рэндалл воспитывался, при­няло решение о его
ликвидации, однако дней за восемь или десять до усыпления кому-то пришло в
голову сообщить о нем в Нью-Йорк, в Институт науки о человеке (обычно его
называли Институтом Гомологии).
 Доклад о Рэндалле Вильям получил в числе прочих докладов, и поначалу он
ничем не привлек его внима­ния. Ему предстояла поездка в интернат в Западной
Вирджинии. Поездка разочаровала его, и в пятидесятый раз поклявшись себе
впредь производить инспектиро­вание только с помощью телевизионного
изображения, он решил, раз уж его занесло в такую даль, завернуть еще и в
интернат в Кентукки. Собственно, ничего особенного от этой поездки он не
ожидал.
 Однако, после первых же десяти минут знакомства с генетической моделью
Рэндалла, Вильям связался с Институтом, чтобы сделать компьютерные расчеты.
В ожидании ответа он откинулся на спинку стула в легкой испарине от мысли,
что только в последнюю минуту, поддавшись неясному импульсу, завернул в
Кентукки. Не случись этого, Рэндалла через неделю, а то и рань­ше, не стало
бы. Обычно ликвидация происходила так: лекарство безболезненно вводили в
систему кровооб­ращения, и человек погружался в мирный сон, который
становился все глубже, постепенно превращаясь в са­мое смерть. У лекарства
было сложное название из двадцати трех слогов. Вильям, как и все, называл
его нирванамином.
 Вильям спросил:
 -- Как его полное имя, мадам?
 Директриса ответила:
 -- Рэндалл Нихто, господин ученый.
 -- Никто! -- воскликнул Вильям,
 -- Н-и-х-т-о, -- произнесла директриса по бук­вам. -- Он выбрал фамилию
год назад.
 -- И вы не придали этому значения? Это звучит как "никто"! Вам не
пришло в голову доложить об этом молодом человеке в прошлом году?
 -- Я не думала... -- начала директриса виновато.
 Вильям махнул рукой. Откуда ей знать? По критери­ям, предлагаемым
учебником, генетическая модель Рэн­далла, действительно, не заслуживала
внимания. Но именно эту сложную комбинацию Вильям с коллегами пытались
получить, проводя бесконечные эксперимен­ты с детьми, страдающими аутизмом.
 Рэндалл был на пороге ликвидации! Марко, самый здравомыслящий человек в
их группе, всегда возмущал­ся тем, что интернаты слишком уж настаивают на
абор­тах до рождения и ликвидации после рождения. Он доказывал, что любая
генетическая модель должна иметь возможность развиваться и никого нельзя
ликвидиро­вать, не проконсультировавшись с гомологистом.
 -- Но ведь гомологистов не хватает, -- спокойно возражал Вильям.
 -- Но мы могли бы просматривать все генетические модели хотя бы на
компьютере, -- отвечал Марко.
 -- Чтобы спасти нечто полезное для нас?
 -- Что могло бы быть полезным для гомологии се­годня или в будущем.
Научиться правильно понимать себя -- значит изучать генетические модели в
действии, и заметь, что именно аномальные, порой чудовищные модели дают
максимум информации. Всей нашей науке было известно о человеке меньше, чем
нам уда­лось узнать за время экспериментов над больными аутизмом...
 Вильям, которому название "генетическая физиоло­гия" человека до сих
пор нравилось больше, чем "гомо­логия", покачал головой.
 -- Вспомни, с какой осторожностью нам приходит­ся вести игру. Общество
должно согласиться с полез­ностью наших экспериментов, а оно идет на это с
трудом. Ведь наш материал -- человеческая жизнь.
 -- Бесполезная жизнь. Предназначенная к ликвида­ции.
 -- Быстрая и легкая ликвидация -- это одно, а на­ши эксперименты,
обычно длинные и неприятные, -- другое.
 -- Бывает, что мы им помогаем.
 -- А бывает -- не помогаем.
 Честно говоря, они понимали бессмысленность этого спора. Получить в
свое распоряжение интересную ано­малию -- всегда проблема для гомологистов,
а способа заставить человечество согласиться на увеличение их числа не
существовало. Люди не могли забыть о травме, нанесенной Катастрофой.
 Лихорадочный всплеск интереса к космическим раз­работкам мог быть (и
был, по мнению некоторых социоло­гов) следствием того, что, столкнувшись с
Катастрофой, люди поняли, как уязвима жизнь на планете.
 Но это не меняло дела.
 Рэндалл был уникален. В его генетической модели характеристики,
приводящие к аутизму, нарастали мед­ленно и постепенно, и для ученых это
означало, что о Рэндалле известно больше, чем о любом подобном пациенте.
Удалось даже зафиксировать слабые пробле­ски, отличающие его способ
мышления, прежде чем он окончательно закрылся и спрятался в собственном
пан­цире, -- безразличный, недостижимый.
 Затем начался период, в течение которого Рэндалла подвергали все более
длительной искусственной стиму­ляции, и мало-помалу раскрывались секреты его
мозга, давая ключи к пониманию работы мозга всех людей, как тех, кто был
подобен ему, так и тех, кого принято считать нормальными.
 Полученные результаты были столь значительны, что Вильям стал понимать:
его мечта об излечении аутизма это не просто мечта. Вильям радовался, что
выбрал себе фамилию Анти-Аут.
 И как раз тогда, когда работа с Рэндаллом особенно радовала Вильяма,
пришел вызов из Далласа. Начальст­во требовало, чтобы он переключился на
новую проблему.
 Оглядываясь назад, он так и не смог понять, чем, в конечном счете, было
продиктовано его согласие по­ехать в Даллас.
 Позже он, конечно, оценил, насколько удачно все сложилось, но почему он
принял такое решение? Было ли у него в самом начале смутное, неясное
предчувст­вие того, к чему оно может привести? Нет, этого быть не могло.
 Было ли в нем неосознанное воспоминание о той старой распечатке с
фотографией его брата? Наверняка и этого не могло быть.
 Он позволил убедить себя, и только когда звук микрореакторного
двигателя сменился мягким жужжа­нием и антиграв принял на себя нагрузку по
мягкой посадке, только тогда он вспомнил о фотографии.
 Энтони работал в Далласе и, как теперь вспомнил Вильям, в Проекте
"Меркурий". Именно этот проект упоминался в распечатке. Вильям сделал
глотательное движение, почувствовав мягкий толчок и поняв, что путешествие
окончено. "Но ситуация может оказаться неловкой", -- подумал он.


 3

 На расположенной на крыше вертолетной площадке Энтони встречал
прибывающего эксперта. Конечно, встречал его не он один, количество
встречающих и их служебное положение ясно показывали всю серьез­ность
ситуации. Энтони оказался здесь лишь из-за того, что именно он внес
предложение, следствием которого стало прибытие гомологиста.
 При мысли об этом его не покидала легкая нелов­кость. Он предложил
путь, который мог оказаться вы­ходом из тупика. Предложение горячо
поддержали, однако не забывали подчеркивать, что предложение{sup}
{/sup}исходит именно от него. Такое поведение руководства могло означать
только одно: если на этом пути их ожидает провал, под обстрелом окажется
один Энтони. Временами он погружался в невеселые размышле­ния о том,
возможно ли, чтобы его предложение было навеяно подсознательным
воспоминанием о брате, за­нимающемся гомологией. Могло быть и так, но совсем
не обязательно. Честно говоря, идея напрашивалась сама собой и наверняка бы
пришла ему в голову, даже если бы его брат писал фантастические рассказы или
этого брата вообще не существовало.
 Проблема касалась планет, находящихся внутри зем­ной орбиты.
 Луна и Марс были колонизованы. Люди уже побыва­ли на крупных астероидах
и на спутниках Юпитера, планировался пилотируемый полет на Титан, крупный
спутник Сатурна, -- необходимое ускорение могло быть достигнуто за счет
облета Юпитера и использова­ния его гравитации. Ученые исследовали
возможность путешествия за пределы Солнечной системы, -- эта экспедиция
должна была продлиться семь лет. Однако для людей до сих пор оставались
недостижимыми пла­неты, находящиеся между Землей и Солнцем. Солнце внушало
страх.
 Из двух миров, находящихся внутри земной орбиты, Венера была
малопривлекательной. Что же касается Меркурия...
 Энтони еще не участвовал в Проекте, когда Дмитрий Большой (на самом
деле очень невысокий) произнес речь, результатом которой стали ассигнования,
выде­ленные Всемирным Конгрессом на осуществление Про­екта "Меркурий".
 Энтони слышал запись знаменитой речи Дмитрия. В подобных случаях
традиция предписывала импровиза­цию, и, возможно, Дмитрий импровизировал,
тем не менее речь была отлично выстроена. К тому же в ней были упомянуты
практически все основные направления, по которым с тех пор развивался Проект
"Мерку­рий".
 Центральная идея состояла в том, что нет необходи­мости ждать, пока
развитие техники сделает возможным прорыв человека сквозь барьер солнечной
радиации. Меркурий -- уникальный мир, и его изучение может очень расширить
знания человека. Кроме того, с поверх­ности Меркурия можно вести длительные
наблюдения за Солнцем, которые другим способом производить невозможно.
 При условии, что вместо человека наблюдения вел бы робот, помещенный на
планету.
 Создание робота, обладающего необходимыми тех­ническими
характеристиками, было возможно, а мягкая посадка -- легка, как воздушный
поцелуй. Однако, что делать с роботом после того, как он окажется на
Меркурии?
 Робот мог бы производить наблюдения и действо­вать, сообразуясь с ними.
Но для осуществления Про­екта нужно, чтобы робот совершал достаточно сложные
и тонкие действия и чутко реагировал на окружающую обстановку. Но пока никто
не мог сказать наверняка, сможет ли робот вообще вести наблюдения и если
сможет, то какие.
 Чтобы быть готовым к любым неожиданностям и обеспечивать всю
необходимую точность исследова­ний, робот должен управляться компьютером.
Некото­рые кибернетики Далласа называли компьютер мозгом; Энтони, однако, к.
этому словесному штампу относился с презрением. Позже у него возникла мысль,
что, возможно, это было результатом того, что исследовани­ем человеческого
мозга занимался его брат. Так или иначе, предполагалось снабдить робота
настолько слож­ным и быстродействующим компьютером, чтобы он смог
разбираться в обстановке не хуже, чем существо, от природы наделенное
способностью мыслить.
 Впрочем, портативных компьютеров такого уровня сложности не
существовало, а если отправить на Мер­курий робота, снабженного большим и
тяжелым компью­тером, он утратит мобильность, необходимую для дос­тижения
целей самого Проекта. Возможно, когда-ни­будь позитронные устройства, над
которыми бились специалисты по роботехнике, добились бы оптималь­ных
результатов, но пока этот день не настал.
 Оставалась только одна возможность. Робот должен сообщать компьютеру на
Землю все данные об окружа­ющей среде, а компьютер на основании этих
сведений принимать решения и управлять роботом. Короче гово­ря, тело робота
должно было находиться в одном месте, а его мозг -- в другом.
 Когда было принято решение использовать именно этот вариант, его
техническое воплощение легло на телеметристов: как раз в это время Энтони и
пришел в Проект. Их группа разрабатывала методы приема и пе­редачи сигналов,
направленных в сторону Солнца, а иногда к объектам, находившимся за ним.
Сигналы дол­жны были преодолевать расстояние от 50 до 140 милли­онов миль, и
влияние на них Солнца было непредсказу­емым.
 Энтони отдался новому делу со страстью и работал, как он впоследствии
осознал, искусно и успешно. В большой степени его заслугой стали
спроектированные группой три орбитальные станции, предназначенные для
передачи сигналов и находящиеся на постоянной орбите вокруг Меркурия. Каждая
из них могла посы­лать и принимать сигналы, осуществляя связь между
Меркурием и Землей. Каждая могла почти бесконечно долго противостоять
солнечной радиации и, более того, могла устранять помехи, вызванные влиянием
Солнца.
 Три одинаковых орбитальных станции находились на расстоянии немногим
более миллиона миль от Земли вне плоскости эклиптики, так что могли
осуществлять связь между Меркурием и Землей даже тогда, когда Меркурий
оказывался за Солнцем и прямые сигналы ни с одной станции на поверхности
Земли до него не доходили.
 Сам робот представлял собой удивительный аппарат, результат
объединенных усилий роботехников и теле­метристов. Это была десятая,
наиболее сложная модель из серии. По габаритам этот робот превосходил
челове­ка всего в два раза и был тяжелее только впятеро. Он мог воспринимать
много больше данных об окружа­ющей среде и реагировать на них, -- если бы
только удалось им управлять.
 Однако довольно скоро стало очевидно, насколько сложным должен быть
компьютер, управляющий робо­том. Давая аппарату команду, "мозг" должен был
пред­варительно просчитать все возможные последствия. А ведь каждый
следующий шаг увеличивал число вероят­ных последствий, и количество
вариантов возможного поведения робота стремительно множилось, как вари­анты
ходов в шахматной партии, и телеметристы начали уже пользоваться
компьютером, чтобы программиро­вать компьютер, создающий программу для
компьютера, который программировал компьютер, программирующий робота,
 В общем, они запутались. Сам по себе робот, нахо­дившийся на базе в
пустыне Аризоны, работал хорошо. Но при этом компьютер, находящийся в
Далласе, не мог управлять им так, как требовалось, хотя условия на Земле
были изучены досконально. Что же тогда гово­рить о...
 Вот тут-то Энтони и внес свое предложение. 4 июля 553 года. Дата
запомнилась ему по одной причине: полтысячелетия назад, точнее 553 года
назад, до Ката­строфы, этот день был большим праздником в Далласе.
 Обед был отличный. Экологическое равновесие в регионе строго
контролировалось, но персонал Проекта пользовался определенными льготами в
снабжении про­дуктами. И в этот день меню предлагало удивительный выбор
блюд. Энтони впервые в жизни попробовал жа­реную утку.
 Жареная утка ему очень понравилась, хороший обед расположил Энтони к
большей разговорчивости, чем обычно. Видимо, нечто подобное чувствовали и
осталь­ные, потому что Рикардо сказал:
 -- Мы никогда этого не сделаем. Признаемся хотя бы самим себе. Мы
никогда этого не сделаем.
 Честно говоря, так думали многие, а человека, кото­рому бы ни разу не
приходила в голову эта мысль, в их группе просто не было. Но, подчиняясь
неписаному правилу, никто не высказывал свои сомнения вслух. Получать
ассигнования на Проект с каждым годом становилось все труднее, и открытое
проявление песси­мизма могло послужить последней каплей для того, чтобы
Проект перестали финансировать. И до тех пор, пока оставалась хотя бы
призрачная возможность успе­ха, работу надо было продолжать.
 Обычно Энтони не проявлял безудержного оптимиз­ма, но тут он,
наслаждаясь уткой, сказал:
 -- А почему бы нам не сделать? Скажи, почему, и я докажу, что ты не
прав.
 Слова Энтони прозвучали вызывающе; Рикардо при­щурил свои темные глаза.
 -- Ты хочешь, чтобы я сказал почему?
 -- Вот именно.
 Рикардо отодвинулся от стола и повернулся к Энтони.
 -- Ладно, это не секрет. Естественно, Дмитрий Боль­шой не скажет об
этом ни в одном докладе, но ты ведь не хуже меня знаешь: для того, чтобы
точно выполнить Проект "Меркурий", нам понадобится компьютер, слож­ный, как
человеческий мозг, независимо от того, будет он на Меркурии или здесь, а его
мы построить не можем. И единственное, что нам остается -- это игры с
Всемирным Конгрессом, который дает деньги на нашу имитацию деятельности, и
единственно полезное дело -- запуски орбитальных станций.
 Энтони ответил с благодушной улыбкой:
 -- Это легко опровергнуть. Ты сам дал ответ.
 (Он играл? Может быть, экзотическая жареная утка настроила его на
необычный стиль поведения? Или ему просто захотелось подразнить Рикардо?..
Или промельк­нула безотчетная мысль о брате? Ни тогда, ни позже он не смог
бы ответить на этот вопрос.)
 -- И каков же этот ответ? -- Рикардо поднялся, высокий, худой, в
распахнутом, как всегда, белом хала­те. Он скрестил руки на груди и
возвышался над сидя­щим Энтони, как башня. Больше всего в этот момент
Рикардо был похож на деревянный портновский метр. -- Каков ответ?
 -- Ты сказал, что нам нужен компьютер, сложный, как человеческий мозг.
Ну и хорошо, мы его сделаем.
 -- В том-то и дело, идиот, что мы не можем...
 -- Мы -- не можем. Но есть другие, которые могут.
 -- Какие другие?
 -- Те, кто работает с мозгом. Мы просто здравомыс­лящие механики. У нас
нет ни малейшего представления о строении человеческого мозга, о том, как он
работает. Почему бы нам не обратиться к гомологисту и не поручить ему
сконструировать компьютер? -- с этими словами Энтони взял большую порцию
гарнира к утке и с удовольствием ее съел. Вкус этого блюда он запомнил
навсегда, а вот подробности того, что после­довало за их спором с Рикардо,
он вспомнить не мог.
 Тогда у него и в мыслях не было, что кто-то принял его слова всерьез.
Вокруг засмеялись, у всех было ощуще­ние, что Энтони ловко вывернулся, вот
они и смеялись над Рикардо. (Позже, конечно, они говорили, что сразу поняли,
насколько важное предложение внес Энтони.)
 Рикардо вспыхнул, ткнул пальцем в Энтони и сказал:
 -- Изложи это предложение в виде докладной. Спо­рим, что у тебя не
хватит на это духа. (Во всяком случае, именно так это сохранилось в памяти
Энтони. Рикардо, однако, утверждал, что отозвался с энтузиазмом: "От­личная
мысльПочему бы тебе не внести это предложе­ние официально, Энтони?".
 Так или иначе, Энтони подал свое предложение в письменном виде.
 Дмитрию Большому оно понравилось. Наедине с Энтони он хлопнул того по
плечу, сказав, что и его мысли шли в том же направлении, -- хотя он,
конечно, не претендует на авторство по отношению к этой идее. ("На случай
провала", -- подумал Энтони.)
 Дмитрий Большой занялся поисками подходящего гомологиста. Энтони и в
голову не приходило, что он должен интересоваться этими поисками. Он не знал
ни гомологии, ни гомологистов, за исключением, конечно, брата, о котором не
думал. Или, по крайней мере, не признавался себе в этом.
 Итак, встречающие, в числе которых был и Энтони, ждали в секторе
приема, когда дверь наконец отвори­лась, появились вновь прибывшие и
началась церемония представления. В этот момент Энтони и обнаружил, что
видит перед собой собственное лицо.
 Он почувствовал, как краска заливает его щеки, и от всей души пожелал
оказаться за тысячу миль отсюда.


 4

 Больше всего на свете Вильям желал бы теперь, чтобы воспоминание
возникло раньше. Следовало бы предвидеть... Конечно, следовало бы.
 Но он получил лестное предложение, мысли о воз­можном успехе волновали
его все больше. Возможно, он подсознательно избегал воспоминаний.
 Начать с того, что Дмитрий Большой собственной персоной прибыл для
разговора с ним. Дмитрий приле­тел из Далласа в Нью-Йорк на самолете, и уже
это взволновало Вильяма, чьим тайным грехом была любовь к чтению триллеров.
Если герои романов хотели сохра­нить какую-то тайну, они всегда
путешествовали лично: в конце концов, электронные путешествия, во всяком
случае в романах, находились под контролем и каждый сигнал непременно
перехватывался.
 Вильям отпустил неуклюжую шутку по этому пово­ду, но Дмитрий, казалось,
не слышал его. Он вниматель­но вглядывался в лицо Вильяма, думая о чем-то
своем.
 -- Извините, -- сказал он наконец. -- Вы мне ко­го-то напоминаете.
 (И даже его слова не вызвали у Вильяма никакого беспокойства. Как такое
могло случиться? Ведь повод для беспокойства, безусловно, был.)
 Дмитрий Большой, маленький толстенький человек, казалось, подмигивал
собеседнику даже в те моменты, когда, по его словам, сердился или
тревожился. У него был круглый нос картошкой, толстые щеки, и весь он был
мягким. Своей фамилии он придавал большое значение. Вильям заметил это,
когда Дмитрий при первой встрече поспешил сказать, по-видимому, не в первый
раз:
 -- Размер -- не единственное, что может быть боль­шим, мой друг.
 Большую часть беседы, которая за этим последовала, составляли
возражения Вильяма. Он ничего не знает о компьютерах. Ничего! У него нет ни
малейшего пред­ставления о том, как они работают и как их программи­руют.
 -- Не имеет значения, не имеет значения, -- гово­рил Дмитрий,
выразительным жестом руки как бы от­брасывая все возражения. -- Мы знаем
компьютеры, мы умеем создавать программы. Вы только расскажите нам, что
должен сделать компьютер, чтобы работать, как человеческий мозг.
 -- Я не уверен, что достаточно хорошо понимаю, как работает мозг, и
смогу рассказать вам об этом, Дмитрий, -- возразил Вильям.
 -- Вы самый выдающийся гомологист в мире, -- сказал Дмитрий -- Я
внимательнейшим образом изу­чил этот вопрос. -- Эти слова оказались
решающими.
 Вильям слушал Дмитрия, нахмурившись. Он уже внутренне согласился с тем,
что ему придется ехать в Даллас. Если человек давно и глубоко погружен в
свою узкую специальность, он неизбежно начнет считать специалистов во всех
других областях волшебниками, причем глубина этого заблуждения прямо
пропорцио­нальна глубине его собственного невежества в этих сферах... С
течением времени Вильям узнал о Проекте "Меркурий" намного больше того, что
представляло для него интерес вначале.
 В конце концов он спросил.
 -- А зачем вообще использовать компьютер? Поче­му бы одному из ваших
людей или группе сотрудников посменно не принимать данные от робота и не
посылать ему инструкции?
 -- Ой-ой-ой, -- Дмитрий чуть не вскочил со стула, настолько
темпераментно он отреагировал. -- Вы про­сто не отдаете себе отчета в том,
что люди слишком медленно соображают для этого: нужно мгновенно
про­анализировать все данные, поступающие от робота, -- температуру, и
давление газа, и потоки космических лучей, и интенсивность солнечного ветра,
и химический состав почвы, и по крайней мере еще три десятка вещей -- и
решить, каким должен быть следующий шаг. Человек способен лишь управлять
роботом, да и то не слишком эффективно, а компьютер сам был бы роботом. С
другой стороны, -- продолжал он, -- лю­ди умеют реагировать только на
сиюминутные обстоя­тельства. Сигнал любого вида тратит на путешествие с
Меркурия на Землю и обратно от десяти до двадцати двух минут. Время зависит
от того, в какой точке своей орбиты находится каждая из планет. Это, как вы
пони­маете, изменить нельзя. Вы получаете результат наблю­дения, отдаете
приказание, но многое может случиться между тем моментом, когда сделано
наблюдение, и тем, когда до робота дойдет указание, как ему следует
реагировать. Люди не могут сделать поправку на то, что скорость света
недостаточно велика, а компьютер может... Помогите нам, Вильям.
 Вильям сказал мрачно:
 -- Я всегда готов провести для ваших сотрудников любую консультацию,
если вы считаете, что это может оказаться полезным. Мой телесигнал в вашем
распоря­жении.
 -- Речь идет не о консультации. Вы должны поехать со мной.
 -- Лично? -- спросил Вильям потрясение.
 -- Конечно. Подобную работу нельзя выполнять, сидя на разных концах
лазерного луча со спутником связи посередке. Это слишком дорого, слишком
не­удобно и, конечно, недостаточно секретно...
 "Это действительно похоже на приключенческий роман", -- решил Вильям.
 -- Приезжайте в Даллас, -- продолжал Дмитрий, -- и я покажу вам, что у
нас есть. Тогда вы лучше поймете наши возможности. А потом поговорите с
теми, кто занимается компьютерами. Пусть они поймут возмож­ности вашего
образа мышления.
 Вильям понял, что настало время проявить решитель­ность.
 -- Дмитрий, -- сказал он, -- у меня здесь своя работа. Важная работа,
которую я не хочу бросать. Чтобы сделать то, что вы хотите, я должен буду
оста­вить свою лабораторию на месяцы.
 -- Месяцы! -- Дмитрий явно был ошеломлен. -- Милый Вильям, наша работа
может занять годы. Но ведь она имеет отношение к вашим проблемам.
 -- Нет, не имеет. Я знаю, что такое моя работа, управление роботом на
Меркурии в нее не входит.
 -- Почему? Если все пойдет хорошо, вы, пытаясь заставить компьютер
работать как мозг, узнаете больше о мозге. В результате вы вернетесь сюда,
вооруженный новым знанием, полезным для того, что вы сегодня считаете своим
делом. А пока вы в отъезде -- разве у вас нет коллег, которые могут
продолжать начатое? И разве вы не можете поддерживать с ними постоянную
связь с помощью лазерных и телевизионных сигналов? И разве нельзя время от
времени приезжать в Нью-Йорк? Ненадолго.
 Вильям заколебался. Мысль об изучении мозга под другим углом зрения
попала в цель. С этого момента он уже искал оправдание перед самим собой,
чтобы поехать, -- по крайней мере, ненадолго, только уви­деть, на что это
похоже... Он ведь всегда может вернуться.
 Потом они с Дмитрием, простодушно наслаждав­шимся поездкой, съездили на
развалины старого Нью-Йорка. Старый Нью-Йорк был прекрасен, он
восхи­тительно демонстрировал бессмысленную гигантоманию тех, кто жил до
Катастрофы. Вильям подумал, что во время путешествия в Даллас он, может
быть, тоже увидит какие-нибудь достопримечательности.
 Собираясь в Даллас, Вильям начал подумывать о том, чтобы найти себе
новую подругу. Хорошо бы найти ее в том регионе, где он не намерен жить
постоянно.
 Он имел лишь самое приблизительное представле­ние о том, что от него
требуется, но не тогда ли, подобно далекой зарнице, пришла ему в голову
мысль, что, может быть...
 Итак, он приехал в Даллас, вышел из вертолета и снова увидел сияющего
Дмитрия. Маленький человек прищурился, потом обернулся и сказал:
 -- Я так и знал. Какое поразительное сходство!
 Вильям посмотрел в ту сторону, куда смотрел Дмит­рий, и увидел
отпрянувшего... Ему было достаточно вспомнить собственное лицо, чтобы не
усомниться: пе­ред ним стоит Энтони.
 На лице Энтони явственно читалось страстное жела­ние скрыть их родство.
От Вильяма требовалось только произнести вслед за Дмитрием "Поразительно!" и
за­быть, что Энтони его брат. Безусловно, генетические модели людей
многообразны, тем не менее в природе возможно сходство даже при отсутствии
родства.
 Но Вильям был гомологистом, а работать с мозгом, не выработав
невосприимчивости к некоторым деталям не может никто, поэтому он сказал:
 -- Я уверен, что это Энтони, мой брат.
 Дмитрий удивился:
 -- Ваш брат?
 -- Мой отец, -- объяснил Вильям, -- имел двух де­тей от одной и той же
женщины, моей матери. Мои родители были странными людьми.
 Потом он шагнул вперед, протянув руку, и у Энтони не было другого
выбора, как обменяться рукопожати­ем... Инцидент, происшедший в секторе
приема, когда прибыл эксперт, на несколько дней стал единственным предметом
разговоров.


 5

 Раскаяние Вильяма, когда он понял, что натворил, было слабым утешением
для Энтони.
 После ужина в тот вечер они сидели рядом. Вильям сказал:
 -- Извини. Я думал, если худшее случится сразу же, то оно тут же и
кончится. Но, кажется, это не так. Я не подписывал никаких бумаг, никаких
официальных дого­воров. Я уеду.
 -- И что хорошего? -- спросил Энтони грубо. -- Все теперь знают. Два
тела и одно лицо. Этого доста­точно, чтобы человека начало тошнить.
 -- Если я уеду...
 -- Ты не можешь уехать. Ведь это была моя идея.
 -- Вызвать меня сюда? -- Вильям вытаращил глаза насколько это было
возможно при его тяжелых веках, брови его поползли вверх.
 -- Нет, конечно. Пригласить гомологиста. Откуда я мог знать, что
приедешь именно ты?
 -- Но если я уеду...
 -- Нет. Единственное, что теперь можно сделать, это справиться с
задачей, если с ней вообще можно справиться. Тогда остальное не будет иметь
значения. ("Все прощается тому, кто добивается успеха", -- по­думал он.)
 -- Я не знаю, смогу ли я...
 -- Мы должны попытаться. Дмитрий поручил работу нам. "Это отличный
шанс. Вы братья, -- сказал Энтони, передразнивая тенор Дмитрия, -- и
понимаете друг друга. Почему бы вам не поработать вместе?" -- По­том своим
голосом, сердито: -- Так что это неизбежно. Для начала объясни, чем ты
занимаешься, Вильям? Мне нужно составить более точное представление о
гомологии, чем то, которое вытекает из самого названия этой науки.
 Вильям вздохнул.
 -- Но для начала прими, пожалуйста, мои извине­ния... Я работаю с
детьми, страдающими аутизмом.
 -- Боюсь, я не понимаю, что это значит.
 -- Если обойтись без подробностей, я занимаюсь с детьми, которые не
взаимодействуют с окружающим миром и не общаются с другими людьми, которые
уходят в себя и замыкаются в себе так, что до них почти невозможно
достучаться. Но я надеюсь когда-нибудь излечить это.
 -- Поэтому твоя фамилия Анти-Аут?
 -- Вообще говоря, да.
 Энтони издал короткий смешок, но на самом деле его это не забавляло. В
тоне Вильяма появился холодок.
 -- Я заслужил эту фамилию.
 -- Не сомневаюсь, -- торопливо пробормотал Эн­тони. Он понимал, что
надо бы извиниться, но не мог себя заставить. Преодолев возникшее
напряжение, он вернулся к предмету разговора. -- Ты чего-нибудь до­бился?
 -- В лечении? Пока нет. В понимании -- да. И чем больше я понимаю... --
по мере того как Вильям гово­рил, его голос теплел, а взгляд становился
отсутству­ющим. Энтони было знакомо это удовольствие -- гово­рить о том, чем
заполнены твои ум и сердца забыв обо всем остальном. Ему самому нередко
доводилось испы­тывать подобное чувство.
 Он слушал Вильяма предельно внимательно, стара­ясь вникнуть в то, чего
на самом деле не понимал, поскольку понимание было необходимо. Он знал, что
и Вильям будет слушать его так же.
 Как отчетливо он все запомнил. Слушая Вильяма, он не думал, что все
запомнит, да и не слишком хорошо понимал тогда, что происходит. Мысленно
возвращаясь в прошлое, он видел все, как в ярком свете прожектора, и
внезапно обнаружил, что может воспроизвести целые предложения того разговора
почти дословно.
 -- Итак, мы полагаем, -- говорил Вильям, -- у ре­бенка, страдающего
аутизмом, нет недостатка во впе­чатлениях. Он также вполне способен
достаточно сложно их интерпретировать. Он, скорее, не принимает, отвер­гает
внешние впечатления, хотя, безусловно, обладает потенциальными
возможностями, необходимыми для пол­ноценного взаимодействия с окружающим
миром. Но запустить механизм этого взаимодействия удастся лишь тогда, когда
мы найдем впечатление, которое он захочет воспринять,
 -- Ага, -- сказал Энтони, чтобы показать, что слу­шает.
 -- Вытащить его из аутизма никаким обычным спо­собом нельзя, потому что
он не принимает тебя точно так же, как весь остальной мир. Но если ты
наложишь арест на его сознание...
 -- Что?
 -- Есть у нас одна методика, при которой, по суще­ству, мозг становится
независимым от тела и осущест­вляет только функции сознания. Это довольно
сложная техника, разработанная в нашей лаборатории... -- Он сделал паузу.
 -- Тобой? -- спросил Энтони, скорее из вежливо­сти.
 -- В сущности, да, -- сказал Вильям, слегка по­краснев, но явно с
удовольствием. -- Поместив созна­ние под арест, мы предлагаем телу
искусственно соз­данные ощущения, ведя при этом наблюдения за мозгом с
помощью дифференциальной энцефалографии. Появ­ляется возможность больше
узнать о человеке, страда­ющем аутизмом, о наиболее желательных для него
чувственных впечатлениях; попутно мы получаем новые данные о мозге в целом.
 -- Ага, -- сказал Энтони, но на этот раз это было настоящее "ага". -- А
то, что вы узнали о мозге, можно использовать, работая с компьютером?
 -- Нет, -- ответил Вильям. -- Шанс равен нулю. Я говорил об этом
Дмитрию. Я ничего не знаю о компью­терах и недостаточно знаю о мозге.
 -- А если я научу тебя разбираться в компьютерах и подробно объясню,
что нам надо, что тогда?
 -- Этого недостаточно. Это...
 -- Брат, -- Энтони постарался, чтобы это слово про­извело на Вильяма
впечатление. -- Ты мой должник. Удели внимание нашей проблеме. Пожалуйста,
попы­тайся применить к компьютеру все, что ты знаешь о мозге. Речь идет
всего лишь о попытке, но я надеюсь, что попытка будет честной.
 Вильям беспокойно шевельнулся и сказал:
 -- Я понимаю твое положение. Я попробую. И по­пытка будет честной.


 6

 Вильям попробовал. Предсказание Энтони сбылось, им пришлось работать
вдвоем. Первое время то один, то другой сотрудник Проекта наведывались к
ним, и, поскольку скрыть родство было невозможно, Вильям сообщал каждому
ошеломляющую новость о том, что они с Энтони -- братья, пытаясь извлечь из
этого ка­кую-нибудь пользу. Но со временем коллеги перестали проявлять к ним
повышенный интерес, и в их жизнь, подчиненную одной цели, больше никто не
вмешивался. Когда Вильям приближался к Энтони или Энтони к Вильяму, любой,
оказавшийся в это время рядом, как будто уходил сквозь стену.
 Постепенно они преодолели напряженность и даже выработали собственный
стиль общения. Случалось, они разговаривали так, будто не было никакого
родства, никаких общих воспоминаний о детстве.
 Энтони описал то, что требовалось от компьютера, просто, без
технических терминов, а Вильям, после долгих размышлений, рассказал, как, с
его точки зре­ния, работу компьютера можно уподобить работе мозга.
 Энтони спросил:
 -- Это в принципе возможно?
 -- Не знаю, -- ответил Вильям. -- Попробуем. Мо­жет быть, он не будет
работать, А может быть, будет.
 -- Стоило бы обсудить это с Дмитрием Большим.
 -- Давай сначала сами прикинем, что у нас получа­ется, К нему надо идти
с конкретными предложениями, а если их у нас нет, нечего и ходить.
 Энтони заколебался:
 -- Мы пойдем к нему вместе?
 Вильям проявил деликатность и сказал:
 -- Ты будешь нашим представителем. Какой смысл в том, чтобы лишний раз
появляться вместе?
 -- Спасибо, Вильям. Если из этого что-нибудь по­лучится, я воздам тебе
по заслугам.
 Вильям сказал:
 -- На этот счет у меня нет никаких опасений. Если идея чего-то стоит, я
полагаю, что никто, кроме меня, не сможет воплотить ее в жизнь.
 Они многократно и всесторонне обсудили ситуацию. Если бы не
эмоциональная напряженность -- следст­вие их родства -- Вильям начал бы
гордиться своим братом, который так быстро разобрался в чуждой для себя
области.
 Потом начались долгие обсуждения у Дмитрия Боль­шого, беседы
практически с каждым сотрудником Про­екта. Энтони посвятил им много дней, а
после этих разговоров встречался с Вильямом один на один. Все это тянулось,
как мучительная беременность, но в кон­це концов была получена санкция на
создание того, что назвали "Меркурианским Компьютером".
 У Вильяма появилась возможность расслабиться, и он отправился в
Нью-Йорк. Он не планировал там задерживаться (разве мог он представить себе
такое два месяца назад?), но надо было урегулировать свои дела в Институте
Гомологии.
 В Нью-Йорке ему пришлось участвовать во множе­стве обсуждений, едва ли
не в большем числе, чем в Далласе. Он должен был объяснить сотрудникам своей
лаборатории, что произошло, и почему ему придется уехать, и как они должны
продолжать дело без него. Потом было возвращение в Даллас с новым
оборудова­нием и с двумя молодыми помощниками на неопределенно долгий
отрезок времени.
 Но Вильям не оглядывался назад. Собственная лабо­ратория и ее нужды не
занимали его мысли. Сейчас он был полностью поглощен своей новой задачей.


 7

 Для Энтони началось самое тяжелое время. Отсутст­вие Вильяма не
принесло заметного облегчения, и скоро Энтони стал надеяться, не смея в это
поверить, что Вильям, может быть, не вернется. А вдруг он пришлет вместо
себя своего заместителя, кого-нибудь другого? Кого-нибудь с другим лицом, и
Энтони больше не будет чувствовать себя монстром с двумя спинами и четырьмя
ногами?
 Но Вильям вернулся. Энтони издалека наблюдал за бесшумно приземлившимся
грузовым самолетом и за его разгрузкой. Даже издалека он в конце концов
узнал Вильяма.
 Так тому и быть.
 Энтони ушел. В тот же день он отправился к Дмит­рию.
 -- Дмитрий, я не вижу никакой необходимости ос­таваться здесь. Мы
разработали все детали. Исполните­лем может быть кто угодно.
 -- Нет, нет, -- сказал Дмитрий. -- Идея принадле­жит в первую очередь
тебе. Ты должен увидеть ее воплощенной. Нет никакого резона делить славу.
 Энтони подумал: "Никто другой не станет рисковать. Возможность провала
сохраняется. Этого можно было ожидать".
 Он заранее знал ответ Дмитрия, но все-таки упрямо продолжал:
 -- Понимаете, я не могу работать с Вильямом.
 -- Но почему? -- Дмитрий сделал вид, что удив­лен. -- Вы так многого
добились вместе.
 -- Я дошел до предела своих возможностей, Дмит­рий, и больше не
выдержу. Думаете, я не знаю, как это выглядит со стороны?
 -- Милый мой! Ты слишком серьезно к этому отно­сишься. Ясное дело, все
на вас смотрят. Ведь они люди. Но люди способны привыкнуть ко всему. Я,
например, уже привык.
 "Не привык ты, толстый лицемер", -- подумал Эн­тони и сказал:
 -- Я не привык.
 -- Ты неправильно на это смотришь. Ваши родители были эксцентричными,
нельзя не признать, но, в конце концов, они не сделали ничего
противозаконного. Это всего лишь причуда. Здесь нет ни твоей вины, ни вины
Вильяма. Вас винить не в чем.
 -- Мы меченые, -- сказал Энтони, быстро проведя рукой по лицу.
 -- Не настолько меченые, насколько тебе представ­ляется. Я, например,
вас различаю. Ты определенно моложе. Волосы у тебя больше вьются. Вы только
на первый взгляд одинаковые. Слушай, Энтони, у тебя будет столько времени,
сколько захочешь, любая по­мощь, которая тебе понадобится, любое
оборудование, которое ты сможешь использовать. Я уверен, что рабо­та пойдет
чудесно. Подумай об удовлетворении...
 Энтони, конечно, сдался и согласился помочь Вилья­му хотя бы наладить
оборудование. Вильям, казалось, был тоже уверен, что работа пойдет чудесно.
Не так замечательно, как сказал Дмитрий, но вполне гладко.
 -- Дело только в том, чтобы установить правильные связи, -- сказал он,
-- хотя, должен признать, эта очень серьезное "только". Твоя задача --
получить изо­бражение сенсорных сигналов на экране, чтобы мы имели
возможность осуществлять... Я ведь не могу сказать "ручной контроль",
правда? Значит, чтобы мы могли осуществлять интеллектуальный контроль и
уп­равлять реакциями компьютера, если это понадобится.
 -- Это технически возможно, -- отозвался Энтони.
 -- Тогда давай приступим... Слушай, мне понадобит­ся по меньшей мере
неделя, чтобы наладить связи и быть уверенным в инструкциях...
 -- Программах, -- поправил Энтони.
 -- Ну, поскольку это твоя сфера, я буду пользовать­ся твоей
терминологией. Мои ассистенты и я запрограм­мируем Меркурианский Компьютер,
но не по-твоему.
 -- Надеюсь, что не по-моему. Для того и требовался гомологист, чтобы
создать программу, более тонкую, чем та, которую может написать простой
телеметрист. -- Говоря это, он не пытался скрыть иронию.
 Вильям не обратил внимания на его тон и ответил:
 -- Начнем с простого. Мы заставим робота ходить.


 8

 Прошла неделя. За тысячу миль от них, в Аризоне, робот начал ходить.
Ходить ему было трудно, иногда он падал, иногда задевал лодыжкой о
препятствия, а то вдруг поворачивался на одной ноге и шел в совершенно
неожиданном направлении.
 -- Это ребенок, который учится ходить, -- говорил Вильям.
 Иногда заходил Дмитрий, которому захотелось по­смотреть на их
достижения.
 -- Поразительно! -- восклицал он. Энтони, однако, так не думал.
 Шли недели, месяцы. Робот делал успехи, возмож­ности его становились
все больше по мере того, как в Меркурианский Компьютер вводили все более
слож­ные программы. (Вильям попробовал было говорить о Меркурианском
Компьютере как о мозге, но Энтони этого не допустил.) Но то, что получалось,
Энтони все-таки не устраивало.
 -- Это не годится, Вильям, -- сказал наконец Энто­ни. Накануне ночью он
не спал.
 -- Странно, -- ответил Вильям холодно. -- А я как раз собирался сказать
тебе, что мы, кажется, победили.
 Энтони с трудом сдержался. Напряженная работа, постоянное присутствие
Вильяма и неуклюжий робот -- это было больше, чем он мог вынести.
 -- Я собираюсь уволиться, Вильям. Бросить эту ра­боту. Извини... Ты ни
при чем.
 -- Конечно, при чем, Энтони.
 -- Дело не только в тебе, Вильям. Это провал. Мы не справимся с
задачей. Ты видишь, какой робот неуклю­жий, а ведь он на Земле, всего за
тысячу миль отсюда, сигнал проходит туда и обратно за доли секунды. Когда он
будет на Меркурии, передача сигнала займет мину­ты, эта задержка заложена в
Меркурианский Компью­тер. Надеяться, что робот будет работать -- безумие.
 Вильям сказал:
 -- Не уходи, Энтони. Ты не можешь уволиться сейчас. Я предлагаю послать
робота на Меркурий. Я уверен, что он готов.
 Энтони засмеялся громко и издевательски.
 -- Ты сошел с ума, Вильям.
 -- Нет. Ты, кажется, думаешь, что на Меркурии будет труднее, а это не
так. Труднее на Земле. Этот робот сконструирован в расчете на одну треть
земного притяжения, и в Аризоне он работает в условиях трой­ной нагрузки. Он
рассчитан на 400 градусов Цельсия, а работает при 30, он рассчитан на
безвоздушное про­странство, а работает в атмосфере.
 -- Робот имеет достаточно ресурсов, чтобы это пре­одолеть.
 -- Его механическая часть, безусловно, может это выдержать, а как
насчет Компьютера? Его взаимодей­ствие с роботом, который находится не в тех
условиях, для которых предназначен, затруднено... Пойми, Энто­ни, если ты
хочешь, чтобы компьютер был таким же сложным, как мозг, тебе придется
мириться с идиосин­кразией... Знаешь, давай сделаем так. Добьемся
совме­стными усилиями, чтобы робота послали на Меркурий. Экспедиция займет
шесть месяцев, а я на это время возьму отпуск. Ты избавишься от меня.
 -- А кто будет присматривать за Меркурианским Компьютером?
 -- К настоящему моменту ты знаешь, как он работа­ет, к тому же тебе в
помощь я оставлю двух своих парней.
 Энтони отрицательно покачал головой.
 -- Я не могу взять на себя ответственность за Ком­пьютер, и я не возьму
на себя ответственность за предложение послать робота на Меркурий. Он не
будет работать.
 -- Я уверен, что будет.
 -- Полной уверенности у тебя быть не может. А ответ­ственность на мне.
Именно я окажусь виноватым. Тебе-то ничего не будет.
 Позднее Энтони осознал, что это был решающий момент. Вильям мог бы
оставить все как есть. Энтони мог бы уволиться. И они потеряли бы все.
 Но Вильям сказал:
 -- Мне ничего не будет? Слушай, отец с матерью поступили так, как
поступили. Хорошо. Я сожалею об этом не меньше твоего, но дело сделано, и
есть нечто забавное в том, что получилось в результате. Когда я говорю об
отце, я имею в виду твоего отца тоже, и есть масса людей, которые могут
сказать о себе то же самое: братья, сестры, брат и сестра. А когда я говорю
"мама", я имею в виду твою маму, и есть масса людей, которые могут сказать
так же. Но я не знаю двух других людей, даже не слышал никогда о тех, у кого
были бы общие отец и мать.
 -- Я знаю, -- сказал Энтони мрачно.
 -- Да, но попробуй понять мою точку зрения, -- Вильям говорил
торопливо. -- Я гомологист. Я работаю с генетическими моделями. Ты
когда-нибудь задумывал­ся о наших генетических моделях? У нас общие
родители, значит, наши генетические модели похожи больше, чем любая другая
пара моделей на планете. Наши лица доказывают это наилучшим образом.
 -- Это я тоже знаю.
 -- Значит, если Проект заработает и ты прославишь­ся, это будет
означать, что твоя генетическая модель в высшей степени полезна для
человечества, следова­тельно, моя генетическая модель тоже... Неужели ты не
понимаешь, Энтони? У нас общие родители, у меня твое лицо, твоя генетическая
модель, значит, твоя слава и твой позор тоже мои. Они мои почти настолько
же, насколько и твои, а если мне достанется слава или позор, они твои почти
настолько же, насколько мои. Я не могу не быть заинтересован в твоем успехе.
У меня для этого больше оснований, чем у кого-либо на Земле, оснований чисто
эгоистических, таких эгоистических, какие только можно себе представить. Я
на твоей стороне, Энтони, потому что ты -- это почти я!
 Они долго смотрели друг на друга, и Энтони в первый раз не обращал
внимания на сходство лица, в которое он смотрел, со своим собственным.
 Вильям сказал:
 -- Поэтому давай попросим, чтобы робота послали на Меркурий.
 И Энтони сдался. После того как Дмитрий поддер­жал их требование -- в
конце концов, он давно этого ждал -- Энтони провел большую часть дня в
глубоких размышлениях. Потом он разыскал Вильяма и сказал:
 -- Послушай!
 Последовала длинная пауза, которую Вильям не пре­рывал.
 Энтони опять сказал:
 -- Послушай!
 Вильям терпеливо ждал. Энтони продолжал:
 -- Тебе совсем не надо уезжать. Я уверен, ты не хочешь, чтобы
Меркурианский Компьютер обслуживал кто-то другой, а не ты.
 Вильям спросил:
 -- Ты хочешь сказать, что сам намерен уехать?
 -- Нет, я тоже останусь.
 -- Нам не нужно много видеться.
 Весь этот разговор для Энтони был преодолением ощущения, будто его
душат. Горло сдавливало все силь­нее, но он уже справился с самой тяжелой
частью разговора.
 -- Мы не должны избегать друг друга. Не должны.
 Вильям неуверенно улыбнулся. Энтони не улыбнулся. Он повернулся и
быстро ушел.


 9

 Вильям поднял глаза от книги. Прошел уже месяц с тех пор, как он
перестал удивляться при виде входяще­го Энтони. Он спросил:
 -- Что-то не так?
 -- Кто знает? Они готовятся к мягкой посадке. Мер­курианский Компьютер
в боевой готовности?
 Вильям знал, что Энтони известно все о состояния Компьютера, но
ответил:
 -- К завтрашнему утру, Энтони.
 -- И нет никаких трудностей?
 -- Абсолютно.
 -- Тогда надо просто ждать мягкой посадки.
 -- Да.
 Энтони сказал:
 -- Что-нибудь будет не так.
 -- Ракетная техника давно осуществляет мягкие по­садки, и делает это
очень искусно. Все будет так, как надо.
 -- Столько работы впустую.
 -- Пока еще не впустую. И не будет впустую.
 Энтони вздохнул:
 -- Может быть, ты прав. -- Засунув руки глубоко в карманы, он побрел
прочь, но прежде чем коснуться дверного контакта, обернулся. -- Спасибо.
 -- За что, Энтони?
 -- За то, что утешаешь.
 Вильям криво улыбнулся, ему стало легче от того, что он сумел скрыть
свои чувства.


 10

 В критический момент весь персонал Проекта "Мер­курий" был на ногах. У
Энтони не было конкретных обязанностей, и он сидел у монитора, не сводя глаз
с экрана. Робот был приведен в действие, и от него стали поступать
визуальные сигналы.
 По крайней мере то, что появилось на экранах, было эквивалентом
визуальной информации, хотя не было видно ничего, кроме тусклого свечения,
-- вероятно, это было изображение поверхности Меркурия. Время от времени по
экрану пробегали тени, возможно, так выглядели неровности ландшафта. Энтони
трудно было судить о том, что происходит, по изображению на экране, но те,
кто находились у приборов, анализируя получаемые данные с помощью более
тонких методов, чем простое наблюдение невооруженным глазом, были спокойны.
И ни одна из маленьких красных лампочек, предвещающих опасность, не горела.
Энтони поймал себя на том, что наблюдает больше за наблюдателями, чем за
происходящим на экране.
 Ему следовало бы спуститься вниз, туда, где возле Компьютера находился
Вильям со своими помощника­ми. Компьютер будет включен только после мягкой
посадки. Энтони следовало бы... Но он не мог себя заставить.
 Тени побежали по экрану быстрее. Робот опускал­ся -- слишком быстро?
Конечно, слишком быстро!
 На экране появилось отчетливое пятно, при измене­нии фокуса оно стало
темнее, потом светлее, до Энтони донесся какой-то шум, и прошло несколько
долгих секунд, прежде чем он понял, что слышит слова: "Мяг­кая посадка!
Получилось!".
 Тихий разговор сменился возбужденным шумом. Все поздравляли друг друга,
а на экране произошло нечто, из-за чего голоса и смех внезапно оборвались,
как будто натолкнулись на стену молчания.
 Изображение на экране изменилось и стало четким. В ярком-ярком
солнечном свете, льющемся через тща­тельно защищенный фильтрами экран, они
увидели ска­лу, ослепительно белую с одной стороны, черную, как чернила, с
другой. Изображение сдвинулось вправо, потом влево, как будто пара глаз
посмотрела налево, а потом направо. На экране появилась металлическая рука,
было похоже, что робот рассматривает свое тело.
 Энтони первым понял, что происходит, и молчание нарушил его крик:
 -- Компьютер заработал!
 Ему самому показалось, что эти слова выкрикнул кто-то другой; он уже
бежал за дверь, вниз по ступень­кам, по коридору, а за спиной у него, как
волна, поднимался шум голосов.
 -- Вильям! -- закричал он, ворвавшись в комнату. -- Все отлично, все...
 Но Вильям поднял руку,
 -- Тс-с-с. Пожалуйста. Компьютер не должен испы­тывать сильных
ощущении, кроме тех, которые исходят от робота.
 -- Ты думаешь, он нас слышит? -- прошептал Эн­тони,
 -- Может быть, не знаю. -- В комнате, где нахо­дился Меркурианский
Компьютер, стоял свой монитор, поменьше. Изображение на экране постоянно
меня­лось: робот двигался.
 Вильям сказал:
 -- Робот пробует двигаться. Первые шаги и должны быть неуверенными.
Интервал между сигналом и отве­том семь минут.
 -- Но он явно ходит увереннее, чем в Аризоне. Тебе не кажется, Вильям?
-- Энтони крепко сжимал плечо Вильяма, тряс его, не отрывая глаз от экрана.
 Вильям ответил:
 -- Я уверен в этом, Энтони.

 Солнце догорело в контрастном черно-белом мире, мире белого солнца на
черном небе и белой каменистой земли, испещренной черными тенями. Сладкий
запах солнца исходил от каждого освещенного им квадратно­го сантиметра
металла, вступая в контраст с убивающей все запахи тенью на неосвещенной
стороне.
 Он поднял руку и посмотрел на нее, пересчитывая пальцы. Жарко, жарко,
жарко, -- загибая пальцы так, что они поочередно попадали в тень, он ощущал,
как тепло медленно уходит из них, и это изменение в осязании дало ему
почувствовать чистый, уютный вакуум.
 Но вакуум не был абсолютным. Он поднял руки над головой, вытянул их и с
помощью чувствительных дат­чиков на запястьях ощутил испарения -- легкое,
едва заметное прикосновение паров олова и свинца, проби­вающихся через
сильный запах ртути.
 Он ощутил более густые испарения, подымающиеся снизу, -- разнообразных
силикатов, имевших своеоб­разный привкус металлических ионов. Он медленно
переместил ногу по хрустящей спекшейся пыли и вос­принял изменения в
ощущениях как тихую и упорядо­ченную музыку.
 И надо всем -- Солнце. Он поднял глаза на него, большое, и толстое, и
яркое, и горячее и услышал его радость. Он видел протуберанцы, медленно
поднима­ющиеся над краями диска, и слышал потрескивание каждого из них и
другие счастливые голоса, звучащие над широким лицом Солнца. Когда он
включил свето­фильтры, затеняющие фон, потоки водорода, летящие вверх,
зазвучали как всплески мягкого контральто, он слышал приглушенный тонкий
свист разлетающейся ма­терии, в который врывался глубокий бас пятен, и
при­читания вспышек света, щелканье гамма-лучей и косми­ческих частиц,
похожее на звук шарика для игры в пинг-понг, а вокруг ощущалось мягкое,
пропадающее и снова появляющееся дыхание солнечного вещества, которое
подступало и отступало, повинуясь космическому ветру, приносящему
неповторимые, великолепные ощу­щения.
 Он подпрыгнул и медленно поднялся в воздух с легкостью, которая до сих
пор была ему незнакома, опустился и снова подпрыгнул, потом побежал,
прыг­нул, побежал снова, чувствуя, что его тело отлично приспособлено к
великолепному миру, раю, в котором он находился.
 После долгого странствия в полном одиночестве он наконец попал в рай.

 Вильям сказал:
 -- Все в порядке.
 -- Но что он делает? -- воскликнул Энтони.
 -- Все в порядке. Программа работает. Он проверял свои органы чувств.
Сделал визуальные наблюдения, включил фильтры и изучил Солнце,
проанализировал состав атмосферы и химическую природу почвы. Все системы
работают.
 -- Но почему он бегает?
 -- Я полагаю, это его собственная идея, Энтони. Если ты хочешь создать
компьютер такой же сложный, как мозг, ты должен смириться, что у него есть
свои идеи.
 -- Бегать? Прыгать? -- Энтони повернул к Вильяму встревоженное лицо. --
Он что-нибудь сломает. Ты можешь управлять Компьютером. Подави эти желания.
Пусть он перестанет.
 Вильям ответил резко:
 -- Нет. Не стану. Я пойду на риск того, что он причинит себе вред.
Разве ты не понимаешь? Он счаст­лив. На Земле, в нашем мире, он не мог
управлять собой. И вот он на Меркурии, его тело полностью приспособлено к
этим условиям, его к ним готовили сотни ученых. Это рай для него, позволь
ему наслаж­даться.
 -- Наслаждаться? Он же робот.
 -- Я не говорю о металлическом роботе. Я говорю о мозге, который
наконец-то живет той жизнью, для которой создан.
 Меркурианский Компьютер, безопасность которого оберегали толстое стекло
и сотни проводов, дышал и жил.
 -- Это Рэндалл попал в рай, -- сказал Вильям. -- Он попал в мир, ради
которою ушел в себя, отвергая этот. Он обрел мир, для которого его тело
идеально подходит, взамен мира, для которого его прежнее тело совсем не
подходило.
 Энтони с интересом вглядывался в экран:
 -- Кажется, он успокаивается.
 -- Конечно, -- сказал Вильям, -- он будет делать свою работу, и делать
ее превосходно, потому что он счастлив.
 Энтони улыбнулся и сказал:
 -- Неужели мы это сделали, ты и я? Слушай, пойдем к остальным, пусть
они повосхищаются нами, а, Вильям?
 Вильям удивился:
 -- Вместе?
 И Энтони крепко взял его за руку:
 -- Вместе, брат!

================


 Айзек Азимов
 СОЛЛИ


 Солли двигалась со стороны озера, я окликнул ее и помахал ей рукой. Дело
в том, что я всегда рад ее видеть. Я люблю их всех, но Солли - самая
красивая, можете мне поверить.
 Увидев меня, она двинулась быстрее, ничуть при этом не суетясь; она
ускорила ход ровно настолько, чтобы показать, как рада меня видеть.
 Я повернулся к человеку, стоящему рядом.
 - Это - Солли, - сказал я.
 Он улыбнулся и кивнул.
 Человека привела сюда миссис Гестер. Она сказала: "Это мистер Гелхорн,
Джейк. Вы помните, он писал, что хочет встретиться с вами". Но я,
разумеется, ничего не помнил. У меня миллион дел на Ферме, и единственное,
на что я не могу тратить время, - это почта. Для этого и была мне нужна
миссис Гестер. Она живет по соседству и не надоедает мне с каждой глупостью,
а самое главное, любит Солли и остальных, в отличие от многих других.
 - Рад вас видеть, мистер Гелхорн, - сказал я.
 - Раймонд Джордж Гелхорн, - сказал он и протянул мне руку. Он был
довольно высок, на полголовы выше меня, впрочем, и шире тоже. На вид ему
было вдвое меньше лет, чем мне, пожалуй, не более тридцати. У него были
черные прилизанные волосы с пробором и аккуратно подстриженные тонкие усики.
Скулы у него сильно выступали, и это было похоже на не очень тяжелый случай
свинки. На телевидении его бы взяли на роли негодяев, поэтому я и
предположил, что он не так уж плох.
 - Джекоб Фолкас. Чем могу быть полезен? - сказал я.
 - Если вы не возражаете, расскажите мне о Ферме, - попросил он.
 Я услышал, что Солли остановилась рядом, и не глядя протянул руку. Она
скользнула под нее, и ощущение твердой гладкой эмали крыла отозвалось теплом
у меня в ладони.
 - Приятная машина, - сказал Гелхорн.
 Ну что ж, так тоже можно было сказать. Солли - автомобиль с откидным
верхом, позитронным мотором Геннис-Кармтон и шасси марки Армад. У нее самые
чистые и самые красивые линии, какие мне когда-либо доводилось видеть у этой
модели. Вот уже пять лет, как она стала моей любимицей, и я сделал для нее
все, что я только мог придумать. С тех пор как она здесь, за ее рулем не
сидело ни одно человеческое существо.
 Ни разу!
 - Солли, - сказал я, нежно поглаживая ее. - Познакомься с мистером
Гелхорном.
 Ее мотор зашумел сильнее. В последнее время шум появился во всех моторах,
причем смена бензина ничего не дала. На этот раз, однако, Солли быстро
успокоилась.
 - У вас все машины имеют имена? - спросил Гелхорн.
 В его голосе звучало насмешливое изумление, а миссис Гестер не любит,
когда говорят, будто посмеиваясь над Фермой. Она резко ответила: "Конечно.
Ведь у каждой машины свое лицо, не так ли, Джейк? С закрытым верхом -
мужчины, с открытым - женщины".
 Гелхорн опять улыбался.
 - И содержите вы их в разных гаражах, мадам?
 Миссис Гестер негодующе закатила глаза.
 - А теперь, мистер Фолкас, мне хотелось бы знать, нельзя ли нам
поговорить наедине? - спросил Гелхорн.
 - Тогда пойдемте по этой дороге. Там есть скамейка.
 Мы направились туда. Миссис Гестер ушла. Солли неслышно двигалась за
нами.
 - Надеюсь, Солли не помешает вам? - спросил я.
 - Нисколько. Она ведь не сможет пересказать нашу беседу?
 Он засмеялся собственной шутке, поднял руку и провел ладонью по ветровому
стеклу.
 Солли резко увеличила скорость, и его рука отлетела назад.
 - Она не привыкла к незнакомым, - объяснил я.
 Мы сели на скамейку под большим дубом. Отсюда на той стороне маленького
озера была видна гоночная дорожка. Было тепло, и машины гоняли вовсю,
тридцать из них по крайней мере.
 - Ну, мистер Гелхорн, так зачем вам нужна информация?
 Но Гелхорн как раз озирался вокруг и вряд ли слышал вопрос. Наконец,
повернувшись ко мне, промолвил:
 - Это на самом деле поразительное место, мистер Фолкас!
 - Вы можете называть меня Джейком, так мне как-то привычнее.
 - Спасибо, Джейк. Сколько у вас здесь машин?
 - Пятьдесят одна. Каждый год мы получаем одну или две новые. Однажды нам
прислали сразу пять. И ни с одной за это время ничего не случилось. Они все
в форме. Даже пятнадцатая модель Мэт-омот. Один из первых автоматов и первая
машина у нас.
 Милый, старый Мэтью! Он почти не покидает гараж сейчас, но ведь на то он
и дедушка всех машин с позитронным мозгом. Это было еще в те дни, когда
слепые, паралитики и члены правительства были единственными, кто владел
автоматами. Но моим хозяином был Сэмсон Хэрридж, и у него было достаточно
денег, чтобы купить автомат. Я в то время был его шофером.
 Думая об этом, я чувствую себя стариком. Я-то ведь помню, что были
времена, когда ни у одной машины не хватало мозгов, чтобы самой найти дорогу
домой. Я управлял тогда мертвым грузом металла, которому нужна была рука
человека. И каждый год эти машины убивали десятки тысяч людей.
 Автоматика устранила все. Реакция позитронного мозга, конечно, быстрее
человеческого, не говоря уж о том, что людям выгоднее не управлять машиной.
Садишься, пробиваешь место назначения и предоставляешь везти себя куда надо.
 Конечно, они раз в десять дороже обычных машин, и не многие могут
позволить себе иметь их, но промышленность специализируется на выпуске
автобусов-автоматов. Вы можете в любое время позвонить компании, и через
минуту автобус будет у ваших дверей и довезет куда нужно. Приходится,
правда, ездить с теми, кому с тобой по пути, но в этом ведь нет ничего
плохого.
 Сэмсон Хэрридж тем не менее приобрел собственный автомат, и я отправился
поглядеть на него, как только он прибыл. Машина тогда еще не была для меня
Мэтью, и я не знал, что ей предстоит в один прекрасный день стать главной на
Ферме. Я знал только, что она оставит меня без работы, и ненавидел ее за
это.
 - Я больше не нужен вам, мистер Хэрридж? - спросил я.
 - Не бойтесь, Джейк, - сказал он. - Уж не думаете ли вы, что я доверю
свою жизнь этому новшеству? Вы остаетесь на своем месте.
 - Но ведь она работает сама, мистер Хэрридж, - сказал я. - Говорят, что
она чувствует дорогу, реагирует на препятствия, на людей, на другие машины,
помнит нужные маршруты.
 - Говорят... Нет! Вы все равно будете сидеть за баранкой. На всякий
случай.
 Забавно, как можно привязаться к машине. Скоро я уже звал ее Мэтью и
тратил на нее все свободное время. Позитронный мозг работает лучше, если
работает постоянно, а значит, бак надо держать полным, чтобы мотор
действовал днем и ночью. Прошло немного времени, и я уже безошибочно
определял, как чувствует себя Мэтью.
 Хэрридж тоже по-своему любил его. Впрочем, больше любить ему было некого.
Он пережил трех жен, пятерых детей и троих внуков. То, что после его смерти
усадьбу превратили в Ферму для старых машин со мною во главе и Мэтью -
первым ее обитателем, было естественным.
 Это стало моей жизнью. Я так и не женился. Быть женатым и относиться к
автоматам как следует - невозможно.
 Вначале газеты над всем этим потешались, потом перестали. Есть вещи, с
которыми не шутят. Может быть, вы не могли позволить себе купить автомат и,
может быть, никогда не сможете, но, поверьте мне, к ним привязываешься. Они
трудолюбивы, впечатлительны, и надо совсем не иметь сердца, чтобы плохо
относиться к ним. Так вот и получается: если у человека есть автомат и его
некому поручить, он поступает на Ферму.
 Все это я объяснил Гелхорну.
 - Пятьдесят одна машина, - сказал он. - Довольно большая сумма.
 - Первоначальная стоимость была пятьдесят тысяч за одну, - ответил я. -
Сейчас они стоят гораздо дороже: я кое-что сделал для них.
 - Ферма, должно быть, требует уйму денег?
 - Угадали. Прибыли она не приносит. Кроме того, налоги. Конечно, каждый
прибывающий автомат чего-то стоит. Но расходы тем не менее растут.
 - Вы потратили на это много лет жизни?
 - Разумеется, мистер Гелхорн. Тридцать три года.
 - И, по-моему, не много выиграли?
 - Я? Да что вы, мистер Гелхорн! У меня есть Солли и пятьдесят других.
Посмотрите на нее.
 Я ухмылялся. Я ничего не мог с собой поделать. Солли была так
ослепительна, что на нее было больно глядеть. Если ей случалось запылиться,
она сразу же принималась за работу - на свет появлялся распылитель и
разбрызгивал тергосоль по стеклу.
 - Никогда не видел, чтобы автомат проделывал такое, - заметил Гелхорн.
 - Еще бы, - сказал я. - Я специально установил это приспособление на
наших машинах. Они всегда протирают стекло сами, и очень любят чистоту, и
получают удовольствие от этой работы. У Солли я даже установил восковую
трубку. Она полирует себя каждый вечер до тех пор, пока не начнет сверкать:
можно бриться, глядясь в нее. Если бы наскрести денег, можно было бы
установить такие штуки для всех девочек. Эти машины с открытым верхом очень
тщеславны.
 - Могу вам посоветовать, как наскрести эти деньги, если хотите.
 - Это никогда не помешает. Но - как?
 - Неужели вам не понятно, Джейк? Вы сказали, любая из этих машин стоит
пятьдесят тысяч минимум. Бьюсь об заклад, большинство - даже больше
шестидесяти.
 - Ну и что?
 - А вы не думали о продаже?
 Я покачал головой.
 - Я боюсь, вы меня не поняли, мистер Гелхорн. Продавать я их не могу. Они
принадлежат не мне, а Ферме.
 - Так ведь деньги пойдут на Ферму.
 - Устав Фермы обеспечивает им постоянный уход. Машины нельзя продавать.
 - А как насчет моторов?
 - Не понимаю.
 Гелхорн уселся поудобнее, и голос его зазвучал доверительно:
 - Слушайте, Джейк. Я вам сейчас объясню. На частные автоматы, если они
достаточно дешевы, большой спрос.
 - Это не секрет.
 - Мотор составляет девяносто пять процентов их стоимости. Так? Я знаю,
где можно достать кузов, где можно продать автоматы за хорошую цену - по
двадцать или тридцать тысяч за дешевую модель, и по пятьдесят-шестьдесят за
лучшую. Все, что нужно мне, - это моторы. Понимаете?
 - Нет, не понимаю, мистер Гелхорн.
 Я понимал, но хотел дать ему возможность высказаться.
 - Ну ладно. У вас здесь пятьдесят одна машина. Вы, должно быть,
великолепный механик, и вам ничего не стоит снять мотор и поставить его на
другую машину, чтобы никто об этом не узнал.
 - Но это не очень этично!
 - Машинам это не повредит. Напротив. Используйте старые модели.
Используйте, например, старый Мэт-омот.
 - Минутку, минутку, мистер Гелхорн. Мотор и корпус машины не совсем
разные вещи. Они составляют единое целое. Эти моторы привыкли к своим телам.
В других машинах им будет не по себе.
 - А если я возьму ваш мозг и вложу его в тело молодого атлета? Вы ведь
уже не молоды. Если бы у вас была такая возможность, разве вы не хотели бы
стать вновь двадцатилетним? И именно это я предлагаю для некоторых из ваших
позитронных моторов.
 Я засмеялся:
 - Не очень-то это умно, мистер Гелхорн. Некоторые из наших машин стары,
но им гарантирован отличный уход. На них никто не ездит. Они предоставлены
сами себе. Они - в отставке, мистер Гелхорн. Не хотел бы я обладать телом
двадцатилетнего, если бы это означало, что мне придется до конца моих дней
рыть траншеи, не получая достаточно хлеба. Что ты думаешь об этом, Солли?
 Обе дверцы Солли осторожно открылись и закрылись.
 - Что это? - спросил Гелхорн.
 - Солли смеется.
 Гелхорн изобразил на лице улыбку. Он, кажется, решил, что я плоско шучу.
 - Ну, ближе к делу, Джейк. Машины созданы, чтобы на них ездить. Возможно
даже, что они несчастливы оттого, что никого не возят.
 - Солли пять лет никого не возит, и, на мой взгляд, она вполне счастлива,
- ответил я,
 - Посмотрим.
 Гелхорн поднялся и медленно направился к Солли.
 - Эй, Солли, как насчет того, чтобы прокатиться?
 Мотор Солли взревел. Она отъехала.
 - Не толкайте ее, мистер Гелхорн, - сказал я. - Она становится иногда
очень капризной.
 В ста ярдах от нас резвились два седана, потом остановились. Может быть,
они как-то по-своему наблюдали за нами, но я о них не беспокоился. Я не
спускал глаз с Солли.
 Гелхорн сказал:
 - Ну же, Солли.
 Он наклонился и нажал на ручку двери. Она, конечно, не поддалась.
 - Минуту назад она открывалась, - сказал он, обращаясь ко мне.
 - Замок автоматический. И у нее есть чувство собственного достоинства, -
ответил я.
 Гелхорн убрал руку, затем сказал медленно и раздельно:
 - У автоматов с чувством собственного достоинства не должно быть
открытого верха, - и, отойдя на три или четыре шага, быстро, так быстро, что
я не смог остановить его, разбежался и прыгнул в машину. При этом он
захватил Солли врасплох, потому что успел переключить зажигание.
 Мотор Солли впервые за пять лет заглох.
 Мне кажется, я что-то крикнул, но Гелхорн в это время щелкнул кнопкой
"Ручной" и вернул мотор к жизни. Солли ожила, но теперь она не была
самостоятельной.
 Гелхорн двинулся вверх по дороге. Седаны все еще стояли на месте.
 Один из них был Джузеппе с Миланской фабрики, другой - Стефен. Они почти
никогда не разлучались и, хотя на Ферме они недавно, знали, что здесь машины
обычно не имеют водителей.
 Гелхорн ехал прямо, и, когда до седанов дошло, что Солли не собирается
тормозить, что она не может затормозить, - было уже слишком поздно. Они
разъехались к краям дороги, и Солли молнией пронеслась мимо. Джузеппе
перелетел через забор и остановился за шесть дюймов от воды. Стефен выскочил
к поломанному столбу по другую сторону.
 Я вытащил его на шоссе, пытаясь определить степень повреждения, когда
подъехал Гелхорн.
 - Вот, - сказал он. - Ничего страшного.
 Я сдержал гнев.
 - Почему вы спихнули седанов? Могли бы обойтись без этого.
 - Я ожидал, что они уберутся.
 - Они и убрались, прямо в забор.
 - Виноват, Джейк, - сказал он. - Думал, что они подвижнее. Вы поймите,
мне приходилось ездить в автобусах и всего лишь два-три раза в автомобилях.
А Солли я вел впервые. Большая трата нервов. Я повторяю, нам достаточно
спустить цены на двадцать процентов, и мы получим девяносто процентов
прибыли.
 - А как мы ее поделим?
 - Пополам. И, учтите, за все отвечаю я.
 - Так. Я вас выслушал. Теперь моя очередь, - я заговорил громче, так как
был слишком взбешен, чтобы оставаться вежливым.
 - Я обдумал все, что мне надо было, и если я еще раз увижу вас здесь, я
вызову полицию.
 Он скривился.
 - Ну, что ж. Прощайте.
 - Миссис Гестер проводит вас. Запомните, мы видимся с вами в последний
раз.

 Увы, это оказалось не так. Я увидел Гелхорна два дня спустя. Вернее, два
с половиной дня, потому что был полдень, когда я увидел его впервые, и
немного после полуночи, когда мы встретились вновь.
 Я проснулся от света, пытаясь сослепу сообразить, что происходит.
Разглядев его, я сразу же все понял, хотя понимать, собственно говоря, было
нечего. В правой руке он сжимал автомат, и все, что ему оставалось сделать,
- это нажать чуть посильнее на курок.
 - Одевайтесь, Джейк, - приказал он.
 Я не шевельнулся и продолжал наблюдать.
 - Нет, мистер Гелхорн. Нет, пока вы не объясните, что вам нужно, да и
тогда вряд ли это чему-нибудь поможет.
 - Позавчера я предложил вам кое-что.
 - Мой ответ все тот же: нет.
 - Сейчас я не только предлагаю. Я приехал со своими людьми и с
автобусом-автоматом. Но первоначальное предложение еще в силе - можете
разобрать двадцать пять позитронных моторов. Все равно каких. Мы погрузим их
в автобус и увезем. Когда они будут в моих руках, я прослежу, чтобы вы
получили свою долю.
 - Это ваше окончательное слово, - спросил я, - не так ли?
 Похоже, что ему и в голову не приходило, что я издеваюсь над ним.
 - Окончательное, - ответил он. - Если вы будете упорствовать, мы сделаем
это сами. Я сам извлеку моторы, только возьму не половину, а все.
 - Разъединить позитронные моторы не так-то легко. Вы ведь не
робототехник, мистер Гелхорн. Да и если бы вы были им - вы же знаете, -
моторы собраны мною.
 - Знаю, Джейк. И, откровенно говоря, я не эксперт и могу испортить не
один, пока буду вытаскивать их. Потому я и намерен взять все. В конце концов
исправными могут оказаться только двадцать пять, причем первые пострадают
больше других. Пока не набью руку. И если я буду делать это сам, то начну с
Солли.
 - Мне не верится, что вы говорите это серьезно, мистер Гелхорн.
 - Совершенно серьезно, - заявил он и пустился в объяснения. - Если вы
согласитесь помочь мне, можете оставить себе Солли. Если нет, ей придется
плохо. Виноват... - он повернул автомат к себе и дунул в ствол, словно
прочищая его.
 - Ладно, я пойду с вами, но предупреждаю: вы попадете в беду, - сказал я.
 Это его развеселило. И все время, пока мы вместе спускались вниз, он тихо
посмеивался.
 Автобус-автомат стоял за гаражами. Рядом околачивались трое молодчиков.
Услышав наши шаги, они зажгли свои фонарики, и при их свете я смог
рассмотреть автобус. Модель не была старой, но, кажется, видала виды:
владельцы, верно, обращались с машиной, как с грудой металла. Мне почудилось
все же, что у автобуса была своя индивидуальность.
 - Я его привел. Подгоните автобус поближе и начнем, - скомандовал
Гелхорн.
 Один из его людей нагнулся, нажал на кнопку управления автобуса, и мы
двинулись по тропинке. Автобус нехотя полз сзади.
 Шум машин я услыхал ярдах в десяти от гаража. Он знаком мне, особенно в
лунные ночи, когда любая быстроходная машина мечтает о прогулке по
освещенному луной шоссе. В награду за хорошее поведение я иногда выпускаю
некоторые из них, но в общем-то это рискованно - округа наша большая, и
ночью нетрудно заблудиться. А я бы не хотел, чтобы в городе среди
бездельников возникли толки о пятидесяти машинах, которые не возят людей.
 Свет автоматически зажегся, как только мы вошли. Гелхорна шум, казалось,
не беспокоил, но остальным троим, видимо, было не по себе.
 - Черт возьми, они жгут бензин, - сказал один из них.
 - Они так устроены, - резко ответил я.
 - Не на сегодня, - сказал Гелхорн. - Выключите их.
 - Это не так просто, сэр.
 - Ну же!
 Я стоял неподвижно, Автомат в его руке был по-прежнему направлен мне в
грудь.
 - Мистер Гелхорн, - сказал я. - Я уже говорил вам, что с тех пор, как они
на Ферме, они привыкли к хорошему отношению и не потерпят другого.
 - У вас осталась одна минута, - сказал он. - Лекцию вы прочтете нам в
другой раз.
 - Я просто пытаюсь кое-что объяснить вам, пытаюсь объяснить, что мои
машины понимают, когда я говорю с ними. Позитронный мозг при наличии времени
и терпения может быть этому обучен. И мои машины обучены. Солли два дня
назад поняла ваше предложение. Вспомните: она засмеялась, когда я спросил,
что она думает. Она поняла также, что вы с ней проделали, как и те два
седана, которых вы растолкали. Остальные же просто знают, что надо делать в
таких случаях.
 - Слушайте, сумасшедший вы старик!..
 - Ладно, - кивнул я и повысил голос. - На них!
 Один из троих позеленел и закричал, но его голос утонул в гуле взвывших
одновременно моторов. Они гудели на одной ноте, и этот звук эхом дикого
металлического зова, вероятно, разносился далеко за стенами гаража. Две
машины двинулись вперед, не быстро, но безошибочно стремясь к цели. За ними
последовали еще две, затем еще две; они выезжали парами. Трое спутников
Гелхорна вздрогнули и попятились.
 - Осторожно, стена, - закричал я.
 Очевидно, эта мысль появилась у них до меня, и они бешено рванулись к
выходу.
 Я держал Гелхорна за локоть, но, думаю, что и без этого он не мог бы
двинуться. Его губы дрожали.
 - Вот почему мне не нужны ни электрические заборы, ни охрана, - сказал я.
- Мои машины охраняют себя сами.
 Гелхорн не отвечал. Но я хотел, чтобы он выслушал все.
 - Они будут преследовать ваших людей, - сказал я, - как тени, заезжая с
одной стороны и подталкивая с другой. Это будет продолжаться, пока они не
упадут без дыхания, полумертвые, ожидая, что машины наедут на них. Но этого
не случится. Они повернут назад.
 Его лицо исказилось от злости. Он поднял руку, в которой все еще сжимал
автомат.
 - На вашем месте я бы не стал, - заметил я. - Ведь одна машина здесь, с
нами.
 Не думаю, чтобы он заметил это раньше. Солли вернулась тихо. Шум ее
мотора был едва различим, хотя она и стояла рядом. Казалось, она сдерживала
дыхание.
 Гелхорн взвыл.
 Я сказал:
 - Пока я здесь, она вас не тронет. Но если вы меня убьете... Вы ведь
знаете, Солли вас недолюбливает...
 - Ну ладно, - крикнул он и, неожиданно завернув мне руку за спину и
скрутив ее так, что я едва устоял на ногах, поставил меня между собой и
Солли.
 - Следуйте за мной и не вздумайте вырываться, старина, а не то я выверну
вашу руку к чертовой бабушке, - рявкнул он.
 Мне пришлось покориться. Солли двигалась рядом, обеспокоенная, не зная,
что предпринять. Мне хотелось сказать ей хоть что-нибудь, но я не мог. От
боли я только постанывал сквозь зубы.
 Автобус Гелхорна все еще стоял возле гаража. Впихнув меня в него, Гелхорн
вскочил следом и захлопнул дверь.
 - Ну ладно, теперь поговорим серьезно, - заявил он.
 Я растирал руку, пытаясь вернуть ее к жизни и машинально, без всякой цели
рассматривал контрольный пункт управления.
 - Автобус-то восстановленный?
 - Ну и что? - ехидно отозвался Гелхорн. - Образец моей работы. Подобрал
шасси, нашел мозг, который можно использовать, и слепил из всего этого
автобус.
 Я взялся за панель и отодвинул ее в сторону.
 - Какого черта! Убирайтесь отсюда, - крикнул он, схватив меня за плечо.
 - Я ничего не собираюсь предпринимать, - успокоил я его. - Просто хочу
взглянуть на соединения в моторе.
 Времени это заняло немного. Когда я снова повернулся к нему, мой голос
дрожал от гнева:
 - Мерзкое вы животное, - крикнул я. - Какое право вы имели сами
устанавливать его? Почему вы не обратились к робототехнику?
 - По-вашему, я похож на сумасшедшего? - спросил он.
 - Даже если мотор краденый, вы не имели права так обращаться с ним. Я бы
и с человеком не посмел так обойтись! Подогнали, припаяли - и с рук долой!
Свинство какое!
 - Но он же работает?
 - Работает! Но каково это ему! Вы тоже смогли бы жить с мигренью и острым
артритом. Но это не очень-то весело. Машина страдает!
 - Заткнитесь! - Гелхорн глянул в окно на Солли, которая двигалась
вплотную с автобусом. - Мы будем далеко, прежде чем вернутся остальные, -
заметил он, убедившись, что двери и окна закрыты.
 - Что вам это даст?
 - Рано или поздно у ваших машин кончится бензин. Сами ведь они заряжаться
не могут? Тогда мы вернемся и закончим работу.
 - Меня будут искать. Миссис Гестер заявит в полицию.
 Казалось, он ничего не понимал. Автобус увеличил скорость, но Солли не
отставала. Гелхорн хихикнул:
 - Что она может мне сделать, пока вы здесь?
 Солли, казалось, поняла это. Она набрала скорость, обошла нас и исчезла.
 Автобус тащился по темной дороге, мотор гудел неспокойно. Гелхорн
притушил задний свет: зеленая фосфоресцирующая полоса слилась с лунной
дорожкой. За все время мы встретили две машины - ни сзади, ни спереди больше
никого не было.
 Стук дверей первым услышал я. В тишине быстрый и резкий, он раздался
сначала слева, затем справа. Рука Гелхорна дрожала, когда он нажал кнопку,
чтобы увеличить скорость. Из-за деревьев ударил сноп света. Другой нащупал
нас из-за ограды. На переходе, в четырех ярдах от нас послышался скрежет.
Какая-то машина пересекла нам путь.
 - По-моему, мы окружены, - сказал я. - Солли вернулась с остальными.
 Звук моторов стал слышнее. В нем появилось что-то новое, и мне вдруг
показалось, что мои машины переговариваются между собой.
 Шум позади все усиливался. Я оглянулся. Гелхорн бросился к отражателю.
Дюжина машин ровными рядами следовала за нами. Гелхорн вскрикнул и
захохотал. Я закричал:
 - Стойте! Остановите автобус!
 Потому что меньше чем в четверти мили от нас, ясно различимая, стояла
Солли, перегораживая нам путь своим стройным корпусом. Две машины бросились
влево, не отставая от нас и не давая автобусу свернуть. Но он и не собирался
сворачивать. Гелхорн нажал кнопку высшей скорости и, не отпуская палец,
заметил:
 - Спокойнее. Автобус раз в пять тяжелее, и мы просто отшвырнем ее с
дороги, как мертвого котенка.
 Я знал, что он на это способен. Автобус управлялся вручную, и его палец
был на кнопке. Я знал, что он сделает это. Опустив окно, я высунулся и
крикнул:
 - Солли! Уйди с дороги, Солли!
 Мой голос утонул в шуме. Вдруг меня бросило вперед, и я услыхал, как
Гелхорн выругался.
 - Что случилось? - спросил я его, но спрашивать было глупо. Мы
остановились - вот что случилось. Солли и автобус стояли на расстоянии пяти
футов друг от друга. Просто поразительно! На нее двигался вес раз в пять
больше, чем она сама, а она и не шелохнулась.
 - Он должен! Он обязан! - орал Гелхорн на ручной выключатель.
 - Не с таким мотором, эксперт вы этакий, - ответил я. - Любое из
сцеплений могло выйти из строя.
 Он готов был разорвать меня. В глотке у него что-то хрипело, волосы упали
на лоб. Он поднял автомат.
 - Это была последняя ваша консультация, старина. Я понимал опасность и,
прижавшись к двери, наблюдал за тем, как Гелхорн прицеливается. Но тут дверь
неожиданно открылась, я вывалился в нее вниз головой и ударился о землю. И
сразу же услышал, как дверь захлопнулась. Встав на колени, я увидел, что
Гелхорн безуспешно борется с окном, которое упорно не поддавалось. Потом он
прицелился в меня прямо через стекло, но так и не выстрелил, потому что
автобус рванулся, и Гелхорн отлетел назад. Солли исчезла с пути, и я увидел,
как мигающие огни автобуса стали удаляться от меня вдоль дороги.
Обессиленный, я все еще сидел прямо на земле, спрятав лицо в ладони и
пытаясь отдышаться, когда возле меня мягко остановилась машина.
 Это была Солли. Медленно открылась ее передняя дверь. За пять лет никто
не ездил в этой машине, если не считать Гелхорна, и я знал, как драгоценна
для нее была такая свобода. Я оценил ее великодушие и сказал:
 - Спасибо, Солли, но я возьму одну из новых машин.
 Но тут, сделав грациозный пируэт, Солли вновь появилась передо мной, и на
этот раз я не мог ее обидеть. Благодарный, я уселся в ее кабине, и через
полчаса мои мальчики и девочки доставили меня домой.
 А на следующий вечер миссис Гестер принесла мне газету с текстом вечерней
радиопередачи. Она была взволнована.
 - Это мистер Гелхорн. Человек, который приходил к вам, - сказала она.
 - Что с ним случилось? - спросил я, страшась ее ответа.
 - Его нашли мертвым, представляете? Мертвым в канаве.
 - Может быть, это не он, - пробормотал я.
 - Раймонд Джордж Гелхорн, - ответила она резко. - Таких совпадений не
бывает. Описания тоже сходятся. Боже, так глупо погибнуть. На его руках и
теле обнаружили следы шин. Хорошо, что это был автобус, не то они бы явились
сюда.
 - Это случилось поблизости?
 - Нет. Около Крокевилля. Прочитайте сами, если вам интересно.
 Когда она ушла, я схватил текст передачи. Сомнений не было. Врач
установил, что Гелхорн долго бежал и был в состоянии полнейшей
невменяемости. Я подумал: "Сколько же миль автобус гнался за ним, прежде чем
кончить эту игру".
 Конечно, в тексте ничего подобного не было. Автобус нашли, опознав его по
следам шин. Пытались вести расследование, чтобы установить владельца.
 Я прочитал передовицу. Это была первая дорожная катастрофа в штате за
последний год. Газета предостерегала против ручного вождения машин ночью.
 О людях Гелхорна не было сказано ни слова, и я был этому рад. По крайней
мере, ни одна из моих машин не превратила погоню в убийство.
 Вот и все. Я уронил газету. Гелхорн был настоящий преступник, по-зверски
относился к машинам, и я ни на минуту не сомневался в том, что он заслуживал
смерти. И все же мне было не по себе.
 С тех пор прошел месяц, но я до сих пор не могу выкинуть из головы то,
что случилось. Мои машины говорят между собой, - теперь я больше не
сомневаюсь в этом. Они словно поверили в свои силы и не пытаются этого
скрывать. Их моторы шумят и стучат постоянно.
 И разговаривают они не только между собой. Они разговаривают с машинами и
автобусами, которые приезжают на Ферму по делу. Как давно они это делают?
 И ведь их, должно быть, понимают. Автобус Гелхорна их понял, хотя и
продолжалось их знакомство не больше часу. Мне стоит закрыть глаза, как я до
сих пор вижу стрелу дороги, мои машины по обеим ее сторонам и их стук,
которым они пытаются втолковать автобусу, чтобы он выпустил меня и увез
Гелхорна.
 Велели ли ему мои машины убить Гелхорна или ему самому пришло это в
голову? - этого я не знаю и сейчас.
 Да и вообще - могут ли быть у машин такие мысли? Конструкторы говорят,
что нет. Но это в обычных условиях. А в необычных? Все ли можно
предусмотреть?
 С машинами обращаются плохо, и это известно всем.
 Очень плохо.
 Некоторые из них попадают на Ферму и наблюдают. Им рассказывают. Они
узнают, что есть машины, моторы которых никогда не останавливают, за рулем
которых никто не сидит, к желаниям которых прислушиваются.
 Потом они разъезжаются по свету и рассказывают об этом другим. Может
быть, сведения эти распространяются быстро? Может быть, машинам начинает
казаться, что во всем мире должно быть так, как на Ферме. Они ведь не
понимают, и вы не можете ждать от них понимания.
 На земле миллионы, десятки миллионов машин.
 Если в них укрепится мысль, что они рабы, что им надо как-то бороться...
Если они начнут мыслить, как автобус Гелхорна?..
 Может быть, это случится уже после моей смерти. Но ведь и тогда они будут
вынуждены оставить в живых некоторых людей, чтобы было кому ухаживать за
ними. Они ведь не станут убивать всех нас подряд.
 Каждое утро я просыпаюсь с мыслью: "Может быть, сегодня!"
 И теперь я уже не получаю того удовлетворения от своей работы, как
прежде. В последнее время я заметил, что начинаю избегать даже Солли.


