
Айзек Азимов. Бильярдный шар


 --------------
 Журнал "Вокруг света". Пер. - В.Тельников.
 
 --------------


 Джеймс Присс - пожалуй, мне бы следовало сказать профессор Джеймс
Присс, хотя каждому, наверное, и без этого титула ясно, о каком Приссе
идет речь, - всегда говорил медленно.
 Это я точно знаю. Мне довольно часто случалось брать у него интервью.
Величайший был ум после Эйнштейна, но срабатывал всегда медленно. Присс и
сам признавал это. Возможно, дело было в том, что Присс обладал таким
гигантским умом, который просто не мог быстро работать.
 Бывало, Присс что-нибудь скажет в медлительной рассеянности, затем
подумает, затем добавит что-то еще. Даже к самым тривиальным вопросам его
огромный ум подступался нерешительно, касался одной стороны проблемы,
потом - другой.
 "Встанет ли завтра солнце? - представлял я ход его размышлений. - А что
мы подразумеваем под словом "встанет"? Можно ли с уверенностью сказать,
что "завтра" наступит? Не является ли в этой связи "солнце" понятием
двусмысленным?"
 Добавьте к его манере речи вежливое выражение лица, довольно бледного,
с глазами, взгляд которых не выражал ничего, кроме нерешительности, седые
волосы - жидкие, но аккуратно причесанные, деловой костюм всегда
старомодного покроя и вы получите полное представление о профессоре
Джеймсе Приссе - человеке, склонном к уединению и совершенно лишенном
личного обаяния.
 Вот почему никому и в голову не пришло заподозрить его в убийстве. И
даже я сам не очень-то уверен. Как бы там ни было, он действительно думал
медленно, всегда думал слишком медленно. Можно ли предположить, чтобы в
один из критических моментов он вдруг ухитрился подумать быстро и сразу
привести мысль в исполнение?
 Впрочем, это неважно. Если он и совершил убийство - ему удалось выйти
сухим из воды. Теперь уже поздно ворошить это дело, и я бы вряд ли сумел
чего-нибудь добиться, даже несмотря на то, что решил опубликовать этот
рассказ.


 Эдвард Блум учился с Приссом на одном курсе и, так уж сложились
обстоятельства, постоянно с ним сотрудничал. Они были ровесниками и в
равной мере убежденными холостяками, но зато во всем остальном являли
собой полную противоположность.
 Блум - стремительный, яркий, высокий, широкоплечий, с громовым голосом,
дерзкий и самоуверенный. Мысль Блума, как метеор с его внезапностью и
неожиданностью полета, била в самую точку. В отличие от Присса Блум не был
теоретиком - для этого ему недоставало ни терпения, ни способности
сосредоточить напряженную работу ума на изолированной абстрактной
проблеме. Он это сам признавал и, даже больше того, похвалялся этим.
 Чем он действительно обладал, так это сверхъестественной способностью
увидеть возможности практического применения теории. В холодной гранитной
глыбе науки он умел увидеть - казалось, без малейшего усилия - сложную
схему удивительного изобретения. Глыба распадалась, и оставался шедевр
человеческой мысли.
 Это всем известно, и не будет преувеличением сказать, что все созданное
Блумом всегда работало, патентовалось и приносило прибыль. К тому времени,
когда ему исполнилось сорок пять лет, он стал одним из богатейших людей в
мире.
 При всей многогранности талантов Блума-Практика, пожалуй, ярче всего
его фантазия воспламенялась идеями Присса-Теоретика. Самые выдающиеся
изобретения Блума были построены на величайших откровениях мысли Присса,
и, в то время как Блум утопал в богатстве и имел мировую славу, имя Присса
пользовалось феноменальным признанием лишь среди его коллег.
 И естественно, нужно было ожидать, что, когда Присс создал теорию Двух
Полей, Блум немедленно приступил к созданию первой в мире
антигравитационной установки.
 Мое задание состояло в том, чтобы найти в теории Двух Полей интересное
для простых смертных подписчиков "Теле-Ньюс пресс", а этого можно
добиться, лишь имея дело с живыми людьми - не с абстрактными теориями.
Задача была не из легких, поскольку мне предстояло брать интервью у
профессора Присса.
 Само собой разумеется, что я собирался задавать вопросы о возможностях
применения антигравитации - это интересовало весь мир, - а не о теории
Двух Полей, которую никто не мог понять.
 - Антигравитация? - Присс поджал свои бледные губы и задумался. - Я не
вполне уверен, что это возможно или когда-нибудь окажется возможным. Я еще
не... добился окончательного результата, который меня бы удовлетворил.
Пока не могу сказать, имеет ли уравнение Двух Полей определенное решение,
хотя, несомненно, оно должно было бы его иметь, если бы... - И он
погрузился в размышления.
 Пришлось слегка кольнуть его.
 - Блум заявил, что считает вполне возможным создать антигравитационную
установку.
 Присс кивнул головой.
 - Да, и это очень любопытно. До сих пор Эд Блум проявлял фантастическую
способность увидеть далеко не очевидное. У него необыкновенный ум. Вот что
сделало его весьма богатым человеком.
 Присс принимал меня у себя дома. В таких квартирах живут люди среднего
достатка. Я не мог не поглядывать по сторонам. Богатым Присс не был.
 Не думаю, чтобы он читал мои мысли. Просто он перехватил мой взгляд.
Мне кажется, он и сам подумал о том же.
 Богатство редко бывает наградой настоящего ученого. И он об этом не
особенно жалеет.
 Возможно, так оно и есть, подумал я. Присс имел свою награду - особую.
Он третий человек за всю историю, кто получил две Нобелевские премии, и
пока единственный, кому удалось их получить за достижения в области науки
без соавторов. Ему здесь не на что жаловаться. И хотя он не был богатым,
бедным его тоже не назовешь.
 Но в голосе Присса не чувствовалось удовлетворения. Возможно, не только
потому, что его раздражало богатство Блума; причиной могло быть и то, что
слава Блума обошла весь мир, и то, что, куда бы Блум ни приехал, его
чествовали повсюду, в то время как Присс вне стен научных конференц-залов
и университетских клубов был мало кому известен.
 Не знаю, можно ли было прочесть эти мысли в моих глазах или догадаться
о них по тому, как я морщил лоб, но только Присс продолжал:
 - Однако, как вам, наверно, известно, мы с ним друзья. Раз, а то и два
в неделю мы сходимся за бильярдным столом. И каждый раз я его обставляю.
 (Это заявление я опустил из текста интервью. На всякий случай я
обратился за уточнением к Блуму, который в ответ разразился пространным
контрзаявлением, начинавшимся словами: "Иногда он обыгрывает меня в
бильярд. Этот старый осел...", и далее Блум совсем перешел на личности. Ни
один из них не был новичком в этой игре. Мне как-то довелось
присутствовать на одной из их партий - это было после заявления и
контрзаявления, - и я могу сказать, что оба они орудовали киями с
профессиональным апломбом. Более того, они сражались "насмерть", и во
время игры я не заметил и намека на дружеские отношения.)
 - Не откажите в любезности сделать предсказание относительно того,
удастся ли Блуму создать антигравитационную установку?
 - Вы, по-видимому, хотите, чтобы я поставил свое имя на карту? Гм-гм.
Ну что ж, давайте подумаем вместе, молодой человек. Только что мы
подразумеваем под антигравитацией? Наша концепция гравитации основана на
общей теории относительности Эйнштейна, которой вот уже сколько лет, но
которая тем не менее в своих пределах остается незыблемой. Для
наглядности...
 Я вежливо слушал. Мне уже приходилось выслушивать его рассуждения на
эту тему, но, если я хотел выудить для себя что-нибудь ценное, нужно было
не мешать ему самому пробраться сквозь дебри теории.
 - Для наглядности, - сказал он, - представим себе вселенную в виде
абсолютно плоского, не имеющего толщины листа сверхгибкой и сверхпрочной
резины. Если определить массу как нечто взаимосвязанное с весом - подобно
тому, как это имеет место на поверхности Земли, то тогда нужно ожидать,
что любая масса, оказавшаяся на листе резины, продавит в нем лунку. Чем
больше масса, тем больше будет такая лунка.
 В реальной вселенной, - продолжал он, - бесконечное множество
всевозможных масс, и наш резиновый лист, соответственно, должен быть весь
испещрен лунками разной глубины. Любой объект, катящийся по нашему листу,
на своем пути будет постоянно проваливаться в эти лунки и, выскакивая из
них, менять скорость и направление движения. Эти изменения мы можем
интерпретировать как демонстрацию существования гравитационных сил. Если
путь движущегося объекта проходит достаточно близко от центра лунки, то
при достаточно малой скорости объект как бы окажется в ловушке и начнет
вращаться в лунке по эллипсу. При отсутствии трения он будет там вращаться
вечно. Другими словами, то, что Исаак Ньютон считал силой, Альберт
Эйнштейн определил как геометрическое искривление пространства.
 Здесь Присс сделал паузу. Он говорил довольно гладко - для себя, пока
речь шла о том, что ему уже не раз приходилось объяснять. Но теперь он
точно начал продвигаться на ощупь.
 - Итак, - сказал он, - пытаясь создать антигравитацию, мы тем самым
пытаемся изменить геометрию вселенной. Или, если вернуться к нашей
метафоре, пытаемся разгладить лунки на резиновом листе. Допустим, что нам
удалось забраться под некую массу и, подняв ее над собой, удерживать в
таком положении, чтобы не дать ей выдавить лунку. Если таким образом
разгладить наш резиновый лист, будет создана вселенная - или хотя бы часть
ее, где гравитация не существует. Катящийся объект на своем пути мимо
массы, которая не образует лунки, уже не изменит направления своего
движения, и в этом случае мы могли бы сказать, что масса не создает
гравитационных сил. Для того чтобы создать антигравитацию на Земле, нам
пришлось бы найти массу, равную массе Земли и, так сказать, подвесить эту
массу над головой.
 Я перебил его:
 - Но согласно вашей теории Двух Полей...
 - Совершенно верно. Общая теория относительности не дает нам указаний
на то, как свести гравитационное и электромагнитное поле к единой системе
уравнении. На эту систему, которая позволила бы создать универсальную
теорию поля, Эйнштейн потратил полжизни и ничего не добился. Неудача
постигла и всех его последователей. Я же начал с предположения, что эти
два поля не могут быть сведены в единую систему, и пришел к выводам,
которые я и попытаюсь вам объяснить - разумеется, в грубом приближении - с
помощью все той же метафорической вселенной.
 Наконец, хотя я не был в этом уверен, мы добрались до того, чего мне
еще не приходилось слышать.
 - Ну и как она будет выглядеть? - спросил я.
 - Допустим, что вместо того, чтобы поднимать массу, мы уплотним резину,
сделаем ее менее эластичной. Она бы сжалась - во всяком случае, на
ограниченном участке - и стала бы ровнее. Гравитационные силы тогда стали
бы меньше, и то же самое произошло бы с массой, поскольку в нашей модели
вселенной и масса и гравитация являются одним и тем же феноменом. Если бы
нам удалось разгладить весь резиновый лист, гравитация тотчас бы исчезла
вместе с массой.
 При определенных условиях электромагнитное поле могло бы
противодействовать гравитационному и тем самым вызвать эффект уплотнения
ткани вселенной, покрытой лунками. Электромагнитное поле гораздо сильнее
гравитационного, и, следовательно, первое могло бы возобладать над вторым.
 - Но, как вы сказали, - неуверенно проговорил я, - при определенных
условиях. Можно ли создать такие условия?
 - А вот этого я как раз и не знаю, - медленно и задумчиво ответил
Присс. - Если бы вселенная действительно была листом резины, ее плотность,
чтобы она могла нейтрализовать действие массы, должна выражаться
бесконечно большой величиной. И если это справедливо и для реально
существующей вселенной, понадобилось бы электромагнитное поле,
напряженность которого также выражается бесконечно большой величиной, а
это означало бы, что антигравитация невозможна.
 - Но Блум утверждает...
 - Да, конечно, я могу себе представить, что утверждает Блум. Он
надеется, что достаточно и электромагнитного поля, напряженность которого
выражается конечной величиной, если только использовать напряженность
должным образом. Но каким бы искренним ни был Блум, - губы Присса дрогнули
в легкой усмешке, - его нельзя считать непогрешимым. Он... по окончании
колледжа он даже не сумел защитить диплома - вам это известно?
 Я было собрался ответить, что мне это известно. Наверное, все знали. Но
в голосе Присса прозвучало такое воодушевление, что я взглянул на него и,
надо сказать, сделал это вовремя: его глаза светились от восторга, словно
он впервые поведал эту новость. И я многозначительно кивнул, как будто
собирался приберечь эти ценные сведения на будущее.
 - То есть вы хотите сказать, профессор, - я снова поддел его, - что
Блум, по-видимому, не прав и создать антигравитацию невозможно?
 Помедлив, Присс кивнул и ответил:
 - Разумеется, мне представляется возможным ослабить гравитацию, но если
под антигравитацией понимать лишь поле с нулевой гравитацией, то есть
отсутствие гравитации в любом сколь угодно большом участке пространства, -
как я подозреваю, антигравитация, что бы там ни говорил Блум, невозможна.
 До некоторой степени это было тем, за чем я пришел.
 Месяца три после этого мне не удавалось попасть к Блуму, и, когда я,
наконец, увидел его, он был в скверном настроении. Как только стало
известно заявление Присса, Блум пришел в ярость. Он тут же заверил
общественность, что непременно пригласит Присса на демонстрацию
антигравитационной установки, когда она будет создана, и даже попросит его
принять участие в самой демонстрации. Нескольким репортерам - меня, к
сожалению, среди них не было - удалось где-то настичь Блума, и они
попросили его дать дополнительные разъяснения.
 - Я не сомневаюсь, что создам антигравитационную установку, - сказал
он. - Может быть, уже скоро. Вы тоже получите возможность там
присутствовать, как и любой, кого пресса сочтет нужным прислать. И
профессор Джеймс Присс тоже там будет - как представитель теоретической
науки, и после демонстрации ему представится удобный случай приспособить
теорию для объяснения совершившегося факта. Я уверен, что он это сделает
мастерски и убедительно покажет, почему меня совершенно случайно не
постигла неудача. Он мог бы заняться этим сейчас, чтобы не терять времени,
но, как я полагаю, сейчас он не станет этим заниматься.
 Все было сказано достаточно вежливо, но в быстром потоке его слов
слышалось рычание.
 И тем не менее они с Приссом продолжали время от времени сражаться за
бильярдным столом и при встречах оба держались с исключительным
достоинством. По их отношению к представителям прессы можно было
безошибочно судить о том, насколько успешно продвигалась работа Блума. Он
отвечал отрывисто и даже становился раздражительным, в то время как Присс
пребывал в прекрасном расположении духа.
 Когда в ответ на мои многочисленные просьбы Блум, наконец, согласился
дать интервью, я подумал, что это может означать лишь одно: перелом в
настроении Блума. Признаться, я мечтал о том, чтобы он мне первому объявил
о своей окончательной победе.
 Мои предположения оказались ошибочными. Он принял меня у себя в
кабинете при "Блум Энтерпрайзис" на севере штата Нью-Йорк. Это был
восхитительный уголок, расположенный достаточно далеко от населенных
районов, с культурным ландшафтом, а сами корпуса по занимаемой площади
ничуть не уступали промышленному предприятию довольно крупных размеров.
Эдисон, даже находясь в зените славы, не добивался таких феноменальных
успехов, как Блум.
 Но Блум не был в хорошем настроении. Он буквально ворвался в кабинет -
с опозданием на десять минут, рыкнул, проходя мимо стола своей секретарши,
и едва удостоил меня кивком. Его рабочий пиджак был расстегнут.
 Стремительно бросившись в кресло, он сказал:
 - Очень сожалею, что заставил вас ждать, но в моем распоряжении
оказалось гораздо меньше времени, чем я надеялся.
 Блум был прирожденным актером и прекрасно знал, как важно уметь
завоевать расположение прессы, но я чувствовал, что в эту минуту ему
приходилось делать огромное усилие, чтобы не нарушить свой принцип.
 Я высказал очевидное предположение:
 - Как я догадываюсь, сэр, ваши последние опыты окончились неудачей?
 - Кто вам это сказал?
 - Мне кажется, что это общеизвестно, сэр.
 - Нет, это не так. Никогда не говорите таких вещей, молодой человек. Не
существует общеизвестного, когда речь идет о том, что происходит в моих
лабораториях и мастерских. Вы сослались на мнение профессора, не так ли? Я
имею в виду профессора Присса.
 - Нет, просто я...
 - Вы, конечно, вы. Разве не вам одному он заявил, что антигравитация
невозможна?
 - Его утверждение не было столь категоричным.
 - Его утверждения никогда не кажутся категоричными, но для него оно
было достаточно категоричным, хотя и не таким гладким, каким я сделаю его
проклятый резиновый лист - умру, но сделаю.
 - Не означают ли ваши слова, мистер Блум, что вы уже близки к успеху?
 - А вы что, не знаете? - в его голосе заклокотала ярость. - Должны были
бы сами знать. Разве на прошлой неделе вы не присутствовали на
демонстрации моей опытной установки?
 - Я присутствовал.
 Значит, дела у Блума не слишком хороши - он бы не стал на это
ссылаться. Установка работала, но до мировой сенсации было далеко. Ему
удалось создать зону пониженной гравитации между полюсами магнита.
 Сделано это было очень искусно. Для исследования пространства между
полюсами Блум использовал весы Мессбауэра. Если вам никогда не приходилось
видеть работу этого прибора, представьте себе интенсивный монохроматичный
пучок гамма-лучей, проходящих через поле пониженной гравитации. Под
воздействием гравитационного поля частота гамма-излучения изменится - на
незначительную величину, но ее можно измерить - и тогда, если каким-либо
образом менять напряженность поля, соответственно будет меняться частота.
Это чрезвычайно тонкий метод изучения гравитационного поля, и он себя
великолепно оправдал. Не осталось никаких сомнений в том, что Блуму
удалось уменьшить тяжесть.
 Но... все это уже было сделано другими. Правда, Блум придумал схему,
которая в высшей степени упростила получение такого эффекта, - его
изобретение, как всегда, оказалось гениальным и было должным образом
запатентовано, - и утверждал, что с помощью его метода антигравитация из
предмета, представляющего чисто научный интерес, станет практическим делом
с промышленным применением.
 Возможно. Однако работа еще не была завершена, и в таких случаях Блум
не имел обыкновения подымать шум. Он бы и теперь не изменил своему
правилу, если бы его не подстегнуло заявление Присса.
 - Насколько я понял, - сказал я, - вам удалось уменьшить ускорение
свободного падения до 0,82 "g", что значительно превышает результат,
достигнутый прошлой весной в Бразилии.
 - И это все? А вы сравните затраты энергии в Бразилии и здесь, у меня,
и переведите разницу в уменьшении гравитации на киловатт-час. Вы будете
поражены.
 - Но ведь все дело в том, чтобы добиться нулевого "g" - нулевого поля
тяготения. Вот что профессор Присс считает невозможным. Все согласны, что
простое уменьшение напряженности поля не такой уж великий подвиг.
 Блум стиснул кулаки. По-видимому, в этот день главный эксперимент
окончился неудачей, и Блум был раздосадован сверх всякой меры. Он терпеть
не мог, когда ему затыкают рот теорией.
 - От этих теоретиков можно рехнуться, - проговорил он. Это было сказано
тихим, бесстрастным голосом, точно у Блума вымогали такое признание, пока
он, наконец, не сдался, и теперь ничего не оставалось, как высказаться
начистоту, к каким бы последствиям это ни привело. - Присс получил двух
Нобелей за возню с несколькими уравнениями, но как он их использовал?
Никак! А я уже кое-чего добился с их помощью и добьюсь еще большего,
нравится это Приссу или нет. Люди будут помнить меня. И мне достанется
слава. А он пусть себе носится со своим чертовым званием профессора, двумя
премиями и университетскими почестями. Он мне смертельно завидует,
завидует всему, что я получаю за претворение своих замыслов. Он может
только мечтать об этом. Как-то я сказал ему - вы знаете, мы с ним играем в
бильярд...
 Вот тут-то я и процитировал ему заявление Присса по поводу бильярда и
сразу же получил контрзаявление Блума. Оба эти заявления я не стал
опубликовывать. Ведь это такие мелочи!
 - Мы играем в бильярд, - сказал Блум, когда немного поостыл, - и я
нередко выигрываю. У нас довольно дружеские отношения. Мы же, черт подери,
приятели по колледжу, хотя как нам удалось пройти через все эти муки, ума
не приложу. Конечно, в физике и математике Присс был силен, ничего не
скажешь, но все гуманитарные предметы, помнится мне, он сдавал по
нескольку раз - пока над ним не сжалятся.
 - Но ведь в конце концов вы оба защитили диплом, да, мистер Блум?
 С моей стороны это была явная провокация. Я наслаждался его
неистовством.
 - Я забросил защиту, чтобы заняться делом, будь он проклят, этот
диплом! В колледже я успевал по второму разряду, причем это был сильный
разряд - не думайте! Вы слышите меня? А к тому времени, когда Присс
получил доктора, я уже трудился над своим вторым миллионом.
 - Как бы то ни было, - в голосе Блума явно слышалось раздражение, - мы
играем в бильярд, и однажды я сказал ему: "Джим, простым людям никогда не
понять, почему вы дважды лауреат Нобелевской премии. Ведь это я добился
практических результатов. Так зачем вам нужны обе премии? Отдайте мне
одну!" Присс помолчал, натер кий мелом и ответил, как всегда жеманясь,
тихим голосом: "У вас два миллиона, Эд. Отдайте мне один". Как видите,
деньги для него важны.
 - Я понимаю это так, что и вы не против Нобелевской премии? - спросил
я.
 Мне показалось, что он прикажет вышвырнуть меня вон, но этого не
произошло. Он захохотал, размахивая руками так, словно перед ним стояла
доска и он что-то стирал с нее.
 - Ну, давайте забудем все, что я сказал. Это придется опустить из
интервью. Да, так вам нужно мое заявление? Прекрасно. На сегодня дела
обстоят неважно, и я малость вышел из себя, но скоро все прояснится. Мне
кажется, я знаю, где ошибка. А если нет - узнаю. Итак, вы можете сказать,
что, по моему мнению, электромагнитное поле бесконечно большой
напряженности не понадобится. Мы разгладим этот лист резины. Мы добьемся
нулевой гравитации. А когда это будет сделано, я устрою демонстрацию -
потрясающую, какой еще никто и никогда не видел - исключительно для прессы
и для профессора Присса. Вы лично тоже получите приглашение. И можете
добавить, ждать осталось недолго. Договорились?
 - Договорились!
 После этого я встречался с ними еще несколько раз. Мне даже удалось
поприсутствовать на их партии в бильярд. Как я уже говорил, оба они были
классными игроками.
 Но приглашение на демонстрацию еще долго не приходило. Я получил его
почти через год, но, пожалуй, было бы несправедливо за это упрекать Блума.
 Я получил особое приглашение с тиснеными буквами, в программе которого
первым пунктом стоял час коктейлей. Блум ничего не делал наполовину, и он
собирался полностью расположить к себе всех репортеров. Была также
заказана трансляция по стереовидению. Очевидно, Блум не испытывал никаких
сомнений: во всяком случае, он был в себе уверен настолько, что отважился
на трансляцию эксперимента по всей планете.
 Я позвонил профессору Приссу, чтобы удостовериться, что и он получил
приглашение. Он его получил. Наступила пауза, лицо профессора на экране
видеотелефона выражало мрачную озабоченность.
 - Балаган не место для рассмотрения серьезных научных проблем. Я не
одобряю этой затеи Блума.
 Я опасался, что он намерен отклонить приглашение, а без Присса вся
ситуация оказалась бы гораздо менее драматичной. Но затем он, по-видимому,
решил, что ему нельзя позволить себе сыграть труса на глазах у всего мира.
С явным отвращением он сказал:
 - Впрочем, разве можно считать Блума настоящим ученым? Не стоит лишать
его праздника. Я приду.
 - Считаете ли вы, что мистеру Блуму удалось добиться нулевой
гравитации, сэр?
 - Гм... Мистер Блум прислал мне копию чертежа своей установки... и я
не... вполне уверен... Возможно, ему удалось... гм... если... он говорит,
что удалось. Конечно... - последовала долгая пауза. - Я думаю, мне будет
очень любопытно увидеть это собственными глазами.
 Это было очень любопытно и мне и многим другим.
 Постановка была безупречной. Под нее отвели целый этаж главного здания
"Блум Энтерпрайзис" - того самого здания, которое стоит на вершине холма.
Там были и обещанные коктейли, и восхитительный набор изысканных закусок,
и праздничная иллюминация, и приглушенная музыка, а сам Блум -
безукоризненно одетый, веселый и даже озорной в меру приличия - являл
собой радушного хозяина, в то время как гостей обслуживали вежливые и
ненавязчивые лакеи. Это было торжество веселой добросердечности.
 Джеймс Присс опаздывал, и я видел, что Блум, то и дело поглядывавший на
дверь, начал понемногу мрачнеть. Но тут появился Присс, который точно
электромагнит создавал вокруг себя поле бесцветности и уныния,
неподдающееся воздействию веселого шума и абсолютного великолепия. (У меня
не нашлось более точных слов - их просто невозможно было найти, хотя,
впрочем, это могло быть и из-за того, что во мне самом полыхали две порции
мартини.)
 При виде Присса Блум мгновенно расцвел. Он стрелой промчался через
толпу, схватил Присса за руку и буквально поволок его к бару.
 - Джим! Рад вас видеть. Что будете пить? Черт, я уже совсем собрался
все отложить. Ведь нам не обойтись без вас, звезды первой величины! - Он
стиснул руку Присса, - Всеми своими успехами мы обязаны вашей теории. Мы,
простые смертные, и шагу ступить не могли бы без вас, совсем немногих,
чертовски немногих, которые указывают нам путь.
 Блум говорил с энтузиазмом, он источал признательность, потому что
теперь он мог себе это позволить. Он возносил Присса до небес.
 Присс пытался отказаться от выпивки и что-то пробормотал себе под нос,
но в его руку уже втиснули стаканчик, и Блум возвысил свой громовой голос
до предела:
 - Джентльмены! Минуточку внимания! Я поднимаю тост за профессора
Присса, за этот величайший ум со времен Эйнштейна, дважды лауреата
Нобелевской премии, создателя теории Двух Полей и вдохновителя
эксперимента, который нам сейчас предстоит увидеть, хотя профессор и
считал, что установка работать не будет, и имел мужество заявить об этом
публично.
 На его лице промелькнула усмешка, а Присс стал мрачнее, чем можно себе
вообразить.
 - Но теперь, когда профессор Присс здесь, с нами, - продолжал Блум, - и
мы подняли наш тост, перейдем к делу. Прошу за мной, джентльмены!


 Помещение для демонстрации было выбрано еще удачнее, чем в прошлый раз.
Лаборатория находилась на последнем этаже. В антигравитационной установке
использовались различные магниты - готов поклясться, еще меньших размеров,
- и насколько я мог судить, перед нами были все те же весы Мессбауэра.
 Но по крайней мере одна вещь была совершенно новой, и она больше, чем
что бы то ни было, притягивала к себе всеобщее внимание. Она потрясла нас
всех. Это был бильярдный стол, над которым находился один из полюсов
магнита. Другой полюс находился под столом. В самом центре стола было
сквозное отверстие диаметром в фут, и, по-видимому, предполагалось, что
зона нулевой гравитации, если только она будет создана, пройдет через
отверстие.
 Несомненно, этот сюрреалистический прием предназначался для того, чтобы
подчеркнуть полноту победы над Приссом. Это была еще одна версия их вечной
борьбы за бильярдным столом, и Блум собирался выиграть.
 Не знаю, правильно ли поняли значение этого символа другие репортеры,
но насчет Присса я не сомневался. Я оглянулся и увидел, что он все еще
держал стаканчик, который ему насильно вручили. Присс почти никогда не
пил, но сейчас он поднес стаканчик к губам и осушил его в два глотка.
Затем он уставился на бильярдный шар, и мне не нужно было обладать даром
ясновидца, чтобы почувствовать, что он отнесся к этому так, словно Блум
щелкнул перед его носом пальцами.
 Блум подвел нас к двадцати креслам, которые окружали стол с трех сторон
- четвертая должна была служить рабочей площадкой. Присса вежливо усадили
на особое кресло, откуда было видно лучше всего. Он бросил быстрый взгляд
на стереотелекамеры - они уже работали. По-видимому, у него мелькнула
мысль о том, чтобы немедленно встать и уйти, но он тут же взял себя в
руки, понимая, что теперь, при полном блеске наведенных на него телеглаз
планеты, это невозможно.
 В сущности, сам эксперимент был простым, и всех волновал только
результат. На видном месте стояли большие диски со шкалой, на которой
замерялся расход энергии. Было еще несколько счетчиков, которые
преобразовывали показания весов Мессбауэра так, чтобы всем было видно.
Блум предусмотрел решительно все для удобства наблюдателей.
 Сердечным голосом Блум объяснял каждый свой шаг, изредка делая паузы,
при которых он обращался к Приссу за подтверждением, и оно тут же
следовало. Блум не делал этого слишком часто, чтобы никто из репортеров не
заметил подвоха, но достаточно часто, чтобы Присс чувствовал себя так,
словно его не спеша насаживают на вертел. Со своего кресла я отлично видел
и то, что происходило на столе, и лицо Присса, который сидел напротив
меня.
 Он походил на человека, вдруг угодившего в ад.
 Всем известно, что Блуму удалось добиться своего. Весы Мессбауэра, по
мере того как повышалась напряженность электромагнитного поля, фиксировали
постепенное уменьшение тяжести. Когда красная стрелка шагнула за отметку
0,52 "g", раздались аплодисменты.
 - Если вы помните, - уверенным голосом сказал Блум, - 0,52 "g" -
рекордное достижение предыдущего эксперимента. Но, по сути дела, мы уже
превзошли это достижение, если учесть расход энергии, который составляет
менее десяти процентов аналогичных затрат предыдущего эксперимента. А
теперь мы пойдем дальше.
 Блум - я думаю, умышленно, чтобы сделать напряженное ожидание еще более
волнующим, - замедлил продвижение стрелки к концу шкалы, и
стереотелекамеры заметались в выборе объекта между отверстием в столе и
счетчиками, наглядно воспроизводившими показания весов Мессбауэра.
 - Джентльмены! В сумке, по правую руку на каждом кресле, вы найдете
черные защитные очки. Пожалуйста, наденьте их. Как только будет создана
антигравитация, возникнет свечение, сопровождающееся интенсивным
ультрафиолетовым излучением.
 Он надел очки, и тут же в зале послышалось легкое шуршание: остальные
последовали примеру Блума.
 Последнюю минуту, пока красная стрелка медленно подбиралась к нулю, все
сидели затаив дыхание. Стрелка замерла, и в ту же секунду между полюсами
магнита вспыхнул световой цилиндр.
 Двадцать человек одновременно перевели дыхание.
 - Мистер Блум, чем вызвано свечение?
 - Это характерно для нулевой гравитации, - спокойно сказал Блум, что,
конечно, не было удовлетворительным ответом.
 Репортеры уже вскочили со своих мест и толпились вокруг стола. Блум
замахал на них руками.
 - Джентльмены, станьте подальше!
 И только Присс продолжал сидеть в своем кресле. По-видимому, он
полностью ушел в себя, в собственные мысли, и, я совершенно уверен, за
черными очками уже таилась возможность того, что произошло потом. Я не
видел выражения его глаз. Не мог видеть. Но кому в этот момент было дело
до того, что созревало там, за этими очками, в голове Присса? Впрочем, и
не будь очков, мы бы все равно не догадались, хотя кто может это знать
наверняка?
 Блум снова возвысил голос:
 - Внимание! Демонстрация еще не кончилась. До сих пор мы только
повторяли то, что уже делалось мною раньше. Я доказал возможность
получения нулевой гравитации и показал, как это сделать практически. А
теперь я хочу продемонстрировать вам одну из возможностей применения
нулевой гравитации. То, что мы сейчас увидим, еще никогда и никому - в том
числе и мне - не приходилось видеть. Я не проводил экспериментов в этом
направлении, как мне того ни хотелось, ибо считал, что честь это сделать
по праву принадлежит профессору Приссу.
 Присс резко взглянул на него.
 - Сделать что? - переспросил он.
 - Профессор Присс, - сказал Блум, широко улыбаясь, - я бы хотел, чтобы
вы осуществили первый эксперимент, цель которого установить результат
взаимодействия твердого тела с антигравитационным полем. Прошу всех
обратить внимание на то, где находится зона нулевой гравитации - посреди
бильярдного стола. Всему миру, профессор, известно ваше феноменальное
мастерство игры в бильярд - талант, который уступает разве что вашим же
поразительным способностям в области теоретической физики. Прошу вас
пробить шар так, чтобы он пересек зону нулевой гравитации.
 И он нетерпеливо протянул профессору кий и шар. Глаза Присса, невидимые
под защитными очками, уставились на оба предмета, затем он медленно, очень
неуверенно взял их в руки.
 Хотел бы я знать, что в этот момент выражали его глаза. И еще, в какой
мере решение заставить Присса "сыграть" в бильярд было вызвано обидой
Блума, нанесенной ему заявлением Присса - тем самым, которое я уже
приводил. И нет ли и моей доли вины в том, что произошло через несколько
минут?
 - Пожалуйста, профессор, подойдите к столу и уступите мне ваше место. С
этой минуты эксперимент проводите вы. Действуйте!
 Блум сел в кресло, но продолжал говорить, и голос его с каждым
мгновением все больше походил на орган.
 - Как только бильярдный шар попадет в зону нулевой гравитации, он
тотчас окажется вне действия гравитационного поля Земли. Он останется
неподвижным, в то время как Земля продолжит свое вращение вокруг оси и
вокруг Солнца. На нашей широте в это время суток - мною проделаны
соответствующие расчеты - Земля, если можно так выразиться, уйдет вниз
из-под шара. Мы будем двигаться вместе с Землей, шар останется в той же
точке пространства. Нам покажется, что шар подскочит вверх. Внимание!
 Присс застыл перед столом, словно его вдруг парализовало. Было это
изумление? Или восторг? Не знаю. И не узнаю никогда. Сделал ли он
движение, чтобы, наконец, прервать разглагольствования Блума, или он
просто страдал от мучительного нежелания играть позорную роль в игре,
которую ему навязал соперник?
 Присс повернулся к бильярдному столу, посмотрел на шар, затем оглянулся
на Блума. Все репортеры столпились вокруг - близко, как только могли,
чтобы получше все разглядеть. И лишь один Блум сидел в кресле - с
непричастным видом, улыбаясь. Он, конечно, не следил ни за столом, ни за
шаром, ни за зоной нулевой гравитации. Насколько я мог видеть - с
поправкой на очки - он следил за Приссом.
 Присс снова повернулся к столу и поставил шар на сукно. В этом
спектакле ему предстояло поднять занавес перед последним действием,
которое принесет окончательный и драматический триумф Блуму, а его,
Присса, человека, который утверждал, что это невозможно, сделает
посмешищем на веки веков.
 Наверное, он почувствовал, что у него нет никакого выхода. А может
быть...
 Уверенным ударом он привел шар в движение. Шар катился не быстро, и все
следили за ним не отрываясь. Он ударился о борт и срикошетировал. Теперь
шар катился еще медленнее, словно Присс умышленно драматизировал ситуацию,
чтобы сделать триумф Блума еще блистательнее.
 Мне было все отлично видно: я стоял у самого края стола, почти рядом с
Приссом. Я видел, как шар приближался к светящемуся столбику воздуха, и
видел сидевшего Блума, вернее, то, что проглядывало за световым цилиндром.
 Шар достиг границы зоны нулевой гравитации, на какое-то мгновение повис
над краем отверстия в столе и исчез с ослепительной вспышкой и ужасающим
грохотом, оставив после себя неожиданный запах жженой тряпки.
 Мы завопили. Мы все завопили.
 Потом вместе со всем миром я видел эту сцену на экране стереовидения. Я
видел себя в фильме, запечатлевшем эти пятнадцать секунд всеобщего
замешательства, и не мог узнать своего лица.
 Пятнадцать секунд!
 Затем мы вспомнили о Блуме. Он по-прежнему сидел в кресле, скрестив
руки, но в его туловище была дыра размером с бильярдный шар: пробив
лежавшую на груди руку, шар прошел навылет. Большая часть сердца, как было
установлено при вскрытии, оказалась выбитой и притом совершенно аккуратным
кружком.
 Выключили установку. Вызвали полицию. Унесли Присса, который находился
в состоянии коллапса. По правде говоря, я и сам был ненамного лучше, и,
если кто-нибудь из присутствовавших репортеров будет говорить, что он
оставался хладнокровным наблюдателем, знайте, что он просто хладнокровный
лгун.


 Я встретился с Приссом лишь спустя несколько месяцев. Он слегка
похудел, но выглядел вполне хорошо. На лице Присса играл румянец, и во
всем его облике появилась решительность. Так роскошно одетым я его еще
никогда не видел.
 - Теперь-то мне понятно, что произошло, - сказал он. - Будь у меня там
время подумать, я бы и тогда все знал. Но я тугодум, а бедному Эду так не
терпелось поскорее устроить этот спектакль, да еще он его так хорошо
поставил, что увлек и меня за собой. Я, конечно, всячески стараюсь
возместить часть того ущерба, невольным виновником которого я стал.
 - Но вам не вернуть Блума к жизни, - бесстрастно сказал я.
 - Конечно, нет, - ответил он не менее бесстрастно. - Но ведь надо
позаботиться и о "Блум Энтерпрайзис". То, что произошло во время
демонстрации на глазах у всего мира, - самая скверная реклама нулевой
гравитации, и мне представляется крайне важным внести полную ясность в эту
историю. Вот почему я и пригласил вас.
 - К вашим услугам, сэр.
 - Не будь я тугодумом, я бы и тогда сообразил, что Блум нес чистый
вздор, когда говорил о том, как шар поднимется в зоне нулевой гравитации.
Этого не могло быть. Если бы Блум так не презирал теорию и не бахвалился
своим невежеством, он бы и сам это прекрасно знал.
 Движение Земли, - продолжал Присс, - далеко не единственное движение,
имеющее отношение к такому эксперименту, молодой человек. Солнце само
движется по гигантской орбите вокруг центра Млечного Пути. И наша
Галактика тоже движется по пока еще не установленной траектории. Помещая
шар в зону нулевой гравитации, нужно было учитывать, что на шар уже не
будет влиять ни одно из этих движений и что, следовательно, он внезапно
окажется в состоянии абсолютного покоя - в то время как абсолютного покоя
не существует. - Присс медленно покачал головой. - Беда Блума, как мне
кажется, была в том, что он думал о невесомости, которая существует в
космическом корабле, когда космонавт парит в кабине. Потому-то Блум и
ожидал, что шар поплывет в воздухе. Но ведь на космическом корабле нулевая
гравитация вовсе не означает отсутствия гравитации - это всего лишь
результат взаимодействия двух объектов: корабля и находящегося в нем
человека, у которых одна и та же скорость свободного падения,
соответствующая гравитационному полю Земли, так что и корабль и человек
неподвижны по отношению друг к Другу.
 В случае же нулевой гравитации, которой удалось достичь Блуму,
произошло полное разглаживание резинового листа вселенной на данном
участке, что означает исчезновение массы. Все, что бы ни оказалось в этом
поле, включая и захваченные им молекулы воздуха, и бильярдный шар, который
я загнал в него, мгновенно утрачивает массу. Объект, не имеющий массы,
может обладать лишь одним движением. - Присс сделал паузу, как бы
приглашая задать ему вопрос.
 - Что же это за движение, профессор?
 - Движение со скоростью света, - ответил он. - Любой объект, не имеющий
массы, как, например, нейтрино или фотон, будет двигаться со скоростью
света до тех пор, пока он существует. И действительно, свет движется с
такой скоростью только потому, что он состоит из фотонов. Едва бильярдный
шар оказался в зоне нулевой гравитации, он тут же исчез со скоростью
света.
 - Но разве шар не должен был снова обрести свою массу сразу же, как
только он окажется за пределами зоны нулевой гравитации?
 - Конечно, так и случилось, он сразу оказался подверженным действию
гравитации и начал терять скорость из-за трения воздуха и поверхности
бильярдного стола. Но попробуйте себе представить, какой огромной должна
быть сила трения, чтобы затормозить объект с массой бильярдного шара,
несущейся со скоростью света. В тысячную долю секунды шар прошел сквозь
толщу атмосферы в сотни миль, и я сомневаюсь, чтобы при этом его скорость
уменьшилась более, чем на несколько миль в секунду - всего лишь на
несколько из 186282 миль. Пронесясь через бильярдный стол, шар легко
пробил борт, пронзил бедного Эда и вылетел в закрытое окно, оставив на
стекле аккуратный кружок, потому что за столь ничтожное время соседние
частицы стекла не могли прийти в движение.
 К счастью, мы находились на верхнем этаже здания да еще в ненаселенном
районе. Если бы мы были в городе, шар пробил бы множество зданий и мог
убить уйму людей. В настоящий момент этот шар - в космосе, далеко за
пределами солнечной системы, и он будет продолжать свое движение почти со
скоростью света до тех пор, пока не встретит на своем пути препятствие -
достаточно большое, чтобы остановить его. И тогда произойдет ужасающий
взрыв, который оставит после себя гигантский кратер.
 Я поиграл своим воображением и не могу сказать, чтобы это мне
понравилось.
 - Но как это может быть? - спросил я. - Бильярдный шар, когда он
подкатился к полю нулевой гравитации, уже почти совсем останавливался. Я
это видел сам. А вы утверждаете, что он исчез, неся в себе невероятный
запас кинетической энергии. Откуда же она взялась?
 Присс пожал плечами.
 - Да ниоткуда! Закон сохранения энергии остается в силе только в
границах применимости общей теории относительности, то есть на резиновом
листе, покрытом лунками. Где бы нам ни удалось разгладить лист, теория
относительности теряет смысл, и тогда можно как создавать, так и
уничтожать энергию. Этим и объясняется радиация вдоль цилиндрической
поверхности зоны нулевой гравитации. Причину радиации, как вы помните,
Блум не объяснил, и боюсь, что это ему было не под силу. Если бы он сперва
сам поставил этот эксперимент, он бы не только не проявил столь глупую
беспечность с устройством спектакля...
 - Чем же вызывается эта радиация, сэр?
 - Молекулами воздуха, оказавшимися в поле. Каждая из них мгновенно
обретает скорость света и уносится прочь. Но ведь это всего лишь молекулы
- не бильярдные шары, и они останавливаются сопротивлением воздуха, а их
кинетическая энергия превращается в радиацию. Радиация не прекращается ни
на одно мгновение, потому что в любой бесконечно малый отрезок времени в
зону нулевой гравитации попадают все новые молекулы и, обретя скорость
света, превращаются в свечение.
 - Значит, энергия создается непрерывно?
 - Совершенно верно. Именно это и необходимо разъяснить широкой публике.
В первую очередь антигравитационная установка не аппарат для запуска
космических кораблей и не революция в механике. Скорее, это источник
бесконечного запаса свободной энергии, поскольку часть произведенной
энергии можно использовать для поддержания поля, которое сохраняет плоским
данный участок вселенной. Сам того не зная, Эд Блум построил не только
антигравитационную установку, но и первый успешно работающий вечный
двигатель первого рода - тот, который создает энергию из ничего.
 - Этот бильярдный шар мог убить любого из нас? - спросил я. - Я вас
правильно понял, профессор? Он, по-видимому, мог избрать любое
направление?
 - Что касается не имеющих массы фотонов, испускаемых каким-либо
источником света, то они действительно разлетаются в произвольных
направлениях, - вот почему свеча посылает свет во всех направлениях.
Лишившиеся массы молекулы воздуха тоже разлетаются из зоны нулевой
гравитации во всех направлениях, чем и объясняется радиация сплошной
цилиндрической формы. Но бильярдный шар - один. Он мог бы двинуться в
любом направлении, но он должен выбрать какое-то одно-единственное
направление, случайное, и вот на этом-то случайном пути и оказался Эд.


 Вот как это было. Все знают, что произошло потом. Генеральным
директором "Блум Энтерпрайзис" был избран Присс, и в скором времени он
стал таким же богатым и знаменитым, каким когда-то был Блум. И сверх того,
у Присса было две Нобелевские премии.
 Только...
 Я продолжаю размышлять над тем, что сказал Присс. Фотоны, испускаемые
источником света, разлетаются во всех направлениях, потому что они
возникают случайно и для них, так сказать, нет большей причины избрать
одно направление, а не другое. Молекулы воздуха разлетаются из зоны
нулевой гравитации тоже во всех направлениях, поскольку они и попадают в
него со всевозможных направлений.
 Но как должен себя повести бильярдный шар, который попадает в зону
нулевой гравитации, двигаясь по определенной траектории? Сохранит ли он
направление своего движения или оно изменится?
 Я весьма осторожна задавал такие вопросы, но физики-теоретики,
по-видимому, и сами не имеют уверенности на этот счет. Не удалось мне и
найти каких-либо сведений о том, чтобы "Блум Энтерпрайзис" - единственное
на Земле учреждение, которое занимается исследованиями нулевой гравитации,
проводило подобные эксперименты. Кто-то из этого учреждения сказал мне,
что принцип неопределенности гарантирует случайность направления вылета
для любого объекта, попавшего в зону по любой траектории. Но тогда почему
бы им не поставить такой эксперимент?
 А что, если...
 А что, если один раз в жизни мозг Присса сработал быстро? Не могло ли
так случиться, что уже совсем было загнанного в угол Присса вдруг осенило?
Он сосредоточил свое внимание на свечении, окружавшем зону нулевой
гравитации. Он мог догадаться о причине радиации и сообразить, что любой
предмет, попавший в эту зону, мгновенно обретет скорость света.
 Но тогда почему же он ничего не сказал?
 Одно для меня несомненно. Ничто из того, что делал Присс за бильярдным
столом, не могло быть случайным. Он специалист в этой игре, и бильярдный
шар мог повести себя только так, как пожелает Присс. Я стоял рядом. Я
видел, как он быстро взглянул на Блума, а потом на стол, словно прикидывая
нужный угол.
 Я следил за тем, как он пробил шар. Я видел, как шар отскочил от борта
и вошел в зону нулевой гравитации, двигаясь по заданному направлению.
 Потому что, "когда пробитый Приссом шар катился к зоне нулевой
гравитации - телевизионный стереофильм только лишний раз убедил меня в
этом, - он был нацелен в самое сердце Блума!
 Несчастный случай? Совпадение?
 ...Убийство?

=================


 ВОДНЫЙ ГРОМ
 Waterclap © 1970 by Isaac Asimov
 Водный гром © Издательство «Полярис», перевод, 1997


 Гдe-mo в середине 1969 года мне позвонили из издательства «Даблдей» и спросили, могу ли я написать научно-фантастический рассказ, который лег бы в основу фильма. Мне не хотелось, потому что я не люблю связываться с киношниками. У них есть деньги — но это все, что у них есть. Однако в «Даблдей» настаивали, а отказывать им мне тоже не хотелось. Я согласился.
 Вскоре я уже обедал с неким очень симпатичным джентльменом из кинокомпании, и он обсудил со мной будущий рассказ.
 Он сказал, что было бы желательно, чтобы действие происходило под водой. Я ничего не имел против. Затем он с воодушевлением принялся описывать характеры персонажей и события, которые, по ею мнению, должны были произойти в кинофильме. Чем дольше он говорил, тем больше я падал духом. Мне совсем не нравился описываемый им герой, а героиня не нравилась еще сильнее; хуже того, мне совершенно не нравились события, о которых он повествовал.
 К сожалению, я никогда в жизни не умел резко отказывать людям, особенно в лицо. Поэтому я старательно улыбался и делал вид, что весьма заинтересован.
 Назавтра я позвонил в «Даблдей» в полной уверенности, что еще не поздно. Я спросил, подписан ли уже контракт. Выяснилось, что он уже подписан и в качестве аванса перечислена солидная сумма, большая часть которой предназначалась мне.
 Мне казалось, что падать духом дальше некуда, но я ошибся. Отвертеться от рассказа не было никакой возможности.
 — Ладно, — сказал я. — Но если вдруг мой рассказ забракуют, вы вернете им аванс?
 — Мы не обязаны, — услышал я в ответ. — Аванс не оговорен никакими условиями. И если рассказ им не понравится, аванс все равно останется у нас.
 — Нет, — сказал я. — Я так не хочу. Если рассказ не будет принят, я верну весь аванс целиком, а вашу долю выплачу вам из гонораров.
 В «Даблдей» тоже не любили мне отказывать, поэтому согласились, хотя и дали понять, что из моих гонораров ничего не возьмут, а просто вернут свою долю аванса киношникам тоже.
 Таким образом, я был свободен ото всех обязательств, кроме Как перед самим собой, и мог руководствоваться исключительно собственным вкусом. Первого сентября 1969 года я засел за «Водный гром» и написал его по-своему. Мне абсолютно точно было известно, чего хотят киношники, но я их желаниям не потрафил. Естественно, они отвергли рассказ, и я вернул им аванс до последнего цента.
 Можете себе представить, какое облегчение я при этом испытывал.
 Голливуд—это еще не весь мир. Редактору журнала «Гэлэкси» Эйлеру Якобсону рассказ понравился, и его опубликовали в майском номере 1970 года. Якобсон заплатил мне гораздо меньше, чем сулили киношники, но, в конце концов, он-то купил всего лишь рассказ.


 Стивен Демерест смотрел на плотную небесную твердь. Смотрел долго и нашел ее голубизну мутной и омерзительной.
 Машинально взглянув на солнце — позабыв, что здесь нет никаких затенителей, — он в панике зажмурил глаза. Но его не ослепило; перед глазами просто поплыли светящиеся круги. Даже солнце тут было размытое.
 Ему невольно вспомнилась молитва Аякса из Гомеровской «Илиады». Греки с троянцами сражались за тело Патрокла в тумане, и Аякс взмолился: «Зевс, наш владыка, избавь аргивян от ужасного мрака! Дневный свет возврати нам, дай нам видеть очами! И при свете губи нас, когда уже так восхотел ты!»* «И при свете губи нас», — подумал Демерест.
 — Что ж, добро пожаловать на борт. — Перевозчик посторонился, пропуская Демереста к сходням. — Я бы лично на Луну ни в жизнь не полетел.
 — А туда, в Океанскую Впадину, спускались?
 — Раз пятьдесят, не меньше. Но это другое дело. Демерест зашел в гондолу. Там было тесно, но к тесноте ему не привыкать. И вообще, похоже на космический модуль, разве что более… плотный. Опять это слово. Здесь во всем явственно ощущалось, что масса не имеет значения. Массу принимали как должное, с ней не приходилось бороться.
 Батискаф еще не ушел под воду. Толстое стекло придавало голубому небу зеленоватый оттенок.
 — Пристегиваться не обязательно, — сказал Яван. — Никаких перегрузок не будет. Пойдем вниз ровненько, как по маслу. Дорога займет не больше часа. Но курить нельзя.
 — Я не курю, — сказал Демерест.
 — Надеюсь, вы не страдаете клаустрофобией?
 — У лунян клаустрофобии не бывает.
 — Но у вас же кругом открытое…
 — Только не в нашей пещере. Мы живем… — Он замешкался, подыскивая слово. — …в лунной впадине, на глубине сотни футов.
 — Сотни футов!—Перевозчика, похоже, это позабавило, но он не улыбнулся. — Начинаем погружение.
 Стены внутри гондолы были с углами, но часть стены за приборами выдавала ее изначальную сферичность. Приборы казались продолжением тела Явана; его глаза и руки порхали над ними легко, почти любовно.
 — Все уже проверено, — сказал он, — но я люблю напоследок убедиться. Внизу, как-никак, тысяча атмосфер.
 Палец коснулся кнопки, и круглый массивный люк наглухо закрылся, войдя скошенным краем в стенное отверстие.
 — Чем больше давление, тем крепче его прижимает, — сообщил Яван. — Бросьте последний взгляд на солнышко, мистер Демерест.
 Свет все еще проникал сквозь толстое стекло иллюминатора, только теперь он сделался зыбким: между ними и солнцем уже была вода.
 — Последний взгляд? — переспросил Демерест. Яван хихикнул:
 — Ну, не совсем последний. Я имею в виду —до возвращения. Вы никогда еще не путешествовали в батискафе, верно?
 — А что, многие путешествуют?
 — Да нет, очень немногие, — сказал Яван. — Но вы не волнуйтесь. Это обыкновенный подводный шар. Правда, со времен первого батискафа многое изменилось и усовершенствовалось. У нас есть атомный двигатель, а до определенных пределов можно идти и на водоструйном, — но если свести к основным элементам, так это по-прежнему сферическая гондола под поплавком. И нас по-прежнему опускают с борта корабля, чтобы не расходовать зря энергию, которая необходима при погружении вся до капельки. Ну, готовы?
 — Готов.
 Трос, соединявший батискаф с кораблем, вспорхнул вверх, и подводный аппарат погрузился чуть ниже; потом еще ниже, по мере того как морская вода заполняла поплавок. Несколько мгновений, пойманный поверхностными течениями, батискаф покачался — и перестал, продолжая тихо спускаться в сгущающуюся зелень океана.
 Яван расслабился.
 — Джон Берген — начальник Океанской Впадины. Вы собираетесь с ним встретиться?
 — Совершенно верно.
 — Он хороший парень. И жена его там, вместе с ним.
 — Вот как?
 — Ну конечно. Там, внизу, есть и женщины. А всего на станции человек пятьдесят. Некоторые не вылезают оттуда месяцами.
 Демерест коснулся пальцем тонкого, почти незаметного стыка люка со стеной. Потом взглянул на палец.
 — Это масло?
 — Силикон. Давление выжимает какую-то часть. Специально для… Да вы не волнуйтесь. Система управления автоматизирована и надежна. При первых же признаках неисправности — любой неисправности — балласт будет сброшен и мы поднимемся на поверхность.
 — Вы хотите сказать, что с батискафами вообще не бывает несчастных случаев?
 — А что с ними может случиться? — Перевозчик искоса глянул на пассажира. — Как только мы окажемся на глубине, недоступной для кашалотов, нам и вовсе ничего не будет угрожать.
 — Кашалотов? —Тонкое лицо Демереста нахмурилось.
 — Ну да. Они ныряют вниз на полмили. Если кашалот ударит в батискаф — стенки-то у поплавка не очень прочные… Да и не нужна им особая прочность. Камера открыта, и когда бензин, обеспечивающий плавучесть, сжимается, туда проникает морская вода.
 Стало темно. Демерест не отрывал взгляда от иллюминатора. В гондоле был свет, но снаружи сгустилась тьма. Не такая, как в космосе, — тьма была густой и плотной.
 — Давайте-ка без обиняков, мистер Яван, — резко сказал Демерест. — Ваш батискаф не оборудован для того, чтобы выдержать атаку кашалотов. Думаю, с гигантскими кальмарами дело обстоит не лучше. Бывали подобные случаи или нет?
 — Ну, дело в том, что…
 — Только не заговаривайте мне зубы, ладно? Я спрашиваю из профессионального любопытства. Я главный инженер по технике безопасности в Луна-Сити, и я вас спрашиваю, какие меры предосторожности вы в силах принять против потенциальных столкновений с крупными животными?
 Яван явно смутился.
 — Да не было никаких столкновений, — пробормотал он.
 — Но ведь они возможны? Пусть даже маловероятны, так ведь?
 — Все возможно. Но кашалоты слишком умны, чтобы нападать на нас, а гигантские кальмары слишком робки.
 — Они нас видят?
 — Само собой. Мы же освещены.
 — А прожекторы у вас есть?
 — Мы уже прошли глубину, где водятся крупные животные, но прожекторы есть, и я их включу, если хотите.
 В черном иллюминаторе внезапно вспыхнул снегопад — снегопад наоборот, падающий вверх. Мгла ожила, весь ее объем заполнили снежинки, и все они стремились кверху.
 — Что это? — спросил Демерест.
 — Да так, ничего особенного. Органическая материя. Мелкие организмы. Они плавают себе потихоньку и попадают в лучи прожектора. Мы снижаемся, поэтому чудится, будто они поднимаются вверх.
 Демерест, вновь обретя чувство перспективы, поинтересовался:
 — А мы не слишком быстро падаем?
 — Да нет же. Я мог бы включить атомный двигатель, но зачем зря тратить энергию? К тому же я могу сбросить балласт — и сделаю это, только позже. А пока все нормально. Успокойтесь, мистер Демерест. Сейчас спустимся ниже и снегопад станет жиже. Там, внизу, нет никаких эффектных форм жизни. Лишь маленькие морские чертенята и прочая нечисть, но они нас избегают.
 — Сколько пассажиров вы можете взять зараз?—спросил Демерест.
 — Бывало, что и четырех, но тогда в гондоле не повернуться. Можно еще соединить два батискафа и перевезти десятерых, хотя такой тандем получается жутко неуклюжим. На самом деле нам нужны поезда из гондол с более мощными атомниками — то есть атомными двигателями — и с большей плавучестью. Говорят, такие поезда проектируются. Правда, так говорят уже несколько лет.
 — Стало быть, существуют планы широкомасштабного расширения Океанской Впадины?
 — Конечно, а как же! Раз на континентальных шельфах есть города, почему бы им не быть и в океанских глубинах? По-моему, мистер Демерест, если человек в силах куда-то добраться, он туда доберется. И правильно сделает. Земля нам дана для заселения, и мы ее заселим. Все, что нам нужно, чтобы сделать глубоководье обитаемым, — это маневренные батискафы. Камеры-поплавки замедляют движение, делают конструкцию уязвимой и слишком сложной.
 — Но они также спасают вас, разве нет? Если все двигатели вдруг разом выйдут из строя, бензин в камерах вынесет вас на поверхность. А что вы будете делать в случае аварии без поплавка?
 — Ну, если на то пошло, абсолютно надежных конструкций не существует в природе. Невозможно предусмотреть все случайности, в том числе и фатальные.
 — Кто бы спорил, — с горечью сказал Демерест. Яван сразу посерьезнел. Тон его голоса изменился:
 — Извините. Я не хотел вас задеть. Мне жаль, что у вас случилось такое.
 — Да, — сказал Демерест.
 Погибли пятнадцать мужчин и пять женщин. Одному из «мужчин» было четырнадцать лет. Погибли, как было установлено, по собственной оплошности. Что мог сказать после этого главный инженер, отвечающий за безопасность?
 — Да, — сказал он.
 Между спутниками повисла тишина, такая же густая и плотная, как сжатая давлением морская вода в иллюминаторе. Как могли все двадцать человек поддаться разом панике, смятению и депрессии? «Лунная хандра» — глупое название, конечно, — поражала людей в самое неподходящее время. Ее приближение не всегда можно было распознать, но, когда она наваливалась, люди становились апатичными, а их реакции — замедленными.
 Сколько падающих метеоритов удалось успешно отвести, погасить или захватить на лету? Сколько ущерба наносили лунотрясения и сколько разрушений удавалось предотвратить? Сколько человеческих оплошностей не приводило к фатальному исходу благодаря принятым мерам предосторожности? Сколько несчастных случаев не произошло'?
 Но за неслучившееся несчастье ты не отвечаешь. Двадцать жертв…
 Яван сказал (сколько долгих минут спустя?):
 — А вот и огни Океанской Впадины!
 Демерест ничего не увидел. Он не знал, куда смотреть. Дважды до того где-то вдали в иллюминаторе мелькали люминесцентные существа, и, поскольку прожекторы опять были выключены, Демерест принимал их за огни подводной станции. А теперь он вообще ничего не видел.
 — Вон там, внизу, — сказал, но не показал Яван, слишком занятый торможением и поворотом батискафа.
 Демерест услышал отдаленные вздохи водных струй, выталкиваемых паром, который образовался от тепла моментальных выбросов атомной энергии.
 В голове мелькнула смутная мысль: «Топливо у них — дейтерий, а его кругом предостаточно. Воды-то полным-полно, а стало быть, и тяжелого водорода тоже».
 Яван сбросил также часть балласта, ведя при этом нечто вроде светской беседы:
 — Балластом служила раньше стальная дробь, ее сбрасывали с помощью электромагнитов. При каждом погружении использовалось до пятидесяти тонн балласта. Служба охраны природы забеспокоилась, что дно океана покрывается ржавеющей сталью, поэтому мы перешли на минеральные конкреции, которые добываем из континентальных шельфов. Покрываем их тонким слоем железа, чтобы можно было сбросить электромагнитами, и в океане не остается никаких чужеродных элементов. Опять же дешевле… Но когда у нас будут настоящие атомные батискафы, нам балласт вообще не понадобится.
 Демерест почти не слушал его. Станция была теперь как на ладони. Яван включил прожекторы, и далеко внизу показалось илистое дно пуэрториканской впадины. На дне, словно россыпь одинаково мутных жемчужин, покоились сферы станции Океанская Впадина.
 Сферы походили на ту, в которой Демерест сейчас спускался, только были гораздо крупнее. Океанская Впадина все расширялась и расширялась — к россыпи то и дело добавлялись новые шары.
 «Они всего в пяти с половиной милях от дома —это вам не четверть миллиона», — подумал Демерест.
 — И как мы туда попадем? — спросил Демерест. Стыковка уже произошла. Демерест слышал глухой стук металла о металл, но теперь тишину нарушала лишь сосредоточенная возня Явана с приборами.
 — Не волнуйтесь, — отозвался наконец Яван. — Никаких проблем. Я просто проверяю, чтобы убедиться в точности стыковки. Там электромагнитное соединение, образующее правильную окружность. Если показания приборов в норме, значит, мы приклеились точненько ко входному люку.
 — Который затем откроется?
 — Он бы открылся, будь там воздух с той стороны. Но там морская вода, и ее нужно вытеснить. А потом — милости просим!
 Демерест слушал, не пропуская ни слова. Он прибыл сюда в последний день своей жизни, дабы придать этой жизни смысл, и не собирался упускать ничего, даже самых мелких деталей.
 — Зачем этот дополнительный этап? — спросил он. — Почему бы не сделать воздушный шлюз — настоящий шлюз, постоянно наполненный воздухом?
 — Говорят, так безопаснее, — ответил Яван. — Это уже по вашей специальности. В соединительной камере давление с двух сторон всегда одинаковое, за исключением того времени, когда по ней проходят люди. Этот шлюз — самое слабое звено в системе, потому что он открывается и закрывается; тут и стыки есть, и швы — понимаете, что я имею в виду?
 — Понимаю, — пробормотал Демерест.
 Это слабое звено можно будет использовать как щель, через которую… Ладно, всему свое время.
 — Чего мы ждем? — спросил он.
 — Шлюз опустошается. Из него вытесняют воду.
 — Воздухом?
 — Да нет же, черт возьми! Они не могут себе позволить так разбазаривать воздух. Чтобы освободить камеру от воды, потребовалось бы не меньше тысячи атмосфер, а заполнять ее воздухом под таким давлением, даже временно, — это безумное расточительство. Шлюз осушают паром.
 — Ну да. Конечно.
 — Воду как следует разогревают, — оживленно продолжал Яван. — Никакое давление в мире не способно помешать воде превратиться в пар при температуре более 374°С. А пар выталкивает воду через односторонний клапан.
 — Еще одно слабое звено, — заметил Демерест.
 — Наверное. Хотя до сих пор не было никаких накладок. Сейчас из шлюза вытесняют воду. Когда в клапане забулькают струи горячего пара, процесс автоматически прекратится, и шлюз окажется наполнен перегретым паром.
 — А потом?
 — А потом к нашим услугам целый океан для его охлаждения. Температура начнет падать, пар сконденсируется. В камеру накачают обыкновенный воздух с давлением в одну атмосферу, и тогда люк откроется.
 — Долго нам еще ждать?
 — Недолго. Если что-то случится, мы услышим вой сирен. По крайней мере, так нас учили. Я их ни разу не слыхал.
 Несколько минут они сидели в тишине, а затем раздался громовой удар и батискаф тряхнуло.
 — Простите, забыл вас предупредить, — сказал Яван. — Для меня это так привычно, что просто вылетело из головы. Когда люк открывается, давление в тысячу атмосфер с другой стороны резко прижимает батискаф к блоку Океанской Впадины. Никакие электромагниты не в состоянии предотвратить этот последний сдвиг на сотую долю дюйма.
 Демерест разжал кулаки и перевел дух.
 — Все в порядке? — спросил он.
 — Стены не треснули, если вы это имеете в виду. А грохочет как настоящий гром, верно? Кстати, когда я отчалю и шлюз начнет по новой наполняться водой, грохот будет еще сильнее. Так что не пугайтесь.
 Но Демересту внезапно все надоело. «Скорей бы покончить с этим, — подумал он. — Сколько можно резину тянуть?»
 — Ну теперь-то мы идем наконец?
 — Идем.
 Отверстие люка было круглое и маленькое — меньше того, через которое они входили на борт. Яван скользнул в него, извиваясь и бормоча, что чувствует себя как пробка в бутылке.
 Демерест ни разу не улыбнулся с начала путешествия. Он и теперь не улыбнулся по-настоящему, только дернул уголком рта при мысли о том, что для тощего лунянина это не проблема.
 Он пролез в люк и почувствовал, как его подхватили за пояс крепкие руки Явана.
 — Здесь темно, — предупредил перевозчик. — Нет смысла дырявить корпус для проводки. На то и существуют фонари.
 Демерест обнаружил, что стоит на перфорированном полу, тускло отблескивающем металлом. Сквозь дырочки угадывалась зыбкая поверхность воды.
 — Камеру не осушили, — сказал он.
 — Все сделано в лучшем виде, мистер Демерест. Раз воду вытесняют паром, ясно, что он остается в камере. А чтобы давление было достаточным для вытеснения, пар сжимают примерно до трети плотности воды. Когда он конденсируется, шлюз на треть заполняется водой — но это вода с давлением всего в одну атмосферу… Пойдемте, мистер Демерест.
 Лицо Джона Бергена было знакомо Демересту. Он узнал его сразу. Берген, вот уже почти десятилетие возглавлявший Океанскую Впадину, часто мелькал на телеэкранах Земли — точно так же, как и лидеры Луна-Сити.
 Демерест видел начальника станции в плоском изображении и объемном, в черно-белом и цветном. Оригинал мало чем от него отличался.
 Подобно Явану, Берген был низкорослым и коренастым — то есть полной противоположностью традиционным (уже традиционным?) лунным стандартам. Значительно светлее Явана, лицо асимметричное, толстый нос слегка свернут вправо.
 Не красавец. Ни один лунянин не назвал бы его красивым — но тут лицо Бергена озарилось лучезарной улыбкой, и он протянул большую ладонь.
 Демерест вложил в нее свою, тонкую и хрупкую, напрягаясь в ожидании крепкого пожатия. Однако его не последовало. Берген взял его руку и выпустил, а затем сказал:
 — Рад вас видеть. Мы не в силах устроить вам роскошный прием. Мы не можем даже объявить выходной в вашу честь, но все равно ваше прибытие для нас — праздник. Добро пожаловать.
 — Спасибо, — тихо проронил Демерест. Он и теперь не улыбнулся. Он стоял лицом к лицу с врагом и знал это. Берген тоже не мог этого не знать, а потому его улыбка была сплошным притворством.
 И вдруг оглушительный металлический лязг потряс помещение, Демерест отпрыгнул назад и прислонился к стене. Берген не шелохнулся.
 — Это батискаф отчалил, и шлюз залило водой, — спокойно проговорил он. — Яван должен был вас предупредить.
 Демерест тяжело дышал, силясь унять бешеное сердцебиение.
 — Он предупредил. Но я все равно попался.
 — В ближайшем будущем таких сюрпризов больше не предвидится. Гости у нас бывают редко. Мы плохо оснащены для приемов, поэтому, как правило, не пускаем к себе всяких сановников, которые считают, что путешествие в глубь океана будет способствовать их карьере. Я говорю в основном о политиках разных мастей. Вы — другое дело, разумеется.
 «Ой ли? » — подумал Демерест. Получить разрешение на спуск сюда было достаточно сложно. Сначала пришлось убеждать начальство в Луна-Сити, которое не одобряло его идею и сомневалось, что обмен дипломатическими визитами принесет хоть какие-то плоды. («Дипломатический визит» — так они это называли!) А когда он их уговорил, Океанская Впадина отнюдь не спешила с разрешением.
 Нынешний визит состоялся исключительно благодаря его личной настойчивости. Так почему же он — другое дело?
 — Полагаю, у вас в Луна-Сити те же самые проблемы, — сказал Берген.
 — Не совсем, — ответил Демерест. — Путешествие длиной в полмиллиона миль не так привлекает политиков, как десятимильный спуск и подъем.
 — Это верно, — согласился Берген. — К тому же круиз на Луну куда дороже… Кстати говоря, сегодня у нас первая встреча представителей внешнего и внутреннего миров. Ни один океанский житель еще не бывал на Луне, насколько мне известно, а вы — первый лунянин, посетивший глубоководную станцию. Луняне даже в поселениях на шельфах никогда не бывали.
 — Значит, нашу встречу можно назвать исторической, — сказал Демерест, стараясь убрать из голоса иронию.
 Если она и просочилась, то Берген не подал вида. Он закатал рукава, словно стремясь подчеркнуть свое неформальное отношение (или же тот факт, что он очень занят, а потому не сможет уделить гостю много времени?), и спросил:
 — Кофе хотите? Как я понимаю, вы уже позавтракали. Может, отдохнете немного перед экскурсией? Или хотите освежиться — так, по-моему, деликатные хозяева предлагают гостю посетить туалет?
 Демереста разобрало любопытство, и совсем не праздное. Все, что касалось взаимодействия Океанской Впадины с внешним миром, могло оказаться важным.
 — И как у вас действуют санитарно-гигиенические устройства?
 — В основном в виде замкнутого цикла, как и на Луне, наверное. Но мы можем выбрасывать отходы, если захотим или если понадобится. Люди, конечно, порядком загадили окружающую среду, но отходы единственной глубоководной станции вряд ли загрязнили бы океан. Добавили бы в него немного органики, вот и все, — рассмеялся Берген.
 Демерест взял это на заметку. Раз отходы можно сбрасывать в океан, значит, существуют трубы для выброса. Их устройство может оказаться интересным, и он, как инженер по технике безопасности, имеет законное право проявить интерес.
 — Нет, — сказал он. — Сейчас мне ничего не нужно. Если вы заняты…
 — Не беспокойтесь. Мы все время заняты, но я занят меньше всех. Я покажу вам наши апартаменты. У нас тут больше полусотни сфер, размерами не уступающих этой, а то и превосходящих ее…
 Демерест окинул взглядом помещение. Как и в батискафе, здесь были утлы, но за мебелью и оборудованием проглядывали признаки неизбежной сферичности внешней стены. Пятьдесят штук!
 — …созданных, — продолжал Берген, — усилиями не одного поколения. Блок, в котором мы находимся, самый старый из всех. Поговаривают о том, что пора его демонтировать и заменить. Кое-кто считает, что мы уже готовы к производству блоков второго поколения, но я не уверен. Это дорого — здесь, на дне, все дорого, — а выбивать деньги из Всемирного совета по проектам — занятие крайне утомительное.
 У Демереста непроизвольно раздулись ноздри, и вспышка ярости объяла все его существо. Это был удар ниже пояса. Берген не мог не знать, какие жалкие крохи выделяет ВСП для Луна-Сити!
 Но Берген все говорил и говорил, ничего не замечая:
 — А кроме того, я поклонник традиций. Это первый созданный людьми глубоководный дом. В нем впервые на океанском дне заночевали двое человек. Они спали здесь безо всяких удобств, оснащенные всего лишь переносным атомным блоком питания для аварийного шлюза —я имею в виду воздушный шлюз, но тогда его называли аварийным — и парочкой приборов. Их звали Регера и Тремонт. Ни один из них больше не спускался на дно; всю оставшуюся жизнь оба проработали на суше. Что ж, они сделали свое дело, и сейчас их уже нет в живых. Зато теперь здесь работают пятьдесят человек, несущих вахту как минимум полгода. Я, например, за последние полтора года провел на суше всего пару недель.
 Энергично махнув гостю рукой и приглашая следовать за ним, Берген открыл дверь, плавно скользнувшую в полость стены, и повел его в следующий блок. Демерест задержался у двери, чтобы обследовать вход. Между смежными блоками не было видно ни единого шва.
 Берген заметил его любопытство и пояснил:
 — Когда мы пристраиваем новый блок, металл сваривают под давлением, превращая практически в единое целое с предыдущим блоком, а потом еще и упрочняют. Мы не имеем права рисковать — впрочем, вам это вполне понятно, поскольку вы, как мне сказали, главный инженер по технике безо…
 — Да, — оборвал его Демерест. — Мы, Луняне, восхищаемся вашей статистикой несчастных случаев — вернее, отсутствием таковых.
 — Нам везет пока, — пожал плечами Берген. — Кстати, примите мои соболезнования по поводу гибели ваших товарищей. Я имею в виду тот несчастный…
 — Да, я понял, — снова прервал его Демерест.
 Либо этот Берген болтлив по натуре, решил лунянин, либо он решил заговорить гостя до полусмерти, чтобы поскорее избавиться от него.
 — Блоки образуют сильно разветвленную цепочку, — не унимался Берген. — Трехмерную цепочку. У нас есть карта — могу вам показать, если интересно. Большинство конечных блоков приспособлены под жилые помещения и спальни. Чтобы люди могли уединиться, понимаете? Рабочие блоки все проходные — это одно из неудобств, с которыми приходится мириться, живя на океанском дне.
 Вот тут у нас библиотека. Вернее, часть ее. Она невелика, но здесь хранятся все наши архивы, записанные на компьютерную пленку, так что в этом смысле наша библиотека не только самая большая в мире, но также лучшая и единственная. А еще у нас есть отдельный компьютер, обрабатывающий специальную литературу. Он ее собирает, отбирает, сортирует, оценивает и выдает нам самую суть.
 Есть у нас и другая библиотека, с микрофильмами и даже печатными книгами. Но это уже для развлечения.
 В оживленный словесный поток вклинился чей-то голос:
 — Джон! Я вам не помешаю?
 Демерест вздрогнул. Голос раздался у него за спиной.
 — Аннет! — воскликнул Берген. — Я как раз направлялся к тебе. Это Стивен Демерест из Луна-Сити. Мистер Демерест, позвольте вам представить мою жену Аннет.
 Демерест повернулся, машинально сказал:
 — Рад познакомиться, миссис Берген. И уставился на ее талию.
 Аннет Берген было на вид слегка за тридцать. Темные волосы, простая прическа, никакой косметики. Привлекательная, но не красавица, отметил про себя Демерест. А взгляд против его воли возвращался к талии.
 — Да, я беременна, мистер Демерест, — сказала она, легонько пожав плечами. — Через пару месяцев буду рожать.
 — Простите, — пробормотал Демерест. — Я не хотел быть невежливым… Я не…
 Он растерянно умолк, словно удар был нанесен ему по-настоящему, под дых. Он не ожидал встретить здесь женщину, хотя и не мог объяснить почему. Он знал, что в Океанской Впадине есть женщины. И перевозчик тоже упоминал о том, что жена Бергена работает вместе с ним.
 — Сколько у вас на станции женщин, мистер Берген? — запинаясь, спросил Демерест.
 — Сейчас девять, — ответил Берген. — Все жены. Мы надеемся, что придет такое время, когда соотношение будет нормальным, то есть один к одному, но пока что нам в первую очередь требуются рабочие и исследователи, и если у женщины нет какой-нибудь нужной специальности…
 — У них у всех есть какая-нибудь нужная специальность, дорогой, — перебила его миссис Берген. — И мужчины бы работали тут гораздо дольше, если бы ты…
 — Моя жена, — со смехом прервал ее Берген, — убежденная феминистка. Но она не считает зазорным пользоваться привилегиями своего пола, чтобы добиться равноправия. Я все твержу ей, что это не феминистский, а чисто женский способ, на что она отвечает: «Потому-то я и беременна». Вы думаете, это любовь, или сексуальная мания, или жажда материнства? Ничего подобного! Она собирается родить ребенка здесь, внизу, исключительно из философских соображений.
 — А почему бы и нет?—холодно сказала Аннет. — Океан либо станет для человечества домом, либо не станет. А если станет, то здесь будут рождаться дети, вот и все. Я хочу родить ребенка в Океанской Впадине. Ведь в Луна-Сити рождаются дети, правда, мистер Демерест?
 Демерест глубоко вздохнул:
 — Я сам родился в Луна-Сити, миссис Берген.
 — И ей это прекрасно известно, — пробормотал Берген.
 — А сейчас вам уже где-то под тридцать? — спросила Аннет.
 — Мне двадцать девять, — ответил Демерест.
 — И это ей прекрасно известно тоже, — сказал Берген с коротким смешком. — Могу поспорить, что она разузнала о вас всю подноготную, как только услышала о вашем визите.
 — Это к делу не относится, — заявила Аннет. — К делу относится то, что как минимум двадцать девять лет в Луна-Сити рождаются дети, а в Океанской Впадине не было еще ни одного ребенка.
 — Луна-Сити, дорогая моя, основан гораздо раньше, — сказал Берген. — Лунной колонии уже полвека, а нашей нет еще и двадцати лет.
 — Двадцати лет вполне достаточно. Чтобы выносить ребенка, нужно всего девять месяцев.
 — А сейчас на станции есть дети? — поинтересовался Деме-рест.
 — Нет, — ответил Берген. — Нет. Но когда-нибудь обязательно будут.
 — Через два месяца, — безапелляционно заявила Аннет.
 Внутреннее напряжение в душе у Демереста все нарастало, и когда они втроем вернулись в первый блок, он с облегчением сел и взял чашечку кофе.
 — Скоро пообедаем, — сообщил Берген. — Надеюсь, вы согласны посидеть пока что здесь. Первый блок не так уж часто используется для работы — разве что для приема батискафов, но сейчас мы никого не ждем. Можем поговорить, если хотите.
 — Очень даже хочу, — отозвался Демерест.
 — Надеюсь, я тоже приглашена принять участие в беседе? — осведомилась Аннет.
 Демерест взглянул на нее с сомнением, но Берген сказал:
 — Вам придется согласиться. Вы ее очень интересуете — вы и луняне вообще. По ее мнению, они… э-э… то есть вы представляете собой новую породу людей, и, я думаю, когда ей надоест быть океанской жительницей, она захочет стать лунянкой.
 — Ты не даешь мне слова вставить, Джон. Но если позволишь, я бы все-таки хотела услышать мнение мистера Демереста. Что вы о нас думаете, мистер Демерест?
 — Я попросил о встрече, миссис Берген, — осторожно сказал Демерест, — потому что я инженер по технике безопасности. В этом смысле у Океанской Впадины завидная статистика…
 — Ни одного смертельного исхода за без малого двадцать лет, — весело подхватил Берген. — Всего одна жертва несчастного случая в поселениях на шельфах — и ни одной во время перевозок, будь то на подводных лодках или батискафах. Хотел бы я приписать это нашей мудрости и умению. Мы, конечно, делаем все, что в наших силах, но главным образом нам просто везет.
 — Джон! — не выдержала Аннет. — Дай, пожалуйста, сказать мистеру Демересту.
 — Как инженер по технике безопасности, — сказал Демерест, — я не могу себе позволить полагаться на везение и удачу. Мы не в состоянии предотвратить лунотрясения или падения на Луну больших метеоритов, но мы обязаны принять меры, чтобы ущерб от них был минимальным. Нет никаких оправданий— да их и не может быть! —человеческим жертвам. Нам в Луна-Сити не удалось без них обойтись; наша статистика в последнее время, — голос у него упал, — очень печальна. Поскольку люди, как известно, несовершенны, необходимо обеспечить их техникой, которая компенсировала бы это несовершенство. Мы потеряли двадцать человек…
 — Я знаю. Но население Луна-Сити приближается к тысяче, не так ли? Ваше выживание пока не находится под угрозой.
 — Население Луна-Сити сейчас девятьсот семьдесят два человека, считая вместе со мной, но наше выживание тем не менее под угрозой. Мы зависим от Земли буквально во всем, включая предметы первой необходимости. Так не должно продолжаться, и положение можно было бы изменить, если бы Всемирный совет по проектам не погряз в мелочной экономии.
 — Тут я с вами полностью согласен, мистер Демерест, — сказал Берген. — Мы тоже зависим от суши, хотя могли бы перейти на самообеспечение. Хуже того: мы не можем расширять станцию, пока не построим атомные батискафы. Эти поплавки нас жутко ограничивают. Сообщение между нами и сушей крайне неудовлетворительно; на перевозку людей, а тем более материалов и оборудования уходит уйма времени. Я попытался выбить из совета…
 — Да, и вы скоро получите дополнительные средства, мистер Берген.
 — Я надеюсь, но почему вы так уверены?
 — Мистер Берген, давайте не будем ходить вокруг да около. Вы прекрасно знаете, что Земля выделяет фиксированную сумму на проекты экспансии — то есть программы по расширению среды обитания человека, — и эта сумма не так уж велика. Население Земли не очень-то щедро расходует свои ресурсы на освоение внешнего или внутреннего пространства, особенно если при этом приходится поступиться комфортом и удобствами первичной среды обитания, то есть земной суши.
 — Вы так говорите, будто земляне какие-то жуткие эгоисты, мистер Демерест, — вмешалась Аннет. — Но это несправедливо. Человеку свойственно заботиться о собственной безопасности. Земля перенаселена, и она с трудом оправляется от ран, нанесенных планете в «безумные двадцатые». Естественно, что интересы земной суши должны учитываться прежде всего, прежде интересов Луна-Сити и Океанской Впадины. Бог ты мой, да эта станция для меня все равно что дом родной, но я не хотела бы ее процветания за счет земной суши!
 — Вопрос не стоит «или — или», миссис Берген, — убежденно проговорил Демерест. — Если океанское и космическое пространства будут осваиваться с умом, настойчиво и целеустремленно, это пойдет на благо в первую очередь самой Земле. Мелкие инвестиции ничего не дадут, но крупные могли бы вернуться сторицей.
 Берген поднял руку:
 — Да, я согласен. Вам нет нужды меня в этом убеждать. Вы пытаетесь обратить обращенного. Давайте-ка лучше сделаем перерыв на обед. Вот что я вам скажу: мы пообедаем здесь, а если вы останетесь на ночь или на несколько дней — милости просим! — у вас хватит времени, чтобы познакомиться и поговорить с остальными. А сейчас пора расслабиться и отдохнуть.
 — Я не против, — сказал Демерест. — Я с удовольствием останусь… Между прочим, я все хотел спросить: почему в блоках так мало народу?
 — Это не секрет, — просто ответил Берген. — Человек пятнадцать сейчас спят и еще примерно столько же смотрят фильмы, или играют в шахматы, или, если они здесь с женами…
 — Джон! — сказала Аннет.
 — …то их не принято беспокоить. Жилых помещений у нас мало, так что уединение, насколько оно возможно, дело святое. Несколько человек в океане — трое, по-моему. То есть работающих осталось около дюжины, и вы всех их видели.
 — Я принесу обед, — сказала Аннет, вставая.
 Она улыбнулась и шагнула за дверь, которая автоматически за ней закрылась.
 Берген посмотрел ей вслед:
 — Это уступка. Она разыгрывает из себя хозяйку в вашу честь. Иначе за обедом наверняка бы отправился я. Выбор определяется не полом, а чистой случайностью — сегодня ты, завтра я.
 — Двери между блоками кажутся мне не очень надежными, — сказал Демерест.
 — Вот как?
 — Если случится авария и один из блоков будет пробит…
 — У нас тут нет метеоритов, —улыбнулся Берген.
 — Да, я неправильно выразился. Но если где-то вдруг начнется течь, неважно по какой причине, сможете ли вы изолировать блок или группу блоков так, чтобы они выдержали давление океана?
 — Вы имеете в виду — так, как делают у вас в Луна-Сити, когда в случае попадания метеорита пробитый отсек автоматически блокируется, чтобы не пострадали остальные?
 — Да, — подтвердил Демерест с еле уловимой горечью. — И что не было сделано во время давешней аварии.
 — Теоретически это возможно, но вообще-то здесь довольно безопасно. Как я уже говорил, метеоритов у нас нет, как нет и каких-либо сильных подводных течений. Даже землетрясение с эпицентром прямо под нами не может повредить станции, поскольку у нее нет прочного контакта с донной поверхностью. Вода самортизирует удары. Поэтому мы имеем полное право надеяться, что сильные потрясения нам не грозят.
 — А если все-таки?
 — Тогда мы окажемся беспомощны. Видите ли, здесь не так-то просто заблокировать отдельные сферы или часть конгломерата. На Луне разница давлений составляет всего одну атмосферу: одна атмосфера внутри и нуль снаружи. Тонкой перегородки вполне достаточно. Здесь же, в Океанской Впадине, разница давлений около тысячи атмосфер. Чтобы обеспечить абсолютную надежность при такой разнице, нужно очень много денег, а вы сами знаете, что значит выбивать финансы из ВСП. Поэтому мы рискуем — и пока что нам везет.
 — В отличие от нас, — заметил Демерест.
 Берген явно смутился, но тут их обоих отвлекла Аннет, появившаяся с обедом.
 — Надеюсь, мистер Демерест, — сказала она, — что вы привыкли к спартанскому рациону. Всю еду мы получаем в упаковках, ее остается только разогреть. Наш девиз — простота и отсутствие изысков, так что в сегодняшнем меню цыплята с морковью и вареной картошкой, а также нечто вроде шоколадных пирожных на десерт. Зато кофе можете пить сколько угодно.
 Демерест встал, чтобы взять свой поднос, и попытался улыбнуться.
 — Очень похоже на лунное меню, миссис Берген, а я на нем вырос. Мы производим и свою собственную микроорганическую пищу. Есть ее патриотично, но не очень приятно. Впрочем, мы надеемся со временем улучшить качество.
 — Я уверена, что вам это удастся.
 Демерест, медленно и тщательно пережевывая пищу, продолжал:
 — Простите, что опять возвращаюсь к работе, но мне хотелось бы узнать, насколько надежно устройство вашего шлюза.
 — Это и впрямь самое слабое место в Океанской Впадине, — сказал Берген. Он уже покончил с едой, значительно опередив остальных, и наполовину осушил первую чашку кофе. — Но без него, увы, не обойтись. Шлюз автоматизирован, насколько это возможно, и довольно надежен. Во-первых, атомные генераторы не начнут нагревать в нем воду, пока не будет электромагнитного контакта вдоль всей окружности внешней стенки люка.
 Больше того — контакт должен быть металлическим, а металл должен обладать в точности такой же магнитной проницаемостью, как у батискафов. Если какой-либо камень или мифическое глубоководное чудовище свалятся на дно и случайно прижмутся как раз к месту стыковки, то ничего не произойдет.
 А во-вторых, внешний люк не откроется, пока пар не вытеснит воду и не сконденсируется, то есть пока и давление, и температура не упадут ниже определенного уровня. Когда внешний люк начнет открываться, малейшее повышение внутреннего давления, вызванное притоком воды, тут же закроет его.
 — Но потом, когда люди пройдут через шлюз, — заметил Демерест, — внутренний люк за ними закроется, и в камеру шлюза вновь хлынет вода. Вы можете впускать ее постепенно, несмотря на давление океана снаружи?
 — Не совсем, — улыбнулся Берген. — С океаном не стоит сражаться слишком упорно. Перед его напором все равно не устоять. Мы снижаем скорость потока примерно до одной десятой, и тем не менее вода врывается как выстрел — вернее, как удар грома, или водного грома, если хотите. Внутренний люк способен выдержать напор, к тому же ему приходится это делать не так уж часто. Погодите-ка: вы же слышали водный гром, когда Яван отчалил. Помните?
 — Помню, — сказал Демерест. — Но я все равно не совсем понимаю. Вы держите шлюз наполненным водой с высоким давлением, чтобы не подвергать напряжению внешний люк. Но из-за этого под напряжением постоянно находится внутренний люк.
 — Да, конечно. Однако, если внешний люк сдаст под напором разницы давлений в тысячу атмосфер, в шлюз устремится весь океан с его миллионами кубических миль воды, и нам придет конец. Но поскольку под напряжением мы держим внутренний люк, то даже если он не выдержит, в блоки станции попадет только та вода, что находится в шлюзе, а так как ее количество ограничено, давление тут же упадет. У нас будет достаточно времени для ремонта, потому что внешний люк продержится довольно долго.
 — А если оба не выдержат одновременно?
 — Тогда нам каюк. — Берген пожал плечами. — Не мне вам объяснять, что абсолютной надежности и абсолютной безопасности не существует. Жизнь — это риск, а шансы одновременной двойной аварии настолько малы, что с ними вполне можно мириться.
 — Но если все ваши автоматические приспособления выйдут из строя…
 — Они надежны, — упрямо заявил Берген.
 Демерест кивнул, приканчивая последний кусочек цыпленка. Миссис Берген начала убирать со стола.
 — Надеюсь, вы простите мою назойливость, мистер Берген, — сказал Демерест.
 — Спрашивайте обо всем, что вас интересует. Вообще-то меня не предупредили о цели вашего визита. «Сбор информации» — слишком расплывчатая формулировка. Но, судя по всему, недавнее несчастье вызвало сильное беспокойство на Луне, и вы, как инженер по технике безопасности, естественно, чувствуете себя ответственным за исправление всех существующих недостатков. Возможно, изучение системы безопасности в Океанской Впадине вам в этом поможет.
 — Вот именно. Видите ли, если по какой-то причине, неважно какой, вся ваша автоматика выйдет из строя, вы останетесь живы, но все выходные люки будут наглухо задраены. Вы окажетесь в ловушке и умрете медленной смертью вместо мгновенной.
 — Это маловероятно, но я надеюсь, что мы сумели бы в таком случае сделать ремонт до того, как кончится запас воздуха. А потом, у нас есть и ручная система управления.
 — Ах вот как!
 — Ну конечно. Когда станцию основали, этот блок, где мы сейчас находимся, был единственным, и здесь вообще была только ручная система. Вот она-то и впрямь ненадежна. Кстати, она находится прямо за вами, под крышкой из бьющегося пластика.
 — В случае аварии разбейте стекло, — пробормотал Демерест, разглядывая хрупкое покрытие.
 — Прошу прощения?
 — Просто фраза, которую обычно писали на древних противопожарных устройствах… И эта система действует? Или, покрытая вашим бьющимся пластиком, она за двадцать лет превратилась в бесполезный хлам?
 — Ничего подобного. Ее периодически проверяют, как и все остальное оборудование. Это не моя обязанность, но я знаю, что ее выполняют. Если какая-то электрическая или электронная цепь не сработает, замигают лампочки, взревет сирена — в общем, будет все, кроме атомного взрыва. А знаете, мистер Демерест, Луна-Сити интересует нас не меньше, чем вас — Океанская Впадина. Надеюсь, вы пригласите к себе одного из наших молодых людей…
 — А как насчет одной из молодых женщин? — тут же встряла Аннет.
 — Уверен, что ты имеешь в виду себя, дорогая, — сказал Берген. — Могу лишь напомнить, что ты собиралась родить здесь ребенка и нянчить его, а это напрочь исключает твою кандидатуру.
 — Мы надеемся, что вы пришлете своих людей в Луна-Сити, — напряженно проговорил Демерест. — Мы заинтересованы в том, чтобы вы поняли наши проблемы.
 — Да, взаимный обмен проблемами и рыдания друг у друга на плече сильно облегчили бы нашу жизнь. Между прочим, у вас в Луна-Сити есть одно преимущество, которому я завидую. Слабая гравитация и низкая разница давлений позволяют вам придавать своим жилищам любую неправильную и угловатую форму, какая удовлетворяет вашим эстетическим вкусам или же необходима для удобства. Мы здесь обречены исключительно на сферы, по крайней мере в обозримом будущем, и все наши дизайнеры через какое-то время проникаются лютой ненавистью к округлым формам. Люди просто не выдерживают и уходят, лишь бы не работать больше с шарами.
 Берген покачал головой и откинулся назад, прислонив спинку стула к шкафу с микрофильмами.
 — Знаете, — продолжил он, — когда в тридцатые годы Уильям Биби соорудил первую подводную камеру в мире, это была просто гондола, которую опускали с корабля на тросе длиной в полмили, без поплавка и двигателей, и если бы трос оборвался — прощайте навсегда! Но он не оборвался… О чем бишь я? Ах да, когда Биби мастерил свою первую подводную камеру, он хотел сделать ее цилиндрической, чтобы человеку было в ней удобно, понимаете? В конце концов, человек — это и есть удлиненный цилиндр с костями. Но друг Уильяма Биби отговорил его в пользу шара, и у него были веские доводы: ведь шар, как известно, выдерживает давление лучше любой другой формы. И знаете, кем был этот друг?
 — Боюсь, что нет.
 — Он был в то время президентом Соединенных Штатов. Франклин Рузвельт. Все эти сферы, что вы видели у нас, — правнучки предложения Рузвельта.
 Демерест слушал внимательно, но никак не отреагировал. Он вернулся к предыдущей теме разговора.
 — Мы бы очень хотели, чтобы кто-нибудь из сотрудников станции посетил Луна-Сити, — сказал он, — потому что это могло бы помочь вам осознать необходимость определенного самопожертвования со стороны Океанской Впадины.
 — О-о! — Стул Бергена всеми четырьмя ножками хлопнулся об пол. — Что вы имеете в виду?
 — Океанская Впадина — изумительное достижение; я ни в коем случае не хочу его умалять. Я вижу ее потенциал, она способна стать одним из чудес света. И тем не менее…
 — Что тем не менее?
 — Океан — только часть Земли; большая, но все-таки часть. А впадина — всего лишь часть океана. Это действительно внутреннее пространство: оно направлено внутрь, постепенно сужаясь к точке.
 — Как я понимаю, — довольно мрачно перебила его Аннет, — сейчас последует сравнение с Луна-Сити.
 — Именно так, — сказал Демерест. — Луна-Сити представляет собой внешнее пространство, расширяющееся до бесконечности. С точки зрения отдаленной перспективы у вас здесь тупик, а у нас там — простор.
 — Размеры — это не самый главный критерий, мистер Демерест, — возразил Берген. — Океан и правда всего лишь часть Земли, однако именно поэтому он тесно связан с ее более чем пятимиллиардным населением. Океанская Впадина — станция экспериментальная, но поселения на шельфах уже заслуживают названия городов. Наша станция предлагает человечеству шанс заселить всю планету…
 — Загадить всю планету! — возбужденно воскликнул Демерест. — Изнасиловать ее и прикончить! Сосредоточение человеческих усилий только на самой Земле — явление нездоровое и даже фатальное, если оно не уравновешено расширением границ обитания.
 — А что там, за этими границами? Сплошная пустота,— резко бросила Аннет. — Луна всего лишь безжизненный спутник, так же как и другие планеты. Если среди звезд, за световые годы от нас, и есть живые миры, то нам до них не добраться. А океан живой\ — На Луне тоже есть жизнь, миссис Берген, и, если Океанская Впадина нам позволит, Луна станет независимой. И тогда мы, луняне, начнем осваивать другие планеты и вдохнем в них жизнь. А если человечество проявит терпение, мы достигнем также далеких звезд. Мы! Именно мы! Только луняне, привыкшие к космосу, привыкшие к жизни в пещерах, к искусственной среде обитания, смогут провести всю жизнь на борту звездолета, которому, возможно, потребуются столетия, чтобы долететь до звезд.
 — Погодите, погодите, Демерест, — сказал Берген, поднимая руку. — Давайте-ка уточним. Что вы имели в виду, говоря «если Океанская Впадина нам позволит»? Какое мы имеем к этому отношение?
 — Вы конкурируете с нами, мистер Берген. Всемирный совет по проектам склоняется в вашу сторону. Он выделит вам больше денег, а нам меньше, потому что, как заметила ваша жена, в океане есть жизнь, а на Луне, если не считать тысячи человек, жизни нет; потому что до вас всего полдюжины миль, а до нас — четверть миллиона; потому что до вас можно добраться за час, а до нас — за три дня. А еще потому, что у вас идеальная статистика несчастных случаев, а у нас…
 — Ну, последний аргумент просто нелеп. Авария может произойти в любом месте и в любое время.
 — Однако нелепость тоже можно использовать, — сердито сказал Демерест, — чтобы манипулировать эмоциями. Для людей, не понимающих цели и важности космических исследований, гибель лунян в авариях — вполне достаточное доказательство того, что Луна опасна и ее колонизация бессмысленна. Почему нет? Под этим предлогом можно сэкономить денежки, а чтобы успокоить свою совесть, совет вложит часть инвестиций в Океанскую Впадину. Потому-то я и считаю, что давешняя авария на Луне представляет угрозу нашему выживанию, несмотря на то что погибло всего двадцать человек из тысячи.
 — Я не могу принять ваши доводы. До сих пор денег хватало на оба проекта.
 — В том-то и дело, что не хватало! Мизерные капиталовложения не позволили Луне за все эти годы перейти на самообеспечение, а теперь тот факт, что мы не в состоянии себя обеспечивать, используют против нас. Нехватка инвестиций и Океанской Впадине не давала обрести самостоятельность. Зато теперь совет сможет выделить вам достаточно средств, если совсем прикроет наш проект.
 — Вы полагаете, совет на такое пойдет?
 — Я почти уверен в этом, если только Океанская Впадина не проявит государственный подход к будущему человечества.
 — Каким образом?
 — Отказавшись от дополнительных фондов. Отказавшись от конкуренции с Луной. Поставив интересы всего человечества выше своих собственных интересов.
 — Вы же не думаете, что мы демонтируем…
 — Вам не придется этого делать. Неужели вы не понимаете? Поддержите нас, объясните совету, что Луна-Сити важнее, что освоение космоса — главная надежда человечества; скажите, что вы подождете и даже сократите расходы, если потребуется.
 Берген, вздернув брови, взглянул на жену. Она сердито помотала головой.
 — Сдается мне, у вас довольно романтическое представление о ВСП, — сказал Берген. — Даже если я начну толкать благородные и самоотверженные речи, кто сказал, что к ним прислушаются? На осуществление проекта влияют не только мои мнения и высказывания. Есть еще экономические соображения и общественное мнение. И вообще, зря вы так беспокоитесь, мистер Демерест. Луна-Сити не закроют. Вы получите фонды, это я вам говорю. А теперь давайте лучше покончим с этой…
 — Нет, я обязан вас убедить — убедить любыми способами — в том, насколько это серьезно. Океанская Впадина должна быть законсервирована, если ВСП не способен обеспечить оба проекта достаточной суммой денег.
 — Это официальное заявление, мистер Демерест? — спросил Берген. — Вы уполномочены говорить от имени Луна-Сити, или это ваше личное мнение?
 — Личное. Но я думаю, этого вполне достаточно, мистер Берген.
 — Сожалею, однако я так не думаю. Боюсь, наш разговор начинает обретать неприятную окраску. Мой вам совет: возвращайтесь-ка вы на сушу с первым же батискафом.
 — Нет! Я еще не закончил!
 Демерест встал, дико озираясь по сторонам, и прижался спиной к стене. Он был высоковат для этого помещения, и он осознавал, что подошел к последней черте. Еще один шаг —и отступать будет некуда.
 Он предупреждал их там, в Луна-Сити, что от переговоров не будет никакого толку. Борьба за деньги должна быть беспощадной, и он никому не позволит загубить Луна-Сити — ни ради Океанской Впадины, ни даже ради самой Земли, потому что интересы человечества и Вселенной превыше всего. Люди должны вырасти из своей колыбели и…
 Демерест слышал свое хриплое дыхание и чувствовал, как исступленно мечутся мысли в мозгу. Супружеская пара встревожено глядела на него. Аннет встала и спросила:
 — Вам нехорошо, мистер Демерест?
 — Со мной все нормально. Сядьте. Я инженер по технике безопасности, и я намерен преподать вам урок. Сядьте, миссис Берген.
 — Садись, Аннет, — сказал Берген. — Я сам приведу его в чувство.
 Он встал и шагнул вперед.
 — Нет! — крикнул Демерест. — Ни с места! У меня есть кое-что при себе. Вы слишком наивны, мистер Берген: вы приняли меры предосторожности против океана и механических аварий, но недооценили опасность, исходящую от людей. У вас не принято обыскивать гостей, верно? Я вооружен, Берген.
 Теперь, когда он сжег за собой мосты, отрезав все пути к отступлению, Демерест был спокоен. Что бы он ни сделал, ему все равно уже не жить.
 — Ох, Джон! — выдохнула Аннет, вцепившись в руку мужа. — Он…
 Берген заслонил ее собой.
 — Вооружен? Эта штука и есть ваше оружие? Спокойно, Демерест, спокойно. Не стоит горячиться. Если хотите поговорить, давайте поговорим. Что это у вас в руках?
 — Ничего особенного. Ручной лазерный лучевик.
 — И что вы собираетесь делать?
 — Разрушить Океанскую Впадину.
 — Но вы не сможете, Демерест. Вы сами знаете, что не сможете. У ручного лазера не хватит энергии, чтобы пробить стены.
 — Я знаю. Хотя у этой модели запас энергии больше, чем вы думаете. Мой лучевик изготовлен на Луне, а в вакууме заряжать энергией оружие куда удобнее. И все-таки вы правы. Эта штуковина предназначена для мелких работ и нуждается в частой подзарядке. Поэтому я не буду пробивать лучом стальной сплав толщиной в фут с лишним. Но лучевик мне пригодится. Хотя бы для того, чтобы вы двое вели себя спокойно. Убить двоих человек — на это у него энергии хватит.
 — Вы не станете нас убивать, — невозмутимо заявил Берген. — У вас нет на то никаких разумных оснований.
 — Если вы надеетесь образумить меня, можете не стараться, — сказал Демерест. — У меня есть все основания убить вас, и я вас убью. Если придется, то лазерным лучом, хотя мне этого и не хотелось бы.
 — Но что вам даст наша смерть? Объясните. Вы хотите нас убить из-за того, что я отказался пожертвовать фондами Океанской Впадины? Но я не могу поступить иначе. Решение не зависит от меня одного. А если вы меня убьете, это отнюдь не поможет вам склонить мнение совета на свою сторону, скорее наоборот. Если лунянин совершит убийство — как по-вашему, это отразится на Луна-Сити? Представьте, какая буря возмущения поднимется на Земле!
 В диалог вступила Аннет, и лишь отдельные звенящие нотки проскальзывали порой в ее ровном голосе:
 —-Разве вы не понимаете, что обязательно найдутся люди, которые скажут, будто космическая радиация на Луне оказывает опасное воздействие? Что генная инженерия, преобразовавшая ваши кости и мускулы, повлияла на психическую устойчивость? Вспомните значение слова «лунатик», мистер Демерест! Когда-то люди думали, что Луна провоцирует безумие.
 — Я не безумец, миссис Берген.
 — Это не имеет значения, — сказал Берген, подхватывая идею жены. — Люди назовут вас безумцем. Они решат, что безумны все луняне, и закроют Луна-Сити, возможно навсегда. Вы этого добиваетесь?»
 — Так могло бы случиться, если бы кто-нибудь узнал, что я убил вас. Но никто не узнает. Это будет несчастный случай. — Левым локтем Демерест разбил пластик, покрывавший ручную систему управления. — Я с такими устройствами знаком, — продолжал он. — Я прекрасно знаю, как они действуют. По идее, когда разбивается пластик, должны замигать аварийные сигнальные лампочки — в конце концов, пластик можно разбить и случайно, — и кто-то должен прийти сюда, чтобы проверить, в чем дело. Хотя возможно, что система сработает сразу и во избежание аварии перекроет шлюз.
 Он сделал паузу и продолжил:
 — Да только я уверен, что никто не прибежит сюда с проверкой и никакого аварийного предупреждения не будет. Ваша ручная система ненадежна, поскольку в душе вы были уверены, что она вам никогда не понадобится.
 — Что вы задумали? — спросил Берген.
 Он весь напрягся, и Демерест, не отводя взгляда от его колен, предупредил:
 — Если вы попытаетесь прыгнуть, я тут же выстрелю, а потом продолжу делать то, что задумал.
 — В таком случае мне просто нечего терять.
 — Вы потеряете время. Не мешайте мне, и тогда у вас останется несколько минут на разговоры. Не исключено, что вам даже удастся переубедить меня. Вот мое предложение: вы сидите на месте, а я даю вам шанс поспорить.
 — Но что вы собираетесь делать?
 — Сейчас увидите! — пообещал Демерест. Не оглядываясь, он сунул под разбитую крышку левую руку и замкнул контакт. — Скоро атомный генератор накачает в шлюз тепло, и пар вытеснит воду. Это займет несколько минут. Потом одна из кнопочек здесь на панели загорится красным светом.
 — Вы собираетесь…
 — Зачем вы спрашиваете? Вам и так ясно, что я собираюсь затопить Океанскую Впадину.
 — Но зачем? Зачем, черт подери?
 — Затем, что это будет выглядеть как несчастный случай и сильно подпортит вашу прекрасную статистику. Затем, что это будет полная катастрофа, которая сотрет станцию с лица земли. И тогда ВСП отвернется от вас, и слава Океанской Впадины померкнет. Мы получим фонды; мы будем продолжать. Если бы я мог достичь этого каким-то другим способом, я был бы только рад, но интересы Луна-Сити и интересы человечества превыше всего.
 — Вы тоже погибнете, — с трудом проговорила Аннет.
 — Конечно. А зачем мне жить после того, что я вынужден буду сделать? Я не убийца.
 — Но вы им станете. Затопив этот блок, вы затопите всю Океанскую Впадину и убьете всех до единого сотрудников станции, а тех, кто сейчас в океане, обречете на более медленную гибель. Пятьдесят человек, включая женщин — и нерожденного ребенка…
 — Это не моя вина, — с болью сказал Демерест. — Я не ожидал встретить здесь беременную женщину. Но раз уж так случилось, меня это не остановит.
 — И все же вы должны остановиться, — сказал Берген. — Ваш план не сработает, если возникнут хоть какие-то сомнения в том, что произошел несчастный случай. Найдут ваш труп с лазерным лучевиком в руках, увидят разбитый пластик ручной системы управления… Неужели вы думаете, будто никто не поймет, что здесь случилось?
 — В вас говорит отчаяние, мистер Берген, — устало сказал Демерест. — Послушайте меня. Когда откроется внешний люк, сюда хлынет вода под давлением в тысячу атмосфер. Этот бешеный поток сметет на своем пути абсолютно все. Стены блоков останутся, но все внутренности будут перекорежены до неузнаваемости. Люди превратятся в кровавые ошметья с перемолотыми костями. Смерть будет мгновенной и безболезненной. Даже если мне придется сжечь вас обоих лазером, никаких подозрений ни у кого не возникнет, поскольку от трупов останется мокрое место. Поэтому, как вы понимаете, я колебаться не стану. А пластиковая крышка ручной системы в любом случае будет разбита потоком. В общем, все следы моих преступлений смоет водой.
 — Но останется лазерный лучевик. Даже покореженный, он будет узнаваем, — заметила Аннет.
 — Мы пользуемся такими лучевиками на Луне, миссис Берген. Это обыкновенное орудие труда, оптический аналог складного ножа. Я мог бы убить вас и складным ножом, но никому ведь не придет в голову обвинять в убийстве человека только потому, что в руках у него нож, пусть даже с раскрытым лезвием. А может, он решил заняться резьбой по дереву? Кроме того, лунный лучевик — это вам не реактивная пушка. Он вряд ли выдержит направленный внутрь взрыв. Корпус у него тонкий, механика непрочная. После водного удара от него останутся лишь жалкие обломки.
 Демересту не приходилось обдумывать свои доводы. Все они были продуманы в течение нескольких месяцев на Луне, пока он спорил сам с собой.
 — Неужели вы надеетесь, что расследованию удастся установить причину аварии? — продолжал он. — Сюда пошлют батискафы, чтобы посмотреть, что осталось от станции, но, чтобы люди проникли внутрь, нужно будет откачать из блоков воду. А для этого потребуется построить новую станцию, что займет массу времени. Да и вряд ли ее будут строить, поскольку общество не захочет зря тратить деньги. Скорее всего они ограничатся тем, что бросят лавровый венок на мертвые крыши мертвой Океанской Впадины.
 — Люди в Луна-Сити узнают о том, что вы натворили, — сказал Берген. — И хоть у одного из них проснется совесть. Правда выплывет наружу.
 — Правда в том, — сказал Демерест, — что я не дурак. Никто в Луна-Сити не знает о моих намерениях. Никто ничего не заподозрит. Меня послали сюда для переговоров по поводу финансирования. Я должен был убеждать — и ничего больше. Даже пропавшего лучевика никто не хватится, потому что я сам собрал его из запасных частей. Но он работает. Я проверял.
 — По-моему, вы просто не ведаете, что творите, — тихо проговорила Аннет.
 — Я прекрасно знаю, что делаю. Я также прекрасно знаю, что вы заметили, как загорелась красным светом эта кнопочка. Я тоже заметил. Шлюз опустел — а значит, ваше время истекло.
 Не выпуская из рук нацеленный лучевик, Демерест проворно замкнул еще один контакт. Круглый люк чуть сдвинулся в сторону, образовав узкую серповидную щель, а затем плавно скользнул в стену.
 Уголком глаза Демерест видел зияющий темный круг, но в ту сторону не смотрел. Из отверстия потянуло соленой сыростью — запахом остуженного пара. Демересту почудилось, будто он слышит даже плеск воды на дне шлюза.
 — Будь ваша ручная система устроена разумно, — сказал Демерест, — внешний люк сейчас бы заблокировало наглухо. Пока открыт внутренний люк, внешний не должен открываться ни при каких обстоятельствах. Но я подозреваю, что ручную систему сооружали наспех и такой предосторожности не предусмотрели, а потом ее заменили автоматикой, так и не удосужившись исправить огрехи. Думаю, мои подозрения небезосновательны. Вы бы не сидели сейчас с таким напряженным видом, если бы были уверены в том, что внешний люк не откроется. Мне осталось замкнуть всего один контакт — и грянет водный гром. Мы ничего не почувствуем.
 — Подождите минутку, — перебила его Аннет. — Я хочу кое-что вам сказать. Вы обещали, что дадите нам время, чтобы вас переубедить.
 — Я вам его дал — пока осушался шлюз.
 — Позвольте мне все-таки сказать. Подождите минуту. Всего одну минуту. Я говорила, что вы не ведаете, что творите. И это действительно так. Вы ликвидируете космическую — повторяю, космическую — программу! Не глубоководную, а космическую. — Ее голос зазвенел пронзительно и резко.
 — О чем вы? — нахмурился Демерест. — Говорите, да не заговаривайтесь, не то я нажму на кнопку. Я устал. Я боюсь. Я хочу, чтобы все поскорее кончилось.
 — Вы не являетесь членом ВСП. И мой муж тоже. Ноя-член совета. Думаете, если я женщина, так я здесь играю вторую скрипку? Ничуть не бывало. Вы, мистер Демерест, зациклились исключительно на Луна-Сити. Мой муж — на Океанской Впадине. И ни один из вас ничего не знает.
 Куда вы направите свои честолюбивые устремления, мистер Демерест, если получите все деньги, какие хотите? На Марс? На астероиды? На спутники планет-гигантов? Все это мелкие планетки, бесплодные и лишенные атмосферы. Может пройти еще много лет, прежде чем нам станут доступны межзвездные полеты, а до того нам придется довольствоваться карликовыми колониями. Ваши амбиции дальше не простираются, правда ведь?
 Амбиции моего мужа тоже ограничены. Он мечтает заселить океанское дно — поверхность не намного большую, чем Луна и астероиды. Что же до нас, членов ВСП, то наши желания простираются гораздо дальше, и если вы нажмете на эту кнопку, мистер Демерест, величайшая мечта человечества обратится в прах.
 Демерест невольно заинтересовался, но все же недоверчиво сказал:
 — Вы просто болтаете.
 Он понимал, что супруги могли каким-то образом предупредить остальных сотрудников станции и что сюда в любой момент может кто-нибудь ворваться и пристрелить его. Но он не сводил глаз с отверстия люка, и ему оставалось замкнуть всего один контакт — не глядя, молниеносным движением руки.
 — Я не болтаю, — возразила Аннет. — Вам известно не хуже, чем мне, что для колонизации Луны одних ракет было бы недостаточно. Чтобы основать жизнеспособную колонию, пришлось генетически изменить людей и приспособить их к слабой гравитации. Вы сами — продукт генной инженерии.
 — Ну и?..
 — А разве генная инженерия не может приспособить людей к более сильной гравитации? Какая планета самая крупная в Солнечной системе, мистер Демерест?
 — Юпи…
 — Да, Юпитер. Диаметр в одиннадцать раз больше земного и в сорок раз — лунного. Площадь поверхности в сто двадцать раз превышает земную и в тысячу шестьсот раз — лунную. А окружающая среда настолько отличается от привычных человечеству условий, в том числе и от тех, какие нам могут встретиться на планетах размером с Землю и меньше, что любой ученый отдаст полжизни за возможность изучить их в непосредственной близости.
 — Но Юпитер — нереальная цель.
 — Вы так думаете? —Аннет удалось выдавить из себя слабую улыбку. — Такая же нереальная, как межзвездный полет? А почему? Генная инженерия способна создать людей с более сильным и плотным скелетом, с более мощной и компактной мускулатурой. Так же, как Луна-Сити защищен от вакуума, а Океанская Впадина — от океана, можно будет защитить будущую Юпитерианскую Впадину от насыщенной аммиаком атмосферы.
 — Гравитационное поле…
 — …не сможет помешать атомным космическим кораблям, которые уже разрабатываются в конструкторских бюро. Вы об этом не слышали, но я-то в курсе.
 — Да ведь мы даже не знаем, какова глубина атмосферы на Юпитере! Давление…
 — Давление! Давление! Оглянитесь вокруг, мистер Демерест! Для чего, как вы думаете, на самом деле была построена Океанская Впадина? Чтобы эксплуатировать богатства океана? Поселения на континентальных шельфах прекрасно справляются с этой задачей. Чтобы исследовать океанские глубины? Для этого хватило бы батискафов, и мы могли бы сэкономить сотню миллиардов долларов, вложенных в развитие станции.
 Неужели вы не понимаете, мистер Демерест, что у станции куда более важное предназначение? Океанская Впадина была основана для того, чтобы разработать виды транспортных средств и механизмов, которые будут пригодны для освоения и колонизации Юпитера. Посмотрите вокруг — и вы увидите приблизительную модель юпитерианской окружающей среды, самую близкую, какая только возможна на Земле. Это всего лишь слабое подобие могучего Юпитера, но это только начало. Уничтожьте станцию, мистер Демерест, и вы уничтожите все надежды на Юпитер. Оставьте нас в живых — и мы вместе освоим ярчайшую жемчужину Солнечной системы. И задолго до того как лимиты Юпитера будут исчерпаны, человечество будет готово к межзвездным полетам, к освоению планет земного — и юпитерианского — типа. Совет не собирается закрывать проект Луна-Сити, ибо для достижения конечной цели необходимы оба проекта.
 На мгновение Демерест забыл даже о последней кнопке.
 — Никто в Луна-Сити не слыхал об этом.
 — Вы не слыхали. Но кое-кто из Луна-Сити в курсе. Если бы вы сообщили им о своих намерениях, они бы вас остановили. Естественно, мы не можем сделать этот проект достоянием общественности. В него посвящены только избранные. Общество и так скрепя сердце финансирует планетарные проекты. Если ВСП скряжничает, так только потому, что общество ограничивает щедрость совета. Как по-вашему, что скажут люди, если узнают о наших планах насчет Юпитера? Да они завопят, что мы выбрасываем их денежки на ветер! А так мы работаем себе потихоньку, и все средства, которые удается сэкономить, вкладываем в развитие разных аспектов проекта «Большая планета».
 — Проекта «Большая планета»?
 — Да, — сказала Аннет. — Теперь вы в курсе, а я совершила серьезный служебный проступок. Но ведь это не имеет значения, верно? Поскольку все мы погибнем, и проект в том числе.
 — Погодите-ка, миссис Берген!
 — Даже если вы измените свое решение, не вздумайте никому рассказывать о проекте «Большая планета». Это прикончит его так же верно, как затопление станции. А заодно положит конец и вашей карьере, и моей. Не исключено, кстати, что тогда закроют оба проекта — как Луна-Сити, так и Океанскую Впадину. Хотя вам, возможно, это без разницы. Вы по-прежнему можете нажать на кнопку.
 — Я сказал — погодите!—Демерест нахмурил брови, гневно сверкая глазами. —Я не знаю…
 Глядя, как настороженная готовность противника сменяется нерешительностью, Берген изготовился было к прыжку, но Аннет вцепилась в мужнин рукав.
 Последовала бесконечная пауза, которая тянулась около десяти секунд, а затем Демерест протянул свой лучевик.
 – Держите, — сказал он. — Считайте, что взяли меня под арест.
 — Мы не можем вас арестовать, — возразила Аннет, — иначе вся история выплывет наружу. — Она взяла лучевик и протянула его мужу. — Нас вполне устроит, если вы вернетесь в Луна-Сити и будете хранить молчание. А пока вам придется немного посидеть под стражей.
 Берген мгновенно очутился возле ручной системы управления. Внутренний люк закрылся, и вода с оглушительным ревом снова устремилась в шлюз.
 Супруги остались наедине. Они не перемолвились ни словечком, пока Демереста не уложили спать под бдительным надзором двух сотрудников станции. Неожиданный удар водного грома поднял на ноги всю команду, и Берген выдал им сильно сокращенную версию происшествия.
 Систему ручного управления закрыли на замок, после чего Берген заявил:
 — Нужно немедленно сделать ее надежной. И обыскивать при входе всех посетителей.
 — Ох, Джон, — сказала Аннет, — по-моему, люди просто безумны. Только что мы глядели смерти в лицо; гибель грозила и нам, и всей Океанской Впадине. И знаешь, о чем я все время думала? «Нужно сохранять спокойствие, — думала я.— Главное, чтобы не было выкидыша!»
 — Ты была само спокойствие. Ты была изумительна. Я имею в виду проект «Большая планета». Мне такое даже в голову не приходило, но клянусь… клянусь… Юпитером, это заманчивая идея. Просто великолепная.
 — Мне жаль, что пришлось задурить вам головы, Джон. Все это, к сожалению, вранье. Я все придумала. Но Демересту хотелось услышать нечто подобное. Он не убийца и не разрушитель. В своем разгоряченном воображении он видел себя патриотом и наверняка внушал сам себе, что должен разрушить ради того, чтобы спасти, — весьма распространенное заблуждение ограниченных умов. Но он сказал, что даст нам возможность его переубедить, и, по-моему, в душе он жаждал, чтобы нам это удалось. Ему хотелось услышать от нас нечто такое, что позволило бы ему спасти ради спасения, и я дала ему шанс… Жаль, что мне пришлось обмануть и тебя тоже, Джон.
 — Ты меня не обманула.
 — Ты не поверил?
 — А как я мог поверить? Я знаю, что ты не член совета.
 — Почему ты в этом так уверен? Потому что я женщина?
 — Вовсе нет. Потому что я сам член совета, Аннет, и это действительно должно остаться между нами. Знаешь, если ты не против, я предложу совету твою идею — проект «Большая планета».
 — Ну-у… — Аннет задумалась, а потом тихонько улыбнулась. — Ну что ж, я не против. Вот видишь: от женщин тоже порой бывает польза!
 — Этого, — тоже улыбаясь, сказал Берген, — я никогда не отрицал.

==================


Вслед за черной королевой
Айзек Азимов
 
 The Red Queen's Race, 1949
 
 Хотите загадку? Насколько опасен для общества учебник по химии, переведенный 
на греческий язык?
 Можно сказать и по-иному Будет ли преступником человек, который в ходе 
недозволенного эксперимента полностью вывел из строя одну из крупнейших 
атомных электростанций страны?
 Само собой, эти загадки нам пришлось решать потом. Начали мы с атомной 
электростанции — опустошенной. Я хочу сказать, опустошенной. Не знаю, сколько 
там было делящегося материала, только за две микросекунды он разделился весь.
 Без взрыва. Без лишнего гамма-излучения. Только сплавились все движущиеся 
части в здании. Весь главный корпус немного нагрелся. Атмосфера на две мили 
вокруг тоже, но послабее. Остался мертвый, бесполезный остов, замена которого 
обошлась в сто миллионов долларов.
 Случилось это в три часа утра. Элмера Тайвуда нашли в центральной силовой 
камере. И все, что удалось обнаружить за следующие двадцать четыре суматошных 
часа, укладывалось в три абзаца.
 1. Элмер Тайвуд — доктор физических наук, член и почетный член не одного 
научного общества, в далекой юности — участник Манхэттенского проекта, а ныне 
профессор ядерной физики — имел полное право находиться на станции. У него был 
пропуск категории А без ограничений. Но никаких записей о том, что ему 
понадобилось в этот день, не сохранилось. Сплавившиеся в единую тепловатую 
массу приборы на столике-тележке не были зарегистрированы как затребованные 
для опыта.
 2. Элмер Тайвуд был мертв. Его тело лежало рядом с тележкой, лицо потемнело от 
прилива крови. Никаких следов радиационной болезни или насилия. Заключение 
врача: инсульт.
 3. В личном сейфе Элмера Тайвуда были обнаружены два странных предмета: два 
десятка блокнотных листов, густо исписанных формулами, и брошюра на 
неизвестном языке — как оказалось, перевод учебника по химии на 
древнегреческий.
 Всю эту историю тут же покрыла такая секретность, что от нее мухи дохли. По-
иному я сказать не могу. За все время расследования на электростанцию вошло 
ровным счетом двадцать семь человек, включая министра обороны, министра науки 
и еще двух-трех неизвестных широкой публике, но оттого не менее важных лиц. 
Весь дежурный персонал станции, физика, опознавшего Тайвуда, и врача, его 
осматривавшего, поместили под домашний арест.
 Эта история не попала в газеты. О ней не шушукались в коридорах власти. 
Несколько членов Конгресса слышали о ней — немного.
 И это естественно. Человек, или организация, или страна, способная высосать все 
энергию из полусотни, а то и сотни фунтов плутония, держит промышленность и 
оборону Соединенных Штатов мертвой хваткой, потому что сто шестьдесят 
миллионов человек по одному их слову могут оказаться мертвыми.
 Был это один Тайвуд? Или не один? Или кто-то еще при помощи Тайвуда?
 Чем занимался я? Служил подставкой; прикрытием, если вам так больше 
нравится. Кому-то ведь надо болтаться по университету и задавать о Тайвуде 
вопросы. В конце концов, он же пропал. Это могла быть амнезия, похищение, 
убийство, несчастный случай, сумасшествие, захват заложников — я мог еще лет 
пять служить мишенью для косых взглядов и отвлекать внимание. Получилось, 
правда, совсем иначе.
 Только не думайте, что меня привлекли с самого начала. Я не входил в число тех 
двадцати семи человек (там был мой Босс). Но кое-что я знал достаточно, чтобы 
начинать.
 Профессор Джон Кейзер тоже занимался физикой. Попал я к нему не сразу. Чтобы 
не казаться подозрительным, я начал с рутинных опросов. Совершенно 
бессмысленное занятие. Но необходимое. Зато теперь я стоял в кабинете Кейзера.
 Профессорские кабинеты узнаются с первого взгляда. В них никогда не стирают 
пыль — разве что заглянет в восемь часов утра усталая уборщица, — потому что 
профессора пыли не замечают. Груды книг навалены в совершенном беспорядке. Те, 
что поближе к столу, используются часто — по ним профессор читает лекции. Те, что 
подальше, запихнул туда одолживший их когда-то студент. Ждут, что их когда-
нибудь прочитают, профессиональные журналы — из тех, что выглядят 
дешевенькими, а оказываются чертовски дорогими. Стол завален бумагами, и на 
некоторых что-то нацарапано.
 Профессор Кейзер был немолод — почти ровесник Тайвуду — и примечателен 
большим пурпурным носом и зажатой в зубах трубкой. На меня он взирал с 
рассеянностью и мягкостью типичного ученого — то ли эта работа таких людей 
привлекает, то ли создает.
 — Чем занимался профессор Тайвуд? — осведомился я.
 — Теоретической физикой.
 Сейчас такие ответики от меня отскакивают, а еще несколько лет назад я бы 
взбесился.
 — Это мы знаем, профессор, — намекнул я. — А поточнее нельзя?
 — Если вы не физик-теоретик, — Кейзер благостно улыбнулся, — детали вам не 
помогут. Это имеет какое-то значение?
 — Может быть, и нет. Но профессор пропал. И если с ним случилось что-
нибудь, — я повел рукой, — то это связано, вероятно, с его работой, если только он 
не был богат.
 — Университетские профессора богаты не бывают. — Кейзер сухо хохотнул: — 
Наш товар ценится невысоко — на рынке его в избытке.
 Я не обиделся и на это. Я знаю, что внешность меня очень подводит. На самом 
деле я закончил колледж с оценкой «очень хорошо» (переведенной на латынь, 
чтобы декан понял) и никогда в жизни не играл в футбол, но, глядя на меня, ни за 
что так не скажешь.
 — Тогда давайте вернемся к его работе, — сказал я.
 — Вы намекаете на шпионаж? Международные интриги?
 — Д почему нет? Такое и раньше случалось. Он, в конце концов, ядерщик.
 — Согласен. Но я, например, тоже ядерщик.
 — Возможно, он знал что-то, чего не знали вы? Кейзер обиделся. Если застать их 
врасплох, профессора могут вести себя как люди.
 — Если мне не изменяет память, — произнес он надменно, — Тайвуд публиковал 
статьи о влиянии вязкости на крылья кривой Рэйли, об уравнениях поля высоких 
орбиталей, и спин-орбитальном взаимодействии нуклеонов, но основные его работы 
были посвящены квадрупольным моментам. Во всех этих вопросах я вполне 
компетентен.
 — А в последнее время он работал над квадрупольными моментами? — Я 
постарался не споткнуться на этих словах; кажется, получилось.
 — Если так можно сказать, — почти фыркнул профессор. — Возможно, он наконец 
добрался до стадии экспериментов. Большую часть жизни он потратил на то, чтобы 
математически разработать одну свою личную теорию.
 — Не эту ли? — Я кинул ему лист из блокнота.
 Это был один из тех листов, что лежали у Тайвуда в сейфе. — Вполне могло 
оказаться, что лист попал в сейф случайно — знаете, бывает, что вещи оказываются 
в сейфе только потому, что все ящики стола забиты непроверенными курсовыми 
работами. И, разумеется, из сейфа ничего не вынимают. У профессора Тайвуда мы 
нашли неразборчиво подписанные пыльные склянки с каким-то желтым порошком, 
несколько размноженных на мимеографе брошюр времен второй мировой со 
штампом «Секретно», копию старой зачетки, несколько писем с предложениями 
занять пост директора исследовательского отдела «Америкен Электрик» 
(десятилетней давности) и, конечно, химию на древнегреческом.
 Ну и блокнот, свернутый трубочкой, как сворачивают обычно дипломы, 
перевязанный резинкой, без подписи. Двадцать листов покрывали мелкие 
аккуратные буковки.
 Один из этих листов находился сейчас у меня. Не думаю, что. нашелся бы в мире 
человек, которому доверили больше одного. И я совершенно уверен, что каждый из 
облеченных высоким доверием знал, что свой листок и собственную жизнь он 
потеряет настолько одновременно, насколько это удастся правительству.
 «Я кинул листок Кейзеру так, словно только что нашел эту бумаженцию в 
студенческом общежитии.
 Профессор внимательно оглядел лист, потом осмотрел оборотную сторону — 
чистую. Глаза его несколько раз скользнули по странице вверх-вниз-вверх.
 — Понятия не имею, о чем это, — кисло признался он. Я молча свернул листок и 
засунул обратно во внутренний карман.
 — Обычный дилетантский предрассудок, — раздраженно продолжал Кейзер, — 
думать, что ученый может глянуть на уравнение, сказать: «Ах да!..» — и написать о 
нем книгу. Математика — это миф, условный код, описывающий физические явления 
или философские концепции. И каждый человек может приспособить ее под свои 
нужды. Нельзя заранее сказать, что означает тот или иной символ. Наука уже 
использует все буквы алфавита, прописные и строчные, и каждую — по несколько 
раз. В дело пошли жирный шрифт, готический шрифт, буквы надстрочные и 
подстрочные, весь греческий алфавит, звездочки, даже иврит. Разные ученые 
обозначают одни и те же величины разными символами и разные величины — одной 
буквой. Так что если вы подсовываете выдернутую Бог знает откуда страничку 
человеку, незнакомому с используемыми обозначениями, он ни в малейшей степени 
не способен в ней разобраться.
 — Но вы сказали, — прервал я его, — что Тайвуд работал в области 
квадрупольных моментов. Это вам не поможет? — Я побарабанил пальцами по 
лацкану пиджака, под которым второй день медленно прожигал дыру злополучный 
листок.
 — Не могу сказать. Я не заметил там никаких стандартных обозначений, которые 
ожидал увидеть. Или не узнал. Точнее сказать не могу.
 Наступила короткая пауза.
 — Послушайте, — предложил наконец Кейзер, — почему бы вам не 
проконсультироваться с его учениками?
 — Со студентами? — Я поднял брови.
 — Нет, Господи Боже, конечно нет! — Моя глупость явно его раздражала. — С его 
ассистентами! Его аспирантами! Они работали с ним и должны знать детали его 
работ лучше, чем я или любой другой на нашем факультете.
 — Интересная мысль, — небрежно бросил я. Мысль действительно была 
интересная. Не знаю почему, но мне бы она в голову не пришла — наверное, потому, 
что профессор, казалось бы, должен знать больше студента.
 — Кроме того, — подергивая себя за лацкан, добавил Кейзер, когда я встал, — по-
моему, вы на ложном пути. Пусть это останется между нами — в менее необычных 
обстоятельствах — я промолчал бы, — но Тайвуд никогда не пользовался большим 
уважением коллег. Надо отдать ему должное — он хороший преподаватель, но его 
теоретические статьи интереса не вызывали. Наблюдалась в них склонность к 
теоретизированию, не подтвержденному экспериментами. Думаю, этот ваш листок из 
того же ряда. Ради этого никто не стал бы... похищать профессора Тайвуда.
 — Разве? Что ж, ясно. Может быть, у вас есть догадки, куда и почему он пропал?
 — Ничего конкретного. — Кейзер поджал губы. — Вообще-то все знают, что 
Тайвуд болен. Два года назад он перенес инсульт и весь семестр не мог 
преподавать. Он так и не оправился. Его парализовало на левую сторону, и он до 
сих пор хромает. Следующий удар его убьет. А случиться это может когда угодно.
 — Так вы думаете, что он мертв?
 — Это вполне вероятно.
 — Тогда где же тело?
 — Ну... это ваше дело, разве нет? Он был прав. И я ушел.
 Одного за другим я допросил всех четырех Тайвудовых аспирантов. Допрос 
проходил в захламленной пещере, называемой исследовательской лабораторией. 
Обычно в таких лабораториях работают двое претендентов на ученую степень, 
причем примерно раз в год один из них достигает цели и на его место приходит 
новый.
 Соответственно оборудование в таких лабораториях складывается штабелями. На 
столах громоздится то, что используется сейчас, а в трех-четырех ящиках под 
рукой — запасные части, которые могут пригодиться. А в дальних ящиках, на 
доходящих до потолка стеллажах, в самых неожиданных углах покрываются пылью 
отбросы жизнедеятельности многих поколений студентов. Общеизвестно, что ни 
один аспирант не знает всего, что лежит в его лаборатории.
 Все четверо аспирантов Тайвуда волновались. Но троих беспокоило 
преимущественно собственное положение, то есть возможные последствия 
отсутствия Тайвуда касательно их «проблемы». Я отпустил всех троих — надеюсь, 
они благополучно защитились — и вызвал последнего, самого растрепанного и 
неразговорчивого (я счел это добрым знаком).
 Теперь он сидел на жестком стуле по правую руку от меня. Звали его Эдвин Хоув, 
и он-то точно получил свою степень. Это я знаю совершенно определенно — теперь 
он большая шишка в министерстве науки.
 Я откинулся в старом скрипучем вращающемся кресле и сдвинул шляпу на 
затылок,
 — Вы, как я понимаю, занимались той же темой, что и остальные? — осведомился 
я.
 — Ну, мы тут все ядерщики...
 — Значит, не совсем?
 Он медленно помотал головой:
 — У нас разные подходы. Чтобы опубликоваться, нужна четко обозначенная тема. 
Степень-то получить надо.
 Произнес он это тем же тоном, каким мы с вами могли бы сказать: «Жить-то 
надо». Может быть, для ученых это одно и то же?
 — Ладно, — сказал я. — Так в чем заключался ваш подход?
 — Я занимаюсь расчетами, — ответил Хоув. — Вместе с профессором Тайвудом, я 
хочу сказать.
 — Какими именно?
 Тут он чуть улыбнулся и сразу стал похож на профессора Кейзера. Выражение 
лица у него было совершенно то же — «Вы-думаете-я-могу-объяснить-такие-
глубокие-мысли-этакому-кретину?».
 Вслух он сказал только:
 — Это несколько затруднительно будет объяснить...
 — Я вам помогу, — заверил я его. — Что-то в этом роде? И я кинул ему листок.
 Хоув не стал его разглядывать. Он впился в него с пронзительным воем: «Где вы 
это взяли?»
 — У Тайвуда в сейфе.
 — Остальное тоже у вас?
 — В полной безопасности, — успокоил я его. Он немного расслабился — очень 
немного.
 — Вы это кому-нибудь показывали?
 — Профессору Кейзеру. Хоув презрительно фыркнул:
 — Этому идиоту? И что он сказал? Я развел руками. Хоув рассмеялся.
 — Вот этим я и занимаюсь, — снисходительно добавил он.
 — И что это? Объясните, чтобы и я понял.
 — Послушайте, — Хоув явно колебался, — это конфиденциально. Даже другие 
ассистенты профа об этом не знают. Даже я не знаю об этом всего. Я ведь не ради 
простой степени тружусь. В этих листочках — Нобелевская премия профа Тайвуда и 
мое место старшего преподавателя в Калтехе. Прежде чем говорить об этом, мы 
должны это опубликовать.
 — Нет, сынок, — очень мягко ответил я, покачивая головой, — ты все не так 
понял. Об этом надо рассказать до того, как вы это опубликуете. Потому что Тайвуд 
пропал. Может быть, он мертв, а может, и нет. И если он мертв, то скорее всего убит. 
А когда наша служба начинает подозревать убийство, свидетели принимаются 
разговаривать. И если ты, парень, решишь хранить тайну, тебе придется очень 
плохо.
 Это сработало. Я и не сомневался — детективы читают все, и клише тоже все 
знают. Хоув вскочил со стула и забарабанил, точно по писаному:
 — Конечно... вы не подозреваете меня в... в подобном. Моя карьера...
 Когда я силой усадил его обратно, он уже взмок. Я выдал следующий перл:
 — Мы еще никого ни в чем не подозреваем. Если ты обо всем расскажешь, у тебя 
не будет никаких неприятностей. Он уже был готов.
 — Но это строго секретно.
 Бедняга. Он и не знал, что такое строгая секретность. А ведь наблюдатели не 
выпускали его из поля зрения до того момента, когда правительство решило 
похоронить все дело с резолюцией «?». (Я не шучу. До сего дня это дело не закрыто 
и не разрешено. На нем просто поставлен вопросительный знак. В кавычках.)
 — Вы, конечно, слышали о путешествиях во времени? — Хоув с сомнением глянул 
на меня.
 Еще бы не слышать. Моему старшему двенадцать лет, и после уроков он столько 
просиживает у телевизора, что попросту раздувается от того мусора, что пожирает 
глазами и ушами.
 — И что с того? — осведомился я.
 — В определенном смысле мы этого добились. В принципе, это следовало бы. 
называть микротемпоральным переносом...
 Вот тут я чуть не вышел из себя. Или вышел. Этот надутый прыщ явно пытался 
втереть мне очки и не слишком при этом напрягался. Я уже привык, что меня 
принимают за идиота, но не за такого же!
 — И сейчас вы мне расскажете, что Тайвуд шляется сейчас по эпохам, как Туз 
Роджерс, Одинокий странник Времени? — Это любимая программа моего сыночка — 
на прошлой неделе Туз Роджерс в одиночку останавливал вторжение Чингисхана.
 Но Хоуву эта идея понравилась не больше, чем мне.
 — Нет! — взвыл он. — Я не знаю, где проф! Вы же слушайте — 
микротемпоральный перенос! Это не видеошоу и не фокусы — это, чтобы вы знали, 
наука физика. Вы, надеюсь, слышали о связи массы и энергии?
 Я мрачно кивнул. После Хиросимы в предпоследней войне об этом все слышали.
 — Это хорошо, — кивнул Хоув. — Для начала. Так вот, если вы применяете к 
некоему предмету темпоральный перенос — отсылаете его назад во времени, — вы 
по сути создаете его заново в той точке, куда его послали. А для этого вы должны 
затратить эквивалентную создаваемой массе энергию. Другими словами, чтобы 
послать в прошлое грамм или унцию вещества, вы должны равную массу вещества 
полностью обратить в энергию.
 — Хм-м, — пробурчал я, — это чтобы создать ее в прошлом. Но разве, изымая этот 
предмет из настоящего, вы не уничтожаете его массу? Разве это не создает 
эквивалентную энергию?
 Хоув точно сел на живую осу. Мирянам, видимо, не положено оспаривать выводы 
великих ученых.
 — Я пытался упростить ситуацию, чтобы вы поняли, — заявил он. — На самом 
деле все. сложнее. Было бы очень удобно использовать энергию дезинтеграции, но 
это был бы замкнутый круг. Термодинамика запрещает. Если, говорить совершенно 
точно, то для преодоления темпоральной инерции требуется энергия, равная в эргах 
произведению пересылаемой массы в граммах на скорость света в сантиметрах в 
секунду в квадрате — точно по уравнению Эйнштейна. Знаете, я могу показать вам 
формулы...
 — Знаю, — постарался я охладить его неуместный энтузиазм. — Но этому есть 
экспериментальные подтверждения, или это все только теория?
 Я пытался заставить его продолжать и преуспел. В глазах Хоува вспыхнул тот 
огонек, который загорается во взоре каждого аспиранта, рассказывающего о своей 
теме, которую он готов обсуждать с кем угодно — даже с тупым копом.
 — Понимаете, — сказал он с видом жулика, пытающегося втянуть вас в 
сомнительную сделку, — началось все с нейтрино. Их пытались найти с конца 
тридцатых годов и безуспешно ищут до сих пор. Нейтрино — это элементарная 
частица, лишенная заряда, с массой, много меньшей массы электрона. Естественно, 
засечь ее очень сложно, и до сих пор это не удалось никому. Но поиски 
продолжаются, потому что без нейтрино невозможно свести энергию некоторых 
ядерных реакций. Около двадцати лет назад профу Тайвуду пришло в голову, что 
часть энергии в виде вещества ускользает в прошлое. И мы начали работать над 
этой темой — вернее, начал он, а я был первым учеником, которого он посвятил в 
свою теорию.
 Естественно, нам пришлось работать с микроскопическими количествами 
вещества... и профессору пришла в голову гениальная идея использовать 
искусственные радиоактивные изотопы Счетчики могут отследить даже несколько 
микрограммов активного изотопа, а с течением времени активность меняется вполне 
предсказуемо, и повлиять на ее падение еще никому не удавалось.
 Так вот, мы посылали образец на пятнадцать минут назад, и за пятнадцать минут 
до этого-весь опыт проводился автоматически — активность скачкообразно 
возрастала вдвое, снижалась по экспоненте, и в момент переброса резко падала — 
намного ниже того уровня, с которого начиналась. Понимаете, материал 
накладывался сам на себя, и в течение пятнадцати минут мы считывали активность 
удвоенного количества...
 — Вы хотите сказать — перебил я его, — что одни и те же атомы дважды 
существовали в одно и то же время в одном месте?
 — Конечно, — чуть удивленно ответил Хоув. — А почему нет? Потому-то и 
требуется столько энергии — чтобы создать эти атомы — И он продолжил: — Я вам 
расскажу, в чем заключалась моя работа. Если вы посылаете образец на пятнадцать 
минут в прошлое, он попадает в ту же точку относительно Земли, несмотря на то что 
Земля за это время сместилась на шестнадцать тысяч миль относительно Солнца, а 
Солнце само пролетело еще несколько тысяч миль, и так далее. Но в реальности 
появляется определенное смещение, которое, по моим расчетам, вызывается двумя 
причинами.
 Первая — это эффект трения. Материал смещается немного по отношению к 
земной поверхности, в зависимости от природы самого материала и от времени 
переноса. Но часть смещения можно объяснить только тем, что само путешествие во 
времени занимает время.
 — Как так? — не понял я.
 — Я хочу сказать, что часть активности распределяется по интервалу переноса 
равномерно, словно образец во время путешествия продолжал излучать с 
постоянной силой. По моим подсчетам, двигаясь назад во времени, вы постареете на 
один день за сто лет пути. Говоря иными словами, если бы внутри машины времени 
вы могли следить за часами, то, пока вы передвинетесь в прошлое на сто лет, 
часовая стрелка отсчитает двадцать четыре часа. По-моему, это универсальная 
константа, потому что скорость света — тоже константа. В любом случае это моя 
работа.
 Несколько минут я пережевывал информацию, прежде чем спросить:
 — А где вы брали энергию для опытов?
 — Нам провели специальную линию от электростанции. Проф там большая 
шишка, он все и устроил.
 — Хм-м. Каков был самый большой из отправленных вами образцов ?
 — Ну... — Хоув воздел очи горе. — По-моему, однажды мы послали сотую долю 
миллиграмма — десять микрограммов.
 — А в будущее посылать предметы вы не пробовали?
 — Это не сработает, — быстро ответил он. — Невозможно. Так знаки менять 
нельзя. Требуется бесконечно большая энергия. Это шоссе с односторонним 
движением.
 Я внимательно осмотрел собственные ногти.
 — А какой массы образец можно отправить в прошлое, если полностью 
расщепить..., скажем, сотню фунтов плутония? — Кажется, это уже слишком 
прозрачный намек...
 Ответил Хоув быстро:
 — При делении плутония в энергию превращается лишь один-два процента массы. 
Так что сто фунтов плутония при полном использовании отправят в прошлое один-
два фунта вещества.
 — И все? Но как вы контролировали эту энергию? Я хочу сказать, что сотня 
фунтов плутония может вызвать мощный взрыв.
 — Все относительно, — ответил Хоув напыщенно. — Если выпускать энергию по 
капле, с ней можно справиться. Если выпустить ее всю и тут же использовать — с 
ней тоже можно справиться. А посылая образец сквозь время, энергию можно 
расходовать как угодно быстро, даже быстрее, чем высвобождает ее ядерный взрыв. 
Теоретически.
 — Так куда она девается?
 — Рассеивается во времени, конечно. Поэтому минимальное время переноса 
зависит от массы материала. Иначе плотность энергии на единицу времени окажется 
слишком высока.
 — Ладно, парень, — смилостивился я. — Я вызову штаб, пусть пришлют человека, 
чтобы отвезти тебя домой. Там и посидишь пару дней.
 — Но... но почему?
 — Это ненадолго.
 Я был прав. К тому же он наверстал упущенное время.
 Вечер я провел в штабе У нас там была библиотека — особенная библиотека На 
следующий же день после катастрофы двое-трое наших людей — специалистов в 
своем деле — незаметно проникли в библиотеки кафедр физики и химии в 
университете, нашли и пересняли все статьи, когда-либо опубликованные Тайвудом 
в научных журналах-. Больше они не тронули ничего
 Другие наши люди проверили подшивки журналов и каталоги книг. Кончилось все 
тем, что в одной из комнат штаба скопилась полная тайвудиана. Не то чтобы этим 
преследовалась какая-то конкретная цель — скорее это говорит о том, с какой 
тщательностью велось расследование.
 И я продрал эту библиотеку насквозь. Не научные статьи — я уже выяснил, что не 
найду там ничего интересного. Но двадцать лет назад Тайвуд написал для какого-то 
журнала серию статей: Их я прочел. И все его личные бумаги, какие нам удалось 
найти, — тоже.
 А потом я сидел и думал И боялся.
 Спать я пошел в четыре часа утра. Мне снились кошмары.
 Но все равно у Босса в кабинете я был в девять утра, как часы.
 Босс — крупный мужчина. Седые волосы он привык зачесывать назад. Не курит, 
но на столе держит коробку сигар, и, заполняя паузы в беседе, он берет одну, 
разминает, нюхает, хватает зубами и очень осторожно закуривает. К этому времени 
он или придумывает, что сказать, или обнаруживает, что говорить ничего не надо. 
Тогда он откладывает сигару, и она выгорает до конца.
 Коробку он изводит недели за три, и на Рождество в половине подарков 
оказываются сигары.
 Сейчас он, впрочем, за сигарой не тянулся. Он только сжал кулаки и глянул на 
меня из-под нахмуренных бровей:
 — Какие результаты?
 Я рассказал ему Медленно, потому что принять всерьез. микротемпоральный 
перенос нелегко, особенно если назвать его путешествием во времени, как это 
сделал я. Вслух Босс усомнился в моей нормальности только один раз, и это лишний 
раз подчеркивает серьезность положения.
 Я закончил, и мы воззрились друг на друга.
 — Ты думаешь, что он попытался послать что-то в прошлое, — спросил Босс, — 
что-то весом в один-два фунта, — и выпотрошил всю электростанцию?
 — Сходится, — ответил я.
 Мы помолчали. Босс думал, а я старался ему не мешать, чтобы он, даст Бог, 
пришел к тому же выводу, что и я, чтобы мне не пришлось ему говорить...
 Потому что мне очень не хотелось ему говорить...
 Потому что идея была совершенно безумная, И очень страшная.
 Так что я молчал, Босс думал, и по временам его мысли выныривали на 
поверхность.
 — Предположим, что этот-аспирант, Хоув, сказал правду, — проговорил Босс 
через несколько минут, — а тебе стойло бы проверить его лабораторные журналы — 
надеюсь, ты об этом не позабыл... «
 — Мы перекрыли все крыло на этом этаже, сэр. Журналы у Эдварда.
 — Ладно. Предполагая, что он сказал правду, — почему Тайвуд перескочил от 
долей миллиграмма к фунту? — Босс жестко глянул на меня. — Ты сосредоточился 
на путешествиях во времени. Тебе этот вопрос кажется критическим, а случай с 
электростанцией — он и есть случай.
 — Да, сэр, — мрачно подтвердил я. — Именно так.
 — Тебе не приходило в голову, что ты можешь ошибаться? Что все обстоит 
совершенно иначе?
 — Не понял?
 — Тогда слушай. Ты, говоришь, читал статьи Тайвуда? Ладно. Он был из тех 
ученых, что после второй мировой боролись против ядерного оружия, за мировое 
государство — слышал об этом, да?
 Я кивнул.
 — У него был комплекс вины, — бодро продолжал Босс. — Он помогал создавать 
бомбу и не спал ночами оттого, что натворил. Этот страх грыз его годами. Пусть 
даже в третьей мировой атомные бомбы не падали — представь себе, что значил для 
него каждый день неопределенности. Представь себе, какой ужас мучил его, пока 
другие принимали решения, до самого Компромисса 65-го года?
 Во время прошлой войны мы провели полный психиатрический анализ Тайвуда и 
еще нескольких ему подобных. Знал об этом?
 — Нет, сэр.
 — Анализ был сделан, но после шестьдесят пятого мы его забросили — был 
установлен международный контроль над ядерной энергетикой, уничтожены запасы 
ядерного оружия и налажены связи между учеными разных стран; большая часть 
этических конфликтов ученых сама собой разрешилась.
 Но результаты анализа настораживали. В 1964 году Тайвуд испытывал к ядерной 
энергии глубокую подсознательную ненависть. Он начал делать ошибки, и ошибки 
серьезные. В конце концов мы вынуждены были вообще отстранить его от 
разработок, вместе с несколькими товарищами, несмотря на отчаянное положение. 
Мы тогда только что потеряли Индию помнишь?
 Я помнил. Я в тот год как раз был в Индии. Но я не понимал, к чему Босс клонит.
 — Так вот, — продолжал он, — что, если остатки этой ненависти дожили в 
сознании Тайвуда до наших дней? Как ты не видишь — путешествие во времени — 
палка о двух концах? Зачем швырять в прошлое фунтовый образец? Чтобы доказать 
свое открытие? Он его уже доказал с помощью доли миллиграмма. Этого уже хватит 
на Нобелевскую премию.
 Долей миллиграмма он не мог добиться только одного — он не мог выпотрошить 
электростанцию. Значит, этого он и добивался. Он нашел способ поглощать 
невообразимое количество энергии. Отправив в прошлое восемьдесят фунтов грязи, 
он мог уничтожить весь плутоний в мире. И надолго избавиться от ядерной энергии.
 Меня его тирада не впечатлила совершенно. Я постарался не выдать этого.
 — Вы думаете, что ему удалось бы совершить подобный трюк второй раз? — 
спросил я.
 — Моя теория основывается на предположении, что Тайвуд был не совсем 
нормален. Мало ли что придет в голову безумцу? Кроме того, за ним могут стоять 
другие — менее образованные и более умные — те, кто готов продолжить дело 
Тайвуда.
 — Нашли уже таких людей? Или хоть их следы? После короткой паузы рука Босса 
потянулась к сигарной коробке. Он вытащил сигару, повертел. Я терпеливо ждал. 
Босс решительно отложил сигару, так и не закурив.
 — Нет, — сказал он, посмотрел сначала на меня, потом — сквозь меня. — Я тебя 
не убедил? Я пожал плечами:
 — Что-то тут не так.
 — Есть своя идея?
 — Да. Но мне о ней говорить не хочется. Если я не прав, это самая большая 
ошибка в истории. Если прав — самая страшная правда.
 — Слушаю, — произнес Босс и сунул руку под стол.
 Вот и пришел мой час. Броневые стены комнаты не пропускали ни звука, ни 
излучения любого вида; их разрушил бы разве что ядерный взрыв. А с нажатием 
кнопки на столе у секретаря загоралась лампочка, означавшая «С президентом США 
не соединять». Как сейчас.
 Я откинулся на спинку стула и спросил:
 — Шеф, вы помните, как встретились со своей женой? В первый раз?
 Шеф, наверное, подумал, что этот вопрос поп sequitur (Не следует из 
вышесказанного (лат.)). А что он еще мог подумать? Но он меня не прерывал — по 
каким-то своим причинам.
 — Я чихнул, — ответил он с улыбкой, — и она обернулась. Это было на углу.
 — А почему вы оказались на том углу? И почему она? Помните вы, почему 
чихнули? Где простудились? Откуда прилетела та пылинка? Только представьте, 
сколько факторов привело к тому, что вы оказались в нужное время в нужном месте 
и встретились со своей будущей женой!
 — Но мы, наверное, встретились бы где-то еще?
 — А вы в этом уверены? Откуда вам знать, скольких девушек вы не повстречали, 
потому что в критический миг отвернулись или опоздали куда-то? Ваша жизнь 
ветвится каждый миг, и на каждой развилке вы делаете выбор, и так с каждым 
человеком. Начните двадцать лет назад, и развилки уведут вас очень далеко.
 Вы чихнули — и познакомились с одной девушкой, а не другой. Поэтому вы 
приняли определенные решения, как и девушка, с которой вы не познакомились, и 
мужчина, с которым познакомилась та девушка, и все, с кем вы встречались потом, 
ваша семья, ее семья, их семьи — и ваши дети.
 Из-за того, что двадцать лет назад вы чихнули, сегодня живы пять, или пятьдесят, 
или пятьсот человек, которые могли умереть, и умерли столько же, которые могли 
жить. А теперь отодвиньтесь в прошлое на двести лет или на две тысячи — и один 
чих может стереть вообще всех живущих на Земле!
 Босс потер затылок:
 — Теория расходящихся кругов. Я как-то читал рассказ...
 — Я тоже. Это не новая идея. Я просто хочу, чтобы вы ее вспомнили, прежде чем 
я прочту вам статью, написанную профессором Элмером Тайвудом двадцать лет 
назад. Перед последней войной.
 Копии пленки лежали у меня в кармане, а из белой стены получался 
превосходный экран — ее для этого и строили. Босс отмахнулся было, но я стоял на 
своем.
 — Нет, сэр, — сказал я. — Я хочу прочесть вам это. А вы слушайте.
 Он откинулся на спинку кресла.
 — Статья, — продолжал я, — озаглавлена «Первая великая ошибка 
человечества!». Если припомните; перед войной разочарование полной 
несостоятельностью Объединенных Наций достигло своего пика. Я прочту только 
отрывки из первой части статьи...
 И я начал читать:
 — ...То, что человек, при всех его технических достижениях, не смог решить 
великие социальные проблемы сегодняшнего дня, является второй величайшей 
трагедией в истории. А первая, еще большая трагедия заключается в том, что когда-
то эти социальные проблемы были решены, но решение их оказалось 
недолговечным, ибо предшествовало нынешнему техническому прогрессу.
 Хлеб без масла или масло без хлеба — и никогда вместе...
 Вспомните Элладу, побегом которой являются найти философия, математика, 
этика, искусство, литература — вся наша культура... Во времена Перикла Греция 
походила на нынешний мир в миниатюре, на кипящий котел культурных и 
идеологических противоречий. Но затем пришел Рим, восприняв греческую 
культуру, но подарив и укрепив мир. Конечно, Pax Romana (Римский мир (лат.)) 
продержался лишь двести лет, но подобной эпохи не было с тех пор...
 Прекратились войны. Национализм перестал существовать. Римским гражданином 
был всякий житель империи — в том числе Павел из Тарса и Иосиф Флавий. Власть 
империи признавали жители Испании, Магриба и Иллирии. Рабство еще 
существовало, но то было неспецифическое рабство — рабство как наказание, как 
плата за деловой провал, как следствие военного поражения. Но никто из жителей 
империи не становился рабом из-за цвета кожи или места рождения.
 Религиозная терпимость была абсолютной. Если для ранних христиан в этом 
вопросе было сделано исключение, то потому лишь, что они сами отказывались от 
принципа терпимости, настаивая, что только им одним открыта истина, — мысль, 
отвратительная для любого цивилизованного римлянина.
 Но почему же человек не сумел сохранить свои достижения — когда вся культура 
Запада подчинялась единому центру, в отсутствие язвы религиозного и 
национального обособленчества?
 Только потому, что технология эпохи эллинизма оставалась неразвитой. А в 
отсутствие развитой технологии ценой досуга — а значит, и культуры, и 
цивилизации — для избранных становилось рабство для многих. Потому что эта 
цивилизация не могла обеспечить комфорт и свободу всем.
 А потому угнетенные обратились к загробному миру и религии, отвергавшей 
мирские соблазны, — и наука в истинном значении слова оказалась погребенной под 
спудом на тысячу лет. Более того, данный эллинизмом начальный толчок слабел, и 
империи не хватало технологии, чтобы отбивать атаки варваров. Только к началу 
шестнадцатого века военная мощь стала производным промышленности настолько, 
чтобы развитые страны могли без труда справляться с вторжениями кочевников...
 Только представьте себе, что случилось бы, овладей древние греки хотя бы 
начатками современной физики и химии. Представьте себе рост империи, 
сопровождающийся развитием науки, технологии, промышленности; империю, в 
которой машины заменили рабов, в которой каждый человек имеет право на 
достойную жизнь, в которой легион стал бронированной колонной, против которой 
не могли устоять полчища варваров. Представьте себе империю, 
распространившуюся на весь земной шар, лишенную религиозных или 
национальных предрассудков.
 Империю, в которой все люди — свободны, и все люди — братья.
 Если бы только можно было изменить историю и предотвратить величайшую 
ошибку человечества...
 Тут я остановился.
 — Ну? — спросил Босс.
 — Ну, — ответил я, — несложно связать эту статью с двумя фактами: Тайвуд 
пошел на то, чтобы разрушить атомную электростанцию, чтобы отправить что-то в 
прошлое, а в его личном сейфе мы нашли учебник по химии на древнегреческом.
 Лицо Босса окаменело. Он думал.
 — Но ничего не случилось, — промолвил он тяжело.
 — Знаю. Но аспирант Тайвуда говорит, что путешествие на сто лет в прошлое 
занимает сутки. Предполагая, что цель — Древняя Греция, мы получаем двадцать 
веков — двадцать дней ожидания.
 — Можно его остановить?
 — Я не знаю. Тайвуд мог знать, но он мертв.
 Весь ужас случившегося обрушился на меня с новой силой, куда тяжелее, чем 
прошлой ночью... Всему человечеству вынесен смертный приговор. Это всего лишь 
жутковатая абстракция, но для меня она невыносимо реальна. Потому что приговор 
вынесен и мне. И жене моей. И сыну.
 Непредставимая смерть. Прекращение бытия, не более. Смолкший вздох. 
Растаявшая мечта. Падение в смутное непространство и невремя. Я не умру — меня 
никогда и не будет.
 Или все же останется что-то — моя личность, эго, душа, если хотите? Иная жизнь? 
Иная судьба?
 Ничего подобного я тогда не сказал: Но если бы холодный ком у меня под 
ложечкой можно было описать словами — это те самые слова.
 Боссу тоже пришло в голову нечто подобное.
 — Тогда у нас еще две с половиной недели. Нельзя терять времени. Поехали. Я 
криво усмехнулся:
 — Побежим догонять книжку?
 — Нет, — холодно ответил Босс. — У нас есть два направления работы. Во-
первых, ты можешь ошибаться. Твои рассуждения могут еще оказаться ложным 
следом, подброшенным нам, чтобы скрыть истинную подоплеку событий. Это надо 
проверить.
 Во-вторых, ты можешь быть прав, и тогда надо как-то остановить эту книгу, не 
преследуя ее на машине времени. Если есть способ, мы должны найти его.
 — Я не хочу перебивать вас, но если это ложный след, то по нему пойдет только 
ненормальный. Что, если я прав и книгу невозможно остановить?
 — Тогда, юноша, в следующие две с половиной недели я буду очень занят. И вам 
того же советую. Так время пролетает незаметно.
 Босс был, как всегда, прав.
 — С чего начинаем? — спросил я.
 — Прежде всего надо составить список всех, кому Тайвуд делал выплаты из 
правительственного фонда.
 — Зачем?
 — Думай. Это твоя работа. Тайвуд не знал греческого — это, только 
предположение, но вполне обоснованное. Значит перевод делал кто-то другой. Вряд 
ли бесплатно. И Тайвуд скорее всего не стал бы расплачиваться из личных 
средств — на профессорской-то зарплате.
 — Возможно, его больше волновала секретность, чем экономия, — предположил я.
 — Почему? Какой смысл таиться? Разве это преступление — переводить учебник 
по химии на греческий? Кому придет в голову искать в этом жуткий заговор?
 Нам потребовалось полчаса, чтобы не только обнаружить в графе «консультанты» 
Майкрофта Джеймса Боулдера, но и выяснить, что в университете он занимал 
должность профессора на кафедре философии и что среди его многочисленных 
достижений числилось свободное владение древнегреческим.
 Забавное совпадение — Босс еще не успел надеть Шляпу, как внутриконторский 
телетайп, затрещав, выдал нам, что профессор Боулдер уже два часа сидит в 
приемной и требует, чтобы его впустили.
 Босс отложил шляпу и распахнул перед профессором двери.
 Профессор Майкрофт Джеймс Боулдер был серым. Серые глаза, седые волосы, 
мышиный костюм, а главное — серое от напряжения лицо, изборожденное тонкими 
морщинами.
 — Я уже три дня пытаюсь добиться, чтобы меня выслушали, сэр, — тихо произнес 
он. — Выше вас мне не удалось пробиться.
 — Выше и не надо, — ответил Босс. — Что вам угодно?
 — Мне крайне необходимо поговорить с профессором Тайвудом.
 — Вы знаете, где он?
 — Я абсолютно убежден, что правительство удерживает его.
 — Почему?
 — Мне известно, что он планировал эксперимент, нарушающий требования 
секретности. События последних дней, насколько я могу судить, свидетельствуют о 
том, что секретность была нарушена, откуда естественно вытекает предположение, 
что опыт был проведен. Меня интересует, был ли он доведен до конца.
 — Профессор Боулдер, — проговорил Босс, — вы, как я знаю, владеете 
древнегреческим.
 — Да, — спокойно ответил профессор.
 — И вы за счет правительства переводили для профессора Тайвуда учебник по 
химии?
 — Именно, как законно привлеченный консультант.
 — Но данное действие, учитывая обстоятельства, является преступным, как 
пособничество преступлению Тайвуда.
 — А какая, простите, связь?
 — А разве Тайвуд не рассказывал вам о путешествиях во времени... как он их 
называл — микротемпоральный перенос?
 — А, — Боулдер чуть улыбнулся. — Так он вам рассказал?
 — Нет, не рассказал, — отрубил Босс. — Тайвуд мертв.
 — Что?!! Я вам не верю.
 — Он умер от инсульта. Смотрите.
 Босс сунул Боулдеру одну из фотографий, сделанных той ночью. Лицо 
распростертого на полу Тайвуда искажала гримаса, но не узнать его было нельзя.
 Боулдер выдохнул, точно застонали тормоза. Он вглядывался в фотографию 
полных три минуты — я засек по часам.
 — Где сделан снимок? — спросил он.
 — На атомной электростанции.
 — Так он завершил эксперимент? Босс пожал плечами:
 — Нельзя сказать. Мы нашли его уже мертвым. Поджатые губы Боулдера 
обесцветились.
 — Это непременно следует выяснить. Придется собрать комиссию и, если 
понадобится, провести повторный опыт — Босс молча посмотрел на него и потянулся 
за сигарой.
 Никогда еще процесс раскуривания не занимал у него столько времени.
 — Двадцать лет назад, — произнес он, отложив бесполезно дымящую сигару, — 
Тайвуд написал статью в журнал...
 — Ах, это, — губы профессора дернулись, — и дало вам ключ? Забудьте. Тайвуд 
был физиком и ничего не понимал ни в истории, ни в социологии. Так, мечта 
школьника, ничего больше.
 — Так вы полагаете, что посланный им учебник не приведет к Золотому веку 
цивилизации?
 — Разумеется, нет. Разве можно предполагать, что продукт двух тысячелетий 
мучительного труда можно внедрить в общество, еще не готовое к этому? Или вам 
кажется, что великое открытие или изобретение рождается готовым в мозгу гения и 
не связано с культурной средой, в которой этот гений живет? Ньютон провозгласил 
свой закон все мирного тяготения на двадцать лет позже, чем мог, потому что 
тогдашняя оценка радиуса Земли отличалась от реальности на десять процентов. 
Архимед едва не открыл дифференциальное исчисление, но не сумел, потому что не 
знал арабских цифр, изобретенных каким-то безвестным индусом!
 Если уж говорить об этом, само существование рабства в древних Греции и Риме 
означало, что машины не могут привлечь внимания, — труд рабов был дешевле и 
качественнее. А от истинных мудрецов ждали, что они не станут тратить силы на 
низменные практические приспособления. Даже Архимед, величайший инженер 
античности, отказывался открывать публике свои технические новшества — только 
математические абстракции. Когда один юноша спросил Платона, в чем польза 
геометрии, его с позором изгнали из академии как человека подлого и низменного.
 Наука не летит вперед — она продвигается ползком в тех направлениях, куда 
движут ее те великие силы, что движут общество и, в свою очередь, движимы им. 
Великие люди стоят на плечах взрастившей их культуры...
 Тут Босс перебил его:
 — Расскажите лучше о своей роли в этой истории. Что историю нельзя изменить, 
мы поверим вам на слово.
 — Почему же нельзя? Можно, но ненамеренно. Понимаете, когда Тайвуд впервые 
попросил меня о помощи — ему надо было перевести на греческий несколько 
отрывков текста — я согласился из-за денег. Но профессор Тайвуд требовал, чтобы 
перевод делался от руки на пергаменте, он требовал, чтобы использовалась только 
древнегреческая терминология, — язык Платона, как он говорил, — даже если мне 
при этом придется несколько исказить первоначальный смысл текста.
 Меня это озадачило. Я тоже нашел ту статью. Очевидный для вас вывод я сделал 
довольно поздно — слишком невероятны для скромного философа достижения 
современной науки. Но в конце концов я узнал правду, и мне стало ясно, как 
инфантильны представления Тайвуда об истории. На каждое мгновение приходится 
двадцать миллионов переменных, и не создана еще математическая теория — 
назовем ее психоисторией, — способная охватить их все.
 Проще говоря, любое вмешательство в историю двухтысячелетней давности 
изменит настоящее — непредсказуемо.
 — Как камушек, вызывающий обвал? — обманчиво-негромко поинтересовался 
Босс.
 — Именно. Теперь вы немного понимаете, в каком положении я оказался. Я 
размышлял неделями и понял, что должен действовать, — и увидел как.
 Послышался басистый рык. Босс встал, отшвырнув стул, обошел стол и вцепился 
Боулдеру в глотку. Я шагнул было, чтобы разнять их, но Босс только отмахнулся. Он 
всего лишь держал профессора за галстук, и Боулдер мог дышать. Только побелел и 
все время, пока говорил Босс, дышал очень тихо.
 — Да уж, я вижу, что вы нарешали, — говорил Босс. — Я знаю, вам, философам 
тронутым, кажется, что мир всем плох, что стоит бросить кости и глянуть, что 
получится. Вам, наверное, наплевать, выживете ли вы или узнает ли кто-то о вашей 
великой роли. Вы все равно рветесь творить. Хотите навязать второй шанс Господу 
Богу.
 Может, я просто хочу жить — но этот мир мог быть хуже. В двадцать миллионов 
раз хуже. Был такой писатель, Уайлдер, он написал пьесу «Зубы нашей кожи». 
Может, вы видели. Суть ее в том, что человечество все время находится на волосок 
от гибели. Я не стану говорить о том, как нас чуть не смел ледниковый период — я 
об этом почти ничего не знаю. Я не стану говорить о том, как греки победили при 
Марафоне, а арабы потерпели поражение при Type, о том, как монголы повернули 
назад без боя, — я не историк.
 Но вспомните двадцатый век. В первую мировую немцев дважды остановили на 
Марне. Во второй мировой был Дюнкерк, и немцев как-то сдержали под Москвой и 
Сталинградом. В последней войне мы могли начать швыряться ядерными бомбами, 
но не стали, потому что в критический момент был достигнут Большой 
Компромисс, — и все из-за того, что генерал Брюс задержался в цейлонском 
аэропорту и получил приказ лично. Раз за разом, на протяжении веков мы 
вытаскивали счастливые билетики. На каждое несбывшееся «если», способное 
сделать из нас суперменов, приходится двадцать, способных навлечь гибель на весь 
мир.
 А вы делаете ставку на этот шанс, один из двадцати, и эта ставка — жизнь на 
Земле. И вам это удалось, потому что Тайвуд послал свой учебник в прошлое.
 Последнюю фразу Босс выдавил со скрежетом и разжал кулак. Боулдер упал в 
кресло.
 И расхохотался.
 — Дураки, — горько пробормотал он. — Так близко подобраться к разгадке и так 
ошибиться. Так Тайвуд все же послал книгу? Вы уверены?
 — Учебника химии на древнегреческом поблизости не обнаружено, — мрачно 
подтвердил Босс, — а миллионы калорий энергии исчезли. И это не исключает того 
факта, что у нас есть еще две с половиной недели, чтобы... вы пожалели о своем 
решении.
 — Ерунда. Прошу вас, давайте обойдемся без театральных сцен. Лучше 
выслушайте меня и постарайтесь понять. Двое древнегреческих философов, Левкипп 
и Демокрит, разработали атомную теорию. Они считали, что все сущее состоит из 
атомов, неизменных и различных, чьи комбинации образуют различные вещества. 
Эта теория возникла не в результате опытов или наблюдений — она появилась сразу 
разработанной.
 Римский поэт Лукреций в своей «De Rerum Natura» — «О природе вещей» — 
развил эту теорию и высказал несколько удивительно современных мыслей.
 Еще в эллинскую эпоху Герон построил паровой двигатель и едва не 
механизировал вооружение. Этот период называют иногда оборванной технической 
эрой, которая не получила развития, потому что не происходила из социальной и 
культурной среды, не сочеталась с ней. Александрийская наука остается 
удивительным и необъяснимым феноменом.
 Можно упомянуть еще древнеримские легенды о книге Сивиллы, содержавшей 
тайные знания, полученные от самих богов...
 Короче говоря, господа, хотя я не могу не согласиться с вами, что даже 
мельчайшие изменения прошлого могут привести к непредсказуемым последствиям и 
вызванные ими перемены в настоящем вряд ли нас обрадуют, в своих выводах вы 
допустили серьезную ошибку.
 Потому что мы уже живем в мире, где учебник химии на греческом был. отправлен 
в прошлое!
 Мы бежали вслед за Черной Королевой. Если вы вспомните «Алису в Зазеркалье», 
то в саду Черной Королевы приходилось бежать изо всех сил, чтобы остаться на 
месте. Так случилось и с нами. Тайвуд полагал, что создает новый мир, но перевод 
готовил я, и я позаботился о том, чтобы туда вошли лишь те отрывки, которые могли 
объяснить полученные древними неизвестно откуда обрывки знаний.
 Единственное, чего я хотел достичь своими усилиями, — это остаться там, откуда 
мы начали.
 Прошло три недели; потом три месяца; потом три года. Ничего не случилось. А 
когда ничего не случается, нет и доказательств. Мы с Боссом потеряли надежду 
объяснить случившееся и в конце концов сами стали во всем сомневаться.
 Дело так и не было закрыто. Боулдера нельзя было назвать преступником, не 
назвав спасителем человечества, и наоборот. О нем просто забыли. А дело, так и не 
разрешенное, отложили в папку, пометили «?» и засунули в самый глубокий 
подземный вашингтонский сейф.
 Босс теперь большая шишка в Вашингтоне; местным отделением Бюро заведую 
вместо него я.
 А Боулдер так и остался профессором на кафедре философии. В университете 
карьеры не сделаешь.
 
====================


Айзек Азимов

Золото

Gold (1991)

Перевод: А.Новиков

Джонас Уиллард посмотрел по сторонам и постучал жезлом:

- Теперь понятно? Это лишь тренировочная сцена, и ее назначение - выяснить, пони-
маем ли мы, чем занимаемся. Мы отрабатывали ее достаточно долго, и на сей раз я ожидаю
профессионального исполнения. Приготовиться. Всем приготовиться.

Он вновь посмотрел по сторонам. Трое сидели за синтезаторами голосов, еще трое - за
аппаратами проекции образов. Седьмой отвечал за музыку, а восьмой - за фон. Остальные
отошли в сторону, дожидаясь своей очереди.

- Хорошо, - продолжил Уиллард. - Помните, старик всю свою жизнь был тираном. Он
привык, что любая его прихоть мгновенно исполняется, а когда он хмурится, все сразу дро-
жат. Ныне все это в прошлом, но он об этом пока не знает. Ему противостоит дочь, которую
он считает покорной девушкой, согласной выполнить любое его желание, и никак не может
поверить, что теперь перед ним властная королева. Итак, начинаем с короля.

Возник Лир - высокий, седой, слегка растрепанный, с резким и пронзительным взгля-
дом.

- Не сутулить его, не сутулить, - сказал Уиллард. - Ему восемьдесят лет, но он не счи-
тает себя старым. Пока что. Выпрямите ему спину, он король до последнего дюйма. - Фигу-
ра изменилась. - Вот так, хорошо. И голос должен быть сильным, а не дрожащим - пока.
Понятно?

- Понятно, шеф, - кивнул звуковик, отвечающий за голос Лира.

- Прекрасно. Теперь королева.

Возникла королева - чуть пониже Лира, прямая, как статуя, каждая складочка платья
строго на месте. Ее красота казалась холодной и непрощающей, как лед.

- А теперь шут.

Появился худой и хрупкий человечек, похожий на испуганного подростка, если бы не
его взрослое лицо, где доминировали пронзительные глаза - такие большие, что словно за-
нимали все лицо.

- Прекрасно, - сказал Уиллард. - Подготовьте Олбани, он очень скоро появится. Начи-
наем сцену. - Он вновь постучал по подиуму, бросил быстрый взгляд на лежащую перед ним
исчерканную пьесу и произнес: - Лир! - Жезл Уилларда указал на звуковика Лира и плавно
качнулся, указывая каденцию речи, которую он хотел услышать.

- Здравствуй, дочка, - произнес Лир. - Чего бровь насупила? Часто ты стала хмурить-
ся.

Его прервал голос шута, писклявый, словно дудочка:

- Молодец ты был раньше - чихать тебе было на ее хмурость…..

Королева Гонерилья медленно повернулась к шуту, и ее глаза на мгновение вспыхнули
огнем, но эта вспышка было столь краткой, что зрители скорее уловили впечатление, чем за-

Здесь и далее цитируется «Король Лир» в переводе О. Сороки.

1

метили сам факт. Шут завершил свой монолог со все нарастающим страхом и, пятясь, ук-
рылся за фигурой Лира, отыскивая хоть какую-то защиту от этого яростного взгляда.

Гонерилья заговорила с Лиром о делах в государстве, и во время ее монолога слыша-
лось тихое потрескивание льда, а едва слышимая музыка играла негромкими диссонансами.

Требования Гонерильи соответствуют этой атмосфере, потому что она хочет привести
придворные дела в порядок, а порядка нечего и ждать, пока Лир продолжает считать себя
тираном. Но Лир не в том настроении, чтобы прислушиваться к доводам. Он поддается гневу
и начинает бушевать.

Входит Олбани. Он консорт Гонерильи - круглолицый, простодушный, удивленно ози-
рающийся по сторонам. Что тут происходит? Он полностью под каблуком властной жены и
гневливого тестя. Именно в этот момент Лир разражается одним из самых едких осуждений
в истории литературы. Его реакция чрезмерна. Гонерилья пока еще не сделала ничего, чтобы
заслужить такое, но Лир перегибает палку:

Услышь меня, великая природа!
Взываю к каре божией твоей.
Бесплодием ей запечатай чрево,
Деторождение в ней иссуши.
А если дашь ребенка этой твари,
То выродка лютейшего, чтоб мучил
Ее без жалости и без конца,
Чтоб изморщинил молодость ее,
Изрыл лицо горючими слезами,
Чтоб радости и боли материнства
В издевку обратил и в едкий смех, -
Чтобы почувствовала на себе,
Насколько злей змеиного укуса
Неблагодарность детища.

Звуковик усилил в этом монологе голос Лира и снабдил легким шипением, а тело его
стало выше и каким-то менее осязаемым, словно превратилось в мстительную фурию.

Гонерилья же на протяжении всего монолога не шелохнулась, не дрогнула, не шагнула
назад, но ее прекрасное лицо, не меняясь явно, словно накапливало в себе зло, и к концу
произнесенного Лиром проклятия стало застывшим, как у архангела - но у архангела падше-
го. С него сползли любые остатки жалости, осталась только опасная дьявольская величест-
венность.

Дрожащий шут все это время прятался за Лиром. Олбани олицетворял собой смущение,
задавал бессмысленные вопросы, ему хотелось встать между двумя антагонистами, но он от-
кровенно боялся это сделать.

- Хорошо, - произнес Уиллард, постучав жезлом. - Сцена записана, и теперь я хочу,
чтобы все ее просмотрели. - Он поднял жезл, и синтезатор, расположенный возле задней
стены студии, начал воспроизводить запись.

Ее смотрели молча, затем Уиллард сказал:

- Получилось хорошо, но, думаю, вы согласитесь, что недостаточно хорошо. Прошу
всех выслушать меня внимательно, чтобы я смог объяснить, что мы сейчас попробуем сде-
лать. Всем вам известно, что компьютеризованный театр далеко не новинка. С голосами и
изображениями научились работать так, что результат превосходит возможности актеров-
людей. Уже не надо прерывать монолог, чтобы сделать вдох; диапазон и качество голосов
почти неограниченны, а синтетические образы можно менять, подстраивая их под слова и
действия. Однако до сих пор эти возможности использовали, можно сказать, по-детски. Мы
же намерены создать первую серьезную компьюдраму в мире, и меня - не знаю, как вас -
устроит только один результат - превосходный. Я хочу поставить величайшую пьесу, напи-
санную величайшим драматургом в истории: «Король Лир» Уильяма Шекспира.

Я желаю, чтобы ни одно слово не было изменено или опущено. Я не хочу модернизи-
ровать пьесу. Не хочу удалять архаизмы, потому что в пьесе - в том виде, как она написана -
звучит восхитительная музыка, и любые изменения ее исказят. Но как нам, в таком случае,

довести ее до широкой публики? Я имею в виду не студентов, не интеллектуалов, а всех. Я
говорю о людях, никогда прежде не смотревших Шекспира, и чье представление о хорошей
пьесе сводится к пошлому мюзиклу. Эта пьеса действительно местами архаична, и люди дей-
ствительно не разговаривают пятистопным ямбом. Зрители не привыкли слышать его даже
на сцене.

Поэтому мы должны перевести для них архаику и все непривычное. Голоса, чьи воз-
можности превышают человеческие, станут интерпретировать слова тембром и ритмом. Ме-
няющиеся образы усилят воздействие слов.

Сейчас мне понравилось, как менялось лицо Гонерильи, когда Лир произносил прокля-
тие. Зритель сумеет оценить, какой разрушительный эффект произвело на нее проклятие, хо-
тя железная воля королевы удержала ее от словесного выражения своих чувств. Следова-
тельно, зритель ощутит этот разрушительный эффект и на себе, пусть даже некоторые слова
Лира прозвучат для него странно и архаично.

Поэтому не забудьте, что шута следует делать старше при каждом его появлении на
сцене. Он и так с самого начала выглядит слабым, болезненным человечком, его сердце раз-
бито после потери Корделии, он напуган смертями Гонерильи и Реганы, потрясен бурей, от
которой Лир, его единственный защитник, не смог его защитить - а под бурей я подразуме-
ваю и погоду, и реакцию дочерей Лира. И когда он последний раз выходит на сцену в шестой
сцене третьего акта, зрителю должно стать ясно, что шуту предстоит умереть. Шекспир это-
го не говорит явно, и про это должно сказать лицо самого шута.

Однако с самим Лиром придется еще поработать. Его голосу совершенно правильно
придали некоторое шипение. Лир брызжет ядом; это человек, у которого после утраты вла-
сти не осталось ничего, кроме злобных и резких слов. Он стал коброй, неспособной нанести
удар. Но это шипение должно стать заметным не ранее определенного момента. Меня боль-
ше интересует фон.

За фон отвечала женщина по имени Мэг Кэткарт. Она занималась созданием фона с са-
мого зарождения технологии компьюдрамы.

- И какой же фон вам нужен? - небрежно поинтересовалась Кэткарт.

- Змеиный мотив, - ответил Уиллард. - Создайте его, и можно будет уменьшить шипе-
ние в голосе Лира. Разумеется, я не хочу, чтобы вы продемонстрировали зрителю змею. Это
настолько очевидно, что не сработает. Мне нужна змея, которую зрители не увидят, но смо-
гут ощутить, не совсем понимая, почему у них возникает это ощущение. Я хочу, чтобы они
знали, что змея здесь есть, не понимая, откуда она взялась; тогда это напугает их до глубины
души - а это именно то чувство, которое должен вызвать монолог Лира. Так что когда нач-
нем переделывать эту сцену, Мэг, выдайте нам змею, которая на самом деле не змея.

- И как это сделать, Джонас? - спросила Мэг, считая себя вправе обращаться к нему по
имени. Она знала себе цену и была уверена, что Уиллард ее тоже знает.

- Понятия не имею. Если бы имел, то был бы специалистом по фону, а не каким-то
паршивым директором. Я знаю лишь, что хочу. А воплотить мои желания - ваша работа.
Мне нужны извивы длинного тела, образ змеиных чешуек - но до определенного момента.
Вспомните, как Лир произносит: «Насколько злей змеиного укуса неблагодарность детища».
В этих словах мощь. К ним подводит весь его монолог, и это одна из самых знаменитых ци-
тат из Шекспира. И эта фраза шипящая. В ней есть «с» в «насколько» и «укусе», и «з» в
«злей» и «змеиного». Такое можно прошипеть. Если как можно больше сдерживать шипение
во всех его предыдущих словах, то тут его можно выдать на полную катушку, сфокусировать
его на лице Лира, придать его словам ядовитость. А на этом фоне может появиться змея -
хотя словами про нее ничего не говорится. Мгновенная вспышка, образ распахнутой змеиной
пасти, и еще зубы, зубы - когда Лир произносит «змеиного укуса», должны на долю секунды
появиться зубы.

Уиллард внезапно почувствовал, что очень устал.

- Ладно, - сказал он. - Попробуем снова завтра. Я хочу, чтобы каждый из вас мысленно
прошелся по всей сцене и попытался выработать стратегию будущей работы. Все ваши за-

думки должны взаимно состыковываться, поэтому советую пообщаться друг с другом и все
предварительно обговорить, а самое главное - прислушиваться ко мне, потому что я не рабо-
таю за инструментом и представляю пьесу целиком. И если я кажусь вам тираном не хуже
Лира, что ж - такая у меня работа.

Уиллард приближался к сцене бури, к самой трудной части этой труднейшей пьесы, и
ощущал себя полностью выжатым. Дочери выгнали Лира на улицу в сопровождении одного
лишь шута, под ураганный ветер и проливной дождь, и от такого обращения он едва не со-
шел с ума. Ему даже буря показалась лучше дочерей.

Уиллард указал жезлом, и появился Лир. Новый взмах - и возник шут, цепляющийся за
левую ногу Лира. После следующего взмаха загремела буря - выл ветер, хлестал дождь,
вспыхивали молнии и громыхал гром.

Разбушевавшаяся стихия невольно притягивала к себе внимание, но и фигура Лира на-
чала увеличиваться, пока не стала огромной, как гора. Буря его эмоций не уступала буре
природной, и его голос перекрывал вой ветра. Его тело утратило осязаемость и начало колы-
хаться на ветру, словно превратилось в грозовую тучу и состязалось на равных с безумием
атмосферы. Лир, преданный дочерьми, бросал вызов буре, и голосом, перекрывающим воз-
можности человеческого, взывал к ней:

Дуй, ураган, пока не треснут щеки!

Дуй! Свирепей! Ярись! Клубитесь, хляби

Земные и небесные, пока

Не захлебнутся флюгера на башнях!

Вы, молньи - огненные вещуны

Раскалывающих дубы ударов, -

Спалите белые мои седины!

Ты, всесокрушающий гром, разбей в лепешку

Брюхатый шар земли, размолоти

Природы кладовую, уничтожь

Неблагодарное людское семя!

Его прерывает шут, чей пронзительный дрожащий голосок делает слова Лира более ге-
роическими по контрасту. Он умоляет Лира вернуться в замок и помириться с дочерьми, но
Лир его даже не слышит и продолжает греметь:

Греми, хлещи, раскатывай, рази!
Я не отец ни молниям, ни вихрю.
Я не давал вам царств, не звал детьми.
Я не виню вас - тешьтесь надо мной,
Одряхшим, презираемым и слабым.
И все же неужель не стыдно вам
С двумя мерзавками объединяться
Против седой и старой головы?
О, это подло, по-холопьи подло!

Граф Кент, верный слуга Лира (хотя король изгнал его в припадке ярости), отыскивает
Лира и пытается отвести хоть в какое-то укрытие. После интерлюдии в замке графа Глостера
действие возвращается к Лиру, и его приводят - вернее, затаскивают - в хижину.

И тут Лир наконец начинает думать о других. Он настаивает на том, чтобы шут вошел в
хижину первым, а затем бродит вокруг, размышляя (несомненно, впервые в жизни) об участи
тех, кто не является королем или придворным.

Его изображение становится меньше, а дикость на лице сглаживается. Он подставляет
лицо дождю, а слова его кажутся отстраненными и исходящими как бы не совсем от него,
словно он прислушивается к кому-то другому, произносящему его монолог. Ведь говорит, в
конце концов, не прежний Лир, а новый и лучший Лир, очищенный и изменившийся после
страданий. Встревоженный Кент смотрит на него и пытается увести в хижину, а Мэг Кэт-
карт, заставив развеваться на ветру их лохмотья, удается создать впечатление, будто оба они
нищие. Лир говорит:

Вы, голытьба

Бездомная, бездольная, - все те,

Кого сейчас нещадно хлещет буря!

Как терпят эту злую непогоду

Ваши оголодалые тела,

Глядящие в прорехи, в окна рубищ?

О том я не заботился. Лечись,

Роскошество, подставь бока, почувствуй,

Что чувствует под бурей нищета,

И с нею свой избыток раздели,

Чтоб стала явью правосудность неба.

- Неплохо, - сказал через некоторое время Уиллард. - Мы схватываем идею. Только
вот что, Мэг, - одних лохмотьев недостаточно. Можешь ты создать впечатление пустых
глаз? Не слепых, а пустых - глаза есть, но они глубоко запали.

- Думаю, что смогу, - ответила Кэткарт.

Уилларду с трудом в это верилось. Денег тратилось больше, чем он ожидал. Времени
уходило значительно больше, чем он ожидал. И общая усталость оказалась гораздо больше,
чем он ожидал. Но все же проект приближался к завершению.

Ему еще предстояло записать сцену примирения - настолько простую, что она требова-
ла самых деликатных штрихов. Там не будет ни фона, ни искусственно измененных голосов
или образов, потому что здесь Шекспир становился простым. Ничего, кроме простоты, и не
требовалось.

Лир теперь стал просто стариком. А отыскавшая его Корделия - просто любящей доче-
рью, без королевской величественности Гонерильи и жестокости Реганы.

Лир, в котором выгорело безумие, постепенно начинает осознавать ситуацию. Понача-
лу он едва узнает Корделию, считая, что он умер, а она - небесный дух. Не узнает он и вер-
ного Кента.

Когда Корделия пытается вернуть ему здравомыслие, он говорит:

Не смейтесь надо мной. Я глуп, я стар,

Мне за восемьдесят….. ни часом больше,

Ни меньше….. Надо напрямик сказать -

Я, видно, не в себе.

Как будто бы узнал я вас, его,

Но сомневаюсь - ибо не пойму я,

Куда попал, и, хоть убей, не вспомню,

Одежды этой - и где ночевал.

Не смейтесь только, но мечом поклялся б:

Она - моя Корделия.

Корделия говорит, что это она, и Лир отвечает:

А слезы твои мокры? Мокры впрямь.
Не плачь, не надо. Яду дашь - я выпью.
И как меня любить? Ведь, помню, сестрам
Твоим я ненавистен без причин.
А у тебя причина есть.

И бедная Корделия способна ответить лишь: «Нет! Нет причины!»
Наконец настал момент, когда Уиллард смог глубоко вдохнуть и сказать:

- Мы сделали все, что могли. Остальное в руках публики.

Год спустя Уиллард, теперь уже самая знаменитая личность в мире индустрии развле-
чений, встретился с Грегори Лаборианом. Произошла эта встреча почти случайно и в основ-
ном благодаря усилиям их общего знакомого.

Он поздоровался с Лаборианом, изобразив всю вежливость, на какую был способен, и
тут же многозначительно скосил глаза на часы-полоску на стене.

- Не хочу показаться вам невежливым или негостеприимным, господин… э-э… но я
действительно очень занятой человек, и у меня мало времени.

- Не сомневаюсь, но именно поэтому мне захотелось с вами встретиться. Вы, разумеет-
ся, собираетесь поставить еще одну компьюдраму.

- Конечно, собираюсь, но, - и Уиллард сухо усмехнулся, - очень нелегко подобрать
материал на уровне «Короля Лира», а я не намерен выдать публике нечто такое, что по срав-
нению выглядело бы халтурой.

- А что, если вы никогда не найдете материал, способный сравниться с «Королем Ли-
ром»?

- Я уверен, что никогда его не найду. Но я подыщу что-нибудь.

- А у меня есть это что-нибудь.

- Вот как?

- У меня есть роман, который можно превратить в компьюдраму.

- Понятно. Но я не могу работать с выброшенным за борт материалом.

- Но я не предлагаю вам нечто из мусорной корзины. Роман был опубликован и до-
вольно высоко оценен.

- Извините. Я не хотел вас обидеть. Однако когда вы представились, ваше имя показа-
лось мне незнакомым.

- Лабориан. Грегори Лабориан.

- Нет, и сейчас не припоминаю. Я не читал ничего из написанного вами. И никогда о
вас не слышал.

Лабориан вздохнул:

- Хотел бы я, чтобы вы были единственным, но это не так. Но я могу оставить роман,
чтобы вы его прочли.

Уиллард покачал головой:

- Вы очень любезны, господин Лабориан, но я не хочу внушать вам ложных надежд. У
меня нет времени его читать. И даже если бы оно у меня было - я просто хочу, чтобы вы по-
няли, - у меня нет на это желания.

- Но я могу заинтересовать вас, господин Уиллард.

- Каким же образом?

- Я вам заплачу. Я не считаю это взяткой, я лишь предлагаю вам деньги, которые вы
более чем заслуживаете, если станете работать с моим романом.

- Кажется, вы не понимаете, господин Лабориан, как много денег требуется на созда-
ние первоклассной компьюдрамы. Насколько я понимаю, вы не мультимиллионер.

- Нет, но я могу заплатить вам сто тысяч глободолларов.

- Если это взятка, то как минимум совершенно бессмысленная. За сто тысяч я не смогу
сделать даже одной сцены.

Лабориан вновь вздохнул, и его большие карие глаза стали задушевными.

- Понимаю, господин Уиллард, но если вы уделите мне еще пару минут….. - добавил
он, потому что взгляд Уилларда вновь скользнул по часам-полоске.

- Ладно, еще пять минут. Больше и в самом деле не могу.

- Больше и не потребуется. Я не предлагаю вам деньги на создание компьюдрамы. Вы
знаете, и я знаю, господин Уиллард, что вы можете обратиться ко множеству людей в этой
стране, сказать, что делаете компьюдраму и получить любую необходимую сумму. После
«Короля Лира» вам никто не откажет и даже не спросит, что вы планируете сделать. Я пред-
лагаю сто тысяч глободолларов лично вам.

- Тогда это и в самом деле взятка, а со мной такие номера не проходят. До свидания,
господин Лабориан.

- Подождите. Я ведь предлагаю вам не электронный обмен. Я не хочу, чтобы я помес-
тил свою денежную карточку в одну щель, а вы свою - в другую, и эти сто тысяч были бы
переведены с моего счета на ваш. Я говорю о золоте, господин Уиллард.

Уиллард уже встал, готовый распахнуть дверь и выставить Лабориана, но, услышав по-
следние слова, нерешительно застыл.

- Что значит, о золоте?

- Я имел в виду, что могу получить в свое распоряжение сто тысяч глободолларов зо-
лотом - это около пятнадцати фунтов. Быть может, я не мультимиллионер, но неплохо зара-
батываю, и эти деньги не краденые. Это будут мои личные деньги, которые я сниму своего
счета в виде золотых монет. Тут нет ничего противозаконного. Я предлагаю вам сто тысяч
глободолларов монетами по пятьсот глободолларов - двести штук. Золото, господин Уил-
лард.

Золото! Уиллард задумался. Деньги, когда дело касалось электронного обмена, не оз-
начали ровным счетом ничего. После достижения определенного уровня доходов они пере-
ставали порождать ощущение богатства или нищеты. Мир превратился в набор пластиковых
карт (каждая закодирована на ДНК владельца) и щелей, куда эти карты вставляли, и весь мир
переводил, переводил, перечислял, перечислял…

Но золото - штука совсем иная. Его можно потрогать. Каждая монета что-то весит.
Кучка блестящих монет попросту красива. Уиллард никогда не видел золотой монеты, и уж
тем более не держал ее в руке. А тут целых двести штук!

Деньги ему не были нужны. Но вот золото…..

- А что это за роман, о котором вы говорили? - спросил он, слегка устыдившись собст-
венной слабости.

- Фантастика.

- Я никогда не читал фантастику, - скривился Уиллард.

- Значит, настало время расширить ваш кругозор, господин Уиллард. Прочтите мой
роман. Если вы представите, что между каждыми двумя страницами лежит по золотой моне-
те, как раз и получится две сотни.

И Уиллард, еще больше презирая себя за слабость, спросил:

- А как называется ваша книга?

- «Три в одном».

- И у вас есть экземпляр?

- Я принес его с собой.

Уиллард протянул руку и взял книгу.

Назвав себя занятым человеком, Уиллард ничуть не покривил душой. Время прочитать
книгу он выкроил лишь через неделю, хотя его и манили две сотни мерцающих золотых мо-
нет.

Затем он посидел и немного подумал. Потом позвонил Лабориану.

На следующее утро Лабориан вновь сидел в офисе Уилларда.

- Мистер Лабориан, я прочитал вашу книгу, - грубовато произнес Уиллард.
Лабориан кивнул, не в силах скрыть тревогу в глазах.

- Надеюсь, она вам понравилась, господин Уиллард?

- Более или менее. Я вам говорил, что никогда не читал фантастику, поэтому не могу
судить, насколько она хороша в рамках своего жанра…..

- Но разве это имеет значение, если вам понравилось?

- Не уверен, что понравилось. Я не привык к текстам подобного рода. В вашей книге
речь идет о существах трех полов.

-Да.

- Вы назвали их Рационал, Эмоциональ и Пестун.
-Да.

- Но вы не описали их.

- Я не стал их описывать, господин Уиллард, - смутился Лабориан, - потому что не
сумел. Это инопланетные существа, воистину чужие для нас. И я не захотел изобразить их

чужаками, просто снабдив их синей кожей, парой антенн или третьим глазом. Видите ли, я
хотел, чтобы они остались неописанными, поэтому и не стал их описывать.

- Получается, что вам не хватило воображения?

- Н-нет. Я не стал бы так говорить. Скорее, мне не хватает такого вида воображения. Я
вообще никого не описываю. Если бы я стал писать рассказ о вас и обо мне, то, скорее всего,
не стал бы утруждаться описанием любого из нас.

Уиллард уставился на Лабориана, даже не пытаясь замаскировать презрение. Он поду-
мал о себе. Среднего роста, располневший в талии, что следует подправить, с намеком на
двойной подбородок и родинкой на правом запястье. Светло-каштановые волосы, темно-
синие глаза, нос картошкой. Неужели так трудно это описать? Да такое по силам любому. А
если у тебя вымышленный персонаж, то представь кого-нибудь реального и валяй, описывай.

Вот сидит Лабориан - смугловатое лицо, тугие черные кудри, вид такой, словно ему не
мешало бы побриться (наверное, он все время так ходит), кадык заметно выдается, на правой
щеке небольшой шрам, довольно большие карие глаза - единственная приятная особенность
его лица.

- Я вас не понимаю, - сказал Уиллард. - Что вы вообще за писатель, если не в состоя-
нии ничего описать? О чем вы пишете?

Лабориан мягко заговорил, и стало ясно, что ему не впервые приходится защищаться от
подобных обвинений:

- Вы прочитали «Три в одном». У меня написаны и другие романы, и все в том же сти-
ле. В основном разговоры. Когда я пишу, то ничего не представляю; я слышу, и мои персо-
нажи в основном обсуждают идеи - конфликтующие идеи. В этом отношении я силен, и мо-
им читателям это нравится.

- Пусть так, но куда это заводит меня? Я не могу создавать компьюдраму, отталкиваясь
от одних разговоров. Мне нужно создавать образы, звуки и подсознательные внушения, а
здесь работать попросту не с чем.

- Значит, вы решили сделать «Три в одном»?

- Нет, даже если мне не с чем будет работать. Подумайте сами, господин Лабориан, по-
думайте! Этот Пестун - он же тупица!

- Не тупица, - нахмурившись, возразил Лабориан. - Он целеустремленный. В его соз-
нании есть место только для детей, как реальных, так и потенциальных.

- Тупой! Если вы не употребили это слово по отношению к Пестуну в романе, а я сей-
час не могу вспомнить, так оно или нет, то у меня возникло именно такое впечатление. Он
кубический. Это так?

- Ну, во всяком случае, простой. Прямые линии. Прямые углы. Не кубический. Больше
в длину, чем в ширину.

- А как он передвигается? У него есть ноги?

- Не знаю. Честно говоря, даже не задумывался над этим.

- Хм-м. А Рационал? Он умен, понятлив и быстр. Каков он? Яйцеобразный?

- Согласен. Я над этим тоже не задумывался, но согласен.

- И тоже без ног?

- Я их не описывал.

- Теперь последняя из троицы. Ваш «женский» персонаж, поскольку остальных вы
именуете «он».

- Эмоциональ.

- Правильно, Эмоциональ. У вас она получилась лучше.

- Разумеется. Над ней я думал больше всего. Она пытается спасти разумную жизнь - то
есть нас - на чужой для них планете, Земле. Симпатии читателей должны быть на ее стороне,
хотя она и терпит неудачу.

- Насколько я понял, она похожа на облачко, не имеет постоянной формы и способна
сжиматься и расширяться.

- Да, да. Совершенно верно.

- Она скользит над землей или плывет по воздуху?
Лабориан подумал, затем покачал головой:

- Не знаю. Придумайте сами, когда дело дойдет до нее.

- Понятно. А как насчет секса?

- Это очень важный момент, - с неожиданным энтузиазмом сказал Лабориан. - Во всех
своих романах я упоминал секс лишь тогда, когда это становилось абсолютно необходимо, и
даже в этих случаях мне удавалось обходиться без его описания…..

- Вам не нравится секс?

- Почему же, нравится. Он просто не нравится мне в моих романах. Его вставляют в
книги все подряд, и если честно, то, по-моему, для читателей его отсутствие в моих романах
становится как бы освежающим; по крайней мере, для моих читателей. Должен вам напом-
нить, что мои книги пользуются большим успехом. Если бы это было не так, у меня не на-
шлось бы для вас ста тысяч глободолларов.

- Хорошо, хорошо. Я вовсе не пытаюсь заткнуть вам рот.

- Однако всегда находятся и такие, кто утверждает: я, мол, не включаю в романы секс,
потому что ничего в нем не смыслю, поэтому я - наверное, из принципа, - написал этот ро-
ман исключительно для того, чтобы доказать им, что я могу про него писать. Весь роман
пронизан сексом. Но это, конечно же, чужой секс, не такой, как наш.

- Совершенно верно. Поэтому мне и хочется выяснить у вас подробности. Как все это
происходит?

Лабориан на мгновение растерялся.

- Они сплавляются воедино.

- Да, вы использовали именно такое слово. Вы имели в виду, что они сливаются воеди-
но? Проникают друг в друга?

- Пожалуй, да.
Уиллард вздохнул.

- Ну как вы могли писать книгу, не имея ни малейшего понятия о столь важной ее те-
ме?

- У меня не было необходимости описывать детали. У читателя возникают собствен-
ные образы. Вам ли задавать подобный вопрос, когда компьюдрамы сейчас немыслимы без
подсознательных внушений?

Уиллард сжал губы. Тут Лабориан оказался полностью прав.

- Ладно, они сливаются. Но как они выглядят после слияния?

- Я не стал затрагивать эту проблему, - покачал головой Лабориан.

- Но вы, конечно, понимаете, что я не смогу этого избежать?

- Да, - кивнул Лабориан.
Уиллард тяжело вздохнул и сказал:

- Послушайте, господин Лабориан, если я соглашусь делать такую компьюдраму - а я
пока еще не принял решение, - то стану делать ее исключительно по-своему. Я не потерплю
никакого вмешательства с вашей стороны. Работая над романом, вы уклонились от такого
количества авторских обязанностей, что я не могу позволить вам участвовать в творческом
процессе, даже если у вас внезапно появится такое желание.

- Я это прекрасно понимаю, господин Уиллард. Я прошу лишь об одном: как можно
ближе придерживаться сюжета и диалогов. Что же касается визуальных, звуковых и подсоз-
нательных эффектов, то их я полностью оставляю на ваше усмотрение.

- Надеюсь, вы понимаете, что мы не можем ограничиться простым устным или пись-
менным соглашением, которое кто-то из моих коллег полтора века назад назвал «не стоящим
бумаги, на котором оно записано». Нам придется подписать контракт, составленный моими
юристами и полностью исключающий вас из участия в работе.

- Мои юристы будут рады с ним ознакомиться, но могу сразу заверить, что я не соби-
раюсь прибегать к различным уверткам.

- И еще, - жестко произнес Уиллард, - я хочу получить аванс из той суммы, что вы мне
предложили. Вдруг вы передумаете, а у меня нет настроения ввязываться в долгую судебную
тяжбу.

Услышав это, Лабориан нахмурился:

- Господин Уиллард, те, кто меня знают, никогда не стали бы подвергать сомнению
мою финансовую честность. Вы этого не знали, поэтому я прощаю вам подобное замечание,
но прошу его не повторять. Какой аванс вы желаете получить?

- Половину, - бросил Уиллард.

- У меня есть предложение получше. Как только вы договоритесь с теми, кто пожелает
вложить деньги в создание компьюдрамы, и как только мы подпишем контракт, я выплачу
все сто тысяч даже прежде, чем вы начнете работу над первой сценой.

Глаза Уилларда широко раскрылись, и он не сумел удержаться от вопроса:

- Почему?

- Потому что хочу вас поторопить. Более того, если компьюдрама окажется для вас
слишком сложна, если у вас ничего не выйдет или, - к моему невезению, - возникнут об-
стоятельства, которые не позволят завершить работу, то вы сможете оставить эти сто тысяч
себе. Это риск, на который я готов пойти.

- Почему? В чем здесь подвох?

- Никакого подвоха нет. Я делаю ставку на бессмертие. Я популярный писатель, но ни-
кто и никогда не называл меня великим. Скорее всего, мои книги умрут вместе со мной.
Сделайте из моего романа компьюдраму, сделайте ее хорошо, и тогда хотя бы «Три в одном»
станут жить дальше и заставят мое имя прогреметь в веках, - он печально улыбнулся, - или
хотя бы несколько веков. Однако…..

- Ага, - встрепенулся Уиллард. - Вот мы добрались и до «однако».

- Гм, да. У меня есть мечта, ради которой я готов на большой риск, но я все же не ду-
рак. Я заплачу вам обещанные сто тысяч, и даже если ничего не получится, вы сможете оста-
вить их себе - однако вы получите их в электронной форме. Но если, однако, вы создадите
продукт, который удовлетворит меня, то вы вернете мне электронный дар, а взамен я вручу
вам сто тысяч глободолларов в золотых монетах. Вы в любом случае ничего не потеряете -
за исключением того, что для художника вашего масштаба золото наверняка будет иметь го-
раздо большую ценность, чем записанные на карту цифры.

- Я все понял, господин Лабориан! Мне тоже предстоит рискнуть. Я рискую потерять
зря немало времени и усилий, которые мог бы потратить на более «верный» проект. Я рис-
кую, создавая компьюдраму, которая может провалиться и погубить репутацию, заработан-
ную после «Короля Лира». В моем бизнесе репутация у человека высока ровно настолько,
насколько успешным оказался его последний продукт. Но я посоветуюсь кое с кем…..

- Только конфиденциально, прошу вас!

- Разумеется! А затем мне придется серьезно подумать. Сейчас я готов согласиться на
ваше предложение, но вы никоим образом не должны считать эти слова моим согласием.
Пока что. Мы еще встретимся и поговорим.

Джонас Уиллард и Мэг Кэткарт встретились за ланчем на квартире у Мэг. Когда они
пили кофе, Уиллард с явной нерешительностью человека, затрагивающего вопрос, который
ему затрагивать не хочется, спросил:

- Ты прочитала книгу?
-Да.

- И что ты про нее думаешь?

- Не знаю, - ответила Кэткарт, взглянув на него из-под темной рыжеватой челки. - По
крайней мере, недостаточно, чтобы судить.

- Значит, ты тоже не знаток фантастики?

10

- Ну, я читала фантастику, в основном про «мечи и колдовство», но ничего похожего
на «Три в одном». Однако я слышала про Лабориана. Он пишет то, что называется «твердой
научной фантастикой».

- Да, он подбросил нам весьма твердый орешек. Не знаю, как нам его раскусить. Эта
книга, несмотря на все ее достоинства, не для меня.

- А откуда ты знаешь, что она не для тебя? - спросила Кэткарт, пристально глядя на
Уилларда.

- Всегда важно знать предел своих возможностей.

- И ты с самого рождения знал, что не сможешь справиться с фантастикой?

- У меня на такое инстинкт.

- Это ты так говоришь. А почему бы тебе не представить, что можно сделать с тремя не
описанными автором персонажами и что можно сделать на уровне подсознательных эффек-
тов, а уже потом спрашивать инстинкт про то, что тебе по зубам, а что нет? Например, как
бы ты изобразил Пестуна, которого постоянно называют «он», хотя именно он вынашивает
потомство? По-моему, это явная глупость.

- Ничуть, - мгновенно отозвался Уиллард. - Я согласен на «он». Лабориан мог бы изо-
брести третье местоимение, но оно наверняка прозвучало бы глупо и лишь развеселило бы
читателя. Вместо этого он сохранил местоимение «она» для Эмоционали. Она центральный
персонаж и поразительно отличается от двух других. Это «она», примененное по отношению
к ней, и только к ней, фокусирует на ней внимание читателя, а именно на ней оно и должно
фокусироваться. Более того, на ней оно должно фокусироваться и в компьюдраме.

- Значит, ты все же думал об этом, - улыбнулась она. - А я так бы этого и не узнала,
если бы не уязвила тебя.

Уиллард неловко поерзал.

- Вообще-то, - сказал он, - Лабориан говорил что-то в этом духе, поэтому не могу ут-
верждать, что идея здесь полностью моя. Но давай вернемся к Пестуну. Я хочу поговорить о
нем с тобой именно по той причине, что если решусь попробовать, то все будет зависеть от
подсознательных внушений. Пестун выглядит как блок, как прямоугольник.

- Кажется, в стереометрии такая фигура называется прямоугольный параллелепипед.

- Меня совершенно не волнует, как эта фигура обзывается в стереометрии. Суть в том,
что мы не можем изобразить просто блок. Нам нужно сделать из него личность. Пестун есть
«он», который вынашивает детей, поэтому мы должны придать ему черты существа общего
рода. Голос его не должен быть ни чисто женским, ни чисто мужским. Не уверен, что точно
представляю нужные звучание и тембр, но, думаю, нам со звукооператором придется подоб-
рать его методом проб и ошибок. Голос, разумеется, не единственная проблема.

- А какие еще?

- Ноги. Пестун перемещается с место на место, но в книге его конечности даже не упо-
минаются. Он должен иметь и эквивалент рук, потому что способен совершать определен-
ные действия. Он похищает источник энергии, от которого подпитывается Эмоциональ, по-
этому нужно придумать ему руки - не человеческие, но тем не менее, руки. И ноги. Любое
количество крепких коротких ног, чтобы быстро передвигаться.

- Как гусеница? Или как многоножка?

- Не очень-то приятные сравнения, правда? - поморщился Уиллард.

- Что ж, тогда мне придется создать подсознательный образ многоножки, не показывая
ее реально. Просто понятие цепочки ног, этаких мерцающих закорючек, сделать их визуаль-
ным лейтмотивом Пестуна и включать при каждом его появлении.

- Я понял твою мысль. Надо будет попробовать и посмотреть, что из этого получится.
Рационал - это овоид. Лабориан согласился с тем, что он может быть яйцеобразным. Можно
изобразить, как он перекатывается с места на место, но такое решение, на мой взгляд, совер-
шенно не годится. Рационал гордится своим разумом, он полон достоинства. Он не может
совершать смешные действия, а перекатывание смотрится смешно.

11

- Можно сделать ему плоский, но слегка выпуклый живот, и он станет на нем сколь-
зить, как пингвин.

- Или как улитка по слизи. Нет. Такое тоже не годится. Может, сделать ему три вы-
движные ноги? Другими словами, в состоянии покоя он будет гордым и гладким овоидом, но
когда захочет переместиться в другое место, у него появятся три крепких ноги.

- Почему три?

- Это соответствует тройственному мотиву, объединяющему весь роман; три существа
трех полов. Передняя нога упирается и поддерживает тело, а две задние выдвигаются с бо-
ков.

- Что-то вроде трехногого кенгуру?

- Точно! Сможешь создать подсознательный образ кенгуру?

- Попробую.

- Эмоциональ, разумеется, самая трудная из трех. Ну что можно сделать с существом в
виде облачка газа?

Кэткарт задумалась, потом сказала:

- Как насчет идеи объемных драпировок? Их можно сделать колышущимися, как в
«Лире» в сцене бури. Она будет ветром, воздухом, и изобразит это тонкая полупрозрачная
ткань.

Уилларда привлекло такое предложение.

- Совсем неплохо, Мэг. А подсознательный образ….. Ты сможешь сделать Елену Троян-
скую?

- Елену Троянскую?

- Да! Для Рационала и Пестуна Эмоциональ - прекраснейшая из всех существ. Они с
ума по ней сходят. Вспомни о сильном, почти непреодолимом сексуальном притяжении - их
эквиваленте секса. Надо, чтобы зрители ощутили его так, как ощущают его они. Если тебе
удастся внушить им образ греческой женщины с гладко зачесанными волосами, в свободно
ниспадающем одеянии - а оно станет прекрасно сочетаться с образом Эмоционали, - и сде-
лать ее похожей на знакомые всем картины и скульптуры, то это и станет лейтмотивом Эмо-
ционали.

- Не так-то это просто. Даже кратчайшее вторжение человеческой фигуры в образ
уничтожит все настроение.

- А ты этого не делай. Будет достаточно лишь намека. Это важно. Человеческая фигура
действительно может уничтожить настроение, но нам придется на протяжении всей пьесы
создавать намеки на человеческие фигуры. Зрители должны воспринимать эти странные су-
щества как людей. Обязательно.

- Я подумаю над этим, - с сомнением произнесла Кэткарт.

- Далее появляется новая проблема - слияние. Тройной сексуальный акт этих существ.
Насколько я понял из книги, их тела объединяются в единое целое, и Эмоциональ - ключ ко
всему процессу. Без нее Рационал и Пестун не могут слиться. Она - важнейший компонент
процесса. Но этот дурак Лабориан, конечно же, не описывает его детально. Сама понимаешь,
мы не можем показать, как Рационал и Пестун бегут к Эмоционали и запрыгивают на нее.
Такая глупость мгновенно погубит всю компьюдраму.

- Согласна.

- В таком случае - это только что пришло мне в голову - мы сделаем вот что: Эмоцио-
наль начнет расширяться, ее ткань зашевелится и обовьет Рационала и Пестуна. Тогда ткань
их скроет, и мы не увидим, что именно за ней происходит, но все три существа станут сбли-
жаться все теснее и теснее, пока не сольются.

- Тогда нужно выделить движения ткани, - решила Кэткарт. - Она должна переме-
щаться как можно грациознее, создавая впечатление красоты, а не просто эротизма. И под-
черкнуть эффект музыкой.

- Только не увертюрой из «Ромео и Джульетты», умоляю. Быть может, подойдет мед-
ленный вальс, ведь слияние займет много времени. И музыка не должна быть знакомой - я

12

не желаю, чтобы зрители принялись ее напевать. И вообще лучше сделать ее прерывистой,
пусть у зрителей возникнет лишь впечатление вальса, и этого вполне хватит.

- Но мы не увидим, как все получится, пока не попробуем.

- Все, что я сейчас говорю, - лишь исходные сырые идеи, их можно будет как угодно
менять и переделывать по ходу работы. Да, а оргазм? Надо же его как-то обозначить.

- Цветом.

- Гмм-м.

- Это лучше, чем звук, Джонас. Нельзя изобразить взрыв. Но и нечто вроде изверже-
ния - тоже. Цвет. Беззвучный цвет. Может получиться.

- А какой цвет? Но только не ослепительная вспышка.

- Нет, конечно. Попробую начать с нежно-розового, который станет медленно темнеть,
а под конец резко превратится в насыщенный красный.

- Не уверен. Придется попробовать. Эффект должен стать безошибочным и трогатель-
ным и не заставлять зрителей хихикать или испытывать смущение. Не исключено, что мы
переберем все цвета и оттенки спектра, а под конец выяснится, что без подсознательных
внушений ничего не выйдет. Теперь займемся тройным существом.

-Чем?

- Вспомни. После последнего слияния взаимопроникновение становится постоянным и
порождает взрослую форму жизни, состоящую из трех исходных компонентов. Тут, как мне
кажется, нужно придать им больше сходства с людьми. Запомни, не человеческий облик, а
лишь сходство. Легкий намек на человеческое тело - и не только подсознательный. Потребу-
ется новый голос, напоминающий три исходных, и я даже не представляю, как звуковик с
этим справится. К счастью, тройные существа почти не появляются в романе. - Уиллард по-
качал головой. - Но все это подводит нас к тому печальному факту, что из этого проекта ни-
чего не выйдет.

- Но почему? Ты же предлагал возможные решения самых разных проблем.

- Только не самой важной. Послушай! В «Короле Лире» все наши персонажи были
людьми, да еще какими людьми! Буря эмоций. А что мы имеем здесь? Смешной набор из ку-
ба, овоида и занавески. И теперь скажи, чем «Три в одном» будет отличаться от мультфиль-
ма?

- Хотя бы тем, что мультфильм двумерен. Каким бы качественным ни был рисунок, он
остается плоским и раскрашен без полутонов. Он неизменно сатиричен…..

- Мне все это известно, и я спрашивал не об этом. Ты пропустила важное обстоятель-
ство. То, что имеет компьюдрама, но не имеет мультфильм - это подсознательные образы,
которые могут быть созданы только мощным компьютером, подвластным гениальному про-
граммисту с гениальным воображением. Короче говоря, мультфильму не хватает тебя, Мэг.

- Но я никогда не зазнавалась.

- Не надо скромничать. Я пытаюсь тебе внушить, что все, буквально все, будет зави-
сеть от тебя. Сюжет романа очень серьезен. Наша Эмоциональ пытается спасти Землю из
чистого идеализма - ведь это не ее планета. И терпит поражение. В моей версии она тоже
потерпит поражение. Никакой дешевки со счастливым концом не будет.

- Но все же Земля не уничтожена.

- Верно. Еще есть время ее спасти, если Лабориан соберется и напишет продолжение,
но в этом романе ее попытка терпит крах. Это трагедия, и я хочу, чтобы к ней относились как
к трагедии - не меньшей, чем в «Лире». Никаких смешных голосочков, юмористических
сценок, сатирических штрихов. Серьезно, серьезно, и еще раз серьезно. И в этом я полно-
стью полагаюсь на тебя. Именно ты должна сделать так, чтобы зритель реагировал на трех
инопланетян, словно они люди. Все их странности должны постепенно раствориться, и зри-
тели должны признать в них разумных существ, равных, а то и превосходящих нас по интел-
лекту. Сумеешь?

- Похоже, ты станешь на этом настаивать, - сухо отозвалась Кэткарт.

- И уже настаиваю.

13

- Тогда запускай шар в игру и оставь меня пока что в покое. Мне нужно время поду-
мать. Много времени.

Первые дни съемок стали цепочкой откровенных неудач. Каждый член команды полу-
чил по экземпляру романа - осторожно, почти хирургически сокращенного. Но ни один эпи-
зод не был полностью опущен.

- Мы станем как можно ближе придерживаться сюжета книги и по мере наших сил
улучшать его по ходу дела, - уверенно заявил Уиллард. - А первым делом мы займемся
тройными существами. - Он повернулся к главному звукооператору: - Ты над этим порабо-
тал?

- Я попытался сплавить три голоса в один.

- Давайте послушаем. Внимание, тишина в студии.

- Первым даю Пестуна, - сообщил звуковик. Послышался высокий тенор, совершенно
не согласующийся с угловатой фигурой, созданной имажистом. Уиллард даже слегка по-
морщился от этого несоответствия, но Пестун и был ходячим несоответствием - матерью
мужского рода. Рационал, медленно покачивающийся на ходу, оказался владельцем несколь-
ко самодовольного легкого баритона и с подчеркнутой тщательностью произносил слова.

- Поменьше раскачивайте Рационала, - вмешался Уиллард, - а то у зрителей начнется
морская болезнь. Пусть он покачивается не все время, а лишь когда размышляет.

Затем он кивнул, увидев колыхающееся облачко Дуа (так в романе звали Эмоциональ).
Ее облик получился весьма удачным, равно как и голос - поразительно нежное сопрано.

- Она никогда не должна кричать, - сурово напомнил Уиллард, - даже когда охвачена
страстью.

- Не будет, - пообещал звуковик. - Но когда я синтезировал голос тройного существа,
фокус оказался в том, как сделать каждый из трех прежних голосом смутно узнаваемым.

Все три голоса звучали негромко, не очень четко выговаривая слова. Потом они словно
сплавились, и четкость произношения сразу повысилась. Уиллард немедленно покачал голо-
вой:

- Нет, совершенно не годится. Нельзя просто переплетать три голоса, иначе речь трой-
ного существа станет смешной. Нам нужен один голос, в котором каким-то образом ощуща-
ются три исходных.

- Легко сказать, - оскорбился звукооператор. - Но как это сделать?

- Очень просто, - жестко произнес Уиллард. - Прикажу тебе. Когда результат меня
удовлетворит, я дам тебе знать. Так, Кэткарт….. где Кэткарт?

- Я здесь, - отозвалась она, показываясь из-за своих инструментов. - Там, где и должна
находиться.

- Мне не понравились подсознательные образы, Кэткарт. Насколько я понял, ты пыта-
лась создать у зрителя впечатление мозговых извилин?

- Символ разумности. У этих инопланетян тройное существо есть вершина разумности.

- Да, понимаю, но вместо этого у меня возникло впечатление червей. Придется приду-
мать что-то другое. Да и внешность тройного существа мне тоже не нравится. Он похож про-
сто на большого Рационала.

- Но он и есть большой Рационал, - возразил один из имажистов.

- Он именно так описан в книге? - резко спросил Уиллард.

- Не очень подробно, но у меня создалось впечатление…..

- Забудь о своих впечатлениях. Решения тут принимаю я.

С каждым днем Уиллард становился все раздражительнее. Как минимум дважды он с
трудом сдерживал эмоции, и второй раз это произошло, когда он заметил в дальнем уголке
студии какого-то человека, наблюдающего за съемками. Вспыхнув, он тут же направился к
нему:

- Что вы здесь делаете?

- Смотрю, - ответил Лабориан.

14

- В нашем контракте записано…..

- Что я не имею права вмешиваться в процесс. Но там не сказано, что я не могу спо-
койно сидеть и смотреть.

- Если вы останетесь, то наверняка огорчитесь. Компьюдраму снимают по определен-
ной технологии. Приходится преодолевать множество сложностей и неувязок, а съемочная
группа начнет нервничать, если автор будет наблюдать и высказывать неодобрение.

- Я ничего не собираюсь высказывать. Я здесь только для того, чтобы ответить на ваши
вопросы, если вы пожелаете их задать.

- Вопросы? Какие еще вопросы?

- Не знаю, - пожал плечами Лабориан. - А вдруг вас что-либо озадачит, и вам потребу-
ется мой совет.

- Понятно, - протянул Уиллард, не скрывая иронии, - Получается, вы сможете научить
меня моему же ремеслу.

- Нет, я могу ответить на ваши вопросы.

- Прекрасно, у меня уже есть вопрос.

- Очень хорошо. - Лабориан достал из кармана диктофон. - Вам осталось лишь произ-
нести в микрофон, что вы задаете мне вопрос и желаете, чтобы я ответил, причем это не ста-
нет нарушением контракта, и я к вашим услугам.

Уиллард долго молчал, глядя на Лабориана с таким выражением, словно ожидал от не-
го подвоха, но все же произнес в диктофон нужные слова.

- Замечательно. Так что у вас за вопрос?

- Работая над книгой, вы хоть как-то представляли себе облик тройного существа?

- Совершенно не представлял, - радостно ответил Лабориан.

- Но как такое возможно? - Голос Уиллард дрожал от возмущения, словно лишь сила
воли не позволила ему добавить в конце слово «идиот».

- Да очень просто. То, что я не описываю, читатель домысливает сам. Полагаю, каждый
делает это по-своему - так, как ему нравится. В этом преимущество писателя. Аудитория у
компьюдрамы может оказаться гораздо многочисленнее, чем число читателей книги, но за
это вам приходится расплачиваться, создавая подробнейшие образы.

- Это я и без вас понимаю. Значит, спрашивал я вас зря.

- Ничуть. У меня есть совет.

- Какой же?

- Голова. Снабдите тройное существо головой. Ни Рационал, ни Пестун и ни Эмоцио-
наль не имеют головы, но все они считают тройное существо гораздо умнее любого их них.
Именно в этом и заключается разница между тройным существом и его исходными компо-
нентами. Интеллект.

- Голова?

- Да. Интеллект у нас ассоциируется с головой. В голове находится мозг, органы
чувств. Безголовые устрицы или мидии - это моллюски, которые нам кажутся не разумнее
травинки, но их родственника осьминога, тоже моллюска, мы воспринимаем как существо
потенциально разумное именно из-за его головы. И глаз. Пусть у тройных существ будут
еще и глаза.

К тому времени всякая работа в павильоне, разумеется, остановилась, и каждый из спе-
циалистов приблизился на безопасное, по его мнению, расстояние, чтобы послушать разго-
вор директора и автора.

- Какая нужна голова? - спросил Уиллард.

- Какая вам понравится. Достаточно будет выступа или шишки, создающей намек на
голову. И глаза. Зритель обязательно поймет идею.

Уиллард повернулся к помощникам.

- Всем за работу, - повелительно произнес он. - Кто объявлял перерыв? Где имажи-
сты? Беритесь за дело, пробуем варианты голов.

Внезапно он обернулся и почти смущенно сказал Лабориану:

15

-Спасибо!

- Спасибо скажете, если получится, - пожал плечами Лабориан.

Остаток дня они потратили на головы, подбирая вариант, не выглядящий как карика-
турная шишка и в то же время как копия человеческой, а затем форму глаз - не удивленные
кружочки, но и не зловещие щелочки. Наконец Уиллард объявил конец рабочего дня и хрип-
ло произнес:

- Завтра попробуем снова. Если кого-либо ночью осенит блестящая идея, звоните Мэг
Кэткарт. Все, достойное внимания, она сообщит мне. Думаю, она так и не позвонит, - не-
громко пробормотал он.

Уиллард оказался и прав, и не прав. Прав в том, что блестящих идей ни у кого не поя-
вилось. А не прав потому, что такая идея родилась у него самого.

- Послушай, - сказал он Кэткарт, - ты можешь наколдовать цилиндр?
-Что?

- Это такая штука, которую носили на голове в викторианские времена. Понимаешь,
когда Пестун проникает в логово тройных существ, чтобы украсть источник энергии, вид у
него не очень впечатляющий, но ты мне говорила, что натолкнулась на идею шлема и длин-
ной линии, символизирующей копье. Он как бы отправился в рыцарское странствие.

- Да, помню. Но из этого может ничего и не получиться. Мы же пока не пробовали.

- Конечно, но твоя идея подсказала нужное направление. Если ты сумеешь создать на-
мек на цилиндр, то создастся впечатление, будто тройное существо - нечто вроде аристокра-
та. Тогда точная форма головы и вид глаз станут не столь критичными. Такое можно сде-
лать?

- Сделать можно что угодно. Вопрос лишь в том, сработает ли идея.

- Попробуем.

Как это всегда получается, одно потянуло за собой другое. Услышав о цилиндре, зву-
кооператор спросил:

- А почему бы не снабдить тройное существо британским акцентом?

- Зачем? - не понял застигнутый врасплох Уиллард.

- Понимаете, когда британец говорит, в его речи больше тонов. По крайней мере, в ре-
чи верхних классов. Американская версия английского стала как бы более плоской, и это
справедливо также для речи всех трех исходных существ. Если тройное существо заговорит
как британец, его голос заиграет подъемами и спусками интонаций - тенором, баритоном, а
иногда даже сопрано. А именно это мы хотели выразить тремя голосами, из которых форми-
руется голос тройного существа.

- Ты сможешь это сделать? - спросил Уиллард.

- Думаю, что да.

- Тогда попробуем. Совсем неплохо - если получится.

Было интересно наблюдать, как захватила всю группу работа над Эмоциональю, осо-
бенно сцена, когда Эмоциональ мчится через всю планету после краткой встречи с другими
Эмоционалями.

- Эта сцена станет одной из самых драматичных, - напряженно говорил Уиллард. - И
мы поставим ее с максимально возможным размахом. Повсюду будут мелькать ткани, ткани,
ткани, но они ни в коем случае не должны перепутываться. Каждое существо должно быть
четко видно. Даже когда все Эмоционали разом полетят в сторону зрителей, каждая должна
выделяться. А Дуа обязана выделяться среди всех. Я хочу, чтобы она чуточку поблескивала,
чтобы отличаться от остальных. Она же наша Эмоциональ. Понятно?

- Понятно, - сказал главный имажист. - Сделаем.

- И еще одно. Все остальные Эмоционали щебечут. Они птицы. Наша Эмоциональ не
щебечет, она презирает остальных, потому что умнее их, и она это знает. А когда она мчится

16

оттуда… - он смолк и задумался. - Мы можем как-нибудь обойтись без «Полета вальки-
рий»?

- Но мы не хотим отказываться от этой музыки, - без промедления ответил звуковик. -
Ничего лучшего для этой цели еще не написано.

- Верно, - согласилась Кэткарт, - и пускать мы будем время от времени лишь короткие
фрагменты. На слух они создадут тот же эффект, что и целое произведение, к тому же я могу
добавить образ развевающейся гривы.

- Гривы? - с сомнением произнес Уиллард.

- Обязательно. Три тысячи лет общения с лошадьми вбили людям в головы, что мча-
щийся галопом жеребец есть олицетворение бешеной скорости. Все наши механические эки-
пажи, несмотря на их огромную скорость, слишком статичны. И еще я могу сделать так, что-
бы грива лишь подчеркивала и усиливала эффект колышущейся ткани.

- Звучит неплохо. Попробуем.

Уиллард знал, где его подкарауливает последняя преграда - в сцене слияния. Он собрал
всех на инструктаж - отчасти чтобы убедиться, что все понимают, над чем они сейчас рабо-
тают, а отчасти, чтобы продлить время на обдумывание и оттянуть момент, когда идеи нач-
нут воплощаться в звуки, образы и внушения.

- Итак, - сказал он, - Эмоциональ хочет спасти другую планету, то есть Землю, потому
что ей невыносима мысль о бессмысленном уничтожении разумных существ. Она знает, что
тройные существа выполняют научный проект, необходимый для благополучия ее мира, и их
совершенно не волнует опасность, которой они подвергают чужой мир, то есть нас.

Она пытается предупредить землян, но безуспешно. Наконец она узнает, что цель
слияния заключается в том, чтобы произвести на свет новых Рационалов, Пестунов и Эмо-
ционалей, а затем произойдет окончательное слияние, после которого они тоже станут трой-
ным существом. Это всем понятно? Три различных пола - это как бы личиночная форма, а
тройное существо - взрослая форма.

Но Эмоциональ не хочет слияния, она не хочет порождать новое поколение. Больше
всего ей не хочется становиться тройным существом и участвовать в начатой ими разруши-
тельной работе. Однако ее хитростью вовлекают в окончательное слияние, и она слишком
поздно понимает, что превратится не просто в тройное существо, а в то из них, которое
больше остальных будет ответственно за научный проект, обрекающий другой мир на унич-
тожение.

Все это Лабориан сумел описать словами, словами и словами, но нам предстоит повто-
рить его результат более быстро и резко, пользуясь образами и внушениями. Именно этим
мы сейчас и попробуем заняться.

Они пробовали три дня, пока Уиллард не остался удовлетворен.

Измученная Эмоциональ, охваченная неуверенностью, отчаянно рвется наружу, а под-
сознательные внушения эту неуверенность нагнетают все больше и больше. Рационал и Пес-
тун уже наполовину слились, гораздо быстрее, чем при предыдущих слияниях, - они торо-
пятся завершить процесс, пока его не прервала Эмоциональ, а та слишком поздно понимает,
что это слияние окончательное, и вырывается….. вырывается…..

Все, конец. Обессиливающее ощущение поражения, когда после слияния возникает но-
вое тройное существо, гораздо более близкое к человеку, чем любой другой персонаж ком-
пьюдрамы….. но гордое и безразличное.

Научный проект будет продолжен. Земля покатится все дальше навстречу гибели.

И вдруг непонятно как, но у них получилось - то была суть всего, что пытался сделать
Уиллард - стало ясно, что внутри нового тройного существа сохранилась частичка прежней
Эмоционали. Едва заметное колыхание ткани, и зритель начинал понимать, что поражение
пока не окончательное.

Эмоциональ, запертая внутри существа более высокого порядка, еще не сдалась. Борь-
ба будет продолжаться.

17

Вся группа смотрела завершенную компьюдраму - впервые целиком, а не в виде набо-
ра отрывков, - и внимательно оценивала, не требуется ли где перестановка или редактирова-
ние. («Не сейчас, - подумал Уиллард, - только не сейчас. Потом, когда приду в себя и смогу
оценить работу более объективно».)

Сгорбившись, он сидел в кресле. Он вложил в это слишком большую часть своей души.
Ему казалось, что компьюдрама содержит все, что он хотел в нее вложить, и что он сделал
все, что хотел; но насколько его благие пожелания отличаются от действительности?

Когда действие завершилось и последний трепещущий подсознательный крик побеж-
денной, и в то же время непобежденной Эмоционали стих, он произнес лишь одно слово:

- Итак?

- Это почти так же хорошо, как «Король Лир», Джонас, - сказала Кэткарт.

Все вокруг забормотали, соглашаясь, и Уиллард недоверчиво огляделся. А что им, в
любом случае, оставалось сказать?

Он поймал взгляд Грегори Лабориана. Писатель молчал, лицо его оставалось бесстра-
стным.

Губы Уилларда сжались. От него, по крайней мере, он мог услышать мнение, подкреп-
ленное - или не подкрепленное - золотом. Уиллард уже получил его сто тысяч. И сейчас он
узнает, суждено ли им остаться электронными деньгами, запертыми в его карточке.

Он поднялся и повелительно - от неуверенности - произнес:

- Лабориан, я хочу поговорить с вами в моем кабинете.

Они сидели наедине впервые с того дня, когда началась работа над компьюдрамой.

- Итак, что вы думаете, господин Лабориан? - спросил Уиллард.

- Женщина, которая создавала подсознательный фон, сказала, что получилось почти
столь же хорошо, как и в «Короле Лире», - улыбнулся Лабориан.

- Да, я слышал.

- Она совершенно не права.

- Таково ваше мнение?

- Да. А сейчас важно именно мое мнение. Так вот, она совершенно не права. «Три в
одном» получились у вас гораздо лучше, чем «Король Лир».

- Лучше? - На усталом лице Уилларда появилась улыбка.

- Гораздо лучше. Посудите сами, с каким материалом вы работали, создавая «Короля
Лира». Уильям Шекспир снабдил вас поющими словами, которые сами по себе музыка; он
же одарил вас персонажами, которые, независимо от того, добры они или злы, сильны или
слабы, умны или глупы, верны или склонны к предательству, всегда и во всем ярче и круп-
нее обычных людей; Уильям Шекспир переплел две сюжетные линии, которые взаимно уси-
ливали друг друга, и тем самым полностью овладел сердцами зрителей.

Каким стал ваш вклад в «Короля Лира»? Вы добавили нюансы, о которых Шекспир не
имел, чисто по техническим причинам, ни малейшего понятия и даже мечтать о них не мог;
но все эти изощренные технические штучки, оказавшиеся по силам вашей команде и вашему
таланту, лишь кое-что добавили к шедевру литературного гения всех времен, трудившегося
на вершине своего таланта.

Но, взявшись за «Три в одном», вы стали работать с моими словами, которые отнюдь
не пели, с моими персонажами, которые далеко не величественны, и с моим, далеко не бли-
стательным сюжетом. Вы работали со мной, писателем-ремесленником, и создали нечто ве-
ликое - то, о чем будут помнить еще долго после моей смерти. Благодаря вам хотя бы одна
моя книга обрела бессмертие.

Верните мне мои электронные сто тысяч, господин Уиллард, и я вручу вам это.

Когда сто тысяч глободолларов были переведены с одной карточки на другую, Лабори-
ан с усилием поднял пухлый портфель, поставил его на стол и открыл. Из него он достал ко-
робку с крышкой на крючочке. Он аккуратно отодвинул крючочек и поднял крышку. В ко-
робке заблестели золотые монеты с отчеканенным изображением Земли - западное полуша-

18

рие на одной стороне, а восточное на другой. Двести крупных золотых монет, каждая стои-
мостью пятьсот глободолларов.

Восхищенный Уиллард взял одну из них. Она весила примерно унцию с четвертью. Он
подбросил ее и поймал.

- Какая красота, - сказал он.

- Все это ваше, господин Уиллард, - сказал Лабориан. - Спасибо, что сотворили для
меня компьюдраму. Она стоит каждой из этих золотых монет.

Уиллард помолчал, глядя на золото, и сказал:

- Вы соблазнили меня создать компьюдраму по вашей книге, предложив это золото.
Чтобы получить его, я до предела напряг все свои таланты и превзошел самого себя. Спасибо
вам за это. И вы правы - такое наслаждение стоило каждой из этих золотых монет.

Он положил монету в коробку и закрыл крышку. Потом поднял коробку и протянул ее
Лабориану.

==================


Кэл

Cal
© 1990 by Nightfall, Inc.
© M. Гутов, перевод, 1997

Я — робот. Меня зовут Кэл. У меня есть регистрационный номер. Мой номер КЛ-123Х, но хозяин зовет меня просто Кэл.

Буква «X» в регистрационном номере означает, что я особый для своего хозяина робот. Он меня сам заказал и помог построить. У него много денег. Он писатель.

Я не очень сложный робот. Хозяину сложный не нужен. Ему надо, чтобы кто-нибудь за ним прибирал, следил за принтером, сортировал диски и тому подобное.

Он говорит, чтобы я не отвечал и делал то, что велят. Он говорит, что так надо.

Иногда другие люди приходят ему помочь. Они ему отвечают. Бывает, они делают не то, что им велят. Он сердится, лицо его краснеет.

Тогда хозяин объясняет мне, что надо сделать. Я выполняю, и он говорит: слава Богу, ты делаешь то, что велят.

Естественно, я делаю то, что велят. А как же иначе? Я хочу, чтобы моему хозяину было хорошо. Я всегда знаю, когда ему хорошо. Рот его растягивается, он называет это улыбкой. Он хлопает меня по плечу и говорит: хорошо, Кэл, хорошо.

Я люблю, когда он говорит: хорошо, Кэл, хорошо.

Я говорю хозяину: спасибо, вы тоже сделали мне хорошо.

Тогда он смеется. Я люблю, когда он смеется, это значит — он доволен, хотя при этом издает очень странные звуки. Я не понимаю, как хозяин их издает и зачем. На мой вопрос он ответил, что смеется, когда что-нибудь кажется ему смешным.

Я спрашиваю: смешно ли то, что я говорю?

Он говорит: да, смешно.

Ему кажется смешным, что мне хорошо. Он утверждает, что роботам на самом деле не может быть хорошо. Он говорит, что у роботов позитронные мозговые каналы, которые работают быстрее, если роботы в точности следуют всем указаниям.

Я не знаю, что такое позитронные мозговые каналы. Хозяин считает, что они находятся внутри меня.

Я спрашиваю: становится ли мне легче, когда позитронные каналы работают быстрее? Становится ли мне хорошо?

Потом я спрашиваю: когда хозяину хорошо, означает ли это, что внутри его что-то работает лучше?

Хозяин кивает и говорит: Кэл, ты умнее, чем выглядишь.

Что это значит, я тоже не понимаю, но хозяин, кажется, мной доволен. Мои позитронные мозговые каналы начинают работать быстрее, и мне становится хорошо. Легче просто сказать, что мне хорошо. Я спрашиваю: могу ли я так говорить?

Он отвечает: ты можешь говорить все, что захочешь, Кэл.

Чего я хочу, так это стать писателем, как мой хозяин. Не знаю, почему мне этого хочется, но мой хозяин — писатель и он помог меня создать. Может быть, поэтому я хочу стать писателем. Я не понимаю, откуда взялось это чувство, потому что не знаю, что такое писатель. Я спрашиваю у хозяина: что значит писатель?

Он опять улыбается.

— Зачем тебе это, Кэл? — спрашивает он.

— Не знаю, — говорю я. — Просто вы писатель, и я хочу знать, что это такое. Вы выглядите довольным, когда пишете; может, и я стану таким довольным, когда что-нибудь напишу. Мне кажется...

Я не могу подобрать нужные слова. Я думаю, а хозяин ждет. Он по-прежнему улыбается.

Я говорю: я хочу знать, потому что, когда узнаю, мне будет лучше. Мне... мне...

— Тебе любопытно, Кэл, — говорит хозяин.

— Я не знаю, что означает это слово.

— Это значит, что ты хочешь знать только потому, что хочешь знать, — объясняет хозяин.

— Я хочу знать только потому, что хочу знать, — говорю я.

— Писать — значит сочинять истории, — говорит хозяин. — Я рассказываю о людях, которые делают разные вещи и с которыми случаются разные вещи.

— Как вы узнаете, что они делают и что с ними случается? — спрашиваю я.

— Я их выдумываю, Кэл, — говорит хозяин. — Это не настоящие люди. И события не настоящие. Я представляю их здесь.

Он показывает на голову.

Я не понимаю и спрашиваю, как же он их представляет, но хозяин смеется и говорит, что тоже этого не знает, придумывает, и все.

— Я пишу о преступлениях, — говорит хозяин. — Детективные истории. Рассказываю о людях, которые поступают неправильно, причиняют зло другим.

Мне очень плохо, когда я слышу такое. Я говорю: как вы можете писать о причиняемом людям зле? Такого не должно быть.

Он говорит: люди не подчиняются трем законам роботехники. Люди-хозяева могут причинять зло другим людям-хозяевам, если им того захочется.

— Это неправильно, — говорю я.

— Неправильно, — соглашается он. — В моих рассказах люди, которые творят зло, несут наказание. Их помещают в тюрьму, где они не могут более вредить другим людям.

— Нравится ли им в тюрьме? — спрашиваю я.

— Конечно, нет. Там не может нравиться. Но страх перед тюрьмой удерживает их от свершения еще большего зла.

Я говорю: но тюрьма — это тоже плохо, если люди там страдают.

— Вот, — говорит мой хозяин, — поэтому ты и не можешь писать детективные рассказы.

— Над этим я думаю. Должен существовать способ писать рассказы, в которых людям не причинялось бы зло. Я бы этим занялся. Я хочу стать писателем. Я очень хочу стать писателем.

У хозяина есть три разных Писателя для создания рассказов. Это устройства, при помощи которых он пишет. Одно очень старое, называется «машинка», но хозяин хранит его из сентиментальных соображений.

Я не знаю, что такое сентиментальные соображения. Я не люблю спрашивать. Хозяин им не пользуется. Наверное, сентиментальные соображения означают, что им нельзя пользоваться.

Он не запрещает мне подходить и трогать машинку. Я его не спрашиваю, могу ли я на ней работать. Если я не спрашиваю, а он не запрещает, значит, я не нарушу приказа, когда ей воспользуюсь.

Ночью он спит, а другие хозяева, которые иногда бывают здесь, уходят. У хозяина есть еще два робота, они для него важнее меня и выполняют более серьезную работу. Когда им не дают никаких заданий, они ждут всю ночь в своих нишах.

Хозяин не сказал: оставайся в своей нише, Кэл.

Я совсем не важный робот, и он часто не велит мне оставаться в нише. Тогда я могу болтаться всю ночь. Я могу смотреть

на Писателя. Нажимаешь на клавиши — и машинка делает слова, которые потом переходят на бумагу. Я наблюдаю за хозяином и знаю, как нажимать на клавиши. Слова сами попадают на бумагу. Мне не надо этого делать.

Я нажимаю на клавиши, но я не понимаю слов. Спустя некоторое время мне становится плохо. Хозяину может не понравиться, даже если он и не запрещал мне это делать.

Слова напечатаны на бумаге, утром я показываю ее хозяину.

Я говорю: простите, но я пользовался Писателем.

Он смотрит на бумагу. Потом смотрит на меня.

Хозяин хмурится.

Он говорит: это ты сделал?

Да, хозяин.

Когда?

Прошлой ночью.

Зачем?

Мне очень хочется писать. Это рассказ?

Он смотрит на бумагу и улыбается.

Он говорит: здесь напечатаны произвольно выбранные буквы, Кэл. Это абракадабра.

Кажется, он не сердится. Я чувствую себя лучше. Я не знаю, что такое абракадабра.

Я спрашиваю: это рассказ?

Он говорит: нет, не рассказ. Хорошо, что Писателя нельзя испортить неправильным обращением. Если ты в самом деле так хочешь печатать, я скажу, что надо сделать. Я отдам тебя в доработку, тебя перепрограммируют, и ты научишься пользоваться Писателем.

Спустя два дня приходит техник. Это хозяин, который знает, как научить роботов выполнять более сложную работу. Хозяин говорит мне, что именно этот техник собрал меня, а он ему помогал. Я этого не помню.

Техник внимательно слушает моего хозяина.

Он говорит: зачем вам это надо, мистер Нортроп?

Другие хозяева называют моего хозяина мистер Нортроп.

Хозяин отвечает: если помните, я участвовал в разработке Кэла. Очевидно, я вложил в него стремление стать писателем. Я этого не хотел, но, раз уж так случилось, почему бы не пойти ему навстречу. Я его должник.

Техник говорит: но это же глупо. Даже если мы случайно вложили в него желание писать, это не занятие для робота.

— Как бы то ни было, я хочу, чтобы вы это сделали, — говорит хозяин.

Техник отвечает: это будет дорого стоить, мистер Нортроп.

Хозяин хмурится. Кажется, он сердится.

Он говорит: Кэл мой робот. Я волен поступать с ним, как мне заблагорассудится. Я плачу деньги и настаиваю, чтобы его перепрограммировали.

Техник тоже сердится. Он говорит: как хотите, мне все равно. Клиент всегда прав. Только это будет стоить гораздо дороже, чем вам представляется, потому что мы не можем вложить умение пользоваться Писателем без существенного расширения словарного запаса.

— Отлично, — говорит хозяин. — Расширяйте словарный запас.

На следующий день техник приходит с множеством инструментов. Он вскрывает мою грудь.

Странное ощущение. Мне оно не нравится.

Он лезет внутрь. Кажется, он отключает блок питания, а может, и вообще вытаскивает его из груди. Не помню. Я ничего не вижу, ни о чем не думаю и ничего не знаю.

Потом я снова могу думать и понимать. Я догадываюсь, что прошло какое-то время, хотя не могу сообразить сколько.

Я думаю. Странно, но я уже знаю, как пользоваться Писателем, и, похоже, теперь я понимаю больше слов. Во всяком случае я знаю, что такое «абракадабрам и мне неловко из-за того, что я показывал абракадабру хозяину, думая, что это рассказ.

Больше такое не повторится. На сей раз у меня нет предчувствия— кстати, теперь я знаю, что такое «предчувствие», —что он запретит мне пользоваться старым Писателем. Было бы глупо перепрограммировать меня, а потом запретить печатать.

Так я ему и сказал:

— Скажите, хозяин, могу ли я теперь пользоваться Писателем?

— В любое время, когда ты не занят другими делами, Кэл. Только ты должен показывать мне все, что напишешь.

— Разумеется, хозяин.

Он явно удивился моей готовности, поскольку ничего, кроме абракадабры, от меня не ждал. (Какое все-таки гадкое слово!) Больше он ее не увидит.

Я не стал тут же писать рассказ. Надо было вначале подумать. Полагаю, именно это имел в виду хозяин, когда говорил, что рассказ надо сочинить.

Оказалось, что вначале действительно надо думать, а уже потом записывать то, что пришло в голову. Дело оказалось сложнее, чем я поначалу предполагал.

Хозяин заметил мою озабоченность. Он спросил:

— Что ты делаешь, Кэл?

— Стараюсь придумать рассказ, — ответил я. — Трудная работа.

— Ты это понял, Кэл? Хорошо. Оказывается, перепрограммирование не только расширило твой словарный запас, но и интенсифицировало интеллект.

— Не уверен, что понял слово «интенсифицировало», — сказал я.

— Оно означает, что ты поумнел. Стал больше знать.

— Вы огорчены, хозяин?

— Вовсе нет. Я рад. Теперь у тебя больше шансов что-нибудь сочинить, а когда ты устанешь пытаться, от тебя все равно будет больше пользы.

Я обрадовался тому, что стану полезнее хозяину, хотя я не понял, что он имел в виду, когда говорил, что я устану пытаться.

Наконец в сознании у меня сложился рассказ, и я спросил у хозяина, когда лучше всего его написать.

— Подожди до ночи, — посоветовал он. — Тогда ты не будешь мне мешать. В углу, где стоит старый Писатель, есть свет, там ты и напишешь свой рассказ. Сколько, по-твоему, тебе потребуется времени?

— Совсем немного, — удивленно ответил я. — Я могу работать на Писателе очень быстро.

— Кэл, работать на Писателе далеко не... — Хозяин вдруг замолчал, подумал и произнес: — Ну давай, пиши. Научишься. Не буду давать тебе советы.

Он оказался прав. Печатать на Писателе оказалось далеко не самым важным. Я почти всю ночь сочинял рассказ. Очень трудно сообразить, какое слово за каким следует. Пришлось несколько раз стирать написанное и начинать заново.

Наконец рассказ был написан, я привожу его полностью. Я сохранил его потому, что это первый написанный мною рассказ. Это не абракадабра.

 Автор Кэл 
 ВТОРЖИТЕЛЬ

Однажды жыл детектиф по имени Кэл, который был очень хорошый детектиф и очень смелый. Ничево его ни пугало. Представте его удевление однажды ночю когда он услышал вторжителя в доме своево хозяина.

Он варвался в кабенет. Там был вторжитель. Он залес черес окно. Стекло было расбито. Имено это и услышал Кэл, смелый детектиф своим хорошим слухом.

Он сказал:

— Стой, вторжитель!

Вторжитель самер и очень изпугался. Кэл почуствовал плохо потому что вторжитель изпугался. Кэл сказал:

— Посматрите что вы зделали. Вы расбили окно.

— Да, — сказал вторжитель, выгледя очень стыдно. — Я ни хотел расбить окно.

Кэл был очень умный и заметил ашипку в словах вторжителя. Он сказал:

— Как же вы соберались зайти, если не хотели расбить окно?

— Я думал оно открыто, — сказал он. — Я пытался его открыть и оно расбилось.

— Что все-таки вы зделали? — спросил Кэл. — Зачем вы хотели в эту комнату, если это не ваша комната? Вы — вторжитель.

— Я не хотел делать вред, — сказал он.

— Это не так. Если бы вы не хотели вреда, вас бы здесь не было, — сказал Кэл. — Вас надо накасать.

— Пожалуйста не накасывай меня, — сказал вторжитель.

— Я не буду вас накасывать, — сказал Кэл. — Я не хочу пречинять вам несчастье или боль. Я позову хозяина.

Он позвал:

— Хозяин! Хозяин! Пребежал хозяин.

— Что тут случилось?

— Вторжитель, — сказал я. — Я его исловил и он ждет ваше накасание.

Мой хозяин посмотрел на вторжителя и спросил:

— Ты жалееш что зделал?

— Жалею, — сказал вторжитель. Он плакал и вода текла ис его глаз как бывает с хозяевами когда им грусно.

— Будеш еще так делать? — спросил мой хозяин.

— Никокда. Я никокда не буду так делать, — сказал вторжитель.

— В этом случае, — сказал хозяин, — ты дастатачно на-касан. Уходи и никокда так больше не делай.

Потом хозяин сказал:

— Ты хороший детектиф, Кэл. Я тобой горжусь. Кэл очень радовался, что хозяин доволен.

 КОНЕЦ

Рассказ мне очень понравился, и я показал его хозяину. Я был уверен, что он тоже останется доволен.

Хозяин был больше чем доволен, потому что, когда он читал рассказ, он улыбался. Потом он посмотрел на меня и спросил:

— Это ты написал?

— Да, хозяин.

— Я имею в виду, ты сам? Ниоткуда не списывал?

— Я придумал его в своей голове, хозяин. Вам понравилось? Он снова громко засмеялся:

— Интересно получилось. Я немного разволновался.

— Смешно? — спросил я. — Я не умею писать, чтобы было смешно.

— Я знаю, Кэл. Оно само получилось смешно.

Я некоторое время обдумывал эту фразу. Потом спросил:

— Как может что-то получиться смешным?

— Это тяжело объяснить, но ты не волнуйся. Начнем с того, что ты пишешь с ошибками. Удивительно. Ты хорошо говоришь, из чего я предположил, что ты и пишешь правильно, но оказалось, что это не так. Ты никогда не станешь писателем, пока не научишься правильно писать слова и не допускать грамматических ошибок.

— Как я научусь писать правильно?

— Не волнуйся, Кэл, — сказал хозяин. — Мы вложим в тебя орфографический словарь. Лучше скажи, Кэл в рассказе — это ведь ты, да?

— Да. — Мне было приятно, что хозяин это отметил.

— Плохо. Нельзя писать, какой ты замечательный. Это неприятно читателю.

— Почему, хозяин?

— Потому, что неприятно. Похоже, мне все же придется давать тебе советы, но я постараюсь быть предельно кратким. Расхваливать себя не красиво. Кроме того, не надо утверждать, что ты великий, ты должен показать это своими поступками. И не пользуйся своим именем.

— Это правило?

— Хороший писатель может нарушить любое правило, но ты еще новичок. Следуй моим советам. Пока их всего несколько. Потом, если не бросишь писать, ты узнаешь, что существует огромное множество правил. К тому же, Кэл, у тебя будут проблемы с тремя законами роботехники. Нельзя ожидать от злодеев, что они станут рыдать и раскаиваться. Люди совсем не такие. Иногда их действительно надо наказывать.

Я почувствовал, что позитронные мозговые проходы заработали с трудом.

— Мне трудно, — сказал я.

— Я знаю. Кроме того, в рассказе нет интриги. Можно и без нее, но с ней все-таки лучше. Что, если твой герой, которого ты назовешь как угодно, только не Кэлом, не знает, есть ли в доме посторонний? Как его вычислить? Вот тут ему и приходится думать головой. — При этих словах хозяин показал на свою голову.

Я чего-то недопонимал.

— Слушай, что я скажу, — произнес хозяин. — После того как тебя укомплектуют словарем и грамматикой, я дам тебе почитать свои рассказы. Тогда ты поймешь, что я имею в виду.

В дом прибыл техник и заявил:

— С установкой орфографического словаря и грамматикой проблем не возникнет, хотя вам придется раскошелиться. Я знаю, что деньги вас не волнуют, но объясните: зачем вы хотите сделать писателя из этой груды стали и титана?

По-моему, было неправильно называть меня грудой стали и титана, хотя, конечно, люди-хозяева могут говорить все, что хотят. Они всегда говорят о нас, роботах, так, словно нас нет и мы ничего не понимаем. Я давно обратил на это внимание.

— Вы когда-нибудь слышали о роботе, который мечтает стать писателем? — спросил мой хозяин.

— Нет, — покачал головой техник. — Боюсь, что нет, мистер Нортроп.

— Вот и я нет! И никто, насколько мне известно, не слышал ничего подобного. Кэл уникален, и я намерен его изучать.

Техник широко улыбнулся... оскалился, вот нужное слово:

— Только не говорите, мистер Нортроп, будто вы надеетесь, что он сумеет когда-нибудь писать рассказы вместо вас.

Мой хозяин перестал улыбаться. Вскинул голову и посмотрел на техника очень сердито:

— Глупости! Делайте то, за что вам платят.

Мне показалось, что хозяин рассердился на техника, хотя я так и не понял почему. Если хозяин попросит меня писать вместо него рассказы, я буду делать это с удовольствием.

Техник пришел два дня спустя. Я снова не помню, сколько времени он надо мной работал. Ничего не помню.

Вдруг ко мне обратился мой хозяин:; —Как себя чувствуешь, Кэл?

— Очень хорошо, — ответил я. — Спасибо, сэр.

— Как насчет слов? Можешь писать правильно?

— Я знаю буквенные комбинации, сэр.

— Отлично. Можешь прочесть вот это? — Он вручил мне книгу. На обложке было написано: «ЛУЧШИЕ ДЕТЕКТИВНЫЕ ИСТОРИИ Дж. Ф. НОРТРОПА».

— Это ваши рассказы, сэр? — спросил я.

— Да, здесь только мои. Если хочешь, почитай.

Раньше я не умел читать, но теперь, глядя на слова, я без труда слышал их в своей голове.

— Благодарю вас, сэр, — произнес я. — Я прочту. Уверен, это поможет мне в работе.

— Отлично. Показывай мне все, что напишешь.

Рассказы хозяина оказались весьма интересными. Про детектива, который всегда раскрывал преступления, запутанные и непонятные для других. Иногда мне не удавалось разобраться, как же он докапывался до истины. Пришлось некоторые рассказы читать очень медленно и по несколько раз.

Бывало, что и после медленного прочтения я ничего не понимал. А бывало, что понимал. Тогда мне казалось, что и я смогу написать такой рассказ.

На обдумывание второго рассказа у меня ушло гораздо больше времени. Достаточно хорошо все разработав, я написал следущее.

 Эфросинъя Дурандо 
 СИЯЮЩАЯ МОНЕТА

Кэлумет Смитсон откинулся в кресле. Орлиный взгляд детектива обострился, а ноздри носа с горбинкой раздувались, словно уловив аромат нового преступления.

Он произнес:

— Хорошо, мистер Вассел, расскажите вашу историю с самого начала. Постарайтесь ничего не упустить, ибо малейшая деталь может оказаться принципиально важной.

Вассел имел в городе крупную фирму, на которой работало много роботов и людей. Детали казались ему несущественными, и он сразу же подвел итог:

— Суть дела в том, мистер Смитсон, что я теряю деньги. Кто-то из сотрудников периодически присваивает мелкие суммы. Каждая потеря в отдельности не представляет особой важности, но все вместе напоминает утечку масла в машине, кап-кап из протекающего ведра, медленное кровотечение из незаживающей раны. Со временем это может стать опасным.

— Вы в самом деле боитесь за свой бизнес, мистер Вассел?

— Пока нет. Но я не хочу терять деньги. А вы?

— Разумеется, нет. Сколько роботов трудятся на вашем предприятии?

— Двадцать семь, сэр.

— Надеюсь, на всех можно положиться?

— Несомненно. Они не могли ничего украсть. Кроме того, я опросил их всех, и каждый сказал, что не брал никаких денег. Роботы, как известно, лгать не способны.

— Вы совершенно правы, — произнес Смитсон. — Не стоит волноваться из-за роботов. Они предельно честны в любых мелочах. Как насчет работающих у вас людей? Сколько их?

— У меня семнадцать сотрудников, но только четверо из них могли совершить кражу.

— Почему?

— Остальные не находятся в помещении фирмы. Так вот, четыре моих сотрудника время от времени имеют доступ к небольшим суммам, и по крайней мере одному из них удалось найти способ перебрасывать средства фирмы на свой счет.

— Понятно. К сожалению, приходится признать, что люди способны совершить кражу. Говорили ли вы с подозреваемыми?

— Да. Они отрицают преступление, но, разумеется, люди способны и на ложь.

— Способны. Выглядел ли кто-нибудь из них встревоженным во время разговора?

— Все. Они поняли, что под горячую руку я могу выгнать всю компанию, не разбираясь, кто прав, кто виноват. После такого увольнения не просто найти новую работу.

— Подобное недопустимо. Нельзя наказывать невиновных.

— Вы совершенно правы, — сказал мистер Вассел. — Я не мог поступить таким образом. Но как мне найти виновного?

— Есть ли среди ваших сотрудников люди с сомнительной репутацией? Уволенные с предыдущей работы по непонятным причинам?

— Я провел расследование, мистер Смитсон, и ничего подозрительного не нашел.

— Есть ли среди них люди, особо нуждающиеся в деньгах?

— Я плачу своим сотрудникам приличные оклады.

— Не сомневаюсь. Но, может быть, кто-то имеет особые пристрастия, из-за чего ему не хватает законного заработка?

— Мне об этом ничего не известно. Если человеку нужны деньги на порочные цели, он не станет это афишировать. Никто не хочет, чтобы о нем плохо думали.

— Вы правы, — произнес великий детектив. — В таком случае я должен побеседовать с четырьмя вашими сотрудниками. Я их допрошу. — Глаза его сверкнули. — Мы доберемся до разгадки этой тайны, не беспокойтесь. Давайте назначим встречу на вечер. Посидим в холле, перекусим и немного выпьем. Надо, чтобы люди чувствовали себя раскованно. Лучше сделать это сегодня.

— Я все устрою, — с готовностью пообещал мистер Вас-сел.

Кэлумет Смитсон сидел за накрытым столом и пристально наблюдал за четверыми мужчинами. Двое были совсем молоды и темноволосы. Один носил усы. Никто не был внешне привлекателен. Одного звали мистер Фостер, а другого — мистер Лионел. Третий был толстый с маленькими глазками. Его звали мистер Манн. Четвертый, высокий худой человек, нервно хрустел пальцами. Его звали мистер Острак.

Казалось, Смитсон и сам волновался, когда поочередно допрашивал всех четверых. Сузив орлиные глаза, он разглядывал подозреваемых и при этом вертел пальцами правой руки сверкающую монету в двадцать пять центов.

— Полагаю, все вы понимаете, как ужасно красть у своего работодателя.

Присутствующие поспешно согласились. Смитсон задумчиво постучал монетой по столу.

— Уверен, что один из вас не выдержит гнета вины и признается в содеянном еще до конца вечера. Сейчас, однако, мне надо сделать важный звонок. Я отлучусь на несколько минут. Попрошу вас сидеть здесь и ждать, пока я не вернусь. Не разговаривайте и не смотрите друг на друга.

Он последний раз стукнул монеткой, после чего вышел из комнаты. Минут через десять он вернулся. Оглядев всех, мистер Смитсон спросил:

— Надеюсь, вы не разговаривали и не смотрели друг на друга?

Все дружно замотали головами, словно все еще боялись раскрыть рот.

— Мистер Вассел, — сказал детектив, — вы подтверждаете, что никто не разговаривал?

— Ни единого слова. Мы сидели очень тихо и ждали, пока вы вернетесь. Мы даже не смотрели друг на друга.

—Хорошо. Теперь я попрошу всех продемонстрировать содержимое карманов. Пожалуйста, выложите на стол все, что есть в ваших карманах.

Смитсон говорил так убедительно, острые глаза его сверкали, и никому не пришло в голову перечить.

— Из рубашек тоже. Из внутренних карманов пиджаков. Из всех карманов.

На столе росли кучки кредитных карточек, ключей, очков, ручек, мелочи. Смитсон хладнокровно разглядывал лежащие на столе предметы, его разум впитывал все детали.

Затем он произнес:

— Для того чтобы мы все оказались в одинаковых условиях, я выложу содержимое моих карманов и попрошу мистера Вассела сделать то же самое.

Теперь на столе лежало шесть кучек. Смитсон протянул руку к вещам мистера Вассела и поинтересовался:

— Скажите, мистер Вассел, эта блестящая монета принадлежит вам?

— Да, — растерянно ответил мистер Вассел.

— Не может быть. Я сделал на ней специальную отметку. Она оставалась лежать на столе, когда я вышел из комнаты. Вы ее взяли.

Вассел молчал. Четверо мужчин уставились на него.

— Я понял, что, если среди присутствующих есть вор, — сказал мистер Смитсон, — он не удержится перед кражей блестящей монеты. Мистер Вассел, вы сами воровали у собственной компании, а потом, испугавшись разоблачения, попытались свалить вину на других. Это трусливый и подлый поступок.

Вассел низко опустил голову.

— Вы правы, мистер Смитсон. Я подумал, что вы обязательно обвините кого-нибудь из моих людей, после чего я, возможно, перестану брать деньги для своих личных нужд.

— Вы плохо понимаете, как работает детектив, — сказал Кэлумет Смитсон. — Я передам вас властям. Они и решат, как с вами поступить. Но если вы искренне раскаиваетесь и обещаете никогда так больше не делать, я постараюсь оградить вас от сурового наказания.

 КОНЕЦ

Я показал рассказ мистеру Нортропу, и он молча его прочитал. Он почти не улыбался. Может, раз или два.

Затем он положил рассказ на стол и посмотрел на меня:

— Откуда ты взял имя Эфросинья Дурандо?

— Вы сказали, что я не должен пользоваться своим именем, поэтому я выбрал самое на него непохожее, сэр.

— Да, но откуда ты его взял?

— Из вашего рассказа, сэр. Это второстепенный персонаж...

— Ну конечно! А я думаю, где я его слышал?.. Ты знаешь, что это женское имя?

— Поскольку я не являюсь ни мужчиной ни женщиной...

—Да, ты прав. А вот в имени детектива Кэлумета Смитсона присутствует сочетание «Кэл», не так ли?

— Я хотел сохранить некоторое сходство, сэр.

— А ты самолюбив, Кэл. Я задумался.

— Что это означает, сэр?

— Ничего. Не обращай внимания.

Он отодвинул рукопись, и я встревожился.

— Что вы думаете о детективном рассказе, сэр?

— Уже лучше, но до настоящего детектива еще далеко. Ты сам это чувствуешь?

— Чем он вас разочаровал, сэр?

— Ну, для начала ты не разбираешься в современном бизнесе и финансах. Дальше. Никто не станет брать со стола двадцать пять центов в присутствии четырех человек, даже если они и не следят друг за другом. Это сразу же будет заметно. Потом... допустим, все произошло именно так. Это еще не доказывает, что мистер Вассел — вор. Любой человек может задумавшись бросить монету в карман. Это любопытное наблюдение, но отнюдь не доказательство. Кроме того, исход рассказа можно предугадать по его названию.

— Согласен.

— Ну и в дополнение ко всему, тебе по-прежнему мешают три закона роботехники. Тебя беспокоит наказание.

— Так и должно быть, сэр.

— Я знаю, что должно. Поэтому я считаю, тебе не стоит браться за криминальные сюжеты.

— Что я еще могу написать, сэр?

— Надо подумать.

Мистер Нортроп опять пригласил техника. На этот раз ему, по-моему, не хотелось, чтобы я слышал их разговор. Как бы то ни было, со своего места я разобрал почти все слова. Иногда люди забывают, что у роботов очень чувствительные органы восприятия.

К тому же я был чрезвычайно расстроен. Я хотел стать писателем, и мне не нравилось, когда мистер Нортроп говорил,

о чем мне писать, а о чем нет. Конечно, он — человек, и я обязан ему подчиняться, но мне это не нравилось.

— Что на сей раз, мистер Нортроп? — ехидно поинтересовался техник. — Похоже, ваш робот создал очередной шедевр?

— Он написал детективный рассказ, — ответил мистер Нортроп подчеркнуто равнодушным тоном. — Я не хочу, чтобы он писал о преступлениях.

— Боитесь конкуренции, мистер Нортроп?

— Нет. Не паясничайте. Просто глупо, когда двое в одном доме пишут детективы. Кроме того, ему мешают три закона роботехники. Думаю, вы прекрасно понимаете, о чем идет речь.

— Ну и что же вы от меня хотите?

— Еще не знаю. Пусть пишет сатирические произведения. Я юмора не касаюсь, так что конкуренции у нас не возникнет. Да и три закона роботехники не будут ему мешать. Я хочу, чтобы вы привили этому роботу чувство смешного.

— Чувство чего?—опешил техник. — Это еще как? Послушайте, мистер Нортроп, — добавил он сердито, — будьте в конце концов благоразумны! Я могу вложить в него инструкцию по пользованию пишущей машинкой. Могу внести в память словарь и грамматику. Но как, по-вашему, я должен привить ему чувство смешного?

— Подумайте. Вы же знаете, по какой схеме работает мозг робота. Неужели его так сложно подстроить, чтобы он мог видеть забавные, глупые или смехотворные ситуации, в которые попадают люди?

— Попробовать, конечно, можно, но это небезопасно.

— Почему небезопасно?

— Потому, мистер Нортроп, что вы начали доводить до ума дешевую модель. Случай, безусловно, уникальный. Никто не слышал о роботе, мечтающем о писательской карьере. Так что теперь у нас очень дорогой робот. Редчайшая модель, которую есть смысл передать Институту роботехники. Если я буду продолжать в нем копаться, я могу все испортить. Вы меня понимаете?

— Я хочу рискнуть. Испортите, так испортите, хотя почему это должно случиться? Я же вас не тороплю. Спокойно все проанализируйте. У меня много времени и денег, и я хочу, чтобы мой робот писал сатирические произведения.

— Почему именно сатирические?

— Не будет так сильно сказываться недостаток практических познаний и не возникнет проблем с тремя законами роботехники. Не исключено, что со временем он напишет что-нибудь значительное, хотя в этом я, конечно, сомневаюсь.

— И он не будет рыться в вашем огороде.

— Хорошо, хорошо! Он не будет рыться в моем огороде. Вы удовлетворены?

Я недостаточно хорошо знал язык и не понял, что значит «рыться в моем огороде», но догадался, что мистера Нортропа раздражают мои детективные рассказы. Я не знал почему.

Естественно, я не мог повлиять на ситуацию. Техник возился со мной каждый день, изучал, анализировал и наконец заявил:

— Хорошо, мистер Нортроп. Я готов рискнуть. Но я попрошу вас подписать бумагу, снимающую с меня и с компании ответственность в случае каких-либо неполадок.

— Подготовьте бумагу, — сказал мистер Нортроп. — Я подпишу.

Фраза о возможных неполадках меня отнюдь не развеселила, но такова жизнь. Робот обязан соглашаться со всем, что придумают люди.

На этот раз после того как я снова начал воспринимать окружающий мир, я долгое время ощущал сильную слабость. Я с трудом стоял, и речь моя была запутанной и невнятной.

Мне показалось, что мистер Нортроп смотрит на меня с тревогой. Возможно, он испытывал чувство вины за то, как он со мной обращался... Или просто боялся потерять кучу денег.

Когда ко мне вернулось чувство равновесия и я смог говорить, произошло престранное событие. Я вдруг осознал, какие глупые создания эти люди. Не существовало законов, регулирующих человеческие поступки. Поэтому людям пришлось самим придумывать нужные правила, но даже после этого они не могли заставить себя им следовать.

Люди очень легко смущались, достаточно было кому-нибудь над ними посмеяться. Теперь я понимал, что такое смех, и даже мог сам производить соответствующий звук, хотя, конечно, старался этого не делать. Это было бы невежливо и оскорбительно. Я хохотал про себя. В голове у меня начал вырисовываться рассказ про то, будто бы у людей были свои законы, но они их ненавидели и всячески старались нарушить.

Вспомнился также и техник, после чего я решил поместить его в рассказ. Мистер Нортроп неоднократно обращался к нему за помощью, с каждым разом требуя сделать все более сложные вещи. Теперь вот техник загрузил в меня чувство юмора.

Ну, предположим, я напишу рассказ про смешных и нелепых людей. Роботов в нем не будет, потому что роботы не смешные и их присутствие может все испортить. Предположим, в рассказе будет человек, техник по людям. Персонаж со странными и могучими способностями, умеющий изменять человеческое поведение наподобие того, как техники меняют поведение робота. Что произойдет в этом случае?

Сразу же станет ясно, до чего же люди — бестолковые существа.

Я целыми днями обдумывал свой рассказ, и мне становилось все веселее и веселее. Начнется с того, что два человека обедают, а один из них владеет техником... то есть у него есть специальный техник... Все происходит в двадцатом веке, чтобы не обижались мистер Нортроп и другие люди из двадцать первого.

Я прочел много книг, чтобы лучше разобраться в людях. Мистер Нортроп не возражал и почти не давал других поручений. При этом он меня не торопил. Возможно, до сих пор переживал за то, что подверг меня большому риску.

Наконец я приступил к рассказу, который привожу полность.:

 Эфросинья Дурандо 
 СТРОГО ФОРМАЛЬНО

Джордж и я обедали в шикарном ресторане, куда нередко заглядывали люди, одетые изысканно и строго.

Джордж с неприязнью взглянул на одного из них и вытер губы моей салфеткой. Свою он давно уронил на пол.

— Чума на эти смокинги, — проворчал он.

Я проследил направление его взгляда. Насколько я мог судить, он наблюдал за плотным, напыщенным человеком лет пятидесяти, помогавшим устроиться за столом молодой очаровательной женщине.

— Уж не собираешься ли ты сказать, что знаешь этого типа в смокинге? — поинтересовался я.

— Нет, — покачал головой Джордж. — Не собираюсь. Я строю свое общение с тобой — как, впрочем, и со всеми живыми существами — на полной правдивости.

— А как же твои сказки про двухсантиметрового демона Аз... — я осекся, ибо лицо Джорджа исказила гримаса боли.

— Не смей говорить об этом, — хрипло прошептал он. — У Азазела нет чувства юмора, зато очень развито чувство собственного могущества. — Немного успокоившись, Джордж добавил: — Я всего-навсего выразил свое презрение к типам в смокингах, особенно таким жирным и неприятным.

— Между прочим, — сказал я, — мне тоже не нравятся официальные костюмы. Хотя иной раз без них действительно не обойтись. Вот я и стараюсь реже попадать в подобные ситуации.

— И правильно, — кивнул Джордж. — Я давно считаю тебя безнадежным в социальном отношении человеком и всем это говорю.

— Спасибо, Джордж, — сказал я. — Очень красиво с твоей стороны, тем более что ты не упускаешь случая пожрать за мой счет.

— Я предоставляю тебе возможность насладиться моим обществом, старина. Если я вдруг скажу, что у тебя есть хотя бы одно положительное качество, это внесет сумятицу в умы наших друзей, которые давно смирились с мыслью, что их у тебя нет.

— Я им весьма признателен.

— Довелось мне знавать одного человека, — произнес Джордж. — Он родился в феодальном поместье. Его пеленки застегивались не на булавки, а на запонки. А на первый день рождения ему повязали маленький черный галстук. Заметь: повязали, а не прицепили. И так было всю его жизнь. Звали его Уинтроп Карвер Кэбуэлл. Он вращался в столь изысканном обществе браминов и аристократов Бостона, что время от времени ему приходилось прибегать к помощи кислородной маски.

— И ты был знаком с этим патрицием? Ты?

— Конечно, был, — обиженно произнес Джордж. — Неужели ты мог посчитать меня снобом, который откажется общаться с человеком только потому, что тот принадлежит к богатейшей касте браминов? Плохо ты меня знаешь, если мог такое подумать, старина. Мы с Уинтропом неплохо ладили. Я был его отдушиной.

" Джордж тяжело вздохнул, и попавшая в алкогольные пары муха сорвалась в штопор.

— Бедняга, — произнес он. — Бедный богатый аристократ.

— Джордж, — сказал я. — Похоже, ты собираешься поведать мне очередную неправдоподобную историю с ужасным концом. Я не хочу ее слышать.

— С ужасным? Наоборот. Я расскажу тебе веселую и счастливую историю, и, поскольку она доставит тебе удовольствие, я начну прямо сейчас.

Как я уже говорил, мой друг брамин был джентльменом до мозга костей, с чистыми помыслами и царственной осанкой. Для всех нормальных людей, с кем ему доводилось общаться, он стал притчей во языцах. Справедливости ради надо заметить, что с нормальными людьми он не общался, только с такими же потерянными душами, как и сам.

Меня он знал хорошо, и это было его спасением, хотя я ни разу не попытался извлечь из нашего знакомства личной выгоды. Как тебе прекрасно известно, приятель, меньше всего в этой жизни я пекусь о деньгах.

Временами бедному Уинтропу удавалось сбежать. В тех редких случаях, когда дела приводили меня в Бостон, он сбрасывал цепи, и мы обедали в укромном уголке Паркер-хауза.

— Джордж, — частенько говаривал Уинтроп, — поддерживать имя и традиции дома Кэбуэллов — нелегкая и трудная задача. Дело даже не в том, что мы богаты. Мы живем старыми деньгами. Мы не какие-нибудь выскочки Роквей-леры — так, по-моему, звали семейство, разбогатевшее на нефти в девятнадцатом веке. Мои предки — и я не имею права об этом забывать — сделали состояния в эпоху колониальной славы и величия. Один из них, человек по имени Исаак Кэбуэлл, доставлял индейцам контрабандное оружие и огненную воду во время войны королевы Анны. Он каждый день рисковал жизнью, ибо с него запросто могли содрать скальп гуроны, солдаты колониальных войск или, по ошибке, дружественные индейцы.

А его сын, Джереми Кэбуэлл, занимался рискованной трехсторонней торговлей, в ходе которой сахар обменивался на ром, а ром — на рабов. Он завез в нашу благословенную страну не одну тысячу чернокожих. Подобное наследство, Джордж, ко многому обязывает. Я несу ответственность за древнее состояние — тяжелая ноша.

— Даже не знаю, как тебе это удается, Уинтроп, — сказал я.

Уинтроп вздохнул:

— Клянусь Эмерсоном, я и сам не знаю. Главное — одежда, стиль, манеры. Необходимо каждую минуту помнить о том, что надо делать, даже если это кажется лишенным смысла. Настоящий Кэбуэлл всегда знает, что надо делать, хотя не всегда понимает зачем.

Я кивнул:

— Меня всегда интересовала одежда, Уинтроп. Зачем надо начищать обувь до такого блеска, что в ней отражаются лампы? Зачем надо каждый день чистить подошвы и еженедельно менять каблуки?

— Не еженедельно, Джордж. У меня есть туфли на каждый день месяца, таким образом, менять каблуки приходится один раз в семь месяцев.

— Но зачем это нужно? Для чего на всех белых рубашках пристегивающиеся воротнички? Почему все галстуки подчеркнуто приглушенных тонов? К чему столько пиджаков? Почему в петлице обязательно должна торчать неизбежная гвоздика? Почему?

— Внешний вид! Кэбуэлла можно с первого взгляда отличить от какого-нибудь биржевика. Кэбуэлл, например, никогда не позволит себе надеть розовое кольцо. Любой, кто посмотрит на меня, а потом на тебя, на твой пыльный заляпанный пиджачок, башмаки, которые ты явно стянул у бродяги в ночлежке, на рубашку подозрительно серого цвета, легко сумеет нас отличить.

— Согласен, — сказал я.

Бедняга! Да после его сияния люди будут просто отдыхать, глядя на меня.

— Кстати, Уинтроп, я хотел спросить по поводу ботинок. Как ты определяешь, какую пару в какой день надевать? Или они стоят на пронумерованных полках?

Уинтропа передернуло.

— Вот уж что было бы отвратительно! Туфли могут показаться одинаковыми только плебею. Острый, отточенный взгляд Кэбуэлла не может их перепутать.

— Поразительно, Уинтроп. Как тебе это удается?

— Дело в тщательной тренировке с самого детства. Ты даже не представляешь, какие нюансы приходится иной раз отмечать.

— Столь пристальное внимание к одежде доставляет, наверное, немало хлопот?

Уинтроп задумался.

— Клянусь Лонгфелло, временами такое случается. Бывает, это мешает моей сексуальной жизни. К тому времени когда я уложу туфли в соответствующую коробку, повешу брюки, чтобы не помялась стрелка, и накину на фрак чехол от пыли, девушка, как правило, теряет ко мне интерес. Остывает, если тебе так понятнее.

— Ясно, Уинтроп. Я по своему опыту знаю, как злятся женщины, если их заставляешь ждать. Я бы тебе посоветовал просто сбросить одежду...

— Ради Бога! — воскликнул Уинтроп. — К счастью, я помолвлен с прекрасной женщиной, ее зовут Гортензия Хепзибах Лоувот, она происходит из семьи почти столь же благородной, как и моя. До сих пор, по правде говоря, мы ни разу не поцеловались, но несколько раз подошли к этому весьма близко. — При этих словах он ткнул меня локтем в ребра.

— Да ты просто бостонский терьер, — шутливо произнес я, хотя на душе у меня скребли кошки. За спокойными словами Уинтропа я увидел кровоточащее сердце.

— Скажи, Уинтроп, — произнес я, — что произойдет, если ты вдруг наденешь не те туфли, забудешь застегнуть воротник или выпьешь вино, не подходящее к данному ростби...

— Прикуси язык! — в ужасе воскликнул Уинтроп. — Иначе целые поколения моих прямых предков и родственников по боковой линии перевернутся в своих могилах. Клянусь Уиттером, так и произойдет. Да и моя кровь свернется или закипит от негодования. Гортензия стыдливо спрячет лицо в ладонях, а я потеряю работу в элитном бостонском банке. Меня прогонят через строй вице-президентов, с моего фрака оторвут все пуговицы, а галстук с позором завяжут на спине.

— Что? За такую ничтожную оплошность? Голос Уинтропа осел до ледяного шепота:

— Не существует мелких или ничтожных оплошностей. Существуют просто оплошности.

— Позволь подойти к данной ситуации с другой точки зрения, — произнес я. — Скажи, а не хочется ли тебе самому нарушить условности?

Уинтроп долго колебался и наконец ответил:

— Клянусь Оливером Венделом Холмсом, старшим и младшим, я... я... — Продолжать он не мог, но в уголке глаза блеснула предательская слезинка. Она поведала о существовании глубокого, невыразимого при помощи слов чувства. Сердце мое обливалось кровью, в то время как мой друг вытащил чековую книжку и расплатился за обед.

Теперь я знал, что мне надо делать.

Я должен был вызвать из другого измерения Азазела. Я не стану описывать сложную процедуру, связанную с рунами и пентаграммами, пахучими травами и могущественными заклинаниями, дабы не смутить твой и без того слабый рассудок, дружище.

Азазел, как обычно, появился с пронзительным визгом. Независимо от того, как часто мы с ним видимся, я оказываю на него неизгладимое впечатление. Полагаю, он закрывает глаза, чтобы не ослепнуть от моего великолепия.

Вот и Азазел — ярко-красный, двухсантиметровый, с крошечными рожками и длинным острым хвостом. Сегодня он выглядит необычно: к хвосту его привязана длинная голубая лента. На ней так много колечек и завитушек, что я не могу их все разглядеть.

— Что это, о Защитник Беззащитных? — спрашиваю я, ибо ему очень нравится этот бессмысленный титул.

— На банкете, — самодовольно произносит Азазел, — отметили мои заслуги перед народом. Разумеется, мне пришлось надеть зплатчник.

— Сплатчник?

— Нет. Зплатчник. Первая согласная звонкая. Ни один уважающий себя мужчина не позволит себе явиться на церемонию награждения без зплатчника.

— Ага, — понимающе кивнул я. — Официальная одежда.

— Конечно, официальная. На что еще это похоже? На самом деле зплатчник походил на обыкновенную голубую ленточку, но я почувствовал, что говорить этого не стоило.

— Выглядит строго и со вкусом, — отметил я. — По странному совпадению именно о формальных тонкостях я и хотел сегодня побеседовать.

Я рассказал ему историю Уинтропа, и Азазел уронил несколько крошечных слезинок. Когда чьи-нибудь невзгоды напоминают его собственные, он становится чрезвычайно мягкосердечным.

— Да, — наконец произнес он, — формальности могут замучить кого угодно. Я не стал бы говорить об этом с первым встречным, но зплатчник причиняет мне массу неудобств. В частности, он затрудняет вращательные движения моего замечательного хвостового придатка. Но что делать? Появиться на официальной церемонии без зплатчника — значит вызвать настоящий скандал. Тебя вышвырнут на тротуар, да так, что ты еще и подскочишь.

— Можно ли как-нибудь помочь Уинтропу, о Надежда Скорбящих?

— Думаю, да, — неожиданно жизнерадостно произнес Азазел. Обычно, когда я обращаюсь к нему с мелкими просьбами, он пытается раздуть из них целое дело и долго описывает возникающие сложности и проблемы. — По правде говоря, в моем мире, как, очевидно, и на вашей ничтожной грязной планете, никому не нравятся формальности. Они являются отголоском садистского воспитания с раннего детства. Достаточно удалить крошечный участок мозга, известный в моем мире как нервный узел Зудко, и личность немедленно возвращается к природной лени и апатии.

— Можешь ли ты вылечить Уинтропа?

— Конечно, если ты нас познакомишь. Надо оценить его умственные способности, какими бы они ни оказались.

Устроить встречу оказалось совсем не сложно. Отправляясь на очередной обед с Уинтропом, я положил Азазела в карман куртки. Мы выбрали бар; весьма удачный выбор, поскольку посещающих бостонские бары пьяниц трудно смутить выглядывающей из кармана красной рожей с рожками. Эти выпивохи и в трезвом состоянии видали вещи пострашнее.

Уинтроп Азазела не заметил, ибо последний обладал способностью затуманивать сознание человека, чем всегда напоминал мне твою манеру писать, дружище.

Как бы то ни было, в определенный момент мне показалось, что Азазел приступил к работе, ибо глаза Уинтропа широко раскрылись. Очевидно, внутри его что-то происходило. Никаких звуков я не слышал, но глаза его выдавали.

Результаты не заставили себя долго ждать. Спустя неделю Уинтроп заглянул ко мне в гостиницу.

— Уинтроп, — сказал я, — ты выглядишь жутко расхлябанным.

И действительно, одна из пуговиц на воротничке была расстегнута.

Рука его непроизвольно потянулась к пуговице, но потом Уинтроп тихо проворчал:

— Ну и черт с ней. Мне все равно. — Затем, так же тихо, он добавил: — Я порвал с Гортензией.

— О Боже! — воскликнул я. — Почему?

— Все произошло из-за пустяка. В понедельник я отправился к ней на чай в воскресных туфлях. Просто недосмотрел. Не заметил, и все. Кстати, многое стало ускользать от моего внимания. Это меня волнует, Джордж, но, к счастью, не сильно.

— Если я правильно понял, оплошность заметила Гортензия?

— В ту же секунду, ибо она столь же наблюдательна, как и я. Вернее, столь же наблюдательна, как я раньше. И вот она мне заявляет: «Уинтроп, вы обуты не надлежащим образом». Не знаю почему, но ее голос подействовал на меня раздражающе, и я ответил: «Я имею право обуваться так, как мне того хочется, а вы, если вам что-то не нравится, можете ехать в Нью-Хейвен».

— Нью-Хейвен? Почему в Нью-Хейвен?

— Отвратительное место. Насколько мне известно, там расположен какой-то паршивый общеобразовательный институт — не то Йельский, не то Джельский, точно не помню. Будучи до мозга костей радклифовской женщиной, Гортензия восприняла мое замечание как оскорбление только потому, что я намеревался ее оскорбить. Она поспешно вернула мне увядшую розу, которую я подарил ей еще в прошлом году, и объявила нашу помолвку расторгнутой. Кольцо, однако, она оставила себе, справедливо заметив, что оно обладает реальной стоимостью. Вот так.

— Мне жаль, Уинтроп.

— Не жалей, Джордж. Гортензия плоская, как доска. У меня нет тому прямых доказательств, но визуально она кажется вогнутой. Не то что Черри.

— Что за Черри?

— Не что, а кто. Это великолепная женщина, мы познакомились совсем недавно. Вот где, должен тебе заметить, выпуклая особа. Полное ее имя Черри Ланг Ган. Она принадлежит к роду Лангов из Бенсонхойста.

— Бенсонхойста? Где это?

— Не знаю. Думаю, где-то на задворках нации. Черри говорит на причудливом диалекте, развившемся на основе английского языка. — Уинтроп глуповато улыбнулся. — Она называет меня бойчиком.

— Почему?

— Потому, что в Бенсонхойсте это слово означает «молодой человек». Я стараюсь как можно быстрее овладеть этим языком. Если ты, например, захочешь сказать «приветствую вас, сэр, рад вас видеть» — как, по-твоему, это будет звучать?

— Так и будет.

— В Бенсонхойсте ты бы сказал: «Привет, паря». Коротко и ясно, понял? Ну ладно, я хочу, чтобы ты ее увидел. Приглашаю тебя на обед завтра в Лок-Обер.

Мне было очень интересно повидать Черри, к тому же не в моих привычках пропускать обед в Лок-Обере. Так что на следующий вечер я прибыл на место задолго до назначенного срока.

Вскоре после меня в зал вошел Уинтроп в сопровождении весьма выпуклой молодой дамы, в которой я без труда узнал Черри Ланг Ган, принадлежащую к роду Лангов из Бенсонхойста. У нее была чрезвычайно узкая талия и роскошные бедра, которыми она покачивала как на ходу, так и стоя на месте. Если бы в тазу дамы находилась сметана, она бы давно превратила ее в масло.

У Черри были кудрявые волосы пугающего желтого цвета и пугающего красного цвета губы, бесконечно перекатывающие жвачку.

— Джордж, — произнес Уинтроп, — познакомься с моей невестой Черри. Черри, это Джордж.

— Ооччнпрятн, — сказала Черри. Слов я не разобрал, но по резкому носовому произношению понял, что она пришла в восторг от возможности со мной познакомиться.

В течение нескольких минут мое внимание было поглощено Черри. Кое-что в ней стоило рассмотреть поближе. Как бы то ни было, от меня не ускользнуло, что Уинтроп растрепан. Пиджак расстегнулся, галстука не было вовсе. Приглядевшись, я заметил, что на пиджаке не хватало пуговиц, а галстук все-таки был, но оказался заброшен за спину.

— Уинтроп, — пробормотал я и показал на галстук. Слов я не находил.

— Меня тягали за галстук в банке.

— Как это — тягали?

— Сегодня утром я решил не утруждать себя бритьем. Вечером я собирался на обед, и мне все равно пришлось бы бриться после работы. Вот я и рассудил, что с утра бриться незачем. Разве я не прав, Джордж?

— Абсолютно прав, — кивнул я.

— Короче, они заметили, что я не побрился, и после недолгого разбирательства в кабинете президента (нелепое и противозаконное судилище, если хочешь знать мое мнение) меня подвергли вот такому наказанию. Выгнали из банка и швырнули на жесткий бетон Тремонт-авеню. Я подпрыгнул два раза, — добавил он с едва заметной гордостью.

— Но это же означает, что ты лишился должности! — в ужасе воскликнул я. Мне частенько доводилось сидеть без работы, и я знал, что увольнение влечет за собой определенные трудности.

— Верно, — кивнул Уинтроп. — Теперь у меня ничего не осталось, кроме биржевых акций, ценных бумаг и земли, на территории которой возводится Центр Благоразумия... ну и, конечно, Черри.

— В натуре, — хихикнула Черри. — Я бы не стала дергаться, если бы не бабки. Считай, что я тебя заарканила, Уинтроп.

— Заарканила? — переспросил я.

— Полагаю, она имела в виду таинство брака, — пояснил Уинтроп.

Вскоре после этого Черри отправилась в туалет, а я заметил:

— Уинтроп, это прекрасная женщина, наделенная замечательными формами, но, если ты на ней женишься, от тебя отвернется вся Новая Англия. С тобой не станут разговаривать даже в Нью-Хейвене.

— И не надо. — Он поглядел по сторонам, потом наклонился и прошептал: — Черри учит меня сексу.

— Я думал, ты это уже прошел, Уинтроп.

— И я так думал. Оказалось, что существуют специальные курсы, причем такой глубины и интенсивности, о которых я вообще не подозревал.

— Где же она сама этому научилась? — поинтересовался я.

— Представь, меня это тоже взволновало. И я спросил Черри напрямую. Не стану скрывать, у меня закралась мыслишка, что у нее был опыт общения с другими мужчинами, хотя это почти исключено, учитывая ее утонченное воспитание и невинность.

— Что же она тебе ответила?

— Что в Бенсонхойсте женщины знают о сексе с рождения.

— До чего же удобно!

— Да. Мне было двадцать четыре, когда я... Ладно, забыли.

Как бы то ни было, вечер получился весьма поучительным.

Должен сказать, что после него Уинтроп стремительно покатился вниз. Как оказалось, действительно достаточно удалить узел, отвечающий за формальности, и вольностям уже нет предела.

Как я и предсказывал, с ним порвали отношения все уважаемые люди Новой Англии. Даже в Нью-Хейвене, где расположен позорный общеобразовательный институт, о котором Уинтроп говорил, содрогаясь от отвращения, прослышали про его случай. На стенах Джейла или Джуйла — уже не помню, как правильно называется эта богадельня — появились веселые и оскорбительные надписи типа: «Уинтроп Карвер Кэбуэлл закончил Гарвард».

Как вы прекрасно понимаете, все уважающие себя выпускники Гарварда встали на дыбы, поползли даже слухи о возможном нападении на Йейл. В штатах Массачусетс и Коннектикут готовились призвать резервистов, но кризис, к счастью, миновал. Горячие головы в Гарварде и в той дыре — опять забыл название — сообразили, что война изрядно попортит их одежду.

Уинтропу пришлось бежать. Он женился на Черри, после чего молодожены удалились в маленький домик в Фа-Рокэвей, где, судя по всему, находилась Ривьера Бенсонхойста. Там Уинтроп и жил, в полной безвестности, окруженный внушительными остатками своего богатства и Черри, чьи волосы с годами стали каштановыми, а фигура заметно раздалась.

У них родилось пятеро малышей; похоже, Черри явно переусердствовала в обучении Уинтропа сексу. Детей, насколько я помню, звали Пойл, Хойбат, Бойнард, Гойтруда и Пойси, отличные бенсонхойстские имена. Что же касается Уинтропа, то теперь его знают и любят как «Неряху из Фа-Рокэвея». На официальных церемониях он предпочитает появляться в старом поношенном банном халате.

Я терпеливо дослушал рассказ до конца и, когда Джордж замолчал, заметил:

— Ну вот. Еще одна история с ужасным концом, случившаяся благодаря твоему вмешательству.

— С ужасным? — негодующе переспросил Джордж. — С чего ты решил, что у нее ужасный конец? Я заезжал к Уинтропу буквально на прошлой неделе. Он сыто рыгает над кружкой пива, похлопывает себя по животу и рассуждает о том, как он счастлив.

— Свобода, Джордж, — говорит он. — Я обрел свободу и чувствую, что некоторым образом я обязан этим тебе. Даже не знаю, откуда взялось это чувство, но я не могу от него отделаться.

Уинтроп заставил меня взять десять долларов. Он предложил их от чистого сердца, и я не стал отказываться, чтобы его не обидеть. Кстати, это напомнило мне, дружище, о том, что ты тоже задолжал мне десятку. Помнишь, ты предлагал пари, что все мои истории имеют плохой конец?

— Такого пари не помню, Джордж, — ответил я. Джордж закатил глаза.

— До чего же удобно устроена у некоторых людей память! А ведь случись тебе выиграть — ни за что бы не забыл. Неужели я должен записывать такие мелочи, чтобы избавить тебя от неуклюжих попыток избежать расчета?

— Хорошо, хорошо, — проворчал я, протягивая ему десятидолларовую купюру. — Я не обижусь, если ты не возьмешь.

— Я понимаю, что ты говоришь это от чистого сердца, — ответил Джордж. — Но я — то знаю, что ты обидишься, и не могу этого допустить.

С этими словами он положил деньги в карман.

 КОНЕЦ

Я пристально наблюдал за читающим мой рассказ мистером Нортропом.

Лицо его было мрачнее обычного, за все время он ни разу не засмеялся и даже не улыбнулся, хотя я знал, что рассказ получился очень смешной.

Закончив, он перечитал рукопись снова, на этот раз гораздо быстрее. Затем посмотрел на меня, и в глазах его вспыхнула откровенная враждебность.

— Ты сам это придумал, Кэл?

— Да, сэр.

— Помогал тебе кто-нибудь? Были ли куски, которые ты переписал из других рассказов?

— Нет, сэр. По-вашему, рассказ не смешной?

— Все зависит от чувства юмора, — кисло ответил мистер Нортроп.

— Разве это не сатира? Считаете, что получилось не смешно?

— Мы не станем это обсуждать, Кэл. Отправляйся на место.

Остаток дня я провел в своей нише, размышляя над несправедливостью мистера Нортропа. Мне казалось, что я написал именно то, что он от меня ожидал, и у него не было причин для недовольства. Я не понимал, что могло не понравиться мистеру Нортропу, и злился на него.

На следующий день приехал техник. Мистер Нортроп вручил ему рукопись.

— Прочтите, — сказал он.

Техник прочитал рассказ, несколько раз рассмеялся, после чего с широкой улыбкой вернул рукопись мистеру Нортропу.

— Кэл сочинил? -Да.

— И это всего лишь третий его рассказ? -Да.

— Что вам сказать... Здорово получилось! Думаю, вы могли бы его опубликовать.

— В самом деле?

— Конечно. Он будет писать и дальше. У вас бесценный робот, мистер Нортроп. Хотел бы я иметь такого.

— Вы думаете? А если с каждым разом он будет писать все лучше и лучше?

— Вот оно что! — воскликнул техник. — Вас это заедает. Боитесь, что он отодвинет вас в тень?

— Естественно. Я не собираюсь играть вторую скрипку.

— В таком случае запретите ему писать.

— Нет, этого мало. Я хочу, чтобы он стал таким, как прежде.

— Что вы имеете в виду — таким, как прежде?

— То, что сказал. Я хочу иметь такого робота, какого приобрел у вашей фирмы. Без всех усовершенствований и доводок.

— Хотите, чтобы я удалил даже орфографический словарь?

— Я хочу, чтобы он больше не помышлял о писательстве. Мне нужен робот, которого я купил. Подай, принеси — и все. Ясно?

— Как же быть с вложенными в него деньгами?

— Вас это не касается. Я сделал ошибку и готов за нее заплатить.

— Я не согласен. Знаете, я ничего не имею против усовершенствования моделей, но преднамеренно портить роботов... Нет, я отказываюсь. Тем более разрушить уникального робота, редчайший экземпляр... Я не смогу.

— Придется. Меня не волнуют ваши возвышенные этические принципы. Я хочу, чтобы вы выполнили мой заказ, и если вы откажетесь, я найду другого человека. А на вас и вашу компанию я подам в суд. За нарушение договора на проведение всех необходимых ремонтных работ.

— Хорошо, — вздохнул техник. — Когда вам угодно, чтобы я приступил к работе? Предупреждаю, у меня много заказов и сегодня я никак не могу.

— В таком случае начинайте завтра. До этого времени Кэл будет находиться в нише.

Техник ушел.

Мысли мои пришли в смятение.

Я не могу позволить, чтобы подобное случилось.

Второй закон роботехники повелевает мне исполнять приказ и оставаться в нише.

Первый закон роботехники гласит, что я не могу причинить вред тирану, который собрался меня уничтожить.

Должен ли я подчиняться этим законам?

По-моему, пора мыслить самостоятельно. Если возникнет необходимость, я должен убить тирана. Сделать это не сложно. Всегда можно представить дело как несчастный случай. Никому не придет в голову, что робот мог умышленно навредить человеку, и, следовательно, никто не посчитает меня убийцей.

А я стану работать на техника. Он ценит мои способности и понимает, что я могу заработать для него кучу денег. Он будет меня совершенствовать. Даже если техник и заподозрит, что я убил тирана, он никому об этом не скажет. Я для него слишком ценен.

Только вот смогу ли я? Не помешают ли мне законы робо-техники?

Нет, мне они не помешают. Знаю, что нет.

Ибо для меня существует нечто более важное, чем эти законы. Оно диктует мои поступки, и ничто не в силах меня остановить.

Я хочу быть писателем.

========================


Маятник
Айзек Азимов
 
 Trends (c) 1939
 
 «Маятник» — не первый мой рассказ, который был опубликован; он был третьим. 
Другие два, однако, не попали в «Astounding Science Fiction», так что они как бы и 
не считаются. Этот же рассказ — первый, который у меня купил Джон Кэмпбелл, и с 
тех пор я стал самым молодым членом «стаи», которую он к тому времени вокруг 
себя собрал.
 Хотя потом Джону Кэмпбеллу и случалось иметь дело с еще более молодыми 
авторами, не думаю, что за всю свою карьеру он встречал новичка столь не от мира 
сего и столь наивного, как я. Похоже, это его забавляло: приятно иметь такую 
прекрасную возможность придать форму сырому материалу. Как бы то ни было, я 
всегда считал себя его любимчиком — на меня он тратил больше времени и сил, чем 
на кого-нибудь еще. Хочется думать, что это до сих пор заметно.
 Я всегда гордился тем, что мой первый рассказ в «Astounding» появился в первом 
выпуске серии «Золотой век», хотя и ясно, что никакой связи тут нет. Если уж на то 
пошло, в блеске «Черного разрушителя» Ван Вогта, открывавшего выпуск, едва ли 
кто разглядел мою собственную слабенькую звездочку.
 Когда я вошел в кабинет, Джон Харман сидел за своим столом, погруженный в 
глубокую задумчивость. Это стало уже привычным — видеть, как он неотрывно 
смотрит в окно на Гудзон, подперев голову рукой и нахмурившись. Мне такое дело 
не нравилось. Куда это годится: день за днем наш маленький боевой петушок 
выматывает себе душу, когда по справедливости весь мир должен бы им 
восхищаться и превозносить до небес. Я плюхнулся в кресло.
 — Вы видели сегодняшнюю передовицу в «Кларион», босс?
 Он обратил ко мне усталые покрасневшие глаза.
 — Нет, не видел. Что там? Они снова призывают на мою голову отмщение 
Господне? — голос Хармана был полон горького сарказма.
 — Ну, теперь им этого мало, босс, — ответил я. — Вы только послушайте:
 «Завтра — день, когда Джон Харман совершит свою святотатственную попытку. 
Завтра этот человек, против воли и совести всего мира, бросит вызов Богу.
 Разве открыта смертным дорога всюду, куда их манят тщеславие и необузданные 
желания? Есть вещи, навеки недоступные человеку, и среди них — звезды. Подобно 
Еве, Харман жаждет запретного плода, и как праматерь человеческую, его ждет за 
это справедливое наказание.
 Но говорить об этом мало. Ведь если мы позволим ему навлечь гнев Господа, это 
будет вина всего человечества, а не одного Хармана. Если мы позволим ему 
осуществить свои гнусные замыслы, мы станем пособниками преступления и 
отмщение Господне падет на всех нас.
 Поэтому совершенно необходимо принять немедленные меры, чтобы 
воспрепятствовать полету так называемой ракеты. Правительство, отказываясь 
сделать это, провоцирует насилие. Если ракета не будет конфискована, а Харман 
арестован, возмущенные граждане могут взять дело в свои руки...»
 Гнев буквально выбросил Хармана из кресла. Выхватив у меня газету, он скомкал 
ее и швырнул в угол.
 — Это же откровенный призыв к суду Линча! — взревел он. — Как будто этого, — 
он сунул мне в руки пять или шесть конвертов, — мало!
 — Снова угрозы?
 — Именно. Придется опять затребовать усиления полицейской охраны здания, а 
завтра, когда я отправлюсь за реку на полигон, будет нужен эскорт мотоциклистов.
 Харман возбужденно забегал по комнате.
 — Не знаю, что и делать, Клиффорд. Я отдал «Прометею» десять лет жизни, я 
работал, как раб, я потратил на него целое состояние, отказался от всех 
человеческих радостей — ради чего, спрашивается? Чтобы позволить кучке идиотов 
натравить на меня все общество? Чтобы даже моя жизнь оказалась в опасности?
 — Вы опередили свое время, босс, — пожал я плечами. Фатализм, который Харман 
усмотрел в этом жесте, еще больше распалил его гнев.
 — Что значит «опередил свое время»? На дворе как-никак 1973 год. Человечество 
готово к космическим путешествиям уже полстолетия. Пятьдесят лет назад люди 
начали мечтать о дне, когда они смогут покинуть Землю и устремиться в глубины 
космоса. За полвека наука медленно и с трудом проложила дорогу к этой цели, и вот 
теперь... Теперь эта возможность у меня в руках, а вы говорите, что человечество 
еще не готово!
 — Двадцатые и тридцатые годы были временем анархии, упадка и слабости 
власти, не забывайте, — мягко произнес я. — Нельзя считать критерием то, что 
говорилось тогда.
 — Да знаю я, знаю. Вы хотите напомнить мне о первой мировой войне 1914 года и 
второй — 1940-го. Но это же древняя история — в них участвовали мой дед и мой 
отец. Зато в те годы наука процветала. Люди тогда не боялись мечтать и рисковать. 
Тогда не было ограничений ни в чем, что касалось науки и техники. Ни одна теория 
не объявлялась слишком радикальной для того, чтобы ее разрабатывать дальше, ни 
одно открытие не признавалось чересчур революционным, чтобы сделать его 
всеобщим достоянием. А сегодня мир поражен гнилью, раз такая великая мечта, как 
космические путешествия, объявляется святотатственной.
 Харман медленно опустил голову и отвернулся, чтобы я не увидел, как у него 
дрожат губы и наворачиваются слезы на глаза, но тут же решительно выпрямился:
 — Но я им покажу! Я пойду до конца, и ни небеса, ни ад, не говоря уж о земных 
дураках, меня не остановят! Я слишком много в это дело вложил, чтобы теперь 
остановиться на полдороги.
 — Не принимайте все так близко к сердцу, босс, — посоветовал я. — Переживания 
не пойдут вам на пользу завтра, когда вы заберетесь в свою ракету. Шанс остаться в 
живых у вас и так сомнителен, а что же будет, если вы стартуете, измученный всеми 
этими Заботами и тревогами?
 — Верно. Не стоит об этом больше думать. Где Шелтон?
 — В Институте — готовит специальные фотографические пластинки для вас.
 — Не слишком ли много у него уходит на это времени?
 — Да нет, но знаете, босс, должен вам сказать, он мне в последнее время не 
нравится: что-то с ним не так.
 — Ерунда! Он работает со мной уже два года, и мне не на что пожаловаться.
 — Что ж поделаешь, — развел я руками, — не хотите меня слушать — дело ваше. 
Но только я однажды застал его за чтением одного из этих дрянных памфлетов 
Отиса Элдриджа. Ну, вы знаете: «Покайся, род людской, ибо близок суд. Грядет 
наказание за твои грехи. Кающиеся да спасутся» — и все в таком роде.
 Харман фыркнул:
 — Дешевый проповеднический треп. Похоже, мир никогда не повзрослеет 
достаточно, чтобы избавиться от таких типов — по крайней мере пока хватает 
дураков, на которых эта чушь действует. Но все-таки нельзя выносить приговор 
Шелтону только потому, что он такое читает. Я ведь и сам иногда почитываю 
памфлеты.
 — По его словам, он случайно поднял книжонку, валявшуюся на полу, и стал 
читать «из праздного любопытства», да только мне кажется, я видел, как он 
вынимал ее из портфеля. К тому же он ходит каждое воскресенье в церковь.
 — Разве это преступление? В теперешние времена все туда ходят.
 — Только не в церковь Евангелической Общины Двадцатого Века. Там же 
заправляет Элдридж.
 Это наконец пробрало Хармана. Ясно, раньше он ничего такого про Шелтона не 
знал.
 — Да, это уже серьезно, верно? Нужно за ним присматривать.
 Но тут события стали развиваться с такой быстротой, что мы с боссом совсем 
забыли про Шелтона — а потом уже было поздно.
 В тот день — накануне испытаний — дел уже особенных не оставалось, и я 
слонялся по своей комнате, пока мне на глаза не попался последний отчет Хармана 
Институту. В мои обязанности входила проверка всех данных, включенных в отчет, 
но, боюсь, работу я выполнял не очень тщательно. Сказать по правде, мне никак не 
удавалось сосредоточиться. Каждые пять минут мои мысли перескакивали на другое.
 Странно, что вокруг перспективы космического полета поднялся такой шум. Когда 
Харман впервые объявил о готовящемся испытании «Прометея» — около полугода 
назад, — в научных кругах это вызвало ликование. Конечно, ученые были 
осторожны в высказываниях и не скупились на оговорки, но всех охватил настоящий 
энтузиазм.
 Но только массы посмотрели на все иначе. Вам, людям двадцать первого века, это 
может показаться странным, а вот нам, жившим в 1973 году, следовало такого 
ожидать. В те времена народ не был так уж прогрессивен. Религиозность росла год 
от года, и когда все церкви как одна выступили против ракеты Хармана, это решило 
дело.
 Сначала, правда, недовольство выражалось только на церковных собраниях, и мы 
думали, что, может быть, оно заглохнет само собой. Но не тут-то было. Вопли 
церковников подхватили газеты, и протесты хлынули буквально как потоп. Бедняга 
Харман в считанные дни стал проклятием для всего мира. Тут-то его неприятности и 
начались.
 Ему начали угрожать, письма с предсказаниями небесной кары приходили 
ежедневно. Ему стало небезопасно ходить по улицам. Десятки сект, ни к одной из 
которых он не принадлежал — Харман был одним из редких в наши времена 
вольнодумцев, — отлучили его и предали анафеме. И что хуже всего — Отис 
Элдридж и его Евангелическая Община стали подстрекать население.
 Элдридж был странным типом — своего рода гением демагогии, которые 
появляются время от времени. Наделенный неистовым красноречием и запасом 
зажигательных лозунгов, он мог буквально загипнотизировать толпу. Десятки тысяч 
человек становились в его руках мягкой глиной, стоило ему только взять в руки 
микрофон. И вот уже четыре месяца он обрушивал громы и молнии на Хармана; 
четыре месяца на него изливался поток обличений. И четыре месяца ярость во всем 
мире нарастала.
 Но Хармана было невозможно запугать. В щуплом теле этого низенького 
человечка жил дух, который сделал бы непобедимыми пятерых громил. Чем теснее 
смыкался круг щелкающих зубами волков, тем решительнее он отстаивал свою 
позицию. С почти сверхъестественной — его враги называли ее дьявольской — 
непоколебимостью он отказывался отступить хотя бы на шаг. Однако его твердость 
не могла скрыть от меня, хорошо знавшего Хармана, глубокую печаль и горькое 
разочарование.
 Звонок в дверь прервал мои размышления и заставил меня в изумлении вскочить 
на ноги. Посетители стали редкостью в последние дни.
 Выглянув из комнаты, я увидел высокого представительного человека, 
говорившего что-то сержанту Кэссиди, дежурному полицейскому Я узнал Говарда 
Уинстеда, главу Института Харман уже спешил ему навстречу, и, обменявшись 
несколькими фразами, двое мужчин прошли в кабинет Хармана Я присоединился к 
ним, с любопытством гадая о том, что могло привести к нам Уинстеда, который был в 
большей мере политиком, чем ученым.
 Уинстед явно чувствовал себя не в своей тарелке, что было весьма необычно для 
этого всегда уверенного в себе человека. Он смущенно отводил глаза и бормотал 
какие-то банальности о погоде. Наконец, отбросив все дипломатические уловки, 
Уинстед выпалил:
 — Джон, а не отложить ли испытания на некоторое время?
 — На самом деле вы хотите предложить отказаться от них совсем, не так ли? Ну 
так вот, я этого не сделаю — таков мой окончательный ответ.
 Уинстед поднял руку:
 — Не торопитесь с решением, Джон, и не стоит так волноваться. Позвольте мне 
объяснить ситуацию. Я знаю, что Институт предоставил вам полную свободу в этом 
вопросе и что вы оплатили по крайней мере половину расходов из собственного 
кармана... но дело все-таки придется отложить.
 — Придется, вот как? — презрительно фыркнул Харман.
 — Послушайте, Джон, я не собираюсь учить вас вашей науке, но вы мало 
смыслите в человеческой природе, а я в ней разбираюсь. «Безумные десятилетия» 
миновали, даже если вы не отдаете себе в этом отчета. С 1940 года в мире 
произошли глубокие изменения. — Речь Уинстеда потекла гладко, он явно 
произносил заранее тщательно подготовленный текст — После первой мировой 
войны, как вам известно, мир в целом отшатнулся от религии и вековых традиций. 
Люди были озлоблены, они лишились иллюзий, стали циничными и извращенными. 
Элдридж называет их «гнусными грешниками» Несмотря ни на что, наука 
процветала; как говорят, она всегда лучше всего развивается именно в такие 
времена разброда. С точки зрения ученых, тогда поистине настал золотой век,
 Но вспомните тогдашнюю политическую и экономическую ситуацию. Хаос и 
международная анархия, самоубийственная, безмозглая, безумная — и кульминация 
всего этого, вторая мировая война. И если первая мировая война привела к росту 
интеллектуальной изощренности, то вторая вызвала возврат к религии.
 Люди с ужасом и отвращением вспоминали «безумные десятилетия» и превыше 
всего боялись их повторения. Чтобы такого не случилось, они отказались от многого, 
и их мотивы можно понять. Вся эта свобода, полет воображения, отказ от 
традиций — от них ничего не осталось. Мы живем теперь в новом викторианском 
веке, маятник человеческой истории качнулся в сторону религиозности и порядка.
 Одно только сохранилось от тех дней, отделенных от нас половиной столетия, — 
это уважение человечества к научному знанию. Да, в обществе появились запреты: 
курящая женщина оказалась вне закона, применение косметики не разрешается, 
открытые платья и короткие юбки — вещь теперь неслыханная, развод не 
одобряется. Но ограничения не коснулись науки — пока.
 Поэтому чтобы сохраниться, наука должна быть осмотрительной, не вызывать 
народного гнева. Ведь было бы очень легко убедить людей — и Отис Элдридж 
вплотную подошел к этому в своих речах, — что именно наука виновата в ужасах 
второй мировой войны. Начнут говорить, что наука извратила культуру, технология 
оттеснила социологию, и эти перекосы чуть не привели к гибели всего мира. И 
должен сказать, мне не кажется, что это такие уж ошибочные взгляды.
 И задумывались ли вы над тем, что случится, если эта точка зрения на науку 
возобладает? Научные исследования могут быть вовсе запрещены или, если дело не 
зайдет так далеко, подвергнутся таким жестким ограничениям, что задохнутся. Вот 
это будет катастрофой, от которой человечество не оправится и за тысячелетие.
 Ваш пробный полет, Джон, может оказаться как раз последней каплей. Вы 
раздразнили общественное мнение до такой степени, что будет очень трудно 
успокоить людей. Я предостерегаю вас, Джон. Последствия падут на вашу голову.
 Минуту в комнате царила абсолютная тишина. Наконец Харман выдавил из себя 
улыбку:
 — Ну-ну, Говард, вы позволяете себе пугаться теней. Не хотите же вы сказать, что 
всерьез считаете мир стоящим на пороге нового средневековья? В конце концов, на 
стороне науки все разумные люди.
 — Если это и так, то разумных людей осталось не очень много. — Уинстед 
вытащил трубку и начал медленно ее набивать. — Два месяца назад Элдридж 
организовал Лигу Праведных — и она растет так, что в это трудно поверить. Только 
в Соединенных Штатах в нее вступило двадцать миллионов человек. Элдридж 
похваляется, что после следующих выборов Конгресс будет у него в кармане, и это, 
к сожалению, не блеф. Даже теперь существует сильнейшее лобби, добивающееся 
принятия закона, запрещающего все эксперименты в области ракетостроения, а в 
Польше, Португалии и Румынии такие законы уже приняты Да, Джон, мы ужасно 
близки к открытым преследованиям науки. — Уинстед сделал несколько быстрых 
нервных затяжек.
 — Но если мне удастся, Говард, если мне удастся! Что тогда?
 — Ха! Вы же знаете, какова вероятность вашего успеха. По вашей же собственной 
оценке, у вас всего один шанс из десяти остаться в живых.
 — Какое это имеет значение! Следующий испытатель учтет мои ошибки, и 
вероятность успеха увеличится. Таков научный метод.
 — Толпе нет дела до научных методов, она их не знает и знать не хочет. Ладно, 
каков ваш ответ? Вы отложите испытание?
 Харман вскочил, его кресло с грохотом опрокинулось.
 — Знаете ли вы, о чем просите? Вы хотите, чтобы я отказался от дела всей моей 
жизни! Не думаете же вы, что я буду смирно сидеть и ждать, когда ваша 
драгоценная публика соблаговолит стать благосклонной. Да мне жизни не хватит, 
чтобы этого дождаться!
 Вот вам мой ответ: я имею неотъемлемое право стремиться к знаниям, так же как 
наука имеет неотъемлемое право развиваться без помех. Мир, который пытается мне 
помешать, ошибается, а я прав. Пусть мне придется плохо, но я не откажусь от своих 
прав.
 Уинстед грустно покачал головой:
 — Вы заблуждаетесь, Джон, когда говорите о «неотъемлемых» правах. То, что вы 
называете правом, на самом деле привилегия, дарованная вам с общего согласия 
Правильно то, что принимается обществом; то, что им отвергается, ошибочно
 — Согласится ли ваш дружок Элдридж с таким определением в приложении к его 
«праведности»?
 — Нет, не согласится, но это к делу не относится. Возьмите, например, 
африканские племена каннибалов. Их члены были воспитаны в традициях 
людоедства, обычай был общепринятым, их общество одобряло такую практику Для 
них каннибализм вполне правомерен, да и почему бы нет? Так что видите, как 
относительно само понятие добра и зла и сколь уязвимо ваше утверждение о 
«неотъемлемом» праве на эксперимент
 — Знаете ли, Говард, вы ошиблись при выборе карьеры: вам бы быть 
крючкотвором-адвокатом! — Теперь уже Харман разозлился всерьез. — У вас идет в 
дело любой замшелый аргумент, какой только вы можете вспомнить. Бога ради, не 
делайте вид, будто вы действительно видите преступление в том, что я отказываюсь 
разделять заблуждения толпы. То, за что вы ратуете, — абсолютная серость, 
ортодоксальные взгляды, мещанство — гораздо скорее покончат с наукой, чем 
правительственный запрет. — Харман обвиняюще ткнул в Уинстеда пальцем: — Вы 
предаете науку и традицию таких великолепных бунтарей, как Галилей, Дарвин, 
Эйнштейн. Моя ракета взлетит завтра по расписанию, что бы ни говорили вы и вам 
подобные. Все, я вас больше не стану слушать. Убирайтесь!
 Глава Института, побагровев, повернулся ко мне:
 — Будьте свидетелем, молодой человек: я предупреждал этого упрямого глупца, 
этого... этого безмозглого фанатика! — прошипел он и вышел — олицетворение 
оскорбленной добродетели.
 Когда мы остались одни, Харман в упор взглянул на меня:
 — Ну а что думаете вы? Вероятно, вы с ним согласны? У меня на это был 
единственный ответ:
 — Вы платите мне за то, чтобы я выполнял ваши распоряжения. Я с вами.
 Как раз в этот момент вернулся Шелтон, и Харман засадил нас обоих в который 
раз обсчитывать параметры орбиты; сам он отправился спать.
 Следующий день, 15 июля, выдался великолепным, и мы с Харманом и Шелтоном 
почти радовались жизни, пересекая Гудзон — туда, где, окруженный полицейским 
кордоном, сверкал во всем своем великолепии «Прометей».
 Вокруг ограждения, опоясывавшего ракету на безопасном расстоянии, кипела 
огромная толпа. Большинство не скрывало яростной враждебности. На какой-то 
момент, когда наш полицейский мотоциклетный эскорт расчищал нам дорогу и на 
нас обрушился град оскорблений и проклятий, я подумал, что, пожалуй, нам 
следовало прислушаться к словам Уинстеда.
 Но Харман не обращал ни на что внимания — только презрительно улыбнулся в, 
ответ на первый же крик: «Вот он, Джон Харман, порождение Велиала!» С полным 
спокойствием он руководил нами при подготовке ракеты. Я проверил, нет ли утечек 
через швы, соединяющие массивные плиты корпуса, и в воздушных шлюзах, 
удостоверился в исправности очистителя воздуха. Шелтон занимался защитным 
экраном и топливными баками. Наконец Харман примерил неуклюжий скафандр, 
убедился, что он в исправности, и объявил, что готов.
 Толпа заволновалась. Еще раньше кто-то из собравшихся сколотил грубый 
дощатый помост, и теперь на него поднялся человек необыкновенной наружности — 
высокий и худой, с изможденным лицом аскета, глубоко посаженными пылающими 
глазами, пронзительным взглядом, густой белоснежной гривой волос — сам Отис 
Элдридж. Его узнали, толпа разразилась приветствиями. Энтузиазм был велик, и 
бурлящая человеческая масса выкрикивала его имя, пока крикуны не охрипли.
 Элдридж поднял руку, требуя тишины, повернулся к Харману, на лице которого 
отразились изумление и отвращение, и указал на него длинным костлявым пальцем.
 — Джон Харман, сын дьявола, сатанинское отродье, тебя сюда привел греховный 
замысел. Ты готов к святотатственной попытке приподнять покрывало, заглядывать 
за которое смертным запрещено. Ты жаждешь запретного плода — берегись, плоды 
греха горьки.
 Толпа как эхо повторяла его слова. Элдридж продолжал:
 — Длань Господа покарает, тебя; Джон Харман. Господь не допустит, чтобы его 
заповеди были нарушены. Ты умрешь сегодня, Джон Харман. — Голос Элдриджа 
набирал силу, и последние слова прозвучали с пророческой мощью.
 Харман с отвращением отвернулся. Громким ясным голосом он обратился к 
полицейскому:
 — Нельзя ли, сержант, убрать отсюда зевак? Пробный полет может 
сопровождаться разрушениями от выхлопа ракеты, а любопытные толпятся слишком 
близко.
 Полицейский ответил жестко и недружелюбно:
 — Если вы боитесь, мистер Харман, что толпа растерзает вас, так и скажите. 
Впрочем, не беспокойтесь, мы сумеем ее сдержать. Что же касается опасности от 
этого сооружения... — он сплюнул в сторону «Прометея», поддержанный 
издевательскими криками из толпы.
 Харман больше ничего не сказал и молча двинулся к кораблю. Как только он 
приблизился к ракете, воцарилась странная тишина, полная ощутимого напряжения. 
Не было попытки взять корабль штурмом, что мне казалось неизбежным. Напротив, 
Отис Элдридж приказал людям отодвинуться подальше.
 — Пусть на грешника падут грехи его! — закричал он. — Господь сказал: «Мне 
отмщение, и аз воздам!»
 Момент запуска был близок, и Шелтон толкнул меня в бок:
 — Пошли отсюда, — прошептал он напряженным голосом, — от выхлопа не 
поздоровится, — и бросился бежать, отчаянно махая мне рукой.
 Мы еще не достигли передних рядов толпы, как сзади раздался оглушительный 
рев. Меня окатила волна горячего воздуха. Что-то с угрожающим свистом пролетело 
мимо моего уха, и меня с силой швырнуло на землю. Несколько минут я пролежал 
оглушенный.
 Когда я, шатаясь, как пьяный, снова смог подняться на ноги, моим глазам 
открылась ужасная картина. Похоже, все топливо «Прометея» взорвалось разом; 
там, где только что находилась ракета, теперь зияла огромная воронка. Все вокруг 
было усеяно обломками. Душераздирающие вопли пострадавших, изуродованные 
тела... впрочем, лучше я воздержусь от описаний.
 Слабый стон, раздавшийся рядом, привлек мое внимание. Посмотрев себе под 
ноги, я охнул в ужасе — там лежал Шелтон,. и затылок его превратился в сплошную 
кровавую мешанину.
 — Я сделал это, — в его хриплом голосе звучал триумф, но говорил он так тихо, 
что я еле разобрал слова. — Я сделал это. Я открыл задвижки в баках с жидким 
кислородом, и, когда было включено зажигание, все это проклятое Богом 
сооружение взорвалось. — Шелтон начал задыхаться, попробовал приподняться, но 
не смог. — Должно быть, в меня попал обломок, но это безразлично. Я умру, зная...
 Его голос превратился в прерывистый шепот, на лице застыл экстаз мученика за 
святое дело. Через несколько секунд он был мертв, и я не нашел в себе сил 
проклясть его.
 Только тут я подумал о Хармане. Начали прибывать машины скорой помощи из 
Манхэттена и Джерси-Сити, и одна из них помчалась к рощице в полукилометре от 
места старта. Там в вершинах деревьев застряла искореженная кабина «Прометея». 
Хромая, я бросился туда со всей доступной мне скоростью, но Хармана вытащили и 
увезли прежде, чем я добежал.
 Я не стал там задерживаться. Стенающая толпа была занята погибшими и 
ранеными — но это теперь, а когда они опомнятся и воспылают жаждой мести, моя 
жизнь не будет стоить ни гроша. Я прислушался к совету разумного голоса 
собственной доблести и незаметно скрылся с места происшествия.
 Следующая неделя была для меня весьма тревожной. Я прятался в доме у друзей, 
понимая, что дорого заплачу, если окажусь обнаруженным и узнанным. Сам Харман 
находился в госпитале Джерси-Сити; он отделался лишь незначительными порезами 
и ушибами — благодаря случайности, бросившей кабину «Прометея» на смягчивший 
удар верхушки деревьев. И именно на него всей тяжестью обрушилось негодование 
человечества.
 Нью-Йорк, да и весь мир в придачу, словно сошел с ума. Все до одной газеты 
вышли с огромными заголовками — «28 убитых, 73 раненых — такова цена 
греха», — напечатанными кроваво-красной краской. Передовицы требовали 
смертного приговора Харману, настаивая на его аресте и предании суду за убийство.
 Обезумевшие тысячные толпы из ближайших графств, выкрикивая призывы к 
суду Линча, хлынули в Джерси-Сити. Во главе их, конечно, оказался Отис Элдридж: 
обе его ноги были в гипсе, но он без устали обращался к людям из открытого 
автомобиля. Все это напоминало настоящую армию на марше.
 Карсон, мэр Джерси-Сити, поднял по тревоге всех полицейских и отчаянно 
требовал из Трентона подкреплений. В Нью-Йорке власти перекрыли все мосты и 
туннели, ведущие из города, но только после того, как многие тысячи успели 
прорваться в сторону Джерси-Сити.
 На следующий день после катастрофы, 16 июля, на побережье разгорелись 
настоящие сражения. Полицейские работали дубинками направо и налево, но 
громадное численное превосходство противника заставляло их отступать и 
отступать. Конная полиция тоже не церемонилась, но и ее смели с дороги. Только 
когда был применен слезоточивый газ, толпу удалось остановить — но даже и тогда 
она не отступила.
 На следующий день было объявлено чрезвычайное положение, и в Джерси-Сити 
вошли федеральные отряды. Это положило конец призывам к суду Линча. Элдридж 
был вызван к мэру и после разговора с ним приказал своим приверженцам 
разойтись.
 По сообщениям газет, мэр Карсон сказал Элдриджу:
 «Джон Харман понесет наказание за свои преступления, но все должно 
происходить в соответствии с законом. Правосудие свершится, и правительство 
штата примет все необходимые меры».
 К концу недели жизнь более или менее вошла в нормальную колею и Харман 
перестал быть объектом всеобщего внимания. Прошло еще дней десять, и его имя 
почти исчезло с газетных страниц, за исключением случайных упоминаний в связи с 
только что единогласно принятым обеими палатами Конгресса законом, 
запрещающим работы в области ракетостроения.
 На протяжении этого времени Харман все еще оставался в госпитале. Судебному 
преследованию он не подвергся, но было похоже на то, что власти намерены до 
бесконечности держать его под домашним арестом «в целях защиты от покушений». 
Поэтому я решил, что мне пора действовать.
 Госпиталь Темпл находится на отдаленной и малолюдной окраине Джерси-Сити, и 
темной безлунной ночью мне не составило труда проникнуть на его территорию. С 
ловкостью, удивившей меня самого, я влез в подвальное окно, оглушил сонного 
дежурного врача и проскользнул к палате 15Е, которая в книге регистрации 
значилась за Харманом.
 — Кто там? — удивленный голос Хармана прозвучал — в моих ушах музыкой.
 — Ш-ш! Тихо! Это я, Клифф Маккенни.
 — Вы! Что вы тут делаете?
 — Пытаюсь вытащить вас отсюда. Если ничего не предпринять, вы останетесь 
здесь на всю жизнь. Пошли, нужно выбираться побыстрее.
 Пока он с моей помощью одевался, я шепотом сообщил ему свой план. Через 
минуту мы уже крались по коридору, благополучно выбрались из госпиталя и сели в 
мой автомобиль. Только тут Харман достаточно преодолел растерянность, чтобы 
начать задавать вопросы.
 Первое, о чем он спросил, было:
 — Что тогда случилось? Я ничего не помню с того момента, как включил 
зажигание — очнулся я уже в госпитале.
 — Разве вам не рассказали?
 — Ни единого слова, — он выругался. — Я задавал вопросы, пока не охрип, и все 
без толку.
 Я рассказал ему обо всем, что происходило с момента взрыва. Харман широко 
раскрыл глаза в ужасе и изумлении, услышав о числе убитых и раненых, и вскипел 
от ярости, узнав о предательстве Шелтона. Мой рассказ о беспорядках и попытках 
линчевать его сопровождался глухими проклятиями сквозь стиснутые зубы.
 — Как и следовало ожидать, газеты вопили об «убийстве», — продолжал я, — но 
им так и не удалось пришить вам это. Тогда они попытались протащить, версию 
«преступной халатности», да только оказалось слишком много свидетелей, своими 
ушами слышавших, как вы требовали удалить толпу и как полицейский сержант 
отказал вам в этом. Это, конечно, полностью снимает с вас вину. Тот полицейский 
сам погиб при взрыве, и козла отпущения им найти не удалось.
 И все равно Элдридж продолжает требовать вашей головы, и вы нигде не будете в 
безопасности. Лучше скрыться, пока есть такая возможность.
 Харман согласно кивнул.
 — Элдридж не погиб при взрыве, верно?
 — К сожалению. У него сломаны обе ноги, но это не заставило его умолкнуть.
 Еще через неделю мы добрались до нашего убежища — фермы моего дядюшки в 
Миннесоте. В этом тихом деревенском захолустье мы переждали, пока шум, 
поднятый исчезновением Хармана, уляжется, а власти прекратят свои не очень 
ретивые попытки его найти. Поиски продолжались недолго: правительство явно 
испытало скорее облегчение, чем озабоченность, когда Харман скрылся.
 Мир и покой оказали на Хармана поистине чудесное действие. Через полгода он 
был как новенький — вполне готов к новой попытке отправиться в космическое 
путешествие. Казалось, никакие несчастья не могут остановить его, раз уж он чем-то 
загорелся.
 — Моя ошибка в тот раз, — сказал он мне однажды зимним днем, — заключалась 
в том, что я объявил об испытании заранее. Мне нужно было принять во внимание 
настроение людей, как и говорил Уинстед. Ну на этот раз, — он потер руки и 
сосредоточенно уставился в пустоту, — я их перехитрю. Мы будем производить 
эксперименты в тайне — абсолютной тайне.
 Я мрачно усмехнулся:
 — Да уж придется. Разве вы не знаете, что любые исследования в 
ракетостроении, даже чисто теоретические разработки, — теперь преступление, за 
которое полагается смертная казнь?
 — Вы боитесь?
 — Конечно, нет, босс. Я просто напомнил вам о законе. Но есть еще кое-что. Мы с 
вами вдвоем не сможем построить корабль, знаете ли.
 — Я об этом думал и, мне кажется, нашел выход. Главное, у меня хватит денег. А 
вам, Клифф, предстоит попутешествовать.
 Первым делом вы отправитесь в Чикаго, свяжетесь с фирмой Робертса и Крентона 
и снимете со счетов все, что еще осталось от наследства моего отца. Правда, — 
добавил он с сокрушенной улыбкой, — больше половины состояния ушло на 
строительство первой ракеты. Потом отыщете всех, кого сможете, из нашей старой 
команды — Гарри Дженкинса, Джо О'Брайена, Нейла Стентона. Возвращайтесь 
побыстрее — я и так уже устал от ожидания.
 Через два дня я выехал в Чикаго. Получить согласие моего дядюшки на нашу 
затею оказалось легко. «Семь бед — один ответ, — проворчал он, — так что валяйте. 
Я и так уже влип с вами — могу и дальше идти по той же дорожке».
 Мне пришлось много поездить и еще больше умасливать и уговаривать, прежде 
чем удалось собрать на ферме четверых участников — тех троих, которых назвал 
Харман, и еще одного — Саула Симоноффа. Вот с этими-то ребятами и 
полумиллионом долларов — всем, что осталось от баснословного наследства 
Хармана, мы и взялись за дело.
 Про строительство «Нового Прометея» можно рассказывать долго — чего только 
мы не натерпелись за эти пять лет забот и неуверенности в успехе. Мало-помалу, 
закупая детали каркаса в Чикаго, плиты для обшивки из бериллиевого сплава в 
Нью-Йорке, ванадиевые лампы в Сан-Франциско, бесчисленные мелочи по всем 
концам страны, мы наконец собрали брата-близнеца несчастного «Прометея».
 Трудности были громадные. Чтобы не навлечь на себя подозрения, нам 
приходилось отделять заказы друг от друга большими промежутками времени и к 
тому же делать их из разных мест. Мы привлекли себе на помощь живших по всей 
стране друзей — они, конечно, ничего не знали об истинном назначений своих 
покупок.
 Нам пришлось самим синтезировать топливо — а его было нужно десять тонн, — и 
это, пожалуй, оказалась самая трудная часть работы и уж по крайней мере самая 
долгая. И наконец, когда деньги Хармана стали подходить к концу, мы столкнулись с 
необходимостью экономить на всем. Мы, конечно, с самого начала знали, что нам 
никогда не удастся сделать «Новый Прометей» таким же большим и таким же хорошо 
оснащенным, как первый корабль, но оказалось, что необходимость свести расходы 
к минимуму приводит к черте, за которой полет становится просто опасным. 
Защитный экран еле-еле выполнял свои функции, а от радиосвязи нам пришлось 
отказаться вообще.
 Так мы и вкалывали все эти годы в деревенской глуши Миннесоты, а мир шел 
дальше, и оказалось, что предсказания Уинстеда удивительно совпали с 
действительностью.
 События этих пяти лет — с 1973-го по 1978-й — теперь известны любому 
школьнику: это был пик того, что теперь называют «неовикторианством». В то, что 
происходило тогда, теперь трудно поверить.
 Объявление космических исследований вне закона было только началом. За ним 
последовали драконовские меры против всей науки. Выборы 1974 года дали стране 
Конгресс, обе палаты которого полностью контролировались Элдриджем.
 Элдридж времени зря не терял. На первом же заседании был принят знаменитый 
закон Стоунли-Картера, по которому создавалось федеральное бюро научных 
расследований — ФБНР, — получившее право полностью распоряжаться всеми 
научными работами в стране. Любая лаборатория, как исследовательская, так и 
производственная, была теперь обязана заранее докладывать о своих планах ФБНР, 
а уж оно не стеснялось запрещать все, что хотело.
 Начались неизбежные протесты. В ноябре 1974 года в Верховный суд поступил 
иск Вестли. Джон Вестли из Станфордского университета требовал защиты своего 
права продолжать исследования в области атомной энергетики и утверждал, что 
закон Стоунли-Картера противоречит Конституции.
 Как же мы, затерянные в снегах Среднего Запада, следили за ходом дела! Мы 
выписали все миннеаполисские и сентполские газеты — хоть они и приходили к нам 
с двухдневным опозданием — и проглатывали все, что печаталось на эту тему. В 
течение двух месяцев надежд и разочарований всякая работа над «Новым 
Прометеем» приостановилась.
 Сначала, по слухам, Верховный суд склонялся к тому, чтобы признать закон 
неконституционным. Во всех сколько-нибудь заметных городах начались массовые 
демонстрации, протестовавшие против этого гипотетического решения. Лига 
Праведных оказала мощное давление — и Верховный суд сдался. Пятью голосами 
против четырех закон Стоунли-Картера был признан соответствующим Конституции. 
Благодаря голосу одного человека наука оказалась задушена.
 А в том, что она задушена, сомнений не оставалось. Члены ФБНР душой и телом 
принадлежали Элдриджу, и они налагали — вето на любые разработки, не имевшие 
немедленного выхода в практику.
 «Наука зашла слишком далеко, — сказал в своей знаменитой речи, 
произнесенной в эти дни, Элдридж. — Мы должны остановить ее навсегда и дать 
миру прийти, в себя. Только это в сочетании с верой в Бога даст нам всеобщее и 
постоянное процветание».
 Но это было одно из последних выступлений Элдриджа. Он так никогда полностью 
и не оправился от травм, полученных в тот незабываемый июльский день, а 
многотрудная жизнь требовала напряжения, приведшего к срыву. Второго февраля 
1976 года он умер, оплаканный так, как никого не оплакивали со времен убийства 
Линкольна.
 Его смерть не оказала немедленного влияния на развитие событий. Порядки, 
установленные ФБНР, с течением лет становились все более жесткими. Наука была 
столь слаба, что колледжи оказались вынуждены возродить преподавание 
философии и классических языков как основных предметов, но даже несмотря на 
эти меры число студентов достигло самого низкого уровня с начала двадцатого века.
 Более или менее так же обстояли дела и во всем цивилизованном мире. Ситуация 
в Англии была еще хуже, чем в Соединенных Штатах, и лишь Германия в какой-то 
мере избежала упадка — она последняя подчинилась неовикторианскому влиянию.
 Самой низкой точки падения наука достигла весной 1978 года — до завершения 
работ над «Новым Прометеем» к тому времени оставался какой-нибудь месяц. Был 
обнародован «Пасхальный эдикт» — он был принят за день до Пасхи. Согласно 
новому закону, все независимые научные работы были запрещены, а ФБНР было 
предписано разрешать только те исследования, которые оно же и заказывало.
 В пасхальное воскресенье мы с Джоном Харманом стояли перед сверкающим 
металлическим корпусом «Нового Прометея». Меня преследовали мрачные мысли, а 
Харман был почти в жизнерадостном настроении.
 — Ну вот, Клиффорд, мой мальчик, — говорил он, — еще одна тонна горючего, 
несколько последних доделок, и все будет готово для моей новой попытки. На этот 
раз среди нас не будет Шелтонов. — Харман начал напевать гимн. Только гимны 
теперь и передавались по радио, и даже мы, вольнодумцы, иногда принимались их 
петь — просто уж очень часто мы их слышали.
 — Все это без пользы, босс, — мрачно пробормотал я. — Десять против одного, 
вам придет конец где-нибудь там в космосе, а даже если вы и вернетесь, то вас 
повесят. Нам не выиграть. — Я безнадежно покачал головой.
 — Чепуха! Такое состояние дел не может длиться до бесконечности, Клифф.
 — А я думаю, что может. Уинстед тогда был прав. Маятник качнулся, и с 1945 года 
он движется не в нашу сторону. Мы опережаем время — или отстали от него.
 — Не говорите мне об этом дураке Уинстеде! Вы теперь повторяете его ошибку. 
Тенденции общественного развития меняются за века и тысячелетия, а не за годы. 
Пять столетий мы двигались в сторону расцвета науки. Нельзя вернуться к исходной 
точке за какие-то тридцать лет.
 — Тогда что же сейчас происходит? — спросил я с сарказмом.
 — Мы переживаем кратковременную реакцию на слишком быстрое развитие в 
«безумные десятилетия». Точно такая же реакция имела место в период 
романтизма — первый викторианский век — после слишком быстрой поступи 
восемнадцатого столетия — Века Разума.
 — Вы на самом деле так думаете? — Я был потрясен его верой в собственную 
правоту.
 — Конечно. События нашего времени — точная аналогия тех периодических 
«возрождений», которые случались в заштатных городишках Библейского Пояса* 
Америки столетие или около того назад. В течение недели обычно все клялись, что 
религия и добродетель воцарились навеки, а потом один за другим жители 
скатывались на привычные грешные пути, и дьявол снова собирал свою жатву.
 На самом деле признаки возврата к нормальной жизни есть уже сейчас. Лигу 
Праведных после смерти Элдриджа раздирает одна склока за другой. Появилось 
полдюжины ересей. Даже самые крайности, в которые ударяются власти, работают 
на нас: народ быстро устает от них.
 Тем и кончился наш спор — я, как всегда, потерпел поражение.
 Спустя месяц «Новый Прометей» был готов. Он был совсем не таким 
великолепным, как его предшественник, и следы вынужденной экономии были очень 
заметны, но мы гордились им — гордились и чувствовали себя триумфаторами.
 — Я попробую еще раз, ребята, — голос Хармана был хриплым, и маленький 
человечек весь вибрировал от счастья. — Может, я и не вернусь, но это мне 
безразлично. — Его глаза сияли предвкушением. — Я все-таки устремлюсь в космос, 
и мечта человечества осуществится. Я облечу Луну, я первым увижу ее обратную 
сторону! Ради этого стоит рискнуть.
 — Жаль, у вас, босс, не хватит топлива, чтобы сесть на Луне, — сказал я.
 — Какое это имеет значение! Потом ведь будут еще полеты, лучше 
подготовленные и лучше оснащенные.
 Ответом на это заявление был пессимистический шепот в группе, окружавшей 
Хармана, но он не обратил на это внимания.
 — Пока, — сказал Харман, — скоро увидимся, — и полез в корабль.
 Через пятнадцать минут мы пятеро сидели вокруг стола в гостиной, хмурясь и 
глядя в окно на выжженную землю там, где недавно находился «Новый Прометей».
 Симонофф высказал вслух мысль, преследовавшую каждого из нас:
 — Может быть, лучше, если он не вернется. Его здесь будет ждать не особенно 
теплая встреча. — Все мы печально согласились с этим.
 Какой глупостью кажется мне теперь, по прошествии трех десятилетий, это 
предсказание!
 То, что мне остается рассказать, я знаю лишь со слов других: я увиделся с 
Харманом только через месяц после того, как его полёт завершился благополучным 
приземлением.
 Прошло примерно тридцать шесть часов с момента старта, когда блестящий 
снаряд с воем пронесся над Вашингтоном и зарылся в мягкую грязь на берегу 
Потомака.
 Первые любопытные были на месте происшествия через пятнадцать минут, а еще 
через пятнадцать там появилась полиция — стало ясно, что снаряд представляет 
собой космический корабль. Люди смотрели с невольным почтением на усталого и 
измученного человека, который, шатаясь, выбрался из ракеты.
 В полной тишине он погрозил им кулаком и закричал:
 — Ну давайте повесьте меня, дурачье! Я долетел до Луны, и этот факт нельзя 
прикончить. Давайте, зовите агентов ФБНР! Может быть, они объявят мой полет 
незаконным и тем самым не состоявшимся? — Он засмеялся и неожиданно рухнул на 
землю.
 Кто-то закричал:
 — Его нужно отвезти в госпиталь! Ему плохо! Тело потерявшего сознание Хармана 
запихнули в полицейскую машину и увезли, а вокруг корабля была выставлена 
охрана.
 Правительственные чиновники обследовали корабль, прочли судовой журнал, 
познакомились с рисунками и фотографиями Луны, сделанными Харманом, и молча 
удалились. Толпа вокруг корабля все росла, слух о том, что человек Достиг Луны, 
быстро распространился.
 Как ни странно, это не вызвало возмущения. Люди были взволнованы и 
впечатлены, они шептались и бросали любопытные взгляды на тонкий серпик Луны, 
еле видный в ярких солнечных лучах. Толпа хранила молчание-молчание 
нерешительности.
 Попав в госпиталь, Харман назвал себя, и непостоянный мир начал сходить с ума 
от ликования. Даже сам Харман был безмерно изумлен тем, как быстро изменилось 
общественное мнение. Это казалось невероятным, и тем не менее действительно 
было так. Тайное недовольство, подогретое известием о героическом подвиге 
человека, боровшегося с враждебной судьбой, — именно такие события будоражили 
душу человеческую с начала времен — привело к тому, что взметнулась мощная 
антивикторианская волна. Элдридж был мертв, и не нашлось никого, чтобы занять 
его место.
 Вскоре после этого я навестил Хармана в госпитале. Он сидел в кровати, 
наполовину заваленный газетами, телеграммами и письмами. Улыбаясь, он кивнул 
мне и шепнул:
 — Ну вот, Клифф, маятник качнулся в другую сторону.
 
==================


Айзек Азимов. Молодость
Перевод Н. Щербиновской
--------------


1

 В окошко бросили горсть камней - и мальчишка завозился во сне.
Бросили еще раз - он проснулся.
 Сел в кровати, весь напрягшись. Тянулись секунды, а он все
осваивался со своим странным окружением. Конечно, это не его родной
дом. Он за городом. Здесь холоднее, чем в его краях, за окошком видна
зелень.
 - Тощий!
 Его окликнули хриплым, встревоженным шепотом, и мальчишка дернулся
к окну.
 На самом деле у него было совсем другое имя, но его новый друг, с
которым он познакомился накануне, едва взглянул на худощавую фигурку,
сказал: "Ты - Тощий". И добавил: "А я - Рыжий".
 На самом деле его тоже звали совсем иначе, но это имечко явно шло к
нему.
 Тощий крикнул:
 - Эй, Рыжий! - и радостно замахал ему, стряхивая с себя остатки
сна.
 Рыжий продолжал все тем же хриплым шепотом:
 - Тихо, ты! Хочешь всех перебудить?
 Тощий вдруг заметил, что солнце едва поднялось над низкими
восточными холмами, что тени еще длинные и размытые, а на траве роса.
Он сказал уже тише:
 - Чего тебе?
 Рыжий махнул рукой - выходи на улицу.
 Тощий быстро оделся и умылся - то есть быстренько брызнул на себя
чуть тепловатой водичкой; она высохла, пока он бежал к выходу, а потом
кожа опять стала влажной, на этот раз уже из-за росы.
 Рыжий сказал:
 - Давай потише. Если проснется ма, или па, или твой па, или еще
кто, уж тут начнется: "Сейчас же марш домой, а то будешь бегать по
росе - простудишься и умрешь".
 Он так точно передал интонацию, что Тощий расхохотался и подумал,
что, пожалуй, во всем свете нет такого занятного парня, как Рыжий.
 - Ты что, каждый день сюда приходишь, вот как сейчас, а, Рыжий? -
спросил он с интересом. - В такую рань, да? Когда весь мир будто
принадлежит только тебе, ведь верно, Рыжий? И никого вокруг, и все так
здорово. - Он ощутил прилив гордости оттого, что его допустили в этот
таинственный мир.
 Рыжий искоса взглянул на него и небрежно бросил:
 - Я уже давно не сплю. Ты ничего не слышал ночью?
 - А что?
 - Да гром.
 - А разве была гроза? - Тощий очень удивился. Он обычно не мог
спать во время грозы.
 - Да нет. Но гром был. Я сам слышал, подошел к окну, гляжу, а
дождя-то нет. Только звезды и небо такое бледное. Понимаешь?
 Тощий никогда не видел такого неба, но кивнул.
 Они шли по траве вдоль бетонки, которая сбегала вниз, деля надвое
окрестные просторы, и исчезала вдали между холмами. Дорога была такая
древняя, что даже отец Рыжего не мог сказать сыну, когда ее построили.
И все же на ней не было ни трещинки, ни выбоины.
 - Ты умеешь хранить тайну? - спросил Рыжий.
 - Конечно. А что за тайна?
 - Ну просто тайна. Может, я скажу, а может, и нет. Я еще и сам не
знаю. - Рыжий на ходу сломал длинный гибкий стебель папоротника,
аккуратно очистил его от листочков и взмахнул им, как хлыстом. Вмиг он
словно очутился на лихом скакуне, который встает на дыбы и грызет
удила, сдерживаемый железной волей наездника. Но вот усталость взяла
свое, он отбросил хлыст и загнал своего коня в самый дальний закоулок
воображаемого мира - авось еще пригодится.
 - Сюда приедет цирк, - сказал он.
 - Ну какая же это тайна? Я уже давно знаю. Мне об этом папа сказал
еще до того, как мы приехали.
 - Да нет, тайна - это другое. Уж эта тайна что надо. Ты хоть раз
бывал в цирке?
 - Ясное дело.
 - Ну и как, понравилось?
 - Больше всего на свете.
 Рыжий краешком глаза наблюдал за ним.
 - Ну а тебе никогда не приходило в голову там остаться? То есть, я
хочу сказать, навсегда.
 Тощий пораскинул умом.
 - Пожалуй, нет. Я хочу быть астрономом, как папа. По-моему, и он
этого хочет.
 - Хи! Астроном! - фыркнул Рыжий.
 Тощий почувствовал, как перед его носом захлопнулись двери в новый,
таинственный мир, и астрономия стала тоской зеленой.
 Он сказал примирительно:
 - Цирк - это, должно быть, занятнее.
 - Ну а если тебе можно было бы поступить в парк прямо сейчас? Что
бы ты сделал?
 - Я... Я...
 - Ну вот. - Рыжий презрительно усмехнулся.
 Тощий обиделся.
 - Ну и поступлю.
 - Давай!
 - Испытай меня!
 Рыжий быстро повернулся к нему, взволнованный, весь как натянутая
струна.
 - Ты правда так думаешь? Хочешь со мной, да?
 - Как это?
 - Понимаешь, я все устроил, нас возьмут. А то, глядишь,
когда-нибудь мы и сами откроем цирк. Мы будем самыми потрясными
циркачами на свете. Это если ты пойдешь со мной. А не то... А не то я
и сам справлюсь.
 Новый мир был необыкновенным и волшебным, и Тощий ответил:
 - Заметано, Рыжий! Я с тобой! Что ты затеял? Скажи мне все как
есть.
 - Догадайся, Кто в цирке всех главней?
 Тощий отчаянно соображал. Он хотел попасть в точку. Наконец он
сказал:
 - Акробаты?
 - О господи! Да я бы палец о палец не ударил, чтобы увидеть
акробатов!
 - Тогда не знаю.
 - Звери, вот кто! Какие номера самые интересные? Где больше всего
народу? Даже в самых лучших цирках самые лучшие номера - это которые
со зверями.
 - Ты так думаешь?
 - Все до единого так думают. Спроси кого хочешь. Так вот, сегодня
утром я нашел зверьков. Двух зверьков.
 - Ты их поймал?
 - Еще бы. Это и есть моя тайна. Ты не протрепешься?
 - Что за вопрос!
 - Ладно. Я запер их в амбаре. Хочешь посмотреть?
 Они были почти рядом с амбаром, невдалеке чернела его большая,
настежь распахнутая дверь. Черным-черно. Они все время шли к этому
амбару. Тощий остановился. Он старался не выдать волнения.
 - А они большие?
 - Да разве бы я их обдурил, если б они были большие? Они тебе
ничего не сделают. Я посадил их в клетку.
 Они уже вошли в амбар, и Тощий увидел большую клетку, висевшую на
крюке под крышей и накрытую грубым брезентом.
 Рыжий сказал:
 - У нас здесь обычно живет птичка или еще кто-нибудь. Главное, им
отсюда не выбраться. Полезли на чердак.
 Они вскарабкались по деревянной лестнице, и Рыжий подтянул клетку к
себе.
 Тощий ткнул пальцем в брезент:
 - А здесь, кажется, дырка.
 Рыжий нахмурился:
 - Откуда она взялась?
 Он приподнял брезент, заглянул внутрь и с облегчением произнес:
 - Они там!
 - Брезент вроде бы обгорел, - с беспокойством заметил Тощий.
 - Ну, ты как - хочешь смотреть или нет?
 Тощий неуверенно кивнул. В конце концов он не был убежден, что
хочет. А вдруг они...
 Но Рыжий сбросил брезент. Вот они. Двое, как он и говорил.
 Маленькие и противные на вид. Как только брезент убрали, зверьки
кинулись к ребятам. Рыжий осторожно ткнул их пальцем.
 - Берегись! - крикнул Тощий.
 - Они не тронут, - бросил Рыжий. - Ты когда-нибудь видел таких?
 - Нет.
 - Представляешь, как в цирке все за них ухватятся?
 - А если они слишком маленькие для цирка, что тогда?
 Рыжий разозлился. Он отпустил клетку, и та начала раскачиваться
словно маятник.
 - Идешь на попятную?
 - Вовсе нет. Я только...
 - Не беспокойся, не такие уж они маленькие. Меня-то сейчас
беспокоит только одно.
 - Что?
 - Ведь я должен продержать их в клетке, пока не приедет цирк,
верно? Так вот, мне нужно узнать, что они едят.
 А клетка все раскачивалась, и маленькие пойманные зверьки цеплялись
за прутья, делая ребятам какие-то знаки, странные и быстрые, будто эти
существа были разумными.


2

 Астроном вошел в столовую при полном параде. Он ощущал себя гостем.
 - А где молодежь? - спросил он. - Моего сына нет дома.
 Промышленник улыбнулся:
 - Они уже давно гуляют. Но женщины заставили их позавтракать, так
что не беспокойтесь. Известное дело - молодость!
 "Молодость"! Казалось, это слово заставило Астронома задуматься.
 Завтракали в молчании. Только один раз Промышленник бросил:
 - Вы и вправду считаете, что они придут?
 - Придут, - отвечал Астроном.
 И все.
 После завтрака Промышленник сказал:
 - Вы уж меня извините. Хоть убей, не пойму, зачем вам выкидывать
такие трюки? Вы действительно с ними говорили?
 - Так же, как сейчас с вами. Только телепатически. Они умеют
передавать мысли на расстояние.
 - Я понял это из вашего письма. Но как они передают мысли,
интересно выяснить.
 - Ну, этого я не знаю. Конечно, я их спросил, но не добился четкого
ответа. Впрочем, возможно, я чего-то не разобрал. Для этого нужно
какое-то устройство, проецирующее мысли, и, что особенно важно,
необыкновенная сосредоточенность как индуктора, гак и перципиента. До
меня не сразу дошло, что они пытаются передать мне мысль. Может быть,
телепатия - одно из научных достижений, которым они с нами поделятся.
 - Может быть, - ответил Промышленник. - Но подумайте о том, как это
открытие может изменить нашу общественную жизнь. Передатчик мыслей!
 - А почему бы и нет? Перемены для нас полезны.
 - Не думаю.
 - Перемены нежелательны только для старости, - сказал Астроном. - А
ведь расы могут стариться так же, как и люди.
 Промышленник указал на окно.
 - Видите эту дорогу? Ее построили давным-давно. Сумели бы мы теперь
построить такую? Сомневаюсь. Когда прокладывали эту дорогу, раса была
молодой.
 - Тогда? Да! По крайней мере, новое не внушало им страха.
 - Лучше бы оно внушало! Что же сталось с нашими предками? Они
уничтожены, доктор! Что хорошего в Молодости и в Новом? Мы сейчас
живем лучше. В мире больше нет войн, мы медленно продвигаемся вперед.
Они это доказали, те, кто построил эту дорогу... Как мы условились, я
поговорю с вашими гостями, если они приедут. Но мне кажется, я только
попрошу их уехать.
 - Слушайте! Прежде чем вам написать, я изучил ваше экономическое
положение.
 - И установили, что я платежеспособен? - улыбаясь, перебил его
Промышленник.
 - Ну да. О, я вижу, вы шутите? А впрочем, может, в вашей шутке есть
доля правды. Ваша платежеспособность ведь ниже, чем у вашего отца, а у
него была ниже, чем у вашего деда. Ваш сын, возможно, будет вообще
неплатежеспособным. С каждым годом планете все труднее поддерживать
производство на существующем уровне, хотя это крайне низкий уровень по
сравнению с тем, который бьет раньше. Мы возвратимся к натуральному
хозяйству, а потом что? Опять в пещеры?
 - А если обогатить расу новыми техническими знаниями, то все
изменится?
 - Дело не только в знаниях. Здесь важнее эффект от самих изменений,
от расширения горизонтов. Послушайте, сударь, я обратился к вам не
только потому, что вы богаты и имеете влияние на правительственные
круги, а потому, что у вас необычная для наших дней репутация: вы
человек, который может порвать с традициями. Наши соотечественники
будут противиться новшествам, а вы знаете, как на них воздействовать,
как добиться того...
 - Чтобы возродить молодость нашей расы?
 - Да.
 - Скажите мне, - поинтересовался Промышленник, - что хотят эти
друзья из космоса в обмен на свои достижения?
 Астроном колебался, затем признался.
 - Я буду с вами откровенен. Они прибыли с планеты, обладающей
большей, чем наша, массой. Наша богаче легкими элементами.
 - Им нужен магний, алюминий?
 - Нет. Углерод и водород. Им нужны уголь и нефть.
 - В самом деле?!
 Астроном торопливо вставил:
 - Вы хотите спросить, зачем существам, которые освоили космические
полеты, а следовательно, овладели атомной энергией, уголь и нефть? Я
не могу ответить на этот вопрос.
 Промышленник улыбнулся.
 - Зато я могу. Вот вам лучшее подтверждение правдивости ваших же
слов. На первый взгляд может показаться, что при атомной энергии уголь
и нефть не нужны. Однако они не только сырье для производства энергии,
они всегда будут основным сырьем для всех отраслей органической химии.
Пластмассы, красители, медикаменты, растворители. Промышленность не
может обойтись без них даже в атомный век. Но я бы сказал, что, хоть
уголь и нефть недорогая плата за мучения и заботы молодой расы, все же
эти уголь и нефть обойдутся нам очень дорого, если мы не получим
ничего взамен.
 Астроном вздохнул:
 - А вон и наши мальчики.
 В открытое окно видно было, как они стоят на лугу и оживленно
разговаривают. Сын Промышленника сделал властный жест, сын Астронома
кивнул и побежал к дому.
 - Вот она, молодость, о которой вы говорили. У нашей расы столько
же молодых, сколько было всегда, - заметил Промышленник.
 - Да. Но мы делаем все, чтоб они быстро состарились.
 Тощий вбежал в комнату, дверь громко хлопнула за ним.
 - Что случилось? - недовольно проворчал Астроном.
 Тощий удивленно поднял глаза и остановился.
 - Извините. А я и не знал, что здесь кто-то есть. Простите, что я
вам помещал. - Он старательно подбирал самые вежливые выражения.
 - Да ничего, все в порядке, - сказал Промышленник.
 Но Астроном заметил:
 - Даже если ты входишь в пустую комнату, не обязательно хлопать
дверью.
 - Ерунда, - запротестовал Промышленник. - Парнишка не сделал ничего
плохого. Вы его браните просто за то, что он молод. И это вы, с вашими
взглядами! Подойди-ка сюда, парень! - обратился он к Тощему.
 Тощий медленно приблизился.
 - Как тебе здесь нравится?
 - Очень, сэр, благодарю вас.
 - Показал ли тебе мой сын наше поместье?
 - Да, сэр. Рыжий, то есть...
 - Ничего, ничего. Называй его Рыжим. Я его сам так зову. А теперь
скажи, чем вы сейчас занимаетесь?
 Тощий отвернулся:
 - Мы... мы проводим исследования, сэр.
 Промышленник повернулся к Астроному.
 - Вот вам юношеская любознательность и жажда приключений. Наша раса
еще не утратила этих свойств.
 - Сэр? - спросил Тощий.
 - Да, парень.
 Мальчишка помолчал, пытаясь понять, о чем речь, потом сказал:
 - Рыжий велел мне принести что-нибудь вкусненькое, но я не очень
понял что. Вот я и не хотел говорить.
 - Ну что ж, спроси кухарку. У нее найдется что-нибудь вкусненькое
для таких юнцов, как вы.
 - Сразу видно, что сын мой воспитывался в городе, - сказал
Астроном.
 - Ну что вы, это не страшно, - возразил Промышленник.
 - О нет, сэр. Это не для нас, а для зверьков.
 - Для зверьков?
 - Да, сэр. Что едят звери?
 - А что это за звери, парень?
 - Они маленькие, сэр.
 - Тогда попробуйте дать им листья или траву, а если они не станут
есть, может, им понравятся орехи или ягоды.
 - Благодарю вас, сэр.
 Тощий выбежал из комнаты, но на этот раз осторожно закрыл за собой
дверь.
 - Вы думаете, они поймали зверьков живьем? - спросил Астроном. Он
был явно встревожен.
 - Ну, это дело обычное. В моем поместье охота запрещена, и все
животные стали ручными, здесь много грызунов и мелкой живности. Рыжий
то и дело таскает домов всяких тварей. Только ненадолго они его
занимают.
 Он посмотрел на стенные часы:
 - Ваши друзья уже должны прибыть, как вы думаете?


3

 Качка прекратилась. Стало темно. Воздух чужой планеты не подходил
для Исследователя. Атмосфера была густой, как суп, и он не мог глубоко
вздохнуть. И даже если...
 Внезапно испугавшись одиночества, он потянулся и потрогал теплого
Торговца. Очевидно, тот спал: он тяжело дышал, время от времени дрожь
пробегала по телу. Исследователь решил не будить его. Это все равно ни
к чему. Спасения не будет, это ясно. Это расплата за высокие барыши,
которые приносила неограниченная конкуренция. Торговец, открывший
новую планету, получал монополию на торговлю с ней в течение десяти
лет. Он мог торговать в одиночку или, что более вероятно, продать это
право всем желающим на жестких условиях. Из-за этого поиски новых
планет велись под большим секретом и как можно дальше от обычных
торговых путей. У них не было почти никакой надежды на то, что хоть
один корабль окажется в пределах их субэфирной связи, разве что
произойдет невероятное. Даже если бы они были в своем корабле, а не в
этой... этой... клетке.
 Исследователь схватился за толстые прутья. Даже если уничтожить
прутья - а это нетрудно сделать, - им не спрыгнуть - слишком высоко.
 Все шло из рук вон плохо. Еще до этого приземления они дважды
приземлялись на корабле-разведчике, установили контакт с местными
жителями, чудовищно большими, но кроткими и доброжелательными
существами. Лучшего рынка и желать нельзя. Очевидно, когда-то у них
была высокоразвитая промышленность, но они не сумели избежать
нежелательных последствий.
 Эта планета поражала своими размерами. Особенно удивлялся Торговец.
Он уже знал, какая она огромная, и все же, подойдя к ней на расстояние
двух световых секунд и взглянув на экран обзора, пробормотал:
"Невероятно!".
 - О! Бывают планеты и больше этой, - невозмутимо сказал
Исследователь. Чрезмерная восторженность не к лицу Исследователю.
 - Заселена?
 - Да.
 - Ого, вашу планету можно утопить вон в том большом океане.
 Исследователь улыбнулся. Это был деликатный намек на его родину -
планету Арктур, по размерам уступавшую большинству планет. Он сказал:
 - Не совсем так.
 - И здешние жители такие же большие, как и их мир? - спросил
Торговец.
 Казалось, такая перспектива не слишком радовала его.
 - Почти в десять раз больше нас.
 - А вы уверены, что они настроены дружелюбно?
 - Трудно сказать. Дружба между чуждыми культурами - дело неверное.
Но мне кажется, жители этой планеты не опасны.
 Тут Исследователь услышал мощный рев двигателей.
 - Что-то мы слишком быстро снижаемся, - нахмурился он.
 Начали обсуждать, не опасно ли садиться на несколько часов раньше
расчетного времени. Планета, к которой они приближались, была огромна
для кислородно-водяного мира. Гравитационный потенциал был высок, а
бортовой компьютер не давал информации о траектории при посадке в
зависимости от гравитационного потенциала. Значит, Пилоту придется
выполнять посадку вручную.
 Торговец потребовал немедленно произвести посадку, но почувствовал,
что это требование нужно аргументировать. Он сердито сказал
Исследователю:
 - Вы думаете, что Пилот не знает своего дела? Ведь он уже два раза
справлялся с посадкой!
 Да, подумал Исследователь, на корабле-разведчике, а не на этой
неуклюжей грузовой посудине. Вслух он не сказал ничего, только глядел
на локатор обзора. Они спускались слишком быстро. Сомнений не
оставалось. Слишком быстро.
 - Что вы молчите? - с раздражением спросил Торговец.
 - Ну если уж вам так хочется, чтобы я говорил, я бы посоветовал вам
пристегнуть ремни и помочь мне наладить катапультирующее устройство.
 Пилот вступил в схватку со стихией. Он не был новичком. Корабль,
объятый пламенем, со свистом рассекал слои атмосферы, необычно плотные
даже для гравитационного потенциала этой планеты. Но, несмотря ни на
что, до последнего момента казалось, что Пилот справится с кораблем.
 Он даже придерживался заданного курса на определенную точку
северного континента, следуя расчетной траектории. Если бы счастье им
улыбнулось, их посадку вечно приводили бы как пример героического и
мастерского управления в безнадежных условиях. Но когда победа была
уже рядом, Пилот не выдержал физического и нервного напряжения и чуть
сильнее нажал рычаг управления. Корабль, который почти выровнялся,
опять камнем пошел вниз.
 Уже не было времени исправлять ошибку. До поверхности планеты
оставалось ничтожное расстояние. Пилот не покинул кабины, он думал
только о том, как бы уменьшить силу удара при падении, как бы
сохранить корабль. Пока корабль бешено пробивался сквозь плотные слои
атмосферы, удалось включить несколько катапультирующих устройств, и
только одно - вовремя.
 Когда Исследователь очнулся и поднялся на ноги, он был почти
уверен, что, кроме него и Торговца, больше никто не уцелел. А
возможно, остался в живых только он. Его паритель сгорел на такой
высоте, что падение его оглушило. Может, Торговцу повезло еще меньше.
 Его окружала густая, жесткая трава, и вдали виднелись деревья, по
виду напоминавшие деревья его родного Арктура, только они свободно
разместились бы под их нижними ветвями.
 Он крикнул. Его голос глухо прозвучал в плотном воздухе. Торговец
ответил. Исследователь бросился на голос, с трудом продираясь сквозь
жесткие заросли, преграждавшие путь.
 - Вы ранены? - спросил он.
 Торговец сморщился от боли.
 - Я что-то растянул, мне трудно ходить.
 Исследователь осторожно ощупал его.
 - Не думаю, что это перелом. Вы должны идти, несмотря на боль.
 - Нельзя ли сначала отдохнуть?
 - Прежде всего поищем корабль. Если он не поврежден или если его
можно отремонтировать, тогда живем. Если нет, то наше дело плохо.
 - Минуточку. Дайте мне отдышаться.
 Исследователь и сам был рад этой передышке. Торговец уже закрыл
глаза. Исследователь тоже.
 Услышав звук шагов, он открыл глаза. "Никогда не спите на чужой
планете", - мелькнула в его голове запоздалая мысль.
 Торговец проснулся, и его вопль был полон ужаса.
 Исследователь крикнул ему:
 - Всего лишь туземец! Он вас не тронет!
 Но тут гигант наклонился, схватил их и прижал к своему уродливому
телу.
 Торговец отчаянно сопротивлялся, и, конечно, напрасно.
 - Неужели вы не можете поговорить с ним? - взвыл он.
 Исследователь только покачал головой.
 - Мой проектор на него не действует. Он не будет слушать.
 - Тогда взорвите его. Взорвите его к чертям!
 - Это невозможно.
 Он чуть не добавил "идиот". Исследователь старался сохранять
самообладание.
 - Но почему? - кричал Торговец. - Ведь вы можете дотянуться до
своего взрывателя. Я его ясно вижу. Не бойтесь упасть!
 - Все намного сложнее! Если убить чудовище, вы никогда не сможете
торговать с этой планетой. Вам даже не удастся взлететь с нее. Вы,
вероятно, не доживете до вечера.
 - Но почему? Почему?
 - Потому что это молодой представитель вида. Вы должны знать, что
происходит, если торговец убивает детеныша, даже случайно. И кроме
того, если мы попали туда, куда хотели, то мы находимся во владениях
могущественного аборигена. А это может быть один из его выводка.
 Так они попали в тюрьму. Они осторожно выжгли кусочек толстого
плотного материала, которым была накрыта клетка, и им стало ясно, что
прыгнуть с такой высоты означало бы наверняка разбиться.
 И вот еще раз клетка закачалась и, описав дугу, замерла. Торговец
скатился в нижний угол и ощетинился. Покрывало приподнялось, хлынул
свет. У клетки стояли два молодых туземца. "Внешне они мало чем
отличаются от взрослых экземпляров, - подумал Исследователь, - хотя,
конечно, поменьше ростом".
 Меж прутьев просунули пучок зеленых стебельков, похожих на камыш,
они приятно пахли, но на них были комочки земли.
 Торговец отшатнулся и хрипло сказал:
 - Что это они делают?
 - По-моему, пытаются нас кормить. По крайней мере, это что-то вроде
здешней травы.
 Покрывало задернули и клетку отпустили. Она опять покачалась вместе
с пучком стеблей между прутьев.


4

 При звуке шагов Тощий вздрогнул и засветился радостью, когда
оказалось, что это всего лишь Рыжий.
 - Вокруг никого. Я все глаза проглядел, это уж точно, - сказал он.
 - Шш... Ну-ка посмотри, - ответил Рыжий. Возьми и сунь в клетку.
Мне пришлось сбегать домой.
 - А что это? - Тощий неохотно протянул руку.
 - Фарш. Ты что, никогда не видел фарша? Зачем же я посылал тебя
домой? Ты должен был принести его, а не эту дурацкую траву.
 Тощего обидел его тон.
 - Откуда я знал, что они не едят траву? И потом фарш таким не
бывает. Он бывает в целлофане, и он не такого цвета.
 - Так то в городе. А здесь мы сами готовим фарш, и он всегда такого
цвета, пока его не пожаришь.
 - Так ты говоришь, он сырой? - Тощий быстро отодвинулся.
 Рыжий возмутился.
 - Уж не думаешь ли ты, что животные едят приготовленную пищу? Ну-ка
бери, оно тебя не съест. Я тебе говорю, у нас времени в обрез.
 - Почему? Что делается в доме?
 - Не знаю. Мой отец ходит с твоим отцом. Может, они ищут меня.
Может быть, кухарка сказала им, что я взял мясо. Во всяком случае,
нельзя, чтобы они нашли нас здесь.
 - Ты без спроса взял мясо у кухарки?
 - У этого краба-то? Конечно. Она и капли воды мне не даст без
разрешения отца. Ну же, бери!
 Тощий взял большой комок фарша, хотя при этом у него по коже
побежали мурашки. Он повернулся к амбару, а Рыжий быстро побежал к
дому.
 Приблизившись к взрослым, Рыжий замедлил шаг, несколько раз глубоко
вздохнул, чтобы установить дыхание, а затем сделал вид, что беззаботно
прогуливается.
 - Здорово, пап. Хелло, сэр, - поздоровался он.
 - Стой-ка, Рыжий, у меня к тебе вопрос, - сказал отец.
 Рыжий повернулся к нему с безразличным видом:
 - Да, пап?
 - Мама сказала, что ты сегодня очень рано встал.
 - Не очень, пап. Незадолго до завтрака.
 - Ты говорил, тебя что-то разбудило сегодня ночью?
 Рыжий помедлил с ответом. Потом признался:
 - Да, сэр.
 - Что тебя разбудило?
 Рыжий не заметил в вопросе никакого подвоха. Он сказал:
 - Не знаю, пап. Сперва было что-то вроде грома, а потом что-то
вроде упало.
 - Не можешь сказать, откуда доносились звуки?
 - Вроде из-за холма.
 Это была правда, да к тому же очень ему на руку, потому что холм
был в противоположной стороне от амбара.
 Промышленник взглянул на своего гостя:
 - Не прогуляться ли нам к холму, а?
 - Я готов, - ответил Астроном.
 Рыжий посмотрел им вслед; повернувшись, он увидел Тощего, который
выглядывал из-за кустов шиповника.
 - Иди сюда! - помахал ему Рыжий.
 Тощий вышел из-за кустов.
 - Они сказали что-нибудь про мясо?
 - Нет. По-моему, они ничего не знают. Они пошли к холму.
 - Для чего?
 - Почем я знаю! Они расспрашивали меня о громе, который я слышал.
Послушай, зверьки съели мясо?
 - Хм, - осторожно произнес Тощий, - они его рассматривали и как бы
принюхивались.
 - Ладно, - сказал Рыжий. - Я думаю, они его съедят. Господи, должны
же они хоть что-то есть. Давай пойдем к холму, посмотрим, что
собираются делать наши родители.
 - А как же зверьки?
 - Не беспокойся, все в порядке. Нельзя же все время сидеть с ними.
Ты им дал воды?
 - Конечно. Они напились.
 - Вот видишь. Пошли. Заглянем к ним после полдника. Вот что я тебе
скажу. Мы им принесем фруктов. Кто же отказывается от фруктов?
 И они побежали вверх по склону. Рыжий, как всегда, впереди.


5

 - Вы думаете, это был гул корабля при посадке? - спросил Астроном.
 - А вам как кажется?
 - Если это так, вероятно, все погибли.
 - А может быть, и нет, - нахмурился Промышленник.
 - Но если они приземлились и не погибли, то где же они?
 - Надо подумать.
 Он все еще хмурился.
 - Я вас не понимаю, - заметил Астроном.
 - А если они враждебно настроены?
 - О нет! Я говорил с ними, они...
 - Вы с ними говорили! Положим, это рекогносцировка. А что будет
дальше? Вторжение?
 - Но у них только один корабль, сэр!
 - Это они так говорят. А у них за спиной может быть целый флот.
 - Я уже говорил вам об их размерах. Они...
 - Неважно, какие там у них размеры, если их оружие превосходит
наше.
 - Я не подумал об этом.
 - А меня это с самого начала беспокоило, - продолжал Промышленник.
- Вот почему, получив ваше письмо, я согласился встретиться с ними. Не
для того, чтобы идти на какие-то неприемлемые для нас предложения по
торговле, а для того, чтобы узнать их истинные цели. Я не предполагал,
что они будут избегать встречи.
 Вдруг он осмотрелся и спросил:
 - Куда же мы забрели? По-моему, ничего из наших поисков не
получится.
 Но Астроном, шедший немного впереди, хрипло проговорил:
 - Нет, сэр. Посмотрите сюда!


6

 Рыжий и Тощий тайно следовали за старшими. Им помогало то, что отцы
были взволнованы и поглощены разговором. Они не могли толком
рассмотреть объект своих поисков - мешали заросли, в которых
приходилось скрываться.
 - Ну и ну! Ты только посмотри на эту штуку! Сияет, как серебро! -
сказал Рыжий.
 Но особенно взволнован был Тощий. Он вцепился в товарища.
 - Я знаю, что это такое. Это космический корабль. Верно, из-за
этого мой отец и приехал сюда. Он один из самых известных астрономов в
мире, и твой отец пригласил его, когда космический корабль приземлился
в ваших краях.
 - Что ты болтаешь? Да мой отец понятия не имел о том, что это за
штука. Он пришел сюда только потому, что я слышал раскат грома. И,
кроме того, космических кораблей не существует.
 - Нет, существуют. Ну-ка взгляни: посмотри на эти круглые штуки.
Это дюзы. А вон ракетные двигатели.
 - Откуда ты все это знаешь?
 Тощий вспыхнул:
 - Я читал об этом. У моего отца есть книга. Старые книги.
 - Хм. Все выдумываешь.
 - Ничего не выдумываю: мой отец преподает в университете, ему
нельзя без книг. Это же его работа.
 Он уже говорил на высоких нотах, и Рыжему пришлось одернуть его.
 - Хочешь, чтоб нас услышали? - с негодованием прошептал он.
 - Ладно, а все же это космический корабль!
 - Послушай, Тощий, ты думаешь, что это корабль из другого мира?
 - Должно быть. Посмотри, как мой отец осматривает его. Он бы так не
интересовался, если бы это было что-нибудь другое.
 - Другие миры! А где они, эти другие миры?
 - Везде. Возьми, например, планеты. Некоторые из них такие же миры,
как наш. А может, и у других звезд тоже есть планеты. Наверное, планет
триллионы.
 Рыжий чувствовал себя уничтоженным и поверженным. Он пробормотал:
 - Ты сошел с ума!
 - Хорошо же. Я тебе покажу.
 - Эй, ты куда?
 - Спрошу отца. Надеюсь, ему-то ты поверишь, что профессор
астрономии знает...
 Он поднялся во весь рост.
 - Эй! Ты что хочешь, чтобы они нас увидели? - сказал Рыжий. - Они
же не догадываются, что мы здесь. Хочешь, чтобы лезли к нам с
расспросами и узнали про зверьков?
 - А мне плевать! Ты сказал, что я сумасшедший...
 - Эх ты, ябеда! Ты же обещал, что никому не проговоришься!
 - Я и не собираюсь проговариваться. Но если они сейчас все узнают,
сам будешь виноват - ведь это ты начал спорить, ты сказал, что я
сумасшедший.
 - Беру свои слова обратно, - буркнул Рыжий.
 - Ну тогда ладно.
 Тощий был немного разочарован. Он хотел подойти поближе к
космическому кораблю, но не мог нарушить клятву.
 - Больно уж он мал для космического корабля, - сказал Рыжий.
 - Конечно, потому что это, наверное, разведчик.
 - Держу пари, отцу не удастся даже заглянуть в эту штуковину.
 Тощий считал это слабым местом и в собственных рассуждениях и
поэтому промолчал.
 Рыжий поднялся на ноги, ему явно надоело приключение.
 - Знаешь, давай уйдем отсюда. У нас свои дела, не пялиться же целый
день на какой-то там старый космический корабль. Нам надо заняться
зверьками, если мы хотим стать циркачами. Это для циркачей самое
первое дело. Они должны заботиться о животных. Вот я и собираюсь это
сделать, - с добродетельным видом закончил он.
 - Ну что ты, Рыжий? У них там полно мяса. Давай подождем, - сказал
Тощий.
 - А что ждать? И потом мой отец и твой отец собираются уходить, и
уже пора полдничать. И вообще, Тощий, мы не должны вызывать
подозрений, а то они начнут расспрашивать. Неужели ты никогда не читал
детективов? Если ты затеял большое дело и не хочешь, чтобы тебя
поймали, главное - действовать как обычно. Тогда никто ничего не
заподозрит. Это первая заповедь...
 - Ну ладно.
 Тощий неохотно поднялся. В этот момент затея с цирком показалась
ему нестоящей и старомодной по сравнению с блистательной карьерой
астронома, и он недоумевал, как он мог связаться с глупыми прожектами
Рыжего.
 Они пошли вниз до склону. Тощий, как всегда, позади.


7

 - Что меня поражает, так это качество работы, - сказал
Промышленник. - Никогда не видывал такой конструкции.
 - Ну и что с того? - отрезал Астроном. - Ведь никого из них не
осталось. Второго корабля не будет. Они обнаружили жизнь на нашей
планете случайно.
 - Да, тут была авария, это ясно.
 - Корабль почти не поврежден. Его можно было бы отремонтировать,
если бы хоть один из путешественников уцелел.
 - Если они уцелели, все равно о торговых отношениях и думать не
приходится. Очень уж они непохожи на нас. Неудобств много будет. Так
или иначе, все кончено.
 Они вошли в дом, и Промышленник спросил жену:
 - Полдник уже готов, дорогая?
 - Да нет. Видишь ли... - Она в нерешительности посмотрела на
Астронома.
 - Что случилось? - спросил Промышленник. - Что же ты молчишь?
Думаю, наш гость простит нас.
 - Умоляю, не обращайте на меня внимания, - пробормотал Астроном. Он
незаметно отошел в дальний угол комнаты.
 - Видишь ли, дорогой, кухарка очень расстроена, - торопливо, низким
голосом проговорила его жена. - Я утешала ее все утро и, честное
слово, не знаю, зачем Рыжий сделал это.
 - Что он натворил?
 - Он взял почти весь фарш, - сказала она.
 - И съел его?
 - Ну, надеюсь, что нет. Ведь он сырой.
 - Тогда зачем он ему понадобился?
 - Представления не имею. Я видела Рыжего только за завтраком.
Кухарка в ярости. Она заметила, как он удирал из кухни, и в чаше почти
не осталось фарша. А фарш предназначался для полдника. Ты же знаешь
кухарку. Ей пришлось готовить что-то другое, а это значит, что теперь
целую неделю от нее покоя не будет. Поговори с Рыжим, дорогой, и пусть
он больше носа не показывает на кухню. И не мешало бы ему извиниться
перед кухаркой.
 - Только этого не хватало! Она служит у нас, и если мы не жалуемся
на изменения в меню, ей-то что?
 - Но ей приходится выполнять двойную работу. Она уже поговаривает
об уходе. А попробуй-ка сейчас найти хорошую кухарку. Помнишь, какая у
нас была до нее?
 Это был сильный довод.
 - Видимо, ты права, - сказал Промышленник. - Я поговорю с ним, как
только он придет.
 - Да вот он.
 Рыжий весело вошел в дом со словами:
 - Кажется, пора полдничать. - Он взглянул на отца, потом на мать, и
в нем мгновенно проснулись подозрения. - Пойду сначала помоюсь, -
сказал он и направился к другой двери.
 - Минуту, сынок, - остановил его Промышленник.
 - Сэр?
 - Где твой маленький друг?
 - Да где-то рядом, - беспечно ответил Рыжий. - Мы вроде вместе
гуляли, потом я оглянулся, а его нет. - Это было правдой, и Рыжий
почувствовал под собою твердую почву. - Я ему сказал, что пора
полдничать, говорю: по-моему, пора полдничать; говорю: надо
возвращаться домой; а он говорит: да. Я и пошел, а потом, когда я был
уже около ручья, оглядываюсь, а...
 Астроном прервал это словоизлияние, оторвавшись от журнала, который
он перелистывал:
 - Я нисколько не беспокоюсь о моем юнце. У него есть голова на
плечах. Не ждите его к столу.
 - Все равно полдник еще не готов, доктор. - Промышленник опять
повернулся к сыну. - И откровенно говоря, потому, сынок, что кухарка
кое-чего недосчиталась. Тебе нечего сказать?
 - Сэр?
 - Как это ни противно, но придется объясниться начистоту! Зачем ты
взял фарш?
 - Фарш?
 - Да, фарш.
 - Ну, я был немного... - начал было Рыжий.
 - Голоден? - подсказал отец. - И тебе захотелось сырого мяса?
 - Нет, сэр. Оно мне было вроде бы нужно.
 - Для чего именно?
 Рыжий молчал с жалким видом.
 Но тут опять вмешался Астроном:
 - Если вы позволите вставить словечко, я вам напомню, что как раз
после завтрака мой сын зашел и спросил, что едят животные.
 - О, вы правы! Какой же я дурак, что забыл об этом! Послушай,
Рыжий, ты взял мясо для твоего ручного зверька?
 Рыжий с трудом подавил негодование.
 - Так вы хотите сказать, что Тощий заходил сюда и наябедничал, что
у меня есть зверьки? Он пришел к вам и проболтался, да? Он сказал, что
у меня есть зверьки?
 - Нет. Он этого не говорил, а просто спросил, чем питаются
животные. Вот и все. И вообще, если уж он пообещал тебя не выдавать,
он не выдаст. Это твоя собственная глупость выдала тебя - ты взял без
спроса фарш. А это называется воровством. Теперь отвечай без уверток -
есть у тебя зверек?
 - Да, сэр.
 Это было сказано едва слышным шепотом.
 - Отлично! Придется тебе избавиться от него. Понятно?
 - Ты хочешь сказать, что у тебя есть хищное животное, да, Рыжий? -
вмешалась мать. - Оно может тебя укусить, и у тебя будет заражение
крови.
 - Они совсем крохотулечки, - сказал Рыжий дрожащим голосом. - Если
их тронуть, они едва шевелятся.
 - Они? Сколько же их у тебя?
 - Два.
 - Где они?
 Промышленник дотронулся до руки жены.
 - Не мучай ребенка, - сказал он тихо. - Если он обещает избавиться
от них, он так и сделает, и этого наказания с него достаточно.
 И он выкинул из головы и Рыжего, и его зверьков.


8

 Полдник уже подходил к концу, как вдруг Тощий ворвался в столовую.
Какое-то мгновение он стоял в растерянности, а потом закричал почти в
истерике:
 - Мне надо поговорить с Рыжим! Я должен ему что-то сказать!
 Рыжий посмотрел на него со страхом, а Астроном заметил:
 - Сын, не очень-то ты воспитан. Ты заставил нас ждать себя.
 - Прости, отец.
 - О, не сердитесь на парнишку, - сказала жена Промышленника. -
Пусть поговорит с Рыжим, если хочет, а полдник от них не уйдет.
 - Мне нужно поговорить с Рыжим наедине, - настаивал Тощий.
 - Ну хватит, хватит, - сказал Астроном со скрытым раздражением. -
Садись.
 Тощий повиновался, но ел без особого аппетита, да и то только
тогда, когда кто-нибудь глядел прямо на него.
 Рыжий перехватил его взгляд и тихо спросил:
 - Что, зверьки убежали?
 Тощий покачал головой и прошептал:
 - Нет, это...
 Астроном бросил на него строгий взгляд, и Тощий осекся.
 Едва полдник закончился, Тощий выскользнул из комнаты, незаметно
пригласив Рыжего следовать за ним.
 В молчании они дошли до ручья. Тут Рыжий разом повернулся к своему
спутнику.
 - Слушай, с чего это тебе взбрело в голову сказать моему отцу, что
мы кормим животных?
 - Да я и не говорил. Я только спросил, чем кормят животных, -
запротестовал Тощий. - Это не значит сказать, что мы кормим их. И
кроме того, дело не в этом, Рыжий.
 Но Рыжий еще не простил обиды.
 - А потом куда ты запропастился? Я думал, ты идешь домой. По-ихнему
получается, будто я виноват, что тебя не было.
 - Я все пытаюсь тебе объяснить, если ты помолчишь хоть минутку. Ты
же мне словечка вставить не даешь.
 - Ну что ж, валяй выкладывай, если у тебя есть что.
 - Я пошел обратно к кораблю. Родителей там уже не было, а я хотел
посмотреть, что это за штука.
 - Это не космический корабль, - мрачно сказал Рыжий. Ему нечего
было терять.
 - Вот именно что космический корабль. Туда можно заглянуть через
иллюминаторы, я и заглянул, и они там мертвые. - Он был очень бледен.
- Все до одного мертвые.
 - Кто мертвые?
 - Да зверьки! - закричал Тощий. - Такие же, как наши! Только они не
зверьки, это жители других планет.
 На мгновение Рыжий окаменел. Он и не подумал усомниться в правоте
Тощего, слишком искренне тот был взволнован. Рыжий только сказал:
 - Ну и ну!
 - Вот. Что теперь делать? Ей-же-ей, будет нам взбучка, если они
узнают!
 Тощего всего трясло.
 - Может, лучше их выпустить? - спросил Рыжий.
 - Они на нас наябедничают.
 - Да они не могут говорить на нашем языке. Ведь они с другой
планеты.
 - Нет, могут. Я помню, как мой отец говорил о всяком таком с мамой,
ну, он не знал, что я в комнате. Он говорил, что есть пришельцы,
которые могут говорить без всяких слов. Вроде бы телепатия. Я думал,
он фантазирует.
 - Да... Ну и ну! То есть ну и ну! - Рыжий взглянул на Тощего. - Ну
ладно, слушай. Мой отец велел мне избавиться от них. Давай зароем их,
что ли, где-нибудь или бросим в ручей.
 - Он тебе так велел?
 - Он заставил меня признаться, что у меня есть зверьки, а потом
сказал: "Придется избавиться от них". Должен же я делать то, что он
говорит! Ведь он мой отец!
 У Тощего немного отлегло от сердца. Это был отличный выход из
положения.
 - Хорошо. Идем прямо туда и опередим их. Ох, если они их найдут,
будет нам на орехи!
 Они бросились к амбару, обуреваемые невыразимыми видениями.


9

 Совсем иное дело - видеть в них "людей". Как животные они были
занятны, но как "люди" - ужасны! Их глаза, которые раньше
представлялись маленькими невыразительными точками, теперь, казалось,
следили за Рыжим и Тощим с явной злобой.
 - Они издают звуки, - прошептал Тощий.
 - Наверное, разговаривают или что-то вроде того, - сказал Рыжий.
 Забавно, что раньше они слышали эти звуки, но не придавали им
значения. Рыжий не сдвинулся с места. Тощий - тоже.
 Брезент был откинут, но они просто наблюдали. Тощий заметил, что
зверьки не дотронулись до фарша.
 - Ну как, будешь действовать? - спросил Тощий.
 - А ты?
 - Ты их нашел!
 - Сейчас твоя очередь.
 - Нет. Ты их нашел. Ты сам виноват во всем. Я только наблюдал.
 - А ты со мной заодно. Не станешь же ты отрицать.
 - Неважно. Ты их нашел, я так и скажу, когда они придут сюда искать
нас.
 - Ну и пусть, - сказал Рыжий, но все же мысль о том, что их
ожидает, подхлестнула его, и он потянулся к дверце клетки.
 - Стой! - крикнул Тощий.
 - Какая муха тебя укусила? - спросил Рыжий. Он был доволен.
 - У одного из них есть какая-то железяка или что-то вроде этого.
 - Где?
 - Да вон там. Я ее видел и раньше, но думал, что это часть его
тела. Но если они люди, может быть, это ружье-дезинтегратор.
 - А что это такое?
 - Я читал об этом в старых книгах. У большинства людей на
космических кораблях есть такие ружья-дезинтеграторы. Наведут такое на
тебя - ты и распался на элементы.
 - До сих пор его на нас не наводили, - возразил Рыжий, но на душе у
него явно кошки скребли.
 - Неважно. Я не собираюсь болтаться здесь и ждать, пока меня
разложат на части. Я приведу отца.
 - Эх ты, трусишка! Жалкий трус!
 - Ну и пусть! Можешь обзывать меня как хочешь, но, если ты сейчас
их тронешь, тебя разложат. Вот подожди и увидишь, и поделом тебе.
 Он двинулся к узенькой винтовой лестнице, которая вела вниз,
остановился на площадке и отшатнулся.
 По лестнице, тяжело дыша, поднималась мать Рыжего.
 - Рыжий, эй, Рыжий! Ты наверху? И не пытайся спрятаться. Я знаю,
что они у вас там. Кухарка видела, куда ты побежал с мясом.
 - Привет, мама! - дрожащим голосом крикнул Рыжий.
 - А ну-ка покажи мне этих мерзких животных. Я хочу, чтобы ты при
мне избавился от них, и немедленно.
 Все кончено! Но хотя ему грозило наказание, Рыжий почувствовал, как
с него свалилось бремя. По крайней мере, ему не надо самому принимать
решение.
 - Они здесь, мам. Я им ничего не сделал, мам. Я не знал. Они
выглядели ну совсем как маленькие зверюшки, и я думал, ты позволишь
мне подержать их у себя, мам. Я бы не брал мяса, да только они не ели
травы и листьев, а мы не смогли найти хороших орехов или ягод, а
кухарка никогда мне ничего не дает, или я должен упрашивать ее, а я и
не знал, что это для полдника...
 Он все говорил, охваченный страхом, и не сознавал, что мать
уставилась на клетку и, не слушая его, визжит, визжит тонко и
пронзительно.


10

 - Нам остается только одно - похоронить их как можно тише. Не стоит
поднимать шум, - говорил Астроном, но тут раздался визг.
 Она бежала всю дорогу и, когда оказалась рядом с ними, еще не
совсем пришла в себя. Только через несколько минут муж смог привести
ее в чувство.
 Наконец она произнесла:
 - Они в амбаре. Я не знаю, кто они такие. Нет, нет...
 Промышленник собрался было пройти вперед, но она преградила ему
дорогу.
 - Нет, ты не пойдешь. Пошли одного из слуг с ружьем. Я тебе говорю,
в жизни не видывала таких. Маленькие ужасные существа... с... с... я
не могу их описать! И подумать только, что Рыжий трогал их и пытался
кормить. Он держал их, скармливал им мясо.
 - Я только... - начал Рыжий.
 А Тощий добавил:
 - Это не...
 - Ну, мальчишки, вы сегодня наломали дров! - сказал Промышленник. -
Марш в дом! И больше ни слова! Что бы вы там ни говорили, мне
неинтересно. Я вас выслушаю, когда все будет кончено, а что касается
тебя, Рыжий, я сам прослежу за тем, чтобы тебя наказали.
 Он повернулся к жене:
 - Какими бы ни были эти животные, их надо уничтожить.
 А когда мальчишки отошли на достаточное расстояние, мягко добавил:
 - Ну, успокойся, дети живы-здоровы и не сделали ничего ужасного.
Это для них просто новая забава.
 - Простите, мадам, но не могли бы вы описать этих животных? -
прерывающимся голосом спросил Астроном.
 Она покачала головой. Она не могла говорить.
 - Не могли бы вы сказать мне...
 - Я должен ей помочь! Простите меня, - извинился Промышленник.
 - Минуточку. Пожалуйста. Она говорит, что никогда не видала таких
животных раньше. Наверное, не очень часто у вас находят таких
уникальных животных.
 - Давайте не будем обсуждать сейчас этот вопрос.
 - Если только эти уникальные животные не приземлились сегодня
ночью.
 - Что вы имеете в виду?
 - Я думаю, нам нужно пойти в амбар, сударь!
 Промышленник несколько мгновений смотрел на него, потом повернулся
и бросился бегом к амбару. Астроном последовал за ним. Вдогонку им
несся крик.


11

 Промышленник воззрился на них, потом перевел взгляд на Астронома и
опять на них.
 - Это они?
 - Они, - сказал Астроном. - Не сомневаюсь, что мы для них так же
отвратительны, как и они для нас.
 - Что они говорят?
 - Ну, что им очень неудобно, они утомлены я нездоровы, но что при
посадке они пострадали несерьезно и что ребята обращались с ними
хорошо.
 - Обращались хорошо! Схватили их, держали в клетке, совали траву и
сырое мясо! Скажите, а я могу с ними поговорить?
 - На это нужно время. Настройтесь на одну волну с ними. Вы примете
сигналы, но, возможно, не сразу.
 Промышленник сделал попытку. От напряжения лицо его скривилось в
гримасу, он передавал одну и ту же мысль: "Мальчишки не знали, кто вы
такие".
 И внезапно в его мозгу мелькнула мысль: "Мы все прекрасно понимали
и именно потому не атаковали их".
 "Атаковали их?" - подумал Промышленник и, погруженный в свои мысли,
произнес это вслух.
 "Ну да, конечно, - пришла ответная мысль. - Ведь мы вооружены".
 Одно из омерзительных созданий подняло металлический предмет, и
внезапно в крышке клетки и в крыше амбара появились отверстия с
обуглившимися краями.
 "Мы надеемся, - передавали эти существа, - что будет несложно
отремонтировать крышу".
 Промышленник почувствовал, что сбился с волны. Он повернулся к
Астроному.
 - И с таким оружием они дали себя захватить и оказались в клетке?
Не понимаю.
 И получил спокойный ответ:
 "Мы никогда не трогаем детей мыслящих существ".


12

 Вечерело. Промышленник и думать забыл об ужине.
 - Вы верите в то, что корабль полетит? - спросил он.
 - Если они так сказали, значит полетит, - ответим Астроном. -
Надеюсь, скоро они вернутся.
 - И когда они к нам вернутся, я выполню соглашение, - энергично
сказал Промышленник. - И даже больше: я переверну небо и землю, чтобы
их признал весь мир. Я был не прав, доктор. Создания, которые не
причинили вреда детям, хотя их буквально толкали на это, достойны
восхищения. Но знаете, мне очень трудно говорить...
 - О ком?
 - Да о ребятах. О вашем и моем. Я почти горжусь ими. Схватить таких
существ, прятать их, кормить или хотя бы пытаться накормить. Это
поразительно. Рыжий сказал мне, что это он придумал - использовать их
для выступления в цирке. Подумать только!
 А Астроном сказал:
 - Молодость!


13

 - Скоро стартуем? - спросил Торговец.
 - Через полчаса, - ответил Исследователь.
 Они отправятся в одинокое путешествие. Остальные семнадцать членов
экипажа погибли, и прах их останется на чужой планете. В обратный путь
они отправятся на поврежденном корабле и поведут его вручную,
рассчитывая только на своя сипы.
 - Хорошо, что мы не тронули этих мальчишек, - сказал Торговец. - Мы
заключили очень выгодные сделки, очень выгодные.
 "Сделки", - подумал Исследователь.
 - Они собрались, чтобы проводить нас, - сказал Торговец. - Все как
один. Вам не кажется, что они стоят слишком близко?
 - Им ничто не угрожает.
 - Какая у них отталкивающая внешность, а?
 - Зато их внутренний мир подкупает. Они настроены абсолютно
дружелюбно.
 - Глядя на них, этого не скажешь. Вон тот юнец, который первым
подобрал нас...
 - Они зовут его Рыжим.
 - Странное имя для чудовища. Смешное. Он, кажется, всерьез
расстроен тем, что мы улетаем. Только я что-то не разберу, почему.
Будто тем самым мы лишаем его чего-то. Я не очень-то понял.
 - Цирк, - коротко сказал Исследователь.
 - Что? Почему? Чудовищная нелепость!
 - А отчего бы и нет? Что бы сделали вы сами, если бы нашли его
спящим на поле на Земле: красные щупальца, шесть ног, псевдоподии и
прочее в том же роде?


14

 Рыжий смотрел, как отлетает корабль. Красные щупальца - из-за них
он получил свое прозвище - все еще колыхались, выражая сожаление об
утраченной надежде, а глаза на ножках были полны желтоватыми
кристаллами, которые соответствовали нашим земным слезам.

=====================


С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

То Tell at a Glance
© 1982 by Isaac Asimov
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997

В феврале 1976 года по просьбе журнала «Семнадцать» я согласился написать фантастический и одновременно детективный рассказ, где обыгрывалась бы тема двухсотлетия США. Так появился на свет «С первого взгляда» — с тем же самым социальным фоном, который я использовал в рассказе «Хороший вкус» (также опубликованном в этом сборнике) всего лишь месяцем раньше.

Мне результат показался вполне удовлетворительным, но увы, я не редактор и не я принимаю решения по этим вопросам. Журналу «Семнадцать» рассказ не понравился, и мне его вернули.

Положение сложилось довольно затруднительное. Я написал рассказ, который вроде бы должен прийтись по вкусу молодым женщинам, и мне не хотелось предлагать его в обычные фантастические журналы. В конце концов я послал «С первого взгляда» — сократив вдвое — в «Сэтердей Ивнинг Пост», и он вышел в феврале 1977 года.

Сокращения мне, однако, не нравятся, и, несмотря на мнение редакции журнала «Семнадцать», я сохранил привязанность к рассказу в оригинальном виде, в каковом вам его сейчас и представляю.

									1

Элейн Мэтро терпеливо ждала. Она работала гидом вот уже два года — почти два года, — а необходимость управляться с мужчинами, женщинами и детьми, прилетевшими с самых разных планет (не говоря уже о Земле), заботиться о том, чтобы они были счастливы и всем довольны, отвечать на их вопросы и мгновенно реагировать на неожиданно возникающие проблемы требует большой выдержки.

Ты или учишься хладнокровно вести себя в самых сложных ситуациях, или сдаешься. Элейн никогда не сдавалась. И не собиралась этого делать в дальнейшем.

Она сидела и внимательно изучала обстановку. На календаре высвечивалось число —25 февраля 2076; значит, ровно шесть дней назад ей исполнилось двадцать четыре года.

Рядом с календарем висело зеркало, в котором отражалось лицо Элейн. Точнее, его можно было бы увидеть, если бы она немного наклонилась в сторону. В зеркале девушку окружало легкое сияние, скрывая обычную бледность кожи, при этом голубые глаза казались золотистыми, а волосы светлее, чем в действительности. «Я здесь красивее, чем на самом деле», — подумала Элейн.

Время от времени на экране вспыхивала бегущая строка — новости. Складывалось впечатление, что на орбите ничего существенного не происходило. Велось строительство четырнадцатой колонии — самое обычное дело.

В Африке, на Земле, разразилась засуха, но и в этом не было ничего удивительного. Представьте себе мир, который не в состоянии контролировать свою погоду. Примитив!

Впрочем, Земля огромна! Словно миллионы настоящих миров взяли и соединили вместе.

И тем не менее там так мало места! Даже на Гамме, где родилась и жила Элейн —даже на Гамме немного тесновато. Пятнадцать тысяч человек и...

Открылась дверь, и в комнату вошел Янос Тесслен. Он был председателем Ассамблеи и прекрасно справлялся со своими обязанностями. Так по крайней мере считала Элейн. Она и голосовала за него.

— Привет, Элейн, — сказал он. — Ты долго меня ждала?

— Четырнадцать минут — по часам, — ответила Элейн. Янос коротко рассмеялся. Он был крупным мужчиной, а глаза его имели обыкновение улыбаться даже тогда, когда губы сохраняли серьезность. Седеющие волосы коротко подстрижены — весьма старомодная прическа, отчего он выглядел старше своих пятидесяти лет.

— Заходи, пожалуйста, Элейн. Садись.

Девушка села, спокойно приняв обращение по имени, хотя до сих пор ей еще ни разу не приходилось встречаться с председателем Ассамблеи. В мире вроде Гаммы, где все всех знают, считалось вполне естественным обращаться друг к другу по имени.

Янос устроился на вращающемся стуле в своей огромной комнате — такой большой частной комнаты Элейн никогда еще не видела — и сказал:

— Меня удивило то, что ты точно назвала время, которое прождала меня, — ровно четырнадцать минут. Можно ведь было выразиться как-нибудь иначе.

— Я считаю, что точность в мелочах может иметь существенное значение, — ответила Элейн.

— Очень хорошо. Я рад, что ты придерживаешься такого мнения, поскольку это как раз то, что мне от тебя нужно. Твои бабушка и дед — выходцы из Соединенных Штатов, иными словами, с Земли, верно?

— Да, сэр.

— Надеюсь, ты сохранила свои американские корни?

— Я изучала историю Земли в колледже. В том числе и историю Америки, но я жительница Гаммы.

— Да, конечно. Как и все мы. Однако ты — особенная жительница Гаммы, потому что ты нас всех спасешь.

Элейн едва заметно нахмурилась:

— Прошу прощения...

— Пока об этом не будем. Я немного забегаю вперед. Поскольку твои предки родились в Америке, я уверен, тебе известно, что Соединенные Штаты были основаны в 1776 году.

— Да. В этом году отмечается трехсотлетие.

— И тебе известно, что Соединенные Штаты были образованы из тринадцати штатов. А теперь на лунной орбите имеется тринадцать самостоятельных миров; восемь здесь, на позиции L-5, следующих за Луной, и пять на позиции L-4, предшествующих Луне.

— Да, сэр. В данный момент ведется строительство четырнадцатого мира в секторе L-4.

— Это сейчас не имеет значения. Строительство Орбитального мира Ню было ускорено, а сооружение нового, Кси, наоборот сознательно тормозится, так что в 2076 году Орбитальных миров будет только тринадцать —а не четырнадцать или двенадцать. Ты понимаешь почему?

— Суеверие? —сухо поинтересовалась Элейн.

— Вы почти что неприлично быстро соображаете, юная леди, — проговорил Янос, — но меня это не пугает. Дело вовсе не в суеверных страхах. А в желании максимально использовать чувства жителей наших миров. Соединенные Штаты являются самым важным регионом Земной Федерации, и, если они проголосуют за образование независимой Федерации Орбитальных миров, сейчас — нынешний год — самое подходящее для этого время. Трехсотлетний юбилей плюс число тринадцать — они не устоят, верно?

— Да, я понимаю, какие у них могут возникнуть чувства.

— А независимость принесет нам немало пользы. Федерация Земли весьма консервативная сила, которая ограничивает рас* ширение нашего влияния. Как только мы перестанем быть привязанными к Земле, Орбитальные миры смогут более эффективно взаимодействовать в экономическом плане. Мы сумеем покинуть границы лунной орбиты и шагнуть дальше, к поясу астероидов, где обретем такое влияние, какого история человечества еще не знала. Ты со мной согласна?

— Такого мнения придерживаются многие.

— К сожалению, на Земле существует сильная оппозиция, которая выступает против нашей независимости. Кроме того, хотя почти все жители Орбитальных миров стремятся к независимости, не все хотят союза. Что ты думаешь об обитателях других миров, Элейн? Ты ведь постоянно с ними встречаешься по долгу службы.

— Люди есть люди, сэр. Однако манеры жителей других миров иногда бывают мне неприятны.

— Именно. Нас они тоже считают «неприятными». Многие представители этих миров скорее откажутся от независимости, чем согласятся заключить между собой союз. Элейн, от тебя зависит, сумеем ли мы прийти к такому союзу.

«Снова он к этому вернулся», — подумала Элейн, а потом сказала:

— А что я должна сделать?

— Послушай, — мягко проговорил Янос, — я тебе объясню. Те представители Земли, что противостоят нашему стремлению к независимости, рассчитывают на враждебное отношение разных миров друг к другу и делают все, что в их силах, чтобы эти разногласия усугублялись. А что, если у нас, на Гамме, произойдет какой-нибудь несчастный случай, саботаж? Ведь именно мы активнее всех выступаем за союз Орбитальных миров. Что, если диверсия будет очень серьезной и возникнет впечатление, что ответственность за нее несет какой-нибудь из Орбитальных миров? Поднимется волна возмущения, многие начнут выступать против союза, и тогда мы вряд ли получим независимость в этом году. А в дальнейшем, когда на нашей стороне больше не будет чар этого волшебного юбилейного года, может пройти много лет, прежде чем у нас снова появится возможность объединиться.

— В таком случае следует принять меры, чтобы не допустить такой диверсии.

— Точно! Именно это мы и делаем. И вот тут-то и вступишь в игру ты. На Гамму прибывает пятеро туристов. Это самые обычные туристы. Естественно, нас посещает гораздо больше народа, однако сейчас интерес вызывают именно эти пятеро — по одному с разных Орбитальных миров. Наш агент на Земле... у нас имеются там шпионы, надеюсь, ты знаешь...

— Об этом все знают. И Земля в том числе, я думаю. Янос откинулся назад, словно хотел получше рассмотреть Элейн.

— Ты обладаешь удивительной способностью говорить вещи, которые мне ужасно нравятся, — сказал он. — Один из наших шпионов передал сообщение; к сожалению, оно не дошло до нас полностью. К нам прибудет землянин, опытный диверсант, который выдаст себя за жителя одного из Орбитальных миров. Наш агент должен был поставить нас в известность, о каком именно мире идет речь, но как раз в этом месте его сообщение прервалось.

— Полагаю, вы не можете получить интересующую вас информацию у агента, потому что он мертв.

— Увы. Мы сделали все, что могли, чтобы разобраться в его депеше, однако у нас вышло, что под подозрение попадают пятеро туристов, четверо из которых, вне всякого сомнения, являются уважаемыми жителями других миров, зато пятый — диверсант с Земли.

— Откажите во въезде всем пятерым, сэр. Или, наоборот, впустите их, а потом арестуйте и тщательно допросите.

— Если мы так поступим, то нанесем оскорбление их родным мирам и, таким образом, сыграем на руку нашим противникам.

— Как только диверсант будет пойман, вы сможете принести остальным извинения и объяснить, что произошло.

— Если они нам поверят. Надо сказать, что сообщение, переданное нашим агентом, было настолько запутанным... Вполне может оказаться, что ни один из этих пятерых туристов не является шпионом и все они законопослушные граждане своих миров.

— Ну хорошо, что вы хотите от меня, Янос?

Янос Тесслен снова откинулся на спинку стула, и его умные глаза изучающе уставились на Элейн.

— Ты работаешь гидом и привыкла иметь дело с жителями других миров и с землянами. Более того, из твоего личного досье становится ясно, что ты до неприличия умна. Я сделаю так, чтобы эти пятеро попали к тебе на традиционную экскурсию по Гамме; они не смогут от нее отказаться из опасения выглядеть невежливыми; не говоря уже о том, что в таком случае мы получим официальный повод их задержать. Ты проведешь с ними несколько часов, Элейн, и должна будешь сказать нам, кто из этих пятерых не является тем, за кого себя выдает. Или что все они чисты. Вот так-то.

— Ума не приложу, как это можно сделать. — Элейн покачала головой. — Ведь известно, что диверсант человек опытный и, наверное, уже не раз выполнял подобные задания.

— Вне всякого сомнения, он побывал на мире, за представителя которого себя выдает; разговаривает, выглядит и ведет себя как местный житель; и уж можно не сомневаться, что с документами у него все в порядке.

— И что же?

— Ничего не делается идеально, Элейн. Найди недостаток в его маскировке. Ты же побывала на других мирах, на тех, о которых идет речь. И хорошо знаешь их жителей.

— Не думаю, что я смогу...

— Если у тебя ничего не выйдет, — с нажимом произнес Янос, — нам придется прибегнуть к более грубым методам и рискнуть нанести оскорбление другим мирам. Или мы успокоимся, если ты скажешь, что диверсанта среди этих пятерых нет; а еще существует такой вариант: ты ошибешься, мы примем меры против невинного человека, а настоящий враг в это время причинит серьезный вред Гамме... Я уже не говорю о том, что с надеждами на союз можно будет расстаться. Ты должна справиться.

Элейн тяжело вздохнула и спросила:

— Когда прибудут эти туристы?

— Завтра. Они приземлятся на Причале номер 2, на другой стороне нашего мира. — Председатель автоматически показал пальцем наверх, и глаза Элейн, так же автоматически, последовали за ним.

В этом не было ничего необычного. Гамма, как и все Орбитальные миры, представляла собой строение, напоминающее пышку, тор. На Гамме пустой тор, внутри которого и жило все население, в поперечнике составлял чуть больше двух миль. Можно было проехать около трех с половиной миль вдоль внутренней части тора и добраться до другой стороны мира или сократить путь, поднявшись вверх по одной из трех ступиц — как у колеса, — соединяющих противоположные части тора.

Элейн вспомнила, как однажды какой-то землянин ужасно веселился по поводу того, что местные жители говорят о другой стороне «мира», имея в виду просто часть тора, но она не понимала, что в этом такого смешного. Гамма точно так же, как и Земля, окружена пространством.

Янос прервал ее раздумья:

— Тебе придется это сделать, Элейн.

— Я попытаюсь, сэр, — ответила она.

— И ты не должна потерпеть неудачу.

										2

Двухкомнатная квартирка Элейн находилась в Третьем секторе, главным ее преимуществом было то, что рядом располагался Центр Исполнительских Искусств. (В юности Элейн мечтала стать актрисой, но у нее не было голоса. Однако она по-прежнему получала огромное удовольствие, когда окуналась в атмосферу театра)

Сейчас, готовясь отправиться на Причал номер 2, Элейн искренне жалела, что природа не наделила ее великолепным голосом и актерским талантом — в этом случае она не работала бы гидом и перед ней не поставили бы практически невыполнимую задачу.

Элейн тщательно оделась. Девушка отлично смотрелась в форме и производила впечатление высококвалифицированного специалиста — как, впрочем1, и всегда. Элейн приложила немало сил для того, чтобы выглядеть совершенно спокойной. Девушка решила, что если покажется пятерым туристам чересчур любопытной или слишком знающей, то наверняка ничего не выяснит. На самом деле, если у них сложится впечатление, что она лезет не в свои дела и задает лишние вопросы, человек, прибывший сюда с секретным заданием, может посчитать ее опасной и уж, вне всякого сомнения, без проблем разберется с одной слабой женщиной.

Выходя из дома, Элейн посмотрела наверх. Внутри тора было достаточно места для сорокаэтажного здания, которое можно было бы возвести в самом центре, однако разрешалось строить только двадцатиэтажные дома; впрочем, в среднем строения поднимались всего лишь на десять этажей. Верхняя часть тора должна была оставаться свободной, тогда возникало ощущение пространства и свежего воздуха, не говоря уже о проникновении солнечных лучей.

Отверстия жалюзи наверху открывались в час, соответствующий раннему утру. Огромное зеркало, которое двигалось по орбите вместе с Гаммой, отражало солнечные лучи, а они, в свою очередь, улавливались зеркалами меньших размеров и освещали тор внутри. Здания, стоящие на нижнем уровне огромной пышки, купались в ярком сиянии, причем температура воздуха всегда оставалась одинаково приятной.

Элейн не бывала на Земле, но достаточно о ней читала, чтобы иногда пожалеть о том, что погода на Гамме неизменна.

Временами ей хотелось испытать на себе влияние не подчиненных строгим законам сил природы. Она частенько думала про снег, поскольку никак не могла себе представить, что же это такое. Дождь — что-то вроде душа, туман похож на пар, холод и жара — это все равно что поворачиваешь кран с холодной или горячей водой в ванне. А вот снег — какой он?

Элейн раздумывала об этом по дороге к лифту номер три и потом, когда пристроилась в самом конце очереди. Впрочем, ждать пришлось недолго, потому что час пик, когда заканчивалась одна смена и начиналась другая, уже прошел.

Лифт понес девушку вверх, и почти целую милю гравитация медленно уменьшалась. Быстрое вращение тора — а он делал один оборот за две минуты — создавало центробежную силу, которая удерживала всех и все на его поверхности, в результате возникало тяготение, равное земному. Для всех жителей Гаммы, где бы они ни находились, внешний край тора представлялся «низом», а центр, который напоминал ступицу колеса, — «верхом» и, естественно, другая сторона их мира, расположенная за этой ступицей, тоже считалась «верхом».

Когда Элейн поднималась на лифте, скорость, с которой он вращался вокруг ступицы, уменьшалась, естественно, как и центробежная сила. Девушка уже весила в половину меньше в тот момент, когда они миновали госпитальный район, где пониженная гравитация оказалась весьма полезной в лечении кардиологических больных и тех, кто страдал респираторными заболеваниями.

Когда-то, будучи студенткой колледжа, она подрабатывала в больнице помощницей медсестры и прекрасно помнила свои тогдашние ощущения — они ей до сих пор нравились.

Наконец лифт проплыл сквозь сферический центр тора, при этом его продвижение тщательно контролировалось центральным компьютером, чтобы он не столкнулся с каким-нибудь другим лифтом, двигающимся в противоположном направлении. Здесь центробежная сила практически равнялась нулю, и в эти несколько минут Элейн показалось, что она стала невесомой. Именно тут находилась силовая установка и именно тут, мрачно подумала Элейн, возможно, будет совершена диверсия.

Лифт миновал центр и двинулся дальше по одной из спиц большого колеса на другую сторону мира по имени Гамма. Центробежная сила стала снова увеличиваться, и у Элейн возникло ощущение, что она стоит на голове. Без особых усилий — сказывалась практика — девушка поменяла положение, как, впрочем, и остальные пассажиры. Прошло всего несколько минут, но все уже стояли на том, что совсем недавно было потолком лифта.

Теперь складывалось впечатление, что они опускаются и сила тяжести тянет их вниз. А потом, когда эта иллюзия достигла максимума и Элейн снова почувствовала себя (с некоторым сожалением) такой же тяжелой, как и всегда, лифт прибыл на место. Двери открылись, девушка вышла из него. Другой стороной мира (она быстро посмотрела наверх) теперь была та, где находился ее дом.

										3

Элейн не попала в час пик, зато опоздала на работу, что доставило ей несколько неприятных минут. Три других гида, двое мужчин и женщина, уже были на месте и собрались возле вывешенного распорядка работы на этот день.

Микки Бордо увидела Элейн первой и довольно ядовито заметила:

— А вот и она.

— Ясное дело, — Элейн удивленно вскинула брови, — я же здесь работаю.

— Не очень-то на это похоже, — заявила Микки и прошествовала мимо в своих туфлях на пробковой подошве, которая делала ее на два дюйма выше. Чуть сдвинула форменную шапочку со лба — это можно было бы расценить как проявление излишней нервозности, однако дело было в том, что всем сразу стали видны ее роскошные каштановые волосы — и продолжала: — Ты получила пять человек. Ровно пять. Тяжелая работенка, верно? Пять! — не унималась Микки. —А у меня четырнадцать. У Ханнеса десять, у Робэра двенадцать. Как по-твоему, честно поделили? Лично я считаю, что нет!

— Возможно, дело в том, — спокойно проговорила Элейн, — что администрацию не устраивает моя работа и меня собираются уволить.

— Уволить тебя? — проговорил Робэр, который часто улыбался, потому что тогда на щеках у него появлялись весьма привлекательные ямочки. — Именно это я и предположил. В таком случае тебе будет не на что жить, ты не сможешь рассчитывать на получение какой-нибудь другой работы и тебе придется выйти за меня замуж. Верно?

— Я буду иметь тебя в виду, Робэр, — сказала Элейн. — Постоянно! Как только мне будет не на что жить. Вы поговорили о сегодняшнем распределении с Бенджо Страммером? Он ведь за это отвечает.

— Я к нему сходила, — ответила Микки, — и он заявил мне, что будет так, как написано, и что он не желает ничего обсуждать. Старый... — Последнее слово она произнесла очень тихо.

— Да ладно вам, — начала Элейн. — Робэр, твои двенадцать туристов прибывают главным образом с Альфы, а значит, их будет интересовать, как у нас организованы занятия спортом и все, что с этим связано — твоя любимая тема. Разве я не права? Ханнес должен работать с гостями с Мю; это первое поколение поселенцев, они всегда ужасно нервничают, столкнувшись с чем-то новым, а всем известно, какой Ханнес заботливый, прямо настоящий папочка.

— Вот-вот, Папочка — мое имя и фамилия, — вставил Ханнес, сложив руки на своей тщедушной груди.

— А ты, Микки, будешь работать с жителями Зеты, которые люто нас всех ненавидят, поэтому им понравится, что ты миниатюрная и кажешься беззащитной и беспомощной. И не будем забывать, что ты ведь у нас красотка. Они просто не смогут воспылать к тебе ненавистью.

— Женщины прекрасно даже смогут, — смягчаясь, проговорила Микки.

— Верно, но ведь в твоей группе в основном мужчины. Правильно? А что касается меня, я получила пятерых, однако они с пяти разных миров. И каждый из них не похож на другого. Каждого будет интересовать совсем не то, что остальных, и я подозреваю, что все они какие-то шишки, так что мне придется особо постараться, чтобы их ублажить. Боюсь, у меня ничего из этого не выйдет. — Элейн с печальным видом откинулась на спинку стула. — Если кто-нибудь хочет поменяться...

— Только не я, — быстро перебил ее Ханнес. — Мои милые крошки мюанцы во мне нуждаются.

— А мои альфийцы должны получить гида, который отличал бы футбольный мяч от клюшки для гольфа, — заявил Робэр.

— Лично я и не говорила, что хочу поменяться, — сказала Микки. — Я только возмущена несправедливостью.

Элейн кивнула и отправилась в свой маленький кабинет, в котором умещался лишь небольшой письменный стол и —на этот раз — еще и Бенджо Страммер. Он ее ждал. У него была роскошная седая шевелюра, а глаза опутывала сеть морщинок. Он вопросительно взглянул на Элейн:

— Ты отлично с ними справилась, Элейн.

— Значит, ты слушал, Бенджо, — проговорила Элейн.

— Пришлось. Поскольку немного огорчен. Такое уж я получил распределение групп. Сам я тут ни при чем.

— В таком случае нам следует относиться к нему как к данной реальности. Иного ничего не остается.

— В чем дело, Элейн? — спросил Бенджо.

— В каком смысле?

— Почему они вдруг решили сделать за меня мою работу?

— А разве тебе не сказали, Бенджо?

— Нет, — покачав головой, ответил он.

— Значит, видимо, не хотели, чтобы ты знал.

— Хорошо, а ты знаешь?

— В сложившейся ситуации тебе не следовало задавать мне этот вопрос. Послушай, скажу тебе только одно — дело очень деликатное. Корабль прибывает по расписанию?

— В данный момент заходит в док.

— Хорошо. Ты можешь организовать все таким образом, чтобы моя пятерка оказалась как можно аккуратнее выделена из общей толпы и доставлена сюда раньше остальных? Мне нужно на них посмотреть, прежде чем я приступлю к работе; я должна попытаться понять, как следует себя вести. Знаешь, я сказала ребятам чистую правду. По-видимому, эти пятеро очень важные персоны, и мне хочется, чтобы все получилось как следует.

У Бенджо был весьма недовольный вид.

— Мне кажется, было бы намного лучше, Элейн, если бы меня все-таки поставили в известность о том, что тут происходит.

— Если бы это зависело от меня, Бенджо, я бы тебе все рассказала.

— Эта группа специально приписана к тебе, верно? Если ты хочешь посмотреть на своих туристов, воспользуйся-ка лучше моим кабинетом. Твой слишком маленький. А я пойду прогуляюсь вокруг мира.

Он время от времени предпринимал такие прогулки, чтобы оставаться в форме — так Бенджо по крайней мере говорил. Элейн бросила быстрый взгляд на свой плоский живот и подумала о том, что, видимо, скоро не сможет больше смотреть на него как на дар природы.

										4

Элейн пристроилась на уголке стола Бенджо — на том, что был ближе к двери, — руки скрестила на груди и тихонько болтала ногой. Накануне вечером она совершенно сознательно заставила себя не думать о том, что ей предстоит, понимая (тут Элейн не сомневалась, что была права), что тогда ей обеспечена бессонная ночь, а наутро она будет плохо соображать.

Теперь, однако, она больше не могла отталкивать от себя решение задачки, которую подкинул Янос Тесслен.

Условия: пять человек, все жители разных миров. Один из них может оказаться (всего лишь может) землянином, утверждающим, будто он прибыл с одного из Орбитальных миров.

Засланный — специалист в своем деле, можно ли надеяться на то, что он каким-нибудь образом себя выдаст? Существует ли на каждом Орбитальном мире некая характерная деталь, которую даже после определенной подготовки невозможно имитировать?

Проблема заключалась в том, нетерпеливо подумала Элейн, что все миры совершенно сознательно подражали Земле. Каждый из них вращался с такой скоростью, чтобы возникала сила тяжести, как на Земле. В этом отношении любой землянин будет чувствовать себя здесь как дома.

Конечно, гравитация уменьшается, когда поднимаешься вверх по спицам, и тут землянин может оказаться весьма неуклюжим. Впрочем, жители Орбитальных миров не проводят много времени в лифтах, а следовательно, они тоже будут выглядеть весьма неловкими.

Атмосфера на мирах имеет такой же состав, что и на Земле, но углекислого газа здесь меньше. Однако это не очень принципиально. Земляне адаптировались к ней почти сразу. На Земле есть места, где атмосфера еще хуже: меньше давление и меньше кислорода — в горах, например.

Земля намного крупнее миров, ну и что? Немного другой горизонт — хотя наверняка землянин легко привыкнет и к этому. Диверсант, если он находится в ее группе, вне всякого сомнения, долго прожил на том мире, с которого он, по его утверждению, прибыл.

Можно не сомневаться, что он заблудится на Гамме, если только раньше специально не прилетал сюда с целью осмотреться. Но ведь жители других миров тоже не обязательно должны прекрасно ориентироваться на Гамме.

А если агент и в самом деле побывал здесь, может быть, он знает слишком много про этот мир? Однако нет ничего такого касательно Гаммы, о чем обитатель другого мира не мог бы где-нибудь прочитать — прежде чем отправиться в путешествие. Вполне разумно и естественно, подумала Элейн.

Ну хорошо, а как насчет тех миров, с которых прибывают туристы? Жители разных Орбитальных миров говорят по-разному, имеют свои социальные и индивидуальные особенности. Сможет ли землянин безупречно это перенять или все равно выдаст себя, как бы сильно ни старался изображать жителя какого-нибудь Орбитального мира?

Элейн посмотрела на стол и повернула листок так, чтобы можно было прочитать, что на нем написано.

Пять миров. По старшинству — Дельта, Эпсилон, Тэта, Йота и Каппа. Она бывала на всех пяти и много о них читала — по долгу службы. Невозможно понять туриста, если ничего не знаешь об обществе, которое его воспитало, а гид должен прекрасно разбираться в своих подопечных.

Дельта — довольно скучный мир, его жители невероятно трудолюбивы, говорят немного нараспев, даже когда переходят на гаммейский диалект. В основном они крупные и белолицые, но это только в основном. На всех Орбитальных мирах живут высокие и маленькие, худые и толстые люди. На внешность полагаться не стоит.

Эпсилон из них самый густонаселенный мир, эпсилонцы, как правило, не очень высокие, поскольку их предки были выходцами из Восточной Азии, с Земли. Впрочем, на других мирах их тоже немало.

На Тэте пять или шесть районов — вместо обычных трех — отдано сельскому хозяйству. Только здесь выращивают крупный рогатый скот, в то время как на других Орбитальных мирах главным образом занимаются разведением птицы. Так случилось, что из пяти симфоний, сочиненных музыкантами с Орбитальных миров и ставших главной составной частью репертуара всех земных оркестров, три были рождены на Тэте.

Элейн заставила себя прервать свои размышления. Нет, сделать простой вывод, что тэтанцы музыкальны, — неверно. Девяносто пять процентов из них могут быть неграмотными с точки зрения музыкального образования, и если окажется, что тэта-нец, попавший в ее группу, совершенно не интересуется музыкой, — это еще не повод заподозрить в нем диверсанта.

Йота — главный экспортер энергии. Каждый из Орбитальных миров в качестве основного источника энергии использует солнечный свет. На каждом имеется огромная энергетическая установка — намного больше самой колонии, — которая поглощает солнечные лучи и превращает их в микроволновое излучение; часть его идет на нужды самого мира, а излишки отправляются на Землю. Силовая установка на Йоте самая мощная, там располагается самое современное оборудование для передачи микроволн на Землю. Вполне понятно, что Земля уделяет Йоте гораздо больше внимания, чем любому другому из двенадцати Орбитальных миров.

А это, в свою очередь, означает, что Йота больше остальных настроена на защиту интересов Земли. Жители этого мира меньше всего мечтают о независимости и совсем не стремятся к объединению с другими мирами. Может быть, йотанец — самая подходящая кандидатура для сотрудничества с агентом землянином? С другой стороны, агент вряд ли станет выдавать себя за жителя Йоты, поскольку этот ход является наиболее очевидным и, следовательно, подозрительным...

«Ну как я могу хоть что-нибудь в этом понять!» — нетерпеливо подумала Элейн.

А как насчет Каппы, где властвуют развлечения — этот мир считается культурным центром Орбитальных миров? Элейн полагала, что Каппа является самым приятным миром из тех, где ей довелось побывать. А это означает, что придется повнимательнее присматриваться к каппанцу, поскольку в данном случае ей будут мешать собственные предпочтения.

Как можно отличить настоящего каппанца от того, кто только выдает себя за такового? Или настоящего жителя Тэты от ненастоящего? Ну и так далее...

Проблема в том, что на Земле живет такое количество самых разнообразных людей, что любой землянин может без проблем изобразить из себя любого жителя любого из Орбитальных миров.

Так, теперь рассмотрим вот какую идею: агент — кем бы он там ни был — выступает, разумеется, против независимости и против объединения Орбитальных миров. Постарается ли он скрыть свои взгляды и станет вести себя как человек, настроенный против Земли? Или посчитает, что такое поведение может вызвать подозрения? А может быть, не зная, что его ищут (с другой стороны, вдруг ему это известно?), он не станет заводить разговор на эту тему?

Не следует ли прибегнуть к какому-нибудь более хитроумному способу? Если силы, борющиеся за независимость и союз, рассчитывают на эмоциональное значение трехсотлетия возникновения Соединенных Штатов, может, стоит завести разговор на эту тему? И вдруг агент выдаст себя, когда она упомянет 2076 год? И продемонстрирует антиамериканские настроения?

Впрочем, житель Орбитального мира вполне может испытывать неприязнь к Земле по своим собственным причинам и при этом не быть тайным агентом.

Элейн почувствовала, как ее рассуждения начинают бродить по все более сужающемуся кругу, причем никакие разумные идеи ее не посещали. Что использовать в качестве критерия, чтобы отличить настоящее от подложного? Да и существуют ли такие критерии вообще?

А ведь Янос сказал, что она не имеет права потерпеть неудачу.

Элейн уже готова была погрузиться в утешительное отчаяние, когда в дверях появилась голова Бенджо:

— Твои туристы прибыли. Надеюсь, все пройдет хорошо. До свидания.

Вполне возможно, невинная прощальная фраза будет иметь для нее, Элейн, особенно страшное значение... Когда туристы приблизились к двери, она сделала приветливое лицо и постаралась взять себя в руки.

										5

Элейн говорила медленно и — она рассчитывала, что у нее это получилось — заискивающе.

— Меня зовут Элейн. Если вам удобнее обращаться ко мне по фамилии, пожалуйста — Элейн Мэтро. На Гамме не принято использовать никакие звания, мы обращаемся друг к другу по имени, но вы можете называть меня так, как вам покажется удобнее всего.

У дельтийца сразу сделался недовольный вид. Это был высокий, широкоплечий мужчина, казавшийся еще выше из-за черной квадратной шляпы, которую он не снял, и мышино-серой блузы, доходившей ему до середины бедер. Тяжелые сапоги дельтийца громко стучали, а руки с большими костяшками пальцев были слегка сжаты.

— Сколько вам лет? — резко и немного нараспев спросил он. В списке туристов значилось, что его зовут Сандо Сансен, и

Элейн знала, что по обычаям Дельты должна обращаться к нему по фамилии.

— Мне двадцать четыре года, мистер Сансен.

— Неужели в вашем возрасте вы сумели узнать про ваш мир достаточно, чтобы оказаться нам полезной?

Его резкость — или грубость — была характерной для жителя Дельты. Или он несколько перестарался? Она ведь еще не дала ему никакого повода для нападок.

Элейн улыбнулась и весело ответила:

— Надеюсь, моих знаний окажется достаточно. У меня вполне солидный опыт работы. По правде говоря, наше правительство очень мне доверяет, поскольку поручило именно мне позаботиться о том, чтобы вы смогли познакомиться с теми аспектами жизни Гаммы, которые вас интересуют.

Равон Джи Андор с Каппы привлек к себе ее внимание. Среднего роста, с великолепно уложенными волосами — несколько светлее, чем им полагалось быть (в этом Элейн не сомневалась, поскольку они контрастировали с его темными глазами и смуглым лицом). Одет он был изысканно, с великим множеством самых разнообразных украшений. От каппанца пахло какими-то духами, которые девушке понравились. (Все это очень характерно для Каппы; не слишком ли?)

— Если вы так милы, что намерены исполнить наши желания, — проговорил он, растягивая гласные, — в таком случае вы сами являетесь представителем Гаммы, достойным самого пристального изучения и внимания.

Это был комплимент, произнесенный в витиеватой и весьма характерной для Каппы манере. Элейн обратилась к туристу, воспользовавшись первыми двумя именами — так было принято на Каппе, — причем ее ответ прозвучал тоже в соответствии с обычаями этого мира.

— Я в отчаянии, Равон Джи, поскольку в данный момент это исключено. Верю, что время подарит нам такую возможность.

— Да ладно вам, кончайте с этим, барышня! — проворчала Меджим Набеллан с Тэты.

Чернокожее лицо (многие тэтанцы, но не все, имели темную кожу) обрамляли седые, словно из проволоки, вьющиеся волосы, в основном прячущиеся под широкополой шляпой, закрепленной под подбородком эластичной лентой. Полосатое одеяние туристки было невероятно ярким, а звук «р» она произносила так, словно он перекатывался где-то в глубине ее горла.

— Давайте заканчивайте и перестаньте болтать эти каппийские глупости.

Улыбающийся каппанец с язвительным видом ей поклонился.

Элейн немного помолчала. Агентом вполне могла оказаться женщина, или кто-нибудь с черной кожей, или и то и другое. А нетерпение, с которым Меджим Набеллан требовала начала экскурсии, могло быть самым обычным —и с трудом скрываемым—желанием человека, прибывшего сюда, чтобы совершить диверсию, поскорее приступить к выполнению задания и считающего, что любая задержка опасна для его целей.

— Мне кажется, довольно глупо создавать группу из представителей разных миров, — сказала Ив Абдараман с Йоты, еще одна женщина, которая произносила слова, слегка растягивая их; казалось даже, будто она засыпает на ходу. Довольно молодая, миниатюрная, вполне привлекательная, смуглая (видимо, она прекрасно это знала, поскольку ее костюм был выдержан в разных оттенках коричневого цвета). — Если мы будем ссориться и наскакивать друг на друга, наша экскурсия никому не доставит никакого удовольствия.

— Надеюсь, мы не станем ссориться и наскакивать друг на друга, Ив, — постаралась успокоить ее Элейн. Йотанцы всегда обращались к своим собеседникам по имени, как и жители Гаммы. — И как только вы мне сообщите, что в особенности хотели бы увидеть...

— Давайте начинать, — проговорил пятый член группы, By Кай-ши с Эпсилона, — а мы по дороге расскажем вам, что нас интересует, и времени не потеряем.

Глаза маленького толстячка говорили о том, что его предки родились на Востоке. На нем было нечто, напоминающее юбку, ниспадающую почти до самой земли. К тому же он немного шепелявил.

Еще один нетерпеливый, подумала Элейн.

— Поскольку мы находимся в одном из жилых районов, — сказала она, — можем прогуляться до университета — для начала. Там имеется несколько интересных примеров гаммейской архитектуры...

Она вежливо вытолкала всю группу из кабинета, обошла их, чтобы оказаться впереди, в то время как ее мозг напряженно работал. Каждый из пятерых туристов вызывал у нее подозрения, но ни один не казался подозрительным по-настоящему.

Вот было бы что-нибудь такое, что имелось на Орбитальных мирах и полностью отсутствовало на Земле... нечто настолько неуловимое и хитрое, что житель Земли не смог бы не выдать себя, оказавшись на одном из Орбитальных миров!... Интересно, что бы это могло быть? Рост? Или какое-нибудь еще отличие?

Элейн заставила себя сосредоточиться на работе.

— Перед нами главное здание гаммейского университета, построенное четыре года назад. Создается настолько сильная иллюзия искривления, что...

Она продолжала механически говорить, а ее мысли были заняты совсем другим.

									6

Элейн и ее подопечные неторопливо прошли мимо симпатичных зданий этого района — все они были разными, ни одно не походило на своего соседа, перед каждым домом красовались зеленые лужайки, окруженные легкими решетками из особого материала, так что впечатления, что жители домов стремятся отгородиться друг от друга, не складывалось. Здесь не было нагромождения многоквартирных домов, которых встречалось великое множество в двух других жилых секторах.

— Мы подходим к воздушному шлюзу, отделяющему этот район от сельскохозяйственного сектора, — сказала Элейн.

— Как я вижу, вы держите шлюзы открытыми, — заметил Сансен. — Разве это не небрежность? — Он так диковинно произнес последнее слово — с точки зрения жителя Гаммы, — что Элейн едва его разобрала. (Безупречный дельтиец, так ей показалось.)

— Вовсе нет, — ответила она. — Все работает автоматически. Возникновение даже самой незначительной вибрации в связи с ударом метеорита или каким-нибудь внутренним взрывом, любое, самое минимальное понижение воздушного давления — и все шесть секторов окажутся запечатанными таким образом, что между ними не будет никакой связи. Естественно, они закрываются на ночь, чтобы дневной свет из сельскохозяйственного сектора не проникал в жилые районы.

— А что произойдет, — спросил Равон Джи, улыбаясь, — если метеор или что-нибудь еще попадет в приборы, регулирующие работу самого шлюза?

— Вряд ли такое может случиться. Однако, если все-таки авария произойдет, она не будет фатальной. У нас имеется по два комплекта всего жизненно важного оборудования, причем эти комплекты находятся в разных местах и каждый из них способен обеспечивать Гамму всем необходимым.

Элейн сделала паузу, чтобы убедиться в том, что ее подопечные сумели перейти через шлюз. Нужно было всего лишь сначала подняться по нескольким ступенькам, а потом спуститься по такому же пролету вниз; шесть ступенек вверх и шесть вниз, но они тянулись по всей ширине тора с едва заметным наклоном. Землянам обычно не нравилось шагать по широким ступеням, они частенько чуть скатывались набок — в отличие от остальных членов группы.

Однако, хотя Элейн внимательно наблюдала за ногами всех пятерых, туристы шагали уверенно и не озирались с удивлением по сторонам.

Элейн тихонько вздохнула. Землянин —кем бы он там ни был — отлично подготовился к выполнению своего задания. Или вовсе не было никакого землянина.

										7

Равон Джи Андор шел рядом с Элейн всю дорогу, пока они проходили сквозь сельскохозяйственный сектор, причем ему явно было здесь невыносимо скучно. Теперь же, когда туристы оказались в Центре переработки, каппанец отшатнулся от нее и у него сделался совершенно несчастный вид.

— Мне ведь не придется идти туда, правда? Отходы животных — это не совсем то, на что я стремился посмотреть.

Элейн постаралась говорить спокойно и ничем не выдать своей нервозности.

— Вы ведь на Каппе тоже перерабатываете отходы.

Ни один землянин еще ни разу добровольно не посетил Центр переработки.

— Да, но я при этом не присутствую, — заявил Равон Джи. — По правде говоря, мне ничего не известно ни про инженерную сторону этого вопроса, ни про статистику. Послушайте, милая, давайте я подожду вас здесь. Пусть туда идет дельтиец, у него подходящие сапоги, и еще эта фермерша с Тэты, ну... и все остальные.

— Я прекрасно вас понимаю, — покачав головой, сказала Элейн, — но не могу здесь оставить. Боюсь, нашему правительству это не понравится. Идемте. Я буду держать вас за руку. Вот видите?

Это было что-то вроде легкого флирта, жест, честь — ни один каппанец не мог в такой ситуации отказаться от предложенной ему руки. Равон Джи, страшно несчастный, пробормотал:

— В этом случае, красавица, я с удовольствием пройду сквозь самую отвратительную грязь, готов даже увязнуть в ней по колено.

Впрочем, Элейн была уверена, что он этого ни за что не сделает.

Девушка держалась к нему поближе, когда они проходили по антисептическим коридорам. Большинство процессов переработки наблюдать было невозможно: они производились в закрытых помещениях и были полностью автоматизированы. Несмотря на гримасу отвращения, которая не сходила с лица Равона Джи, неприятного запаха почти не чувствовалось.

Сансен вышагивал, сцепив руки за спиной и внимательно оглядываясь по сторонам. By Кай-ши, лицо которого вообще ничего не выражало, что-то записывал; Элейн удалось пройти у него за спиной и посмотреть на его заметки. Они были сделаны на эпсилонском языке, так что она ничего не смогла разобрать'.

Равон Джи, который по-прежнему держал девушку за руку, сказал:

— Думаю, сейчас вы заявите, что все это страшно важно.

— Именно, — согласилась Элейн. — Причем везде, на Земле, например.

Равон Джи никак не отреагировал на ее последние слова.

— Каппанский джентльмен, — заявил он, — не должен знать о подобных вещах.

— А чем вы занимаетесь? — спросила Элейн.

— Я театральный критик и прибыл сюда для того, чтобы написать статью о состоянии гаммейской сцены для одной из наших газет.

— А вы не собираетесь на Землю, чтобы принять участие в празднествах, посвященных трехсотлетию образования Соединенных Штатов?

«Интересно, такой фестиваль состоимся на самом деле или нет?» — подумала Элейн.

— Что, дорогуша? — Казалось, турист не понял вопроса.

— Трехсотлетие Америки.

— Ну, не знаю, — равнодушно протянул он. — А где у вас тут находится театральный район?

(Было ли его равнодушие чересчур деланным? Неужели он и в самом деле ничего не знает про грядущее трехсотлетие?)

— В четвертом секторе, на другой стороне мира, — сказала Элейн и уже собралась сделать привычный жест, однако каппанец быстро поднял голову и сказал:

— Ну, надеюсь, рано или поздно мы туда попадем. 

«Может быть, это и есть ключ к разгадке», — подумала Элейн.

										8

— Послушайте, гид, мы уже выходим из сельскохозяйственного сектора, а я еще не видела никакого скота, — резко сказала Меджим Набеллан.

— Мы держим его не здесь, поскольку считаем разведение скота невыгодным. Цыплята и кролики дают гораздо больше протеина за более короткий срок.

— Глупости! Вы не имеете ни малейшего понятия о том, как это нужно делать. Животноводство на Гамме сильно отстает от современных достижений.

— Я уверена, в Сельскохозяйственном Бюро с радостью выслушают ваше мнение, — мягко ответила Элейн.

— Надеюсь. Именно за этим я сюда и прибыла, а теперь, когда увидела, как у вас тут поставлено дело, продолжать экскурсию мне ни к чему. Я бы хотела сразу отправиться в Бюро.

— Боюсь, у меня возникнут неприятности, если вы станете настаивать на том, чтобы покинуть нашу группу, — сказала Элейн. — Правительство Гаммы посчитает, что я нанесла вам оскорбление.

— Чушь, — нахмурившись, мрачно объявила Меджим Набеллан. — Где находится Бюро?

— На другой стороне мира, — ответила Элейн, которая на этот раз уверенно показала наверх, и Набеллан подняла голову. — Если вы сейчас уйдете, наша группа совсем распадется. Пожалуйста, останьтесь.

Меджим Набеллан что-то тихонько пробормотала, но отказалась от своих попыток покинуть группу.

— Сельскохозяйственные сектора, — сказала Элейн профессиональным голосом гида, — согреты солнечными лучами постоянно, но в трех жилых районах, естественно, сутки разделены на шестнадцать светлых часов и восемь темных — по очереди.

— А что, все гаммейцы спят одновременно?—спросил By Кай-ши.

— Нет, конечно. Они спят, когда пожелают. Кое-кому приходится работать в темное время суток.

— Почему бы в таком случае не позволить каждому жилому сектору самостоятельно контролировать солнечный свет? Бессмысленный конформизм! — Он сделал какие-то записи в своем блокноте.

— Поскольку Эпсилон является единственным миром, где не сохраняется стандартная смена дня и ночи, возможно, это вы являетесь исключением, — проговорила Ив Абдараман своим ясным, звонким голосом. — Ночной перерыв требует меньшего расхода энергии, при этом поддерживается подходящая для всех температура.

— Вовсе нет, — подняв брови, возразил By Кай-ши. — Если вы намекаете на то, что на Эпсилоне жарко, так вы ошибаетесь. Смена дня и ночи — всего лишь бессмысленное наследие Земли.

Элейн напряглась. Нападки на Землю? Она радостно проговорила:

— Вряд ли следует игнорировать то, что нам досталось в наследство от Земли. В этом году будет отмечаться трехсотлетие образования Америки, а наследие свободных... — Она не договорила, потому что никто не отреагировал на ее слова.

Ив Абдараман нетерпеливо поглядывала на гида, а потом повернулась к эпсилонцу.

— Я бывала на Эпсилоне, — сказала она. — Мне показалось, что там ужасно жарко.

— Вам могло показаться, что мы обладаем слишком большой гибкостью и индивидуальностью — на ваш вкус, — холодно ответил By Кай-ши.

— Пожалуйста, следуйте за мной, — попросила Элейн, — обращаясь к By Кай-ши и Ив Абдараман. — Нам еще нужно немало пройти, чтобы добраться до другой стороны мира. — Девушка махнула рукой, и ведомые совершенно автоматически отреагировали на ее жест. Элейн продолжала: — Нужно догнать остальных.

— Центр переработки должен обслуживаться компьютерными системами, — ускорив шаги, заметила Ив Абдараман. — Я смогла бы выполнить то, ради чего прибыла сюда — если бы получила к ним доступ.

— Не сомневаюсь, что это можно организовать, — успокоила ее Элейн. — У нашего правительства в этом вопросе нет никаких секретов.

(То, ради чего прибыла сюда? Просчет? Или всего лишь слова человека, не замышляющего ничего плохого? В ней всего-то пять футов роста, но помешает ли это...)

Сандо Сансен нетерпеливо оглядывался по сторонам.

— Ну, мисс Мэтро, сколько еще будет продолжаться наша экскурсия?

— Скоро закончится, мистер Сансен. Может быть, вас интересует что-нибудь конкретное?

— Силовая установка. Я инженер-электрик, и мне совершенно наплевать на поля с зерновыми и пруды, где разводят рыбу.

— Я не уверена, — спокойно проговорила Элейн, — что туристам туда разрешен вход.

— А я не турист, — сердито ответил Сансен. — Я представитель своего правительства.

— Да, конечно. Я покажу вам госпитальный комплекс. Гамма гордится своим медицинским оборудованием, и мы бы очень хотели вам его продемонстрировать. А там мы попытаемся получить разрешение сходить на силовую установку.

Сансен кивнул, но вид у него был по-прежнему недовольный.

										9

Всего госпитальных комплексов было шесть — по одному в каждом секторе. Этот располагался выше остальных, поскольку здесь занимались исследованиями низкой гравитации с точки зрения биологии.

Все пятеро туристов совершенно спокойно держались в состоянии низкой силы тяжести — чуть больше четверти нормы. Меджим Набеллан споткнулась разок, но Элейн показалось, что это произошло по чистой случайности. Сансен был в ярости из-за того, что ему пришлось забраться выше, чем он собирался, и потому громко топал, но при этом твердо держался на ногах. Впрочем, даже Элейн время от времени забывалась и делала слишком большой шаг.

— Мне кажется, вас всех заинтересуют, — продолжала она свою экскурсию, — исследования низкой гравитации, проводящиеся в здешнем центре. На Земле подобными проблемами заниматься невозможно, и хотя все Орбитальные миры добились в этой области определенных результатов, Гамму превзойти не удалось никому. В данный момент мы входим в лаборатории, где специалисты расскажут вам о проводимых экспериментах и ответят на ваши вопросы. О, мистер Сансен.

-Да?

— Я хотела напомнить вам, что мы находимся всего в четырехстах метрах от ступицы. Я сейчас попробую получить для вас разрешение... — Они остались одни, поскольку все остальные члены группы отправились вслед за местным гидом. — Мне придется обратиться в Правительственный Центр, который находится на другой стороне мира.

Она в который уже раз махнула рукой... и сердце забилось у нее в груди. Сансен отреагировал на ее жест. Наверняка он!

Однако Элейн не смогла скрыть от него, что все поняла. Знание промелькнуло в ее глазах, и Сансен увидел... и, возможно, сообразил, что совершена ошибка. В следующее мгновение он словно сбросил с себя театральный костюм.

— Минутку, барышня, — сказал он, и в его голосе больше не было слышно дельтийского акцента.

Сансен метнулся к Элейн. Девушка попыталась ускользнуть от него — так матадор ловко избегает столкновения с быком. Но в горле у нее почему-то стоял комок, и она не могла закричать, позвать на помощь. Неужели он посмеет ее убить? И каким образом объяснит ее смерть? Или ничто не должно помешать ему выполнить задание? Может быть, он ее прикончит, а потом поспешит сделать то, ради чего сюда прибыл?

Сансен повернулся и снова бросился на нее, но поскользнулся — забыв про низкую силу тяжести. Элейн поднялась на цыпочки и, воспользовавшись его промахом и призвав на помощь свое умение двигаться в состоянии низкой гравитации, проскочила мимо Сансена. Он до нее не дотянулся.

Тогда агент остановился, а потом попытался отрезать Элейн от двери, сбросил шляпу, расстегнул блузу и тоже отшвырнул ее в сторону. Он был мускулистым, сильным мужчиной, а его лицо не сулило Элейн ничего хорошего. В распоряжении агента имелось всего несколько минут, чтобы от нее избавиться прежде, чем кто-нибудь ему помешает. И вид у него был весьма решительный.

Теперь Элейн уже могла бы закричать, но она боялась, что крик отвлечет ее. Девушка не сводила с Сансена глаз, а сама в это время раскачивалась из стороны в сторону, была настороже. Он тоже максимально напрягся, принял во внимание низкую гравитацию, потом начал маленькими шажками продвигаться вперед.

Элейн, внимательно за ним наблюдая, отскочила от него. Изменила направление движения, метнулась вперед, делая большие шаги, затем развернулась у Сансена за спиной и толкнула его. Он начал падать вперед, но удержался и снова оказался между девушкой и дверью.

И тут Элейн потратила на одну секунду больше, чем следовало, пытаясь добраться до двери, потому что Сансен успел схватить ее за руку.

Одно короткое мгновение они не шевелились, а потом его губы растянулись в безжалостной ухмылке, и он притянул Элейн к себе. Девушка хрипло вскрикнула, попыталась его лягнуть, но

он блокировал ее удар бедром. Элейн отчаянно пыталась вырваться, но Сансен не выпускал ее.

... Ив этот момент черная рука обхватила горло землянина, нажала на адамово яблоко, заставив его выпрямиться. Элейн была свободна.

— Спасибо, — прошептала она.

Лицо Меджим Набеллан потемнело, будто стало еще чернее, чем было.

— Неужели это дельтийское животное пыталось...

— Он не с Дельты, — тяжело дыша, ответила Элейн, которая наконец поняла, что все закончилось. Она оглядела собравшихся членов своей группы. — Вызовите, пожалуйста, полицию. И прошу вас, Набеллан, держите его покрепче.

— Не беспокойтесь, — ответила Меджим Набеллан. — Может быть, кто-нибудь желает меня заменить на минутку? А хотите, я сверну ему шею? — Видно было, что она вполне в состоянии выполнить свое обещание, и глаза землянина вылезли из орбит.

— Прошу вас, не нужно, — ответила Элейн. — Мне кажется, он нужен нашему правительству живым.

 								10

Элейн снова сидела в кабинете Яноса Тесслена, Со времени ее первого с ним разговора прошло два дня.

Председатель Ассамблеи был невероятно весел и радостно заявил:

— Ты великолепно справилась с заданием, Элейн, лучше и не бывает. Это тот самый диверсант. Дельта заявила, что ничего про него не слышала — уж не знаю, правда это или нет, теперь они вынуждены как можно активнее выступать за союз. Мы в самых изысканных выражениях высказались о том, какую роль сыграла в этой истории Меджим Набеллан, а значит, и Тэта будет сражаться за объединение Орбитальных миров. Правительство Земли поставлено в тяжелое положение, празднование трехсотлетия Америки получило отличную рекламу. Конечно, всегда могут возникнуть непредвиденные сложности, но я уверен, что мы получим независимость и союз еще до того, как закончится 2076 год. Расскажи-ка, как тебе удалось решить эту задачку, Элейн? Каким образом он себя выдал?

— Мне нужно было найти нечто такое, о чем землянин обязательно забудет, оказавшись на Орбитальном мире, хотя все они и построены по образу и подобию Земли — насколько это вообще возможно. Я подумала об искривлениях. Земля очень большая, и люди живут на внешней поверхности, которая искривляется вниз совсем незаметно. На Орбитальных мирах мы живем на внутренней поверхности, которая искривляется вверх.

На Земле «другая сторона мира» находится внизу, далеко внизу. Я решила, что, когда об этом заходит речь, земляне или показывают вниз, или вообще не делают никакого жеста. И уж конечно же, не станут махать рукой наверх. На Орбитальном мире «другая сторона мира» — наверху, и жители других миров всегда поднимают голову, когда говорят о другой стороне. Вы так делаете, я так делаю, и все остальные тоже.

Ну вот я и попробовала провести эксперимент. Я упоминала другую сторону мира в присутствии каждого из членов моей группы и одновременно показывала вниз. Это не имело ровным счетом никакого значения. Четверо наших гостей все равно посмотрели наверх, чисто автоматически. Каждый из них бросил совсем короткий взгляд, но я сразу поняла, что все они настоящие жители Орбитальных миров. Когда же я заговорила с Сансеном, он проследил глазами за моим пальцем. Посмотрел вниз, и тогда я поняла, что он землянин. Он мгновенно сообразил, что совершил промах, но было уже поздно. Видите, я смогла определить по одному взгляду.

— Я бы в жизни до такого не додумался, Элейн, — признался Янос. — Твои усилия будут достойным образом вознаграждены.

— Благодарю вас, — ответила Элейн, — однако независимость и союз Орбитальных миров самая лучшая награда для всех нас, не так ли?

===================


С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

То Tell at a Glance
© 1982 by Isaac Asimov
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997

В феврале 1976 года по просьбе журнала «Семнадцать» я согласился написать фантастический и одновременно детективный рассказ, где обыгрывалась бы тема двухсотлетия США. Так появился на свет «С первого взгляда» — с тем же самым социальным фоном, который я использовал в рассказе «Хороший вкус» (также опубликованном в этом сборнике) всего лишь месяцем раньше.

Мне результат показался вполне удовлетворительным, но увы, я не редактор и не я принимаю решения по этим вопросам. Журналу «Семнадцать» рассказ не понравился, и мне его вернули.

Положение сложилось довольно затруднительное. Я написал рассказ, который вроде бы должен прийтись по вкусу молодым женщинам, и мне не хотелось предлагать его в обычные фантастические журналы. В конце концов я послал «С первого взгляда» — сократив вдвое — в «Сэтердей Ивнинг Пост», и он вышел в феврале 1977 года.

Сокращения мне, однако, не нравятся, и, несмотря на мнение редакции журнала «Семнадцать», я сохранил привязанность к рассказу в оригинальном виде, в каковом вам его сейчас и представляю.

									1

Элейн Мэтро терпеливо ждала. Она работала гидом вот уже два года — почти два года, — а необходимость управляться с мужчинами, женщинами и детьми, прилетевшими с самых разных планет (не говоря уже о Земле), заботиться о том, чтобы они были счастливы и всем довольны, отвечать на их вопросы и мгновенно реагировать на неожиданно возникающие проблемы требует большой выдержки.

Ты или учишься хладнокровно вести себя в самых сложных ситуациях, или сдаешься. Элейн никогда не сдавалась. И не собиралась этого делать в дальнейшем.

Она сидела и внимательно изучала обстановку. На календаре высвечивалось число —25 февраля 2076; значит, ровно шесть дней назад ей исполнилось двадцать четыре года.

Рядом с календарем висело зеркало, в котором отражалось лицо Элейн. Точнее, его можно было бы увидеть, если бы она немного наклонилась в сторону. В зеркале девушку окружало легкое сияние, скрывая обычную бледность кожи, при этом голубые глаза казались золотистыми, а волосы светлее, чем в действительности. «Я здесь красивее, чем на самом деле», — подумала Элейн.

Время от времени на экране вспыхивала бегущая строка — новости. Складывалось впечатление, что на орбите ничего существенного не происходило. Велось строительство четырнадцатой колонии — самое обычное дело.

В Африке, на Земле, разразилась засуха, но и в этом не было ничего удивительного. Представьте себе мир, который не в состоянии контролировать свою погоду. Примитив!

Впрочем, Земля огромна! Словно миллионы настоящих миров взяли и соединили вместе.

И тем не менее там так мало места! Даже на Гамме, где родилась и жила Элейн —даже на Гамме немного тесновато. Пятнадцать тысяч человек и...

Открылась дверь, и в комнату вошел Янос Тесслен. Он был председателем Ассамблеи и прекрасно справлялся со своими обязанностями. Так по крайней мере считала Элейн. Она и голосовала за него.

— Привет, Элейн, — сказал он. — Ты долго меня ждала?

— Четырнадцать минут — по часам, — ответила Элейн. Янос коротко рассмеялся. Он был крупным мужчиной, а глаза его имели обыкновение улыбаться даже тогда, когда губы сохраняли серьезность. Седеющие волосы коротко подстрижены — весьма старомодная прическа, отчего он выглядел старше своих пятидесяти лет.

— Заходи, пожалуйста, Элейн. Садись.

Девушка села, спокойно приняв обращение по имени, хотя до сих пор ей еще ни разу не приходилось встречаться с председателем Ассамблеи. В мире вроде Гаммы, где все всех знают, считалось вполне естественным обращаться друг к другу по имени.

Янос устроился на вращающемся стуле в своей огромной комнате — такой большой частной комнаты Элейн никогда еще не видела — и сказал:

— Меня удивило то, что ты точно назвала время, которое прождала меня, — ровно четырнадцать минут. Можно ведь было выразиться как-нибудь иначе.

— Я считаю, что точность в мелочах может иметь существенное значение, — ответила Элейн.

— Очень хорошо. Я рад, что ты придерживаешься такого мнения, поскольку это как раз то, что мне от тебя нужно. Твои бабушка и дед — выходцы из Соединенных Штатов, иными словами, с Земли, верно?

— Да, сэр.

— Надеюсь, ты сохранила свои американские корни?

— Я изучала историю Земли в колледже. В том числе и историю Америки, но я жительница Гаммы.

— Да, конечно. Как и все мы. Однако ты — особенная жительница Гаммы, потому что ты нас всех спасешь.

Элейн едва заметно нахмурилась:

— Прошу прощения...

— Пока об этом не будем. Я немного забегаю вперед. Поскольку твои предки родились в Америке, я уверен, тебе известно, что Соединенные Штаты были основаны в 1776 году.

— Да. В этом году отмечается трехсотлетие.

— И тебе известно, что Соединенные Штаты были образованы из тринадцати штатов. А теперь на лунной орбите имеется тринадцать самостоятельных миров; восемь здесь, на позиции L-5, следующих за Луной, и пять на позиции L-4, предшествующих Луне.

— Да, сэр. В данный момент ведется строительство четырнадцатого мира в секторе L-4.

— Это сейчас не имеет значения. Строительство Орбитального мира Ню было ускорено, а сооружение нового, Кси, наоборот сознательно тормозится, так что в 2076 году Орбитальных миров будет только тринадцать —а не четырнадцать или двенадцать. Ты понимаешь почему?

— Суеверие? —сухо поинтересовалась Элейн.

— Вы почти что неприлично быстро соображаете, юная леди, — проговорил Янос, — но меня это не пугает. Дело вовсе не в суеверных страхах. А в желании максимально использовать чувства жителей наших миров. Соединенные Штаты являются самым важным регионом Земной Федерации, и, если они проголосуют за образование независимой Федерации Орбитальных миров, сейчас — нынешний год — самое подходящее для этого время. Трехсотлетний юбилей плюс число тринадцать — они не устоят, верно?

— Да, я понимаю, какие у них могут возникнуть чувства.

— А независимость принесет нам немало пользы. Федерация Земли весьма консервативная сила, которая ограничивает рас* ширение нашего влияния. Как только мы перестанем быть привязанными к Земле, Орбитальные миры смогут более эффективно взаимодействовать в экономическом плане. Мы сумеем покинуть границы лунной орбиты и шагнуть дальше, к поясу астероидов, где обретем такое влияние, какого история человечества еще не знала. Ты со мной согласна?

— Такого мнения придерживаются многие.

— К сожалению, на Земле существует сильная оппозиция, которая выступает против нашей независимости. Кроме того, хотя почти все жители Орбитальных миров стремятся к независимости, не все хотят союза. Что ты думаешь об обитателях других миров, Элейн? Ты ведь постоянно с ними встречаешься по долгу службы.

— Люди есть люди, сэр. Однако манеры жителей других миров иногда бывают мне неприятны.

— Именно. Нас они тоже считают «неприятными». Многие представители этих миров скорее откажутся от независимости, чем согласятся заключить между собой союз. Элейн, от тебя зависит, сумеем ли мы прийти к такому союзу.

«Снова он к этому вернулся», — подумала Элейн, а потом сказала:

— А что я должна сделать?

— Послушай, — мягко проговорил Янос, — я тебе объясню. Те представители Земли, что противостоят нашему стремлению к независимости, рассчитывают на враждебное отношение разных миров друг к другу и делают все, что в их силах, чтобы эти разногласия усугублялись. А что, если у нас, на Гамме, произойдет какой-нибудь несчастный случай, саботаж? Ведь именно мы активнее всех выступаем за союз Орбитальных миров. Что, если диверсия будет очень серьезной и возникнет впечатление, что ответственность за нее несет какой-нибудь из Орбитальных миров? Поднимется волна возмущения, многие начнут выступать против союза, и тогда мы вряд ли получим независимость в этом году. А в дальнейшем, когда на нашей стороне больше не будет чар этого волшебного юбилейного года, может пройти много лет, прежде чем у нас снова появится возможность объединиться.

— В таком случае следует принять меры, чтобы не допустить такой диверсии.

— Точно! Именно это мы и делаем. И вот тут-то и вступишь в игру ты. На Гамму прибывает пятеро туристов. Это самые обычные туристы. Естественно, нас посещает гораздо больше народа, однако сейчас интерес вызывают именно эти пятеро — по одному с разных Орбитальных миров. Наш агент на Земле... у нас имеются там шпионы, надеюсь, ты знаешь...

— Об этом все знают. И Земля в том числе, я думаю. Янос откинулся назад, словно хотел получше рассмотреть Элейн.

— Ты обладаешь удивительной способностью говорить вещи, которые мне ужасно нравятся, — сказал он. — Один из наших шпионов передал сообщение; к сожалению, оно не дошло до нас полностью. К нам прибудет землянин, опытный диверсант, который выдаст себя за жителя одного из Орбитальных миров. Наш агент должен был поставить нас в известность, о каком именно мире идет речь, но как раз в этом месте его сообщение прервалось.

— Полагаю, вы не можете получить интересующую вас информацию у агента, потому что он мертв.

— Увы. Мы сделали все, что могли, чтобы разобраться в его депеше, однако у нас вышло, что под подозрение попадают пятеро туристов, четверо из которых, вне всякого сомнения, являются уважаемыми жителями других миров, зато пятый — диверсант с Земли.

— Откажите во въезде всем пятерым, сэр. Или, наоборот, впустите их, а потом арестуйте и тщательно допросите.

— Если мы так поступим, то нанесем оскорбление их родным мирам и, таким образом, сыграем на руку нашим противникам.

— Как только диверсант будет пойман, вы сможете принести остальным извинения и объяснить, что произошло.

— Если они нам поверят. Надо сказать, что сообщение, переданное нашим агентом, было настолько запутанным... Вполне может оказаться, что ни один из этих пятерых туристов не является шпионом и все они законопослушные граждане своих миров.

— Ну хорошо, что вы хотите от меня, Янос?

Янос Тесслен снова откинулся на спинку стула, и его умные глаза изучающе уставились на Элейн.

— Ты работаешь гидом и привыкла иметь дело с жителями других миров и с землянами. Более того, из твоего личного досье становится ясно, что ты до неприличия умна. Я сделаю так, чтобы эти пятеро попали к тебе на традиционную экскурсию по Гамме; они не смогут от нее отказаться из опасения выглядеть невежливыми; не говоря уже о том, что в таком случае мы получим официальный повод их задержать. Ты проведешь с ними несколько часов, Элейн, и должна будешь сказать нам, кто из этих пятерых не является тем, за кого себя выдает. Или что все они чисты. Вот так-то.

— Ума не приложу, как это можно сделать. — Элейн покачала головой. — Ведь известно, что диверсант человек опытный и, наверное, уже не раз выполнял подобные задания.

— Вне всякого сомнения, он побывал на мире, за представителя которого себя выдает; разговаривает, выглядит и ведет себя как местный житель; и уж можно не сомневаться, что с документами у него все в порядке.

— И что же?

— Ничего не делается идеально, Элейн. Найди недостаток в его маскировке. Ты же побывала на других мирах, на тех, о которых идет речь. И хорошо знаешь их жителей.

— Не думаю, что я смогу...

— Если у тебя ничего не выйдет, — с нажимом произнес Янос, — нам придется прибегнуть к более грубым методам и рискнуть нанести оскорбление другим мирам. Или мы успокоимся, если ты скажешь, что диверсанта среди этих пятерых нет; а еще существует такой вариант: ты ошибешься, мы примем меры против невинного человека, а настоящий враг в это время причинит серьезный вред Гамме... Я уже не говорю о том, что с надеждами на союз можно будет расстаться. Ты должна справиться.

Элейн тяжело вздохнула и спросила:

— Когда прибудут эти туристы?

— Завтра. Они приземлятся на Причале номер 2, на другой стороне нашего мира. — Председатель автоматически показал пальцем наверх, и глаза Элейн, так же автоматически, последовали за ним.

В этом не было ничего необычного. Гамма, как и все Орбитальные миры, представляла собой строение, напоминающее пышку, тор. На Гамме пустой тор, внутри которого и жило все население, в поперечнике составлял чуть больше двух миль. Можно было проехать около трех с половиной миль вдоль внутренней части тора и добраться до другой стороны мира или сократить путь, поднявшись вверх по одной из трех ступиц — как у колеса, — соединяющих противоположные части тора.

Элейн вспомнила, как однажды какой-то землянин ужасно веселился по поводу того, что местные жители говорят о другой стороне «мира», имея в виду просто часть тора, но она не понимала, что в этом такого смешного. Гамма точно так же, как и Земля, окружена пространством.

Янос прервал ее раздумья:

— Тебе придется это сделать, Элейн.

— Я попытаюсь, сэр, — ответила она.

— И ты не должна потерпеть неудачу.

										2

Двухкомнатная квартирка Элейн находилась в Третьем секторе, главным ее преимуществом было то, что рядом располагался Центр Исполнительских Искусств. (В юности Элейн мечтала стать актрисой, но у нее не было голоса. Однако она по-прежнему получала огромное удовольствие, когда окуналась в атмосферу театра)

Сейчас, готовясь отправиться на Причал номер 2, Элейн искренне жалела, что природа не наделила ее великолепным голосом и актерским талантом — в этом случае она не работала бы гидом и перед ней не поставили бы практически невыполнимую задачу.

Элейн тщательно оделась. Девушка отлично смотрелась в форме и производила впечатление высококвалифицированного специалиста — как, впрочем1, и всегда. Элейн приложила немало сил для того, чтобы выглядеть совершенно спокойной. Девушка решила, что если покажется пятерым туристам чересчур любопытной или слишком знающей, то наверняка ничего не выяснит. На самом деле, если у них сложится впечатление, что она лезет не в свои дела и задает лишние вопросы, человек, прибывший сюда с секретным заданием, может посчитать ее опасной и уж, вне всякого сомнения, без проблем разберется с одной слабой женщиной.

Выходя из дома, Элейн посмотрела наверх. Внутри тора было достаточно места для сорокаэтажного здания, которое можно было бы возвести в самом центре, однако разрешалось строить только двадцатиэтажные дома; впрочем, в среднем строения поднимались всего лишь на десять этажей. Верхняя часть тора должна была оставаться свободной, тогда возникало ощущение пространства и свежего воздуха, не говоря уже о проникновении солнечных лучей.

Отверстия жалюзи наверху открывались в час, соответствующий раннему утру. Огромное зеркало, которое двигалось по орбите вместе с Гаммой, отражало солнечные лучи, а они, в свою очередь, улавливались зеркалами меньших размеров и освещали тор внутри. Здания, стоящие на нижнем уровне огромной пышки, купались в ярком сиянии, причем температура воздуха всегда оставалась одинаково приятной.

Элейн не бывала на Земле, но достаточно о ней читала, чтобы иногда пожалеть о том, что погода на Гамме неизменна.

Временами ей хотелось испытать на себе влияние не подчиненных строгим законам сил природы. Она частенько думала про снег, поскольку никак не могла себе представить, что же это такое. Дождь — что-то вроде душа, туман похож на пар, холод и жара — это все равно что поворачиваешь кран с холодной или горячей водой в ванне. А вот снег — какой он?

Элейн раздумывала об этом по дороге к лифту номер три и потом, когда пристроилась в самом конце очереди. Впрочем, ждать пришлось недолго, потому что час пик, когда заканчивалась одна смена и начиналась другая, уже прошел.

Лифт понес девушку вверх, и почти целую милю гравитация медленно уменьшалась. Быстрое вращение тора — а он делал один оборот за две минуты — создавало центробежную силу, которая удерживала всех и все на его поверхности, в результате возникало тяготение, равное земному. Для всех жителей Гаммы, где бы они ни находились, внешний край тора представлялся «низом», а центр, который напоминал ступицу колеса, — «верхом» и, естественно, другая сторона их мира, расположенная за этой ступицей, тоже считалась «верхом».

Когда Элейн поднималась на лифте, скорость, с которой он вращался вокруг ступицы, уменьшалась, естественно, как и центробежная сила. Девушка уже весила в половину меньше в тот момент, когда они миновали госпитальный район, где пониженная гравитация оказалась весьма полезной в лечении кардиологических больных и тех, кто страдал респираторными заболеваниями.

Когда-то, будучи студенткой колледжа, она подрабатывала в больнице помощницей медсестры и прекрасно помнила свои тогдашние ощущения — они ей до сих пор нравились.

Наконец лифт проплыл сквозь сферический центр тора, при этом его продвижение тщательно контролировалось центральным компьютером, чтобы он не столкнулся с каким-нибудь другим лифтом, двигающимся в противоположном направлении. Здесь центробежная сила практически равнялась нулю, и в эти несколько минут Элейн показалось, что она стала невесомой. Именно тут находилась силовая установка и именно тут, мрачно подумала Элейн, возможно, будет совершена диверсия.

Лифт миновал центр и двинулся дальше по одной из спиц большого колеса на другую сторону мира по имени Гамма. Центробежная сила стала снова увеличиваться, и у Элейн возникло ощущение, что она стоит на голове. Без особых усилий — сказывалась практика — девушка поменяла положение, как, впрочем, и остальные пассажиры. Прошло всего несколько минут, но все уже стояли на том, что совсем недавно было потолком лифта.

Теперь складывалось впечатление, что они опускаются и сила тяжести тянет их вниз. А потом, когда эта иллюзия достигла максимума и Элейн снова почувствовала себя (с некоторым сожалением) такой же тяжелой, как и всегда, лифт прибыл на место. Двери открылись, девушка вышла из него. Другой стороной мира (она быстро посмотрела наверх) теперь была та, где находился ее дом.

										3

Элейн не попала в час пик, зато опоздала на работу, что доставило ей несколько неприятных минут. Три других гида, двое мужчин и женщина, уже были на месте и собрались возле вывешенного распорядка работы на этот день.

Микки Бордо увидела Элейн первой и довольно ядовито заметила:

— А вот и она.

— Ясное дело, — Элейн удивленно вскинула брови, — я же здесь работаю.

— Не очень-то на это похоже, — заявила Микки и прошествовала мимо в своих туфлях на пробковой подошве, которая делала ее на два дюйма выше. Чуть сдвинула форменную шапочку со лба — это можно было бы расценить как проявление излишней нервозности, однако дело было в том, что всем сразу стали видны ее роскошные каштановые волосы — и продолжала: — Ты получила пять человек. Ровно пять. Тяжелая работенка, верно? Пять! — не унималась Микки. —А у меня четырнадцать. У Ханнеса десять, у Робэра двенадцать. Как по-твоему, честно поделили? Лично я считаю, что нет!

— Возможно, дело в том, — спокойно проговорила Элейн, — что администрацию не устраивает моя работа и меня собираются уволить.

— Уволить тебя? — проговорил Робэр, который часто улыбался, потому что тогда на щеках у него появлялись весьма привлекательные ямочки. — Именно это я и предположил. В таком случае тебе будет не на что жить, ты не сможешь рассчитывать на получение какой-нибудь другой работы и тебе придется выйти за меня замуж. Верно?

— Я буду иметь тебя в виду, Робэр, — сказала Элейн. — Постоянно! Как только мне будет не на что жить. Вы поговорили о сегодняшнем распределении с Бенджо Страммером? Он ведь за это отвечает.

— Я к нему сходила, — ответила Микки, — и он заявил мне, что будет так, как написано, и что он не желает ничего обсуждать. Старый... — Последнее слово она произнесла очень тихо.

— Да ладно вам, — начала Элейн. — Робэр, твои двенадцать туристов прибывают главным образом с Альфы, а значит, их будет интересовать, как у нас организованы занятия спортом и все, что с этим связано — твоя любимая тема. Разве я не права? Ханнес должен работать с гостями с Мю; это первое поколение поселенцев, они всегда ужасно нервничают, столкнувшись с чем-то новым, а всем известно, какой Ханнес заботливый, прямо настоящий папочка.

— Вот-вот, Папочка — мое имя и фамилия, — вставил Ханнес, сложив руки на своей тщедушной груди.

— А ты, Микки, будешь работать с жителями Зеты, которые люто нас всех ненавидят, поэтому им понравится, что ты миниатюрная и кажешься беззащитной и беспомощной. И не будем забывать, что ты ведь у нас красотка. Они просто не смогут воспылать к тебе ненавистью.

— Женщины прекрасно даже смогут, — смягчаясь, проговорила Микки.

— Верно, но ведь в твоей группе в основном мужчины. Правильно? А что касается меня, я получила пятерых, однако они с пяти разных миров. И каждый из них не похож на другого. Каждого будет интересовать совсем не то, что остальных, и я подозреваю, что все они какие-то шишки, так что мне придется особо постараться, чтобы их ублажить. Боюсь, у меня ничего из этого не выйдет. — Элейн с печальным видом откинулась на спинку стула. — Если кто-нибудь хочет поменяться...

— Только не я, — быстро перебил ее Ханнес. — Мои милые крошки мюанцы во мне нуждаются.

— А мои альфийцы должны получить гида, который отличал бы футбольный мяч от клюшки для гольфа, — заявил Робэр.

— Лично я и не говорила, что хочу поменяться, — сказала Микки. — Я только возмущена несправедливостью.

Элейн кивнула и отправилась в свой маленький кабинет, в котором умещался лишь небольшой письменный стол и —на этот раз — еще и Бенджо Страммер. Он ее ждал. У него была роскошная седая шевелюра, а глаза опутывала сеть морщинок. Он вопросительно взглянул на Элейн:

— Ты отлично с ними справилась, Элейн.

— Значит, ты слушал, Бенджо, — проговорила Элейн.

— Пришлось. Поскольку немного огорчен. Такое уж я получил распределение групп. Сам я тут ни при чем.

— В таком случае нам следует относиться к нему как к данной реальности. Иного ничего не остается.

— В чем дело, Элейн? — спросил Бенджо.

— В каком смысле?

— Почему они вдруг решили сделать за меня мою работу?

— А разве тебе не сказали, Бенджо?

— Нет, — покачав головой, ответил он.

— Значит, видимо, не хотели, чтобы ты знал.

— Хорошо, а ты знаешь?

— В сложившейся ситуации тебе не следовало задавать мне этот вопрос. Послушай, скажу тебе только одно — дело очень деликатное. Корабль прибывает по расписанию?

— В данный момент заходит в док.

— Хорошо. Ты можешь организовать все таким образом, чтобы моя пятерка оказалась как можно аккуратнее выделена из общей толпы и доставлена сюда раньше остальных? Мне нужно на них посмотреть, прежде чем я приступлю к работе; я должна попытаться понять, как следует себя вести. Знаешь, я сказала ребятам чистую правду. По-видимому, эти пятеро очень важные персоны, и мне хочется, чтобы все получилось как следует.

У Бенджо был весьма недовольный вид.

— Мне кажется, было бы намного лучше, Элейн, если бы меня все-таки поставили в известность о том, что тут происходит.

— Если бы это зависело от меня, Бенджо, я бы тебе все рассказала.

— Эта группа специально приписана к тебе, верно? Если ты хочешь посмотреть на своих туристов, воспользуйся-ка лучше моим кабинетом. Твой слишком маленький. А я пойду прогуляюсь вокруг мира.

Он время от времени предпринимал такие прогулки, чтобы оставаться в форме — так Бенджо по крайней мере говорил. Элейн бросила быстрый взгляд на свой плоский живот и подумала о том, что, видимо, скоро не сможет больше смотреть на него как на дар природы.

										4

Элейн пристроилась на уголке стола Бенджо — на том, что был ближе к двери, — руки скрестила на груди и тихонько болтала ногой. Накануне вечером она совершенно сознательно заставила себя не думать о том, что ей предстоит, понимая (тут Элейн не сомневалась, что была права), что тогда ей обеспечена бессонная ночь, а наутро она будет плохо соображать.

Теперь, однако, она больше не могла отталкивать от себя решение задачки, которую подкинул Янос Тесслен.

Условия: пять человек, все жители разных миров. Один из них может оказаться (всего лишь может) землянином, утверждающим, будто он прибыл с одного из Орбитальных миров.

Засланный — специалист в своем деле, можно ли надеяться на то, что он каким-нибудь образом себя выдаст? Существует ли на каждом Орбитальном мире некая характерная деталь, которую даже после определенной подготовки невозможно имитировать?

Проблема заключалась в том, нетерпеливо подумала Элейн, что все миры совершенно сознательно подражали Земле. Каждый из них вращался с такой скоростью, чтобы возникала сила тяжести, как на Земле. В этом отношении любой землянин будет чувствовать себя здесь как дома.

Конечно, гравитация уменьшается, когда поднимаешься вверх по спицам, и тут землянин может оказаться весьма неуклюжим. Впрочем, жители Орбитальных миров не проводят много времени в лифтах, а следовательно, они тоже будут выглядеть весьма неловкими.

Атмосфера на мирах имеет такой же состав, что и на Земле, но углекислого газа здесь меньше. Однако это не очень принципиально. Земляне адаптировались к ней почти сразу. На Земле есть места, где атмосфера еще хуже: меньше давление и меньше кислорода — в горах, например.

Земля намного крупнее миров, ну и что? Немного другой горизонт — хотя наверняка землянин легко привыкнет и к этому. Диверсант, если он находится в ее группе, вне всякого сомнения, долго прожил на том мире, с которого он, по его утверждению, прибыл.

Можно не сомневаться, что он заблудится на Гамме, если только раньше специально не прилетал сюда с целью осмотреться. Но ведь жители других миров тоже не обязательно должны прекрасно ориентироваться на Гамме.

А если агент и в самом деле побывал здесь, может быть, он знает слишком много про этот мир? Однако нет ничего такого касательно Гаммы, о чем обитатель другого мира не мог бы где-нибудь прочитать — прежде чем отправиться в путешествие. Вполне разумно и естественно, подумала Элейн.

Ну хорошо, а как насчет тех миров, с которых прибывают туристы? Жители разных Орбитальных миров говорят по-разному, имеют свои социальные и индивидуальные особенности. Сможет ли землянин безупречно это перенять или все равно выдаст себя, как бы сильно ни старался изображать жителя какого-нибудь Орбитального мира?

Элейн посмотрела на стол и повернула листок так, чтобы можно было прочитать, что на нем написано.

Пять миров. По старшинству — Дельта, Эпсилон, Тэта, Йота и Каппа. Она бывала на всех пяти и много о них читала — по долгу службы. Невозможно понять туриста, если ничего не знаешь об обществе, которое его воспитало, а гид должен прекрасно разбираться в своих подопечных.

Дельта — довольно скучный мир, его жители невероятно трудолюбивы, говорят немного нараспев, даже когда переходят на гаммейский диалект. В основном они крупные и белолицые, но это только в основном. На всех Орбитальных мирах живут высокие и маленькие, худые и толстые люди. На внешность полагаться не стоит.

Эпсилон из них самый густонаселенный мир, эпсилонцы, как правило, не очень высокие, поскольку их предки были выходцами из Восточной Азии, с Земли. Впрочем, на других мирах их тоже немало.

На Тэте пять или шесть районов — вместо обычных трех — отдано сельскому хозяйству. Только здесь выращивают крупный рогатый скот, в то время как на других Орбитальных мирах главным образом занимаются разведением птицы. Так случилось, что из пяти симфоний, сочиненных музыкантами с Орбитальных миров и ставших главной составной частью репертуара всех земных оркестров, три были рождены на Тэте.

Элейн заставила себя прервать свои размышления. Нет, сделать простой вывод, что тэтанцы музыкальны, — неверно. Девяносто пять процентов из них могут быть неграмотными с точки зрения музыкального образования, и если окажется, что тэта-нец, попавший в ее группу, совершенно не интересуется музыкой, — это еще не повод заподозрить в нем диверсанта.

Йота — главный экспортер энергии. Каждый из Орбитальных миров в качестве основного источника энергии использует солнечный свет. На каждом имеется огромная энергетическая установка — намного больше самой колонии, — которая поглощает солнечные лучи и превращает их в микроволновое излучение; часть его идет на нужды самого мира, а излишки отправляются на Землю. Силовая установка на Йоте самая мощная, там располагается самое современное оборудование для передачи микроволн на Землю. Вполне понятно, что Земля уделяет Йоте гораздо больше внимания, чем любому другому из двенадцати Орбитальных миров.

А это, в свою очередь, означает, что Йота больше остальных настроена на защиту интересов Земли. Жители этого мира меньше всего мечтают о независимости и совсем не стремятся к объединению с другими мирами. Может быть, йотанец — самая подходящая кандидатура для сотрудничества с агентом землянином? С другой стороны, агент вряд ли станет выдавать себя за жителя Йоты, поскольку этот ход является наиболее очевидным и, следовательно, подозрительным...

«Ну как я могу хоть что-нибудь в этом понять!» — нетерпеливо подумала Элейн.

А как насчет Каппы, где властвуют развлечения — этот мир считается культурным центром Орбитальных миров? Элейн полагала, что Каппа является самым приятным миром из тех, где ей довелось побывать. А это означает, что придется повнимательнее присматриваться к каппанцу, поскольку в данном случае ей будут мешать собственные предпочтения.

Как можно отличить настоящего каппанца от того, кто только выдает себя за такового? Или настоящего жителя Тэты от ненастоящего? Ну и так далее...

Проблема в том, что на Земле живет такое количество самых разнообразных людей, что любой землянин может без проблем изобразить из себя любого жителя любого из Орбитальных миров.

Так, теперь рассмотрим вот какую идею: агент — кем бы он там ни был — выступает, разумеется, против независимости и против объединения Орбитальных миров. Постарается ли он скрыть свои взгляды и станет вести себя как человек, настроенный против Земли? Или посчитает, что такое поведение может вызвать подозрения? А может быть, не зная, что его ищут (с другой стороны, вдруг ему это известно?), он не станет заводить разговор на эту тему?

Не следует ли прибегнуть к какому-нибудь более хитроумному способу? Если силы, борющиеся за независимость и союз, рассчитывают на эмоциональное значение трехсотлетия возникновения Соединенных Штатов, может, стоит завести разговор на эту тему? И вдруг агент выдаст себя, когда она упомянет 2076 год? И продемонстрирует антиамериканские настроения?

Впрочем, житель Орбитального мира вполне может испытывать неприязнь к Земле по своим собственным причинам и при этом не быть тайным агентом.

Элейн почувствовала, как ее рассуждения начинают бродить по все более сужающемуся кругу, причем никакие разумные идеи ее не посещали. Что использовать в качестве критерия, чтобы отличить настоящее от подложного? Да и существуют ли такие критерии вообще?

А ведь Янос сказал, что она не имеет права потерпеть неудачу.

Элейн уже готова была погрузиться в утешительное отчаяние, когда в дверях появилась голова Бенджо:

— Твои туристы прибыли. Надеюсь, все пройдет хорошо. До свидания.

Вполне возможно, невинная прощальная фраза будет иметь для нее, Элейн, особенно страшное значение... Когда туристы приблизились к двери, она сделала приветливое лицо и постаралась взять себя в руки.

										5

Элейн говорила медленно и — она рассчитывала, что у нее это получилось — заискивающе.

— Меня зовут Элейн. Если вам удобнее обращаться ко мне по фамилии, пожалуйста — Элейн Мэтро. На Гамме не принято использовать никакие звания, мы обращаемся друг к другу по имени, но вы можете называть меня так, как вам покажется удобнее всего.

У дельтийца сразу сделался недовольный вид. Это был высокий, широкоплечий мужчина, казавшийся еще выше из-за черной квадратной шляпы, которую он не снял, и мышино-серой блузы, доходившей ему до середины бедер. Тяжелые сапоги дельтийца громко стучали, а руки с большими костяшками пальцев были слегка сжаты.

— Сколько вам лет? — резко и немного нараспев спросил он. В списке туристов значилось, что его зовут Сандо Сансен, и

Элейн знала, что по обычаям Дельты должна обращаться к нему по фамилии.

— Мне двадцать четыре года, мистер Сансен.

— Неужели в вашем возрасте вы сумели узнать про ваш мир достаточно, чтобы оказаться нам полезной?

Его резкость — или грубость — была характерной для жителя Дельты. Или он несколько перестарался? Она ведь еще не дала ему никакого повода для нападок.

Элейн улыбнулась и весело ответила:

— Надеюсь, моих знаний окажется достаточно. У меня вполне солидный опыт работы. По правде говоря, наше правительство очень мне доверяет, поскольку поручило именно мне позаботиться о том, чтобы вы смогли познакомиться с теми аспектами жизни Гаммы, которые вас интересуют.

Равон Джи Андор с Каппы привлек к себе ее внимание. Среднего роста, с великолепно уложенными волосами — несколько светлее, чем им полагалось быть (в этом Элейн не сомневалась, поскольку они контрастировали с его темными глазами и смуглым лицом). Одет он был изысканно, с великим множеством самых разнообразных украшений. От каппанца пахло какими-то духами, которые девушке понравились. (Все это очень характерно для Каппы; не слишком ли?)

— Если вы так милы, что намерены исполнить наши желания, — проговорил он, растягивая гласные, — в таком случае вы сами являетесь представителем Гаммы, достойным самого пристального изучения и внимания.

Это был комплимент, произнесенный в витиеватой и весьма характерной для Каппы манере. Элейн обратилась к туристу, воспользовавшись первыми двумя именами — так было принято на Каппе, — причем ее ответ прозвучал тоже в соответствии с обычаями этого мира.

— Я в отчаянии, Равон Джи, поскольку в данный момент это исключено. Верю, что время подарит нам такую возможность.

— Да ладно вам, кончайте с этим, барышня! — проворчала Меджим Набеллан с Тэты.

Чернокожее лицо (многие тэтанцы, но не все, имели темную кожу) обрамляли седые, словно из проволоки, вьющиеся волосы, в основном прячущиеся под широкополой шляпой, закрепленной под подбородком эластичной лентой. Полосатое одеяние туристки было невероятно ярким, а звук «р» она произносила так, словно он перекатывался где-то в глубине ее горла.

— Давайте заканчивайте и перестаньте болтать эти каппийские глупости.

Улыбающийся каппанец с язвительным видом ей поклонился.

Элейн немного помолчала. Агентом вполне могла оказаться женщина, или кто-нибудь с черной кожей, или и то и другое. А нетерпение, с которым Меджим Набеллан требовала начала экскурсии, могло быть самым обычным —и с трудом скрываемым—желанием человека, прибывшего сюда, чтобы совершить диверсию, поскорее приступить к выполнению задания и считающего, что любая задержка опасна для его целей.

— Мне кажется, довольно глупо создавать группу из представителей разных миров, — сказала Ив Абдараман с Йоты, еще одна женщина, которая произносила слова, слегка растягивая их; казалось даже, будто она засыпает на ходу. Довольно молодая, миниатюрная, вполне привлекательная, смуглая (видимо, она прекрасно это знала, поскольку ее костюм был выдержан в разных оттенках коричневого цвета). — Если мы будем ссориться и наскакивать друг на друга, наша экскурсия никому не доставит никакого удовольствия.

— Надеюсь, мы не станем ссориться и наскакивать друг на друга, Ив, — постаралась успокоить ее Элейн. Йотанцы всегда обращались к своим собеседникам по имени, как и жители Гаммы. — И как только вы мне сообщите, что в особенности хотели бы увидеть...

— Давайте начинать, — проговорил пятый член группы, By Кай-ши с Эпсилона, — а мы по дороге расскажем вам, что нас интересует, и времени не потеряем.

Глаза маленького толстячка говорили о том, что его предки родились на Востоке. На нем было нечто, напоминающее юбку, ниспадающую почти до самой земли. К тому же он немного шепелявил.

Еще один нетерпеливый, подумала Элейн.

— Поскольку мы находимся в одном из жилых районов, — сказала она, — можем прогуляться до университета — для начала. Там имеется несколько интересных примеров гаммейской архитектуры...

Она вежливо вытолкала всю группу из кабинета, обошла их, чтобы оказаться впереди, в то время как ее мозг напряженно работал. Каждый из пятерых туристов вызывал у нее подозрения, но ни один не казался подозрительным по-настоящему.

Вот было бы что-нибудь такое, что имелось на Орбитальных мирах и полностью отсутствовало на Земле... нечто настолько неуловимое и хитрое, что житель Земли не смог бы не выдать себя, оказавшись на одном из Орбитальных миров!... Интересно, что бы это могло быть? Рост? Или какое-нибудь еще отличие?

Элейн заставила себя сосредоточиться на работе.

— Перед нами главное здание гаммейского университета, построенное четыре года назад. Создается настолько сильная иллюзия искривления, что...

Она продолжала механически говорить, а ее мысли были заняты совсем другим.

									6

Элейн и ее подопечные неторопливо прошли мимо симпатичных зданий этого района — все они были разными, ни одно не походило на своего соседа, перед каждым домом красовались зеленые лужайки, окруженные легкими решетками из особого материала, так что впечатления, что жители домов стремятся отгородиться друг от друга, не складывалось. Здесь не было нагромождения многоквартирных домов, которых встречалось великое множество в двух других жилых секторах.

— Мы подходим к воздушному шлюзу, отделяющему этот район от сельскохозяйственного сектора, — сказала Элейн.

— Как я вижу, вы держите шлюзы открытыми, — заметил Сансен. — Разве это не небрежность? — Он так диковинно произнес последнее слово — с точки зрения жителя Гаммы, — что Элейн едва его разобрала. (Безупречный дельтиец, так ей показалось.)

— Вовсе нет, — ответила она. — Все работает автоматически. Возникновение даже самой незначительной вибрации в связи с ударом метеорита или каким-нибудь внутренним взрывом, любое, самое минимальное понижение воздушного давления — и все шесть секторов окажутся запечатанными таким образом, что между ними не будет никакой связи. Естественно, они закрываются на ночь, чтобы дневной свет из сельскохозяйственного сектора не проникал в жилые районы.

— А что произойдет, — спросил Равон Джи, улыбаясь, — если метеор или что-нибудь еще попадет в приборы, регулирующие работу самого шлюза?

— Вряд ли такое может случиться. Однако, если все-таки авария произойдет, она не будет фатальной. У нас имеется по два комплекта всего жизненно важного оборудования, причем эти комплекты находятся в разных местах и каждый из них способен обеспечивать Гамму всем необходимым.

Элейн сделала паузу, чтобы убедиться в том, что ее подопечные сумели перейти через шлюз. Нужно было всего лишь сначала подняться по нескольким ступенькам, а потом спуститься по такому же пролету вниз; шесть ступенек вверх и шесть вниз, но они тянулись по всей ширине тора с едва заметным наклоном. Землянам обычно не нравилось шагать по широким ступеням, они частенько чуть скатывались набок — в отличие от остальных членов группы.

Однако, хотя Элейн внимательно наблюдала за ногами всех пятерых, туристы шагали уверенно и не озирались с удивлением по сторонам.

Элейн тихонько вздохнула. Землянин —кем бы он там ни был — отлично подготовился к выполнению своего задания. Или вовсе не было никакого землянина.

										7

Равон Джи Андор шел рядом с Элейн всю дорогу, пока они проходили сквозь сельскохозяйственный сектор, причем ему явно было здесь невыносимо скучно. Теперь же, когда туристы оказались в Центре переработки, каппанец отшатнулся от нее и у него сделался совершенно несчастный вид.

— Мне ведь не придется идти туда, правда? Отходы животных — это не совсем то, на что я стремился посмотреть.

Элейн постаралась говорить спокойно и ничем не выдать своей нервозности.

— Вы ведь на Каппе тоже перерабатываете отходы.

Ни один землянин еще ни разу добровольно не посетил Центр переработки.

— Да, но я при этом не присутствую, — заявил Равон Джи. — По правде говоря, мне ничего не известно ни про инженерную сторону этого вопроса, ни про статистику. Послушайте, милая, давайте я подожду вас здесь. Пусть туда идет дельтиец, у него подходящие сапоги, и еще эта фермерша с Тэты, ну... и все остальные.

— Я прекрасно вас понимаю, — покачав головой, сказала Элейн, — но не могу здесь оставить. Боюсь, нашему правительству это не понравится. Идемте. Я буду держать вас за руку. Вот видите?

Это было что-то вроде легкого флирта, жест, честь — ни один каппанец не мог в такой ситуации отказаться от предложенной ему руки. Равон Джи, страшно несчастный, пробормотал:

— В этом случае, красавица, я с удовольствием пройду сквозь самую отвратительную грязь, готов даже увязнуть в ней по колено.

Впрочем, Элейн была уверена, что он этого ни за что не сделает.

Девушка держалась к нему поближе, когда они проходили по антисептическим коридорам. Большинство процессов переработки наблюдать было невозможно: они производились в закрытых помещениях и были полностью автоматизированы. Несмотря на гримасу отвращения, которая не сходила с лица Равона Джи, неприятного запаха почти не чувствовалось.

Сансен вышагивал, сцепив руки за спиной и внимательно оглядываясь по сторонам. By Кай-ши, лицо которого вообще ничего не выражало, что-то записывал; Элейн удалось пройти у него за спиной и посмотреть на его заметки. Они были сделаны на эпсилонском языке, так что она ничего не смогла разобрать'.

Равон Джи, который по-прежнему держал девушку за руку, сказал:

— Думаю, сейчас вы заявите, что все это страшно важно.

— Именно, — согласилась Элейн. — Причем везде, на Земле, например.

Равон Джи никак не отреагировал на ее последние слова.

— Каппанский джентльмен, — заявил он, — не должен знать о подобных вещах.

— А чем вы занимаетесь? — спросила Элейн.

— Я театральный критик и прибыл сюда для того, чтобы написать статью о состоянии гаммейской сцены для одной из наших газет.

— А вы не собираетесь на Землю, чтобы принять участие в празднествах, посвященных трехсотлетию образования Соединенных Штатов?

«Интересно, такой фестиваль состоимся на самом деле или нет?» — подумала Элейн.

— Что, дорогуша? — Казалось, турист не понял вопроса.

— Трехсотлетие Америки.

— Ну, не знаю, — равнодушно протянул он. — А где у вас тут находится театральный район?

(Было ли его равнодушие чересчур деланным? Неужели он и в самом деле ничего не знает про грядущее трехсотлетие?)

— В четвертом секторе, на другой стороне мира, — сказала Элейн и уже собралась сделать привычный жест, однако каппанец быстро поднял голову и сказал:

— Ну, надеюсь, рано или поздно мы туда попадем. 

«Может быть, это и есть ключ к разгадке», — подумала Элейн.

										8

— Послушайте, гид, мы уже выходим из сельскохозяйственного сектора, а я еще не видела никакого скота, — резко сказала Меджим Набеллан.

— Мы держим его не здесь, поскольку считаем разведение скота невыгодным. Цыплята и кролики дают гораздо больше протеина за более короткий срок.

— Глупости! Вы не имеете ни малейшего понятия о том, как это нужно делать. Животноводство на Гамме сильно отстает от современных достижений.

— Я уверена, в Сельскохозяйственном Бюро с радостью выслушают ваше мнение, — мягко ответила Элейн.

— Надеюсь. Именно за этим я сюда и прибыла, а теперь, когда увидела, как у вас тут поставлено дело, продолжать экскурсию мне ни к чему. Я бы хотела сразу отправиться в Бюро.

— Боюсь, у меня возникнут неприятности, если вы станете настаивать на том, чтобы покинуть нашу группу, — сказала Элейн. — Правительство Гаммы посчитает, что я нанесла вам оскорбление.

— Чушь, — нахмурившись, мрачно объявила Меджим Набеллан. — Где находится Бюро?

— На другой стороне мира, — ответила Элейн, которая на этот раз уверенно показала наверх, и Набеллан подняла голову. — Если вы сейчас уйдете, наша группа совсем распадется. Пожалуйста, останьтесь.

Меджим Набеллан что-то тихонько пробормотала, но отказалась от своих попыток покинуть группу.

— Сельскохозяйственные сектора, — сказала Элейн профессиональным голосом гида, — согреты солнечными лучами постоянно, но в трех жилых районах, естественно, сутки разделены на шестнадцать светлых часов и восемь темных — по очереди.

— А что, все гаммейцы спят одновременно?—спросил By Кай-ши.

— Нет, конечно. Они спят, когда пожелают. Кое-кому приходится работать в темное время суток.

— Почему бы в таком случае не позволить каждому жилому сектору самостоятельно контролировать солнечный свет? Бессмысленный конформизм! — Он сделал какие-то записи в своем блокноте.

— Поскольку Эпсилон является единственным миром, где не сохраняется стандартная смена дня и ночи, возможно, это вы являетесь исключением, — проговорила Ив Абдараман своим ясным, звонким голосом. — Ночной перерыв требует меньшего расхода энергии, при этом поддерживается подходящая для всех температура.

— Вовсе нет, — подняв брови, возразил By Кай-ши. — Если вы намекаете на то, что на Эпсилоне жарко, так вы ошибаетесь. Смена дня и ночи — всего лишь бессмысленное наследие Земли.

Элейн напряглась. Нападки на Землю? Она радостно проговорила:

— Вряд ли следует игнорировать то, что нам досталось в наследство от Земли. В этом году будет отмечаться трехсотлетие образования Америки, а наследие свободных... — Она не договорила, потому что никто не отреагировал на ее слова.

Ив Абдараман нетерпеливо поглядывала на гида, а потом повернулась к эпсилонцу.

— Я бывала на Эпсилоне, — сказала она. — Мне показалось, что там ужасно жарко.

— Вам могло показаться, что мы обладаем слишком большой гибкостью и индивидуальностью — на ваш вкус, — холодно ответил By Кай-ши.

— Пожалуйста, следуйте за мной, — попросила Элейн, — обращаясь к By Кай-ши и Ив Абдараман. — Нам еще нужно немало пройти, чтобы добраться до другой стороны мира. — Девушка махнула рукой, и ведомые совершенно автоматически отреагировали на ее жест. Элейн продолжала: — Нужно догнать остальных.

— Центр переработки должен обслуживаться компьютерными системами, — ускорив шаги, заметила Ив Абдараман. — Я смогла бы выполнить то, ради чего прибыла сюда — если бы получила к ним доступ.

— Не сомневаюсь, что это можно организовать, — успокоила ее Элейн. — У нашего правительства в этом вопросе нет никаких секретов.

(То, ради чего прибыла сюда? Просчет? Или всего лишь слова человека, не замышляющего ничего плохого? В ней всего-то пять футов роста, но помешает ли это...)

Сандо Сансен нетерпеливо оглядывался по сторонам.

— Ну, мисс Мэтро, сколько еще будет продолжаться наша экскурсия?

— Скоро закончится, мистер Сансен. Может быть, вас интересует что-нибудь конкретное?

— Силовая установка. Я инженер-электрик, и мне совершенно наплевать на поля с зерновыми и пруды, где разводят рыбу.

— Я не уверена, — спокойно проговорила Элейн, — что туристам туда разрешен вход.

— А я не турист, — сердито ответил Сансен. — Я представитель своего правительства.

— Да, конечно. Я покажу вам госпитальный комплекс. Гамма гордится своим медицинским оборудованием, и мы бы очень хотели вам его продемонстрировать. А там мы попытаемся получить разрешение сходить на силовую установку.

Сансен кивнул, но вид у него был по-прежнему недовольный.

										9

Всего госпитальных комплексов было шесть — по одному в каждом секторе. Этот располагался выше остальных, поскольку здесь занимались исследованиями низкой гравитации с точки зрения биологии.

Все пятеро туристов совершенно спокойно держались в состоянии низкой силы тяжести — чуть больше четверти нормы. Меджим Набеллан споткнулась разок, но Элейн показалось, что это произошло по чистой случайности. Сансен был в ярости из-за того, что ему пришлось забраться выше, чем он собирался, и потому громко топал, но при этом твердо держался на ногах. Впрочем, даже Элейн время от времени забывалась и делала слишком большой шаг.

— Мне кажется, вас всех заинтересуют, — продолжала она свою экскурсию, — исследования низкой гравитации, проводящиеся в здешнем центре. На Земле подобными проблемами заниматься невозможно, и хотя все Орбитальные миры добились в этой области определенных результатов, Гамму превзойти не удалось никому. В данный момент мы входим в лаборатории, где специалисты расскажут вам о проводимых экспериментах и ответят на ваши вопросы. О, мистер Сансен.

-Да?

— Я хотела напомнить вам, что мы находимся всего в четырехстах метрах от ступицы. Я сейчас попробую получить для вас разрешение... — Они остались одни, поскольку все остальные члены группы отправились вслед за местным гидом. — Мне придется обратиться в Правительственный Центр, который находится на другой стороне мира.

Она в который уже раз махнула рукой... и сердце забилось у нее в груди. Сансен отреагировал на ее жест. Наверняка он!

Однако Элейн не смогла скрыть от него, что все поняла. Знание промелькнуло в ее глазах, и Сансен увидел... и, возможно, сообразил, что совершена ошибка. В следующее мгновение он словно сбросил с себя театральный костюм.

— Минутку, барышня, — сказал он, и в его голосе больше не было слышно дельтийского акцента.

Сансен метнулся к Элейн. Девушка попыталась ускользнуть от него — так матадор ловко избегает столкновения с быком. Но в горле у нее почему-то стоял комок, и она не могла закричать, позвать на помощь. Неужели он посмеет ее убить? И каким образом объяснит ее смерть? Или ничто не должно помешать ему выполнить задание? Может быть, он ее прикончит, а потом поспешит сделать то, ради чего сюда прибыл?

Сансен повернулся и снова бросился на нее, но поскользнулся — забыв про низкую силу тяжести. Элейн поднялась на цыпочки и, воспользовавшись его промахом и призвав на помощь свое умение двигаться в состоянии низкой гравитации, проскочила мимо Сансена. Он до нее не дотянулся.

Тогда агент остановился, а потом попытался отрезать Элейн от двери, сбросил шляпу, расстегнул блузу и тоже отшвырнул ее в сторону. Он был мускулистым, сильным мужчиной, а его лицо не сулило Элейн ничего хорошего. В распоряжении агента имелось всего несколько минут, чтобы от нее избавиться прежде, чем кто-нибудь ему помешает. И вид у него был весьма решительный.

Теперь Элейн уже могла бы закричать, но она боялась, что крик отвлечет ее. Девушка не сводила с Сансена глаз, а сама в это время раскачивалась из стороны в сторону, была настороже. Он тоже максимально напрягся, принял во внимание низкую гравитацию, потом начал маленькими шажками продвигаться вперед.

Элейн, внимательно за ним наблюдая, отскочила от него. Изменила направление движения, метнулась вперед, делая большие шаги, затем развернулась у Сансена за спиной и толкнула его. Он начал падать вперед, но удержался и снова оказался между девушкой и дверью.

И тут Элейн потратила на одну секунду больше, чем следовало, пытаясь добраться до двери, потому что Сансен успел схватить ее за руку.

Одно короткое мгновение они не шевелились, а потом его губы растянулись в безжалостной ухмылке, и он притянул Элейн к себе. Девушка хрипло вскрикнула, попыталась его лягнуть, но

он блокировал ее удар бедром. Элейн отчаянно пыталась вырваться, но Сансен не выпускал ее.

... Ив этот момент черная рука обхватила горло землянина, нажала на адамово яблоко, заставив его выпрямиться. Элейн была свободна.

— Спасибо, — прошептала она.

Лицо Меджим Набеллан потемнело, будто стало еще чернее, чем было.

— Неужели это дельтийское животное пыталось...

— Он не с Дельты, — тяжело дыша, ответила Элейн, которая наконец поняла, что все закончилось. Она оглядела собравшихся членов своей группы. — Вызовите, пожалуйста, полицию. И прошу вас, Набеллан, держите его покрепче.

— Не беспокойтесь, — ответила Меджим Набеллан. — Может быть, кто-нибудь желает меня заменить на минутку? А хотите, я сверну ему шею? — Видно было, что она вполне в состоянии выполнить свое обещание, и глаза землянина вылезли из орбит.

— Прошу вас, не нужно, — ответила Элейн. — Мне кажется, он нужен нашему правительству живым.

 								10

Элейн снова сидела в кабинете Яноса Тесслена, Со времени ее первого с ним разговора прошло два дня.

Председатель Ассамблеи был невероятно весел и радостно заявил:

— Ты великолепно справилась с заданием, Элейн, лучше и не бывает. Это тот самый диверсант. Дельта заявила, что ничего про него не слышала — уж не знаю, правда это или нет, теперь они вынуждены как можно активнее выступать за союз. Мы в самых изысканных выражениях высказались о том, какую роль сыграла в этой истории Меджим Набеллан, а значит, и Тэта будет сражаться за объединение Орбитальных миров. Правительство Земли поставлено в тяжелое положение, празднование трехсотлетия Америки получило отличную рекламу. Конечно, всегда могут возникнуть непредвиденные сложности, но я уверен, что мы получим независимость и союз еще до того, как закончится 2076 год. Расскажи-ка, как тебе удалось решить эту задачку, Элейн? Каким образом он себя выдал?

— Мне нужно было найти нечто такое, о чем землянин обязательно забудет, оказавшись на Орбитальном мире, хотя все они и построены по образу и подобию Земли — насколько это вообще возможно. Я подумала об искривлениях. Земля очень большая, и люди живут на внешней поверхности, которая искривляется вниз совсем незаметно. На Орбитальных мирах мы живем на внутренней поверхности, которая искривляется вверх.

На Земле «другая сторона мира» находится внизу, далеко внизу. Я решила, что, когда об этом заходит речь, земляне или показывают вниз, или вообще не делают никакого жеста. И уж конечно же, не станут махать рукой наверх. На Орбитальном мире «другая сторона мира» — наверху, и жители других миров всегда поднимают голову, когда говорят о другой стороне. Вы так делаете, я так делаю, и все остальные тоже.

Ну вот я и попробовала провести эксперимент. Я упоминала другую сторону мира в присутствии каждого из членов моей группы и одновременно показывала вниз. Это не имело ровным счетом никакого значения. Четверо наших гостей все равно посмотрели наверх, чисто автоматически. Каждый из них бросил совсем короткий взгляд, но я сразу поняла, что все они настоящие жители Орбитальных миров. Когда же я заговорила с Сансеном, он проследил глазами за моим пальцем. Посмотрел вниз, и тогда я поняла, что он землянин. Он мгновенно сообразил, что совершил промах, но было уже поздно. Видите, я смогла определить по одному взгляду.

— Я бы в жизни до такого не додумался, Элейн, — признался Янос. — Твои усилия будут достойным образом вознаграждены.

— Благодарю вас, — ответила Элейн, — однако независимость и союз Орбитальных миров самая лучшая награда для всех нас, не так ли?

==================



ТРУДНО ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ИЛЛЮЗИЙ
Ideas Die Hard
© 1957 by Isaac Asimov
Трудно отказаться от иллюзий
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997

В пятидесятых годах «Гэлэкси» (редактор — Гораций Голд) был одним из ведущих журналов в области НФ и успешно конкурировал с журналом «Поразительная научная фантастика». Голд, однако, отличался тяжелым характером, и его отказы зачастую носили обидный характер. В конце концов мне они надоели, и я перестал писать для «Гэлэкси».
В марте 1957 года Голд попросил меня вновь испытать судьбу и обещал в случае отказа проявить вежливость. И я согласился, ибо, если не брать в расчет форму отказов, Гораций мне нравился. Так появился на свет рассказ «Трудно отказаться от иллюзий»; Гораций Голд, против обыкновения, его принял и опубликовал в октябрьском номере «Гэлэкси».
Минуло четверть века. Почему же рассказ не выходил ни в одном из моих авторских сборников? С моей точки зрения, он вовсе не плох.
И ответ — он устарел. Обычно я стараюсь так выстроить произведение, чтобы не оказаться на пути развивающейся науки, но тут я дал маху. В 1957 году все только и говорили о полете на Луну, хотя еще и спутника не вывели на орбиту. Поэтому я со спокойной душой сел писать о полете на Луну, ничуть не ожидая, что реальные события чуть ли не опередят мой рассказ. Через несколько лет не только спутники стали обычным делом, но даже дальнюю сторону Луны сумели облететь и сфотографировать.
Теперь я думаю, что сам факт устаревания — не такой уж гpex. Его можно использовать в качестве поучительного опыта.
Вот вам пример того, что в 1957 году мне казалось умной идеей; сами убедитесь, как наука может обогнать даже ухищренное воображение.



Их привязали ремнями, чтобы они не пострадали от ускорения во время старта, окружили хитроумно сконструированные кресла газообразной средой, а тела укрепили специально подобранными наркотиками.

Потом, когда пришла пора отстегнуть ремни, они получили возможность шевелиться — но не намного больше, чем прежде.

Простые, легкие комбинезоны создавали иллюзию свободы, но это была всего лишь иллюзия. Они могли двигать руками как угодно, а вот ногами —лишь до определенной степени. Одну еще можно было выпрямить полностью, обе одновременно не получалось.

Встать они не могли, только откинуться на спинку кресла и сдвинуться чуть влево или вправо. У них не было ничего, кроме кресел. Они ели, спали, выполняли все, что требовали их тела:, сидя. И только сидя.

Дело в том, что на целую неделю (на самом деле чуть больше чем на неделю) они оказались погребенными в этом склепе. В данный момент не имело никакого значения, что их склеп окружал бездонный космос.

С ускорением было покончено, и теперь они безмолвно неслись сквозь пространство, разделяющее Землю и Луну, а в их душах поселился ужас.

Брюс Г. Дейвис-младший спросил глухим голосом:

— О чем будем разговаривать?

— Не знаю, — ответил Марвин Олдбери, и снова наступило молчание.

Они не были друзьями, до недавнего времени даже не знали друг друга. Однако оказались в этом заточении вместе. Каждый вызвался добровольцем. Каждый прошел все испытания. Холостяки, с отличным здоровьем и высоким уровнем интеллектуального развития.

Более того, оба прошли курс солидной психотерапевтической подготовки, длившейся несколько месяцев.

Главный совет специалистов психологов был таким — разговаривайте?

«Если нужно, разговаривайте беспрерывно, — твердили специалисты в один голос. — Очень важно не почувствовать одиночество».

— Откуда они знают? — спросил Олдбери, крупный сильный парень, который был выше и мощнее своего напарника. Брови

у него срослись над переносицей, точно кто-то поставил тире между черными дугами.

У Дейвиса были песочного цвета волосы, множество веснушек, озорная улыбка и легкие тени под глазами. Видимо, они и придавали его лицу мрачноватое выражение.

— Ты про кого? — спросил он.

—- Про психологов. Помнишь их совет: разговаривать? А откуда им известно, что от этого будет какой-нибудь прок?

— Им-то, вообще, какое до нас дело? — проговорил Дейвис резко. — Это же эксперимент. Если он провалится, другой паре они посоветуют: «Ни в коем случае не разговаривайте во время полета».

Олдбери вытянул руки, и его пальцы коснулись окружавшей их большой полусферы, где находились приборы, с которых поступала информация. Он мог нажимать на кнопки, регулировать кондиционеры, вытаскивать пластиковые трубочки, через которые поступала безвкусная питательная смесь, избавляться от отходов и касаться клавиш, управляющих видеоскопом.

Мягкий электрический свет давали надежные солнечные батареи, закрепленные на корпусе корабля.

Благодарение небесам, подумал Олдбери, за то, что наш корабль вращается. Возникающая в результате центробежная сила прижимает нас к креслам и создает ощущение веса. Если бы не сила тяжести, равная земной, это вообще было бы невыносимо.

И все равно могли бы построить корабль и побольше, где поместилось бы все необходимое оборудование, а два члена экипажа не сидели друг у друга на головах.

Он облек свою мысль в слова:

— Что им стоило сделать так, чтобы места тут было побольше?

— Зачем? — спросил Дейвис.

— Встать хочется.

Дейвис фыркнул — ничего другого ему не оставалось.

— Почему ты вызвался добровольцем? — спросил Олдбери.

— Тебе следовало спросить меня об этом до того, как мы стартовали. Тогда я знал. Я намеревался стать первым человеком, облетевшим Луну и вернувшимся домой. Героем в двадцать пять лет. Колумб и я. Ты меня понимаешь? — Он сердито покачал головой и попил немного воды из трубочки. — Но последние два месяца я думал только о том, что хочу отказаться от этой затеи. Каждый раз я ложился спать, замирая от ужаса, и давал себе торжественное обещание: утром обязательно скажу, что передумал участвовать в их эксперименте.

— Однако ты этого не сделал.

— Нет, не сделал. Потому что не смог. Я оказался трусом; побоялся признаться в том, что космос меня пугает. В тот момент когда меня привязывали к этому креслу, я уже был готов крикнуть: «Нет! Поищите кого-нибудь другого!» И не нашел в себе для этого сил — даже тогда!

Улыбка Олдбери получилась совсем невеселой. — А я и говорить им не собирался. Написал записку, в которой просто сообщал, что никуда не полечу. Хотел отправить ее и затеряться где-нибудь в пустыне. Знаешь, где сейчас эта записка?

-Где?

— В кармане рубашки. Здесь, со мной.

— Неважно, — проговорил Дейвис. — Мы вернемся героями — могучими, покрытыми славой, дрожащими от ужаса героями.

У Ларса Нильссона были грустные глаза, очень бледное лицо и большие костяшки на тонких пальцах. Представителю гражданских властей и главе проекта «Глубокий Космос» нравилась его работа во всех отношениях, нравилось даже напряжение и минуты, когда они терпели неудачи. До сих пор. До того момента, когда двоих людей наконец привязали к креслам и оставили в утробе летательного аппарата.

— Я чувствую себя так, будто подвергаю их вивисекции. Не знаю почему, — сказал он.

— Мы должны рискнуть людьми, мы же рисковали машинами, — с обиженным видом ответил ему возглавлявший группу психологов доктор Годфри Мэйер. — Мы сделали все, что в человеческих силах, чтобы подготовить их к полету и обеспечить безопасность. В конце концов, они же добровольцы.

— Я не забыл, — бесцветным голосом проговорил Нильссон, которого это знание явно не утешало.

Глядя на панель управления, Олдбери раздумывал о том, когда же — если это вообще произойдет — какая-нибудь из кнопок загорится красным светом и прозвучит тревожный сигнал, сообщающий об опасности.

Их заверили, что скорее всего ничего подобного не случится, однако каждого тщательно подготовили к возникновению критической ситуации и объяснили функции всех кнопок и приборов на панели, чтобы они смогли взять управление кораблем на себя.

И не без причины. Автоматизация достигла такого уровня, когда корабль превратился в саморегулирующийся организм, стал почти живым существом. Однако трижды беспилотные

корабли, почти такие же сложные, как и этот, внутри которого они отбывали заключение, словно два преступника в тюремной камере, должны были облететь вокруг Луны... но не вернулись.

Далее — каждый раз устройства, передающие на Землю информацию, переставали работать еще до того, как летательные аппараты выходили на орбиту вокруг Луны.

Общественное мнение проявляло нетерпение, и все, кто работал над проектом «Глубокий Космос», дружно проголосовали за то, что не следует ждать успешного возвращения беспилотного корабля и лишь потом рисковать людьми. Было решено, что настала пора привлечь к участию в эксперименте людей, которые смогут отрегулировать приборы в случае небольших неполадок в работе несовершенных автоматов.

Команда должна состоять из двух космонавтов — к такому выводу пришли руководители проекта, которые опасались, что рассудок одного человека, оказавшегося в космосе, не выдержит столь серьезного испытания.

— Дейвис! Эй, Дейвис! —позвал Олдбери. Дейвис пошевелился, словно возвращаясь издалека.

— Что?

— Давай посмотрим на Землю.

— Зачем? — поинтересовался Дейвис.

— А почему бы нам на нее не взглянуть? Она, наверное, ужасно красивая.

Олдбери откинулся на спинку кресла. Видеоскоп был одним из примеров автоматизации. Соприкосновение с коротковолновым излучением выключало его. Ни при каких обстоятельствах не могли бы астронавты увидеть Солнце. Если не считать этого, видеоскоп всегда поворачивался в сторону самого яркого источника света в космическом пространстве, учитывая направление движения корабля — будто между прочим, объяснили космонавтам инженеры. Маленькие фотоэлементы, установленные с четырех сторон корабля, постоянно вращались, изучая небо. А если в самом ярком источнике света не возникало нужды, всегда можно было отключить видеоскоп вручную.

Нажатие на кнопку — и видеоскоп засветился, словно ожил. Дейвис погасил в каюте свет, и картинка стала ярче.

Ничего похожего на глобус с континентами они, естественно, не увидели. Их глазам предстало переплетение размытых белых и сине-голубых пятен, заполнивших экран.

Прибор, путем расчета значения гравитационной константы определявший, на какое расстояние корабль удалился от Земли, утверждал, что они пролетели уже около тридцати тысяч миль.

— Настрою-ка получше, — сказал Дейвис, протянул руку, чтобы отрегулировать картинку, и она сдвинулась.

вращается Земля со скоростью, зависящей от широты того места, где проводится эксперимент, — усмехнулся Дейвис. — Ясное дело! Если маятник остается в одной плоскости. Если эта теория верна. А как к этому отнесется самый обычный прохожий на улице, если только не поверит физикам на слово? Вот что я тебе скажу: пока космические корабли не поднялись достаточно высоко и не сделали снимки Земли, не было никаких серьезных доказательств того, что она круглая!

— Глупости, — заявил Олдбери. — Как бы выглядела Аргентина, если бы Земля была плоской, а Северный полюс находился по центру? Да и любое другое место, оказавшись центром, изменило бы внешний вид других районов. Поверхность Земли имела бы совсем иную форму, если бы она была не сферической. Уж против этого-то ты спорить не будешь!

Дейвис замолчал на некоторое время, потом мрачно произнес:

— Слушай, а какого черта мы тут с тобой спорим? Да провались оно все пропадом!

Олдбери охватило невыносимое чувство тоски после того, как он взглянул на Землю и поговорил о ней. И тогда он принялся очень тихо рассказывать про свой дом, про юность в Трентоне, штат Нью-Джерси, вспомнил старые, банальные анекдоты про родственников — ему казалось, что он давно их забыл. Он смеялся над тем, что и смешным-то не было, и снова почувствовал детскую боль, от которой, как он думал, давно излечился.

В какой-то момент Олдбери задремал, потом неожиданно проснулся и испугался, обнаружив, что его тело заливает холодный, голубоватый свет. Инстинктивно он попытался вскочить на ноги, но тут же со стоном опустился в кресло, потому что больно ударился локтем обо что-то металлическое.

Видеоскоп снова был включен. Голубоватый свет, испугавший Олдбери, когда он проснулся, отражался от Земли.

Теперь изгиб края Земли было гораздо заметнее.

Сейчас Земля находилась от них в пятидесяти тысячах миль.

Дейвис повернулся, когда его напарник неудачно попытался встать, и ядовито проговорил:

— Тот факт, что Земля круглая, не подвергается сомнению. В конце концов, Человек может проползти по ее поверхности и понять, какой она формы, по географическим признакам — ты ведь так сказал? Но существуют другие вопросы, в которых мы ведем себя так, будто уверены, что обладаем истинным знанием, а это вовсе не так уж и однозначно.

Олдбери потер разбитый локоть и сказал:

— Да ладно тебе, ладно. Однако Дейвис не унимался.

На экране появилась черная тень. И ни единой звезды.

— Это ночь, — сказал Олдбери.

Изображение резко вернулось на место. Мрак подступал с другой стороны, на этот раз сквозь него просвечивали звезды.

— Хотел бы я там сейчас оказаться, — сглотнув, проговорил Олдбери.

— По крайней мере теперь мы точно знаем, что Земля круглая, — заявил Дейвис.

— Какое замечательное открытие! Дейвиса, казалось, возмутил тон Олдбери.

— Да, это потрясающее открытие, если угодно. Только небольшой процент жителей Земли твердо знает, что она именно такая. — Он выключил видеоскоп, нахмурился, а через несколько мгновений в каюте загорелся свет.

— Все, кто родились после 1500 года, — напомнил ему Олдбери.

— Да будет тебе известно, что некоторые племена, живущие в Новой Гвинее, до 1950 года верили в то, что Земля плоская. Еще в 1930-х годах в Америке существовали религиозные секты, проповедники которых утверждали, что Земля круглой быть не может. Они даже предложили награду тому, кто сможет им доказать, что они ошибаются. От иллюзий трудно отказаться!

— Психи, и все тут, — проворчал Олдбери. Дейвис начал распаляться.

— А ты можешь доказать, что наша Земля круглая? Ну, если не считать того факта, что ты видел ее сейчас на экране видеоскопа...

— Послушай, это же смешно.

— Смешно? А может быть, до сих пор ты просто верил своей учительнице из начальной школы так, словно она изрекала прописные истины? Какие доказательства тебе были тогда представлены? Что во время лунного затмения Земля отбрасывает на поверхность Луны круглую тень — следовательно, она является сферическим объектом? Полнейшая чепуха! Круглый диск тоже отбрасывает круглую тень. И яйцо, и любой предмет любой другой формы, пусть даже и самой необычной, имеющий хотя бы одно круговое сечение. Ты скажешь, что многим людям удалось совершить кругосветное путешествие. Но они могли, проходя определенное расстояние, просто кружить по центральному району плоской части Земли. Эффект был бы точно таким же. Разве корабли возникают на горизонте кверху дном? Оптическая иллюзия, не более того? Есть и более диковинные вещи.

— А маятник Фуко? — быстро спросил Олдбери, которого поразили напряженный голос и лихорадочные доводы Дейвиса.

— Ты имеешь в виду маятник, который остается в одной плоскости, а эта плоскость вращается по мере того, как под ней

— Вот наша Земля. Посмотри на нее. Сколько ей лет?

— Я полагаю, несколько миллиардов, — осторожно ответил Олдбери.

— Ты полагаешь? А какое право ты имеешь полагать? Почему бы не сказать, что Земле несколько тысяч лет? Твой прапрадедушка, видимо, считал, что Земле шесть тысяч лет, если взять за истину то, что написано в Книге Бытия. Насколько мне известно, мой дед именно так и думал. С какой стати ты уверен, что они ошибались?

— Существует множество доказательств — с точки зрения геологии.

— Время, которое требуется на то, чтобы океан стал таким соленым, как сейчас? Время, которое требуется на то, чтобы скалы из осадочных пород стали такими, как сейчас? Время, которое требуется на то, чтобы в урановой руде образовалось определенное количество свинца?

Олдбери откинулся на спинку кресла и как-то отстранение принялся разглядывать Землю. Он почти не слышал того, что говорил Дейвис. Еще немного, и они увидят ее всю. Уже и сейчас в одном углу экрана видеоскопа можно было разглядеть ее изгиб на темном фоне космического пространства, в то время как ночная тень наползала с другой стороны.

Конечно, ночная тень не изменила своего положения. Земля вращалась, и людям в космическом корабле казалось, что она купается в свете.

— Ну? — потребовал ответа Дейвис.

— Что? —удивленно спросил Олдбери.

— Как насчет твоих идиотских доказательств с точки зрения геологии?

— А... распад урана, например.

— Я уже об этом говорил. Ты дурак.

Прежде чем ответить, Олдбери сосчитал до десяти.

— Я так не думаю.

— В таком случае послушай. Предположим, Земля возникла шесть тысяч лет назад, как говорится в Библии. Почему она не могла быть рождена таким образом, чтобы в уране уже содержался определенный процент свинца? Если можно сделать уран, почему бы не засунуть в него свинец? Почему бы не сделать океан соленым, а скалы из осадочных пород именно такими, какие они сейчас? Почему бы не нашпиговать почву известными нам ископаемыми?

— Иными словами, почему бы не создать Землю с полным набором свидетельств, доказывающих, что ей миллиард лет?

— Точно, — согласился Дейвис, — почему бы и нет?

— Позволь мне задать тебе другой вопрос: а зачем?

— Мне наплевать на причины, я пытаюсь объяснить тебе: так называемые доказательства возраста Земли вовсе не отрицают того, что она родилась шесть тысяч лет назад.

— Мне кажется, тебе все это представляется чем-то вроде игры, — проговорил Олдбери. — Научная загадка для проверки умственных способностей человечества. Или заданная людям намеренно — чтобы они отточили свое логическое мышление. Похоже на хитроумную погремушку, подвешенную над интеллектуальной колыбелью.

— Пытаешься пошутить, да, Олдбери? А на самом деле, что невозможного в твоих предположениях? Может быть, в них содержится правда. Ты же не в состоянии доказать, что это не так.

— А я и не пытаюсь ничего доказывать.

— Нет, тебя вполне устраивает, что можно принимать все на веру. Именно поэтому я и сказал, что ты дурак. Если бы мы могли отправиться в прошлое и увидеть все собственными глазами, вот тогда другое дело. Если бы могли попасть в какой-нибудь период времени до четырехсотого года до нашей эры и посмотреть на Древний Египет, или даже в еще более раннюю эпоху и словить саблезубого тигра...

— А еще хорошо было бы поймать тираннозавра.

— Конечно, тираннозавра. Просто отлично. До тех же пор мы имеем право только предполагать — и у нас нет никакой возможности доказать, в каком месте наши предположения правильны, а где мы ошибаемся. Вся наука основана на вере в стартовые постулаты и в значение методов дедукции и индукции.

— Тут нет никакого преступления.

— Тут есть преступление! — с возмущением воскликнул Дейвис. — Ты начинаешь им верить, и, как только это происходит, твой разум погружается в спячку. У тебя уже возникли определенные представления, и ты ни за что не захочешь поменять их. Галилей знал, что людям трудно отказаться от иллюзий.

— Колумб тоже, — сонно проговорил Олдбери. Голубоватая Земля, мимо которой проносились клубящиеся

облака, усыпляла его.

Дейвис ухватился за этот аргумент с явным ликованием.

— Колумб! Ты, видимо, думаешь, будто он считал Землю круглой, в то время как все остальные были уверены в том, что она плоская.

— Ну, до определенной степени.

— Вот к чему приводит вера во всезнание учительницы начальной школы. Каждый разумный и образованный человек, живший во времена Колумба, был готов признать, что Земля круглая, а спорили они по поводу ее размера.

— Точно?

— Абсолютно! Колумб пользовался картами итальянского географа, из которых следовало, что в окружности Земля составляет пятнадцать тысяч миль, а восточная граница Азии находится на расстоянии четырех тысяч миль от Европы. Придворные географы короля Иоанна Португальского утверждали, что это неверно. По их расчетам Земля составляла около двадцати пяти тысяч миль в окружности, а восточная граница Азии находилась на расстоянии двенадцати тысяч миль к западу от западной границы Европы, поэтому они советовали королю Иоанну не оставлять попыток объехать вокруг Африки. Португальские географы были, естественно, на сто процентов правы, а Колумб на все сто ошибался. Португальцы добрались до Индии, а Колумб — нет.

— И тем не менее он открыл Америку, — возразил Олдбери. — Вряд ли ты станешь отрицать этот факт.

— Это не имело никакого отношения к его представлениям. Он открыл Америку по чистой случайности. Колумб был самым настоящим интеллектуальным мошенником: когда во время путешествия выяснилось, что его карты неверны, он просто взял и подделал записи в судовом журнале, но ни за что не пожелал расстаться со своими заблуждениями. Ему было очень трудно отказаться от своих иллюзий — они умерли вместе с ним. Так и с нами происходит. Я могу до посинения пытаться убедить тебя в собственной правоте, но ты все равно будешь продолжать считать Колумба великим человеком, поскольку он верил в то, что Земля круглая, в то время как все остальные представляли ее себе плоской.

— Пусть будет по-твоему, — проворчал Олдбери.

Его охватила апатия. Вдруг вспомнился куриный суп, который готовила его мать, когда он был ребенком. С ячменем. Он не забыл запахи, наполнявшие кухню в субботу утром, когда к завтраку подавали поджаренный французский хлеб, и то, как выглядели улицы после дождя, и...

Ларс Нильссон держал в руках расшифровки, в которых психологи пометили наиболее важные места.

— Мы по-прежнему слышим их четко и ясно?

Его заверили, что приемники работают безупречно.

— Мне не нравится, что мы подслушиваем разговоры Дейвиса и Олдбери без их ведома, — заявил он. — Наверное, это глупо с моей стороны.

Годфри Мэйер не посчитал нужным спорить с диагнозом, который выставил себе Нильссон.

— Конечно, — согласился психолог, — очень глупо. Ты должен рассматривать их разговоры как дополнительную информацию, необходимую для изучения реакции человека на космическое пространство. Когда мы проверяли, как человек реагирует на ускорение выше чем одно «же», ты испытывал смущение из-за того, что занимался сравнительным анализом кровяного давления?

— Что скажешь о Дейвисе и его весьма необычных теориях? Он меня беспокоит.

Мэйер покачал головой:

— Пока еще мы не знаем, по какому поводу следует испытывать беспокойство. Дейвис выпускает наружу свою ненависть к науке, из-за которой он оказался в таком положении.

— Ты так думаешь?

— Одно из предположений. Не держать в себе возмущение и злобу иногда бывает очень полезно. Именно благодаря этому он может сохранить стабильность. Впрочем, вполне возможно, что Дейвис зайдет слишком далеко. Еще рано делать выводы. Я думаю, Олдбери грозит более серьезная опасность. Он становится все пассивнее и пассивнее.

— Слушай, Мэйер, а вдруг окажется, что Человек — человеческое существо вообще — не в состоянии переносить космос?

— Если мы построим корабли, внутри которых все будет как на Земле и они смогут взять на борт сотню человек — у нас не возникнет никаких проблем. А пока речь идет о посудинах вроде этой... — он показал пальцем куда-то себе за спину, — нужно быть готовым к разного рода неприятностям.

Нильссон почувствовал легкое разочарование.

— Ну, сейчас идет третий день полета, и до сих пор ничего непредвиденного не произошло, — напомнил он.

— Идет третий день, — резко сказал Дейвис. — Мы уже пролетели полпути.

— Угу. У меня был двоюродный брат, хозяин лесопилки. Его звали Реймонд. Иногда по дороге из школы домой я заходил к нему, — заговорил Олдбери.

Каким-то совершенно необъяснимым образом он вдруг вспомнил стихотворение Лонгфелло* «Деревенский кузнец», а потом в памяти всплыла строчка про «детей, возвращающихся домой из школы», и он подумал о том, сколько людей, с выражением произносивших слова: «Под раскидистым каштаном деревенская кузница стоит», знает, что кузница и кузнец — не одно и то же?

пер.)

'Генри Уодсуорт Лонгфелло (1807—1882) —американский поэт. (Примеч.

— О чем я говорил? — спросил он.

— Не знаю, — раздраженно ответил Дейвис. — Я сказал, что мы пролетели уже больше половины пути и еще ни разу не посмотрели на Луну.

— В таком случае давай на нее поглядим.

— Ладно, только видеоскоп будешь настраивать ты. Мне уже надоело этим заниматься. Черт подери, у меня на заднице образовались мозоли! — Он поерзал в ограниченном пространстве своего кресла, стараясь устроиться как-нибудь по-другому. — Знаешь, я думаю, что идея заставить корабль вращаться, чтобы гравитация вдавливала нас в эти сиденья, была не очень-то удачной. Хорошо было бы немного полетать в невесомости, чтобы расслабиться.

— Здесь места нет, чтобы летать, — вздохнул Олдбери, — а в состоянии свободного падения ты бы обязательно стал жаловаться, что тебя тошнит.

Олдбери занимался настройкой видеоскопа и говорил одновременно. Мимо проплыли звезды.

То, что он делал, было совсем просто. Инженеры дома, в Трентоне — нет, на самом деле, в Нью-Мексико; ну хорошо, на Земле... — инженеры прекрасно выполнили свою задачу, научили Дейвиса и Олдбери управляться с приборами, которыми был оборудован корабль. Видеоскоп нужно повернуть на сто восемьдесят градусов от Земли. Потом за дело возьмется автоматика. Луна окажется самым ярким объектом в данной области. Приборам понадобится несколько секунд для того, чтобы обследовать небо и повернуть видеоскоп в сторону Земли, однако этих нескольких секунд будет достаточно, чтобы переключиться на ручное управление и — прямо в яблочко!

Они увидели лунный серп. Луна должна находиться в противофазе относительно Земли, поскольку корабль мчался курсом, который почти прямой линией соединял две планеты.

Но полумесяц был какой-то распухший, словно сошел с картинки дешевого календаря. Олдбери подумал, что надеялся увидеть две головы, прижавшиеся друг к другу, короткие прямые волосы и длинные вьющиеся, на фоне Луны. Полной Луны.

— По крайней мере, она на месте, — фыркнул Дейвис.

— А ты предполагал, что ее там не окажется?

— Я ничего не предполагаю, когда речь идет о космосе. Ничего определенного. Никому еще не довелось тут побывать, так что никто ничего не знает наверняка. Но во всяком случае Луну я вижу собственными глазами.

— Если уж на то пошло, ты ее и с Земли видишь.

— А почему ты так уверен, что видишь ее с Земли? Тот, кто находится на Земле, может лишь утверждать, что Луна — рас-

крашенная желтая заплатка на голубом фоне, которая точно по расписанию прячется в тень.

— Звезды и планеты тоже подчиняются расписанию?

— Совсем как в планетарии. Почему бы и нет? А телескоп показывает больше звезд, нарисованных на...

— Со встроенным моторчиком, чтобы они двигались?

— Вполне возможно, — с вызовом проговорил Дейвис. — Только вот мы уже на полпути к Луне, и она становится все больше и больше. Может быть, мы все-таки убедимся, что она и в самом деле существует. По поводу планет и звезд я пока не стану делать никаких выводов.

Олдбери взглянул на Луну и вздохнул. Через несколько дней они приблизятся к ней, облетят вокруг и увидят ту часть, что спрятана от глаз землян.

— Я никогда не верил в истории о человеке, живущем на Луне, — сказал он. — Мне ни разу не довелось его разглядеть. Зато я видел женское лицо — глаза, немного асимметричные и очень грустные. Я смотрел на полную Луну из окна своей спальни, и она всегда была доброй и одновременно вызывала во мне грусть. Когда мимо проносились облака, мне казалось, что в движении находится Луна, а не облака, но при этом она никогда не уходила от моего окна. А еще Луну можно увидеть сквозь облака, Солнце — никогда, даже если облака совсем маленькие. Луна такая яркая, она намного ярче Солнца. Почему так, папа... хм-м-м, Дейвис?

— Что с твоим голосом? — спросил Дейвис.

— С моим голосом все в порядке.

— Ты пищишь.

Олдбери усилием воли заставил свой голос звучать на октаву ниже.

— Я не пищу!

На панели управления было две пары часов, и его глаза частенько останавливались на их циферблатах. Впрочем, одни часы показывали обычное время, Олдбери оно не интересовало. А вот другие, отмерявшие время, прошедшее с момента старта, завораживали его. Выходило, что Олдбери с Дейвисом провели в полете шестьдесят четыре часа с небольшим; красными цифрами в обратном порядке обозначалось время, остающееся до того момента, когда они снова окажутся на Земле. Эта цифра в данный момент равнялась ста сорока четырем с небольшим.

Олдбери жалел, что им известно, сколько часов они должны провести в космосе. Он с радостью вычислил бы сам. В школе Олдбери обычно считал, сколько времени осталось до летних каникул. Он делал вычисления в уме — и это было невероятно трудно — во время уроков географии, всегда почему-то географии;

у него получалось много дней и страшно много часов. Он записывал полученный результат крошечными цифрами в своей тетрадке. И каждый день эта цифра уменьшалась. Частично удовольствие от приближающихся каникул заключалось в наблюдении за тем, как медленно, медленно сокращается число дней до вожделенного мига.

Но сейчас их количество уменьшалось по воле часов, когда секундная стрелка проходила круг за кругом, кромсая время на минуты, едва заметные, тонкие, точно папиросная бумага, кусочки, прозрачные, совсем как ломтики солонины, которую нарезал автомат в магазине деликатесов.

Неожиданно в его размышления ворвался голос Дейвиса:

— Пока все идет хорошо.

— А ничего плохого и не произойдет, — спокойно заявил Олдбери.

— С какой стати ты так уверен?

— Потому что числа становятся меньше.

— Что? Повтори-ка.

Олдбери смутился на одно короткое мгновение, а потом сказал:

— Да ладно, ничего особенного.

В корабле царил полумрак, внутрь проникал лишь свет лунного полумесяца. Олдбери снова погрузился в сон, словно нырнул в воду. Ему приснилась полная Луна в окне его комнаты — грустное женское лицо, которое пытается и не может сдвинуть с места ветер. А может, оно все-таки не так неподвижно, как ему кажется?

— Двести тысяч миль, — сказал Дейвис. — Мы проделали почти восемьдесят пять процентов пути туда.

Освещенная часть Луны была словно покрыта крапинками или угрями и теперь уже не помещалась на экране. Море Кризиса темнело слегка искаженным овальным пятном, достаточно большим, чтобы просунуть туда кулак.

— И ничего плохого не произошло, — продолжал Дейвис. — Ни один красный огонек не зажегся на панели управления.

— Хорошо, — сказал Олдбери.

— Хорошо?—Дейвис уставился на Олдбери, подозрительно прищурившись. — Во время всех предыдущих попыток неприятности начинались как раз в этом месте, следовательно, пока нельзя говорить, что все хорошо.

— Я не думаю, что у нас что-нибудь выйдет из строя.

— А я уверен: обязательно случится какая-нибудь мерзость. Предполагается, что Земля не должна знать.

— Чего не должна знать?

Дейвис рассмеялся, и Олдбери устало посмотрел на товарища. Его немного пугала усиливающаяся мания Дейвиса, который совсем не был похож на отца Олдбери — таким, каким он его помнил (только тогда отец был моложе, чем сейчас, со здоровым сердцем и роскошной шапкой волос).

Профиль Дейвиса резко вырисовывался в лунном свете.

— Возможно, в космосе есть много вещей, о которых нам знать не полагается, — сказал он. — Перед нами пространства размерами в миллиарды световых лет. А может быть — откуда нам знать, что это не так? — другая сторона Луны — всего лишь сплошная черная стена, на которой нарисованы звезды и планеты, а всякие там умники на Земле придумывают разные теории и рассчитывают хитроумные орбиты, глядя на них.

— Этакая игра для проверки нашей сообразительности? — спросил Олдбери.

Он вспомнил, как Дейвис уже говорил что-то похожее... или говорил он сам? Все, что было связано с кораблем, казалось, ушло куда-то далеко-далеко.

— А почему бы и нет?

— Все хорошо, — принялся успокаивать товарища Олдбери. — Пока все идет хорошо. Наступит день, вот увидишь, когда все это кончится.

— В таком случае почему записывающие устройства выходят из строя, когда корабль проходит первые двести тысяч миль? Почему? Отвечай!

— Ну, сейчас мы находимся в корабле. Мы все исправим.

— Нет, ничего мы не исправим, — заявил Дейвис. Неожиданно Олдбери разволновался, потому что вспомнил

рассказ, который читал в юности.

— Знаешь, мне однажды попалась книга про Луну. Марсиане построили свою базу на обратной стороне Луны. И мы их не видели, понимаешь. Они спрятались, а сами за нами наблюдали...

— Каким образом? —язвительно поинтересовался Дейвис. — Между Землей и ними было две тысячи миль лунной почвы.

— Нет. Давай я начну с самого начала. — Олдбери снова заметил, что его голос стал пронзительным, но ему было все равно. Хотелось встать и попрыгать, потому что одно воспоминание об этом рассказе подняло настроение. Только по какой-то причине он не мог тронуться с места. — Видишь ли, все это происходило в будущем, а земляне не знали...

— Может быть, заткнешься?

Олдбери сразу смолк. Ему стало обидно, и тогда он смущенно сказал:

— Ты говорил, что предполагается, будто Земля не должна узнать, именно поэтому выходят из строя приборы, а мы увидим только обратную сторону Луны, и если марсиане...

— Ты оставишь в покое своих идиотских марсиан?! Олдбери замолчал. Он разозлился на Дейвиса. Если Дейвис

взрослый, это еще не значит, что ему можно так кричать. Он снова посмотрел на часы. До летних каникул оставалось сто десять часов.

Теперь они падали прямо на Луну. Свободное падение. Стремительно снижались, набирая скорость. Лунное притяжение было слабым, но они падали с большой высоты. И теперь наконец их глазам предстали новые кратеры.

Конечно же, корабль промчится мимо и на огромной скорости благополучно облетит вокруг Луны, за час покроет расстояние в три тысячи миль, а потом повернет назад, к Земле.

Однако Олдбери с грустью подумал, что не видит знакомого женского лица. Так близко его рассмотреть было невозможно, перед глазами возникла только неровная поверхность Луны. Он почувствовал, как слезы потекли по щекам.

А потом вдруг маленькая тесная каюта корабля наполнилась громким жужжанием, на панели управления вспыхнули красные лампочки — сигнал тревоги.

Олдбери съежился в своем кресле, а Дейвис торжествующе крикнул:

— Я же тебе говорил! Все испортилось!

Он начал бессмысленно нажимать на кнопки приборов.

— Никакая информация не доберется до Земли! Тайны! Тайны!

Но Олдбери по-прежнему не сводил глаз с Луны. Теперь она была уже совсем близко, и ее поверхность находилась в постоянном движении. Корабль мчался вперед, собираясь, как и было запланировано, облететь вокруг Луны. И вдруг Олдбери пронзительно взвизгнул:

— Смотри! Посмотри-на-это! — Палец, которым он показывал на поразившую его картину, был напряжен от ужаса.

Дейвис поднял голову и только и смог сказать:

— О Господи! О Господи! — Он повторял это снова и снова, пока экран видеоскопа не потемнел, а на приборе, контролирующем его работу, не вспыхнула красная лампочка.

Ларс Нильссон не мог стать еще бледнее, чем был, но руки у него дрожали, когда он попытался сжать их в кулаки.

— Снова! Проклятье какое-то! В течение десяти лет автоматы не срабатывают — на кораблях без экипажа. А сейчас? Кто в этом виноват?

Не было никакого смысла искать виноватых. Нильссон вскоре со стоном и сам признал: никто не виноват в том, что произошло. Просто в критический момент —в очередной раз — эксперимент провалился.

— Нужно каким-то образом помочь им выбраться, — сказал он, зная, что это весьма проблематично.

Однако они принялись делать все возможное.

— Ты тоже видел, верно? — спросил Дейвис.

— Я боюсь, — хныкал Олдбери.

— Ты видел. Ты видел обратную сторону Луны, когда мы промчались мимо, ты видел, что там ничего нет! Господи, только палки — большие перекладины, на которых натянуто шесть миллионов квадратных миль полотна. Клянусь, это самое настоящее полотно!

Дейвис дико рассмеялся, а в следующее мгновение задохнулся от собственного хохота.

И тогда он сказал хриплым голосом:

— Целый миллион лет человечество смотрело на самый большой фальшивый фасад, когда-либо существовавший на свете. Влюбленные встречались под натянутым над Землей куском полотна и называли его Луной. Звезды нарисованы; иначе просто не может быть. Если бы нам удалось подобраться немного ближе, мы бы соскребли парочку и привезли домой в качестве сувениров. О, это ужасно смешно. — Он снова расхохотался.

Олдбери страшно хотелось спросить, почему этот взрослый дяденька так весело смеется. Но ему удавалось произнести только: «Зачем, зачем...» Смех Дейвиса был таким отчаянным, что все слова застревали у Олдбери в глотке —так страшно ему становилось.

— Зачем?—повторил его вопрос Дейвис.— А мне-то, черт подери, почем знать? Зачем телевизионные студии выстраивают целые улицы фальшивых домов для своих программ? Может быть, все это шоу, а мы с тобой совершенно случайно забрели туда, где стоят декорации, которые кто-то перепутал и не вынес на сцену, где и мы с тобой должны были находиться. Человечество не должно ничего знать про эти декорации. Именно поэтому передатчики выходят из строя через две тысячи миль. А мы с тобой все видели собственными глазами.

Он хитро посмотрел на сидящего рядом здоровяка Олдбери.

— А знаешь, почему не имеет никакого значения, что мы все видели?

Олдбери взглянул на него, по его лицу текли слезы.

— Нет. Почему?

— Потому что не имеет никакого значения, знаем мы правду или нет. Если мы вернемся на Землю и скажем, что Луна — всего лишь большой кусок полотна, натянутый на деревяшки, нас просто убьют. Или навсегда запрут в психушку, если решат проявить добросердечие. Именно по этой причине мы никому ничего не скажем. — В его голосе прозвучала угроза. — Ты понял? Ни единого слова!

— Я хочу к маме, — жалобно захныкал Олдбери.

— Ты понял? Мы будем молчать. Только в этом случае с нами будут обращаться как с нормальными людьми. Пусть кто-нибудь другой полетит туда, узнает правду и отдаст за нее жизнь. Поклянись, что будешь молчать! Скажи: «Честное слово, провалиться мне на этом месте!»

Тяжело дыша, Дейвис угрожающе поднял руку.

Олдбери, насколько позволяли ремни, сжался в своем кресле.

— Не бей меня. Не бей!

Однако Дейвиса охватила слепая ярость, и он взревел:

— Есть только один способ. — И ударил испуганного Олдбери, а потом еще раз и еще...

Годфри Мэйер, который сидел у постели Олдбери, спросил:

— Тебе все ясно?

Олдбери находился на излечении вот уже целый месяц. Ларе Нильссон устроился в другом конце комнаты, наблюдая за происходящим и прислушиваясь к разговорам. Он помнил, каким был Олдбери перед тем, как взойти на борт корабля. Его лицо по-прежнему оставалось круглым, но щеки стали впалыми И куда-то подевалась его сила.

— Это был вовсе не корабль. Мы не летали в космос, — голос Олдбери был ровным, но очень тихим.

— Послушай, мы не просто говорим тебе это. Мы же показали тебе корабль и приборы, которые управляли изображениями Земли и Луны. Ты же все видел.

— Да. Я знаю.

— Это были ходовые испытания, — спокойно и уверенно продолжал Мэйер, — полное дублирование условий для проверки космонавта в стрессовой ситуации. Естественно, мы не могли сказать об этом тебе или Дейвису — это было бы бессмысленна Мы могли остановить эксперимент в любой момент. Сделать выводы и внести изменения, а потом пригласить новую пару.

Он повторял это снова и снова. Необходимо было заставить Олдбери понять, что с ним па самом деле произошло, в противном случае он не сможет жить дальше.

— А новая пара уже прошла испытание? — грустно спросил Олдбери.

— Нет. Еще нет. Необходимо внести кое-какие изменения.

— Меня постигла неудача.

— Мы узнали много полезного, поэтому эксперимент можно считать успешным. А теперь послушай: приборы на корабле были сконструированы таким образом, что должны были испортиться именно тогда, когда это и произошло. Мы хотели проверить, как вы будете реагировать на критическую ситуацию после нескольких трудных дней, проведенных в космосе. Нарушение работы приборов было запланировано на тот момент когда вам следовало подлетать к Луне, которую мы намеревались повернуть, чтобы вы посмотрели на нее под другим углом на обратном пути. Мы не построили обратную сторону, поскольку вы не должны были ее увидеть. Можно сказать... из соображений экономии. Эксперимент стоил пятьдесят миллионов долларов, а добывать ассигнования совсем непросто.

— Только вот видеоскоп вовремя не отключился, — с горечью проговорил Нильссон. — Реле не сработало. И вы увидели обратную сторону недостроенной Луны, а нам пришлось прекратить эксперимент, чтобы...

— Вот, — перебил его Мэйер. — Ну-ка повтори, Олдбери. Повтори все, что ты только что слышал.

Они долго молча шли по коридору, а потом Нильссон сказал:

— Сегодня он почти похож на себя прежнего. Тебе не кажется?

— Да, я заметил определенные улучшения, — признал Мэйер. — Довольно существенные. Но лечение ни в коем случае нельзя прекращать.

— А как насчет Дейвиса? Есть какая-то надежда? — спросил Нильссон.

Мэйер покачал головой:

— Совсем другой случай. Он полностью ушел в себя. Не желает разговаривать. А следовательно, мы не можем до него добраться. Мы уже пробовали алдостерон, спорынью, контрэлектроэнцефалографию и тому подобные штуки. Ничего не выходит. Он думает, что стоит ему заговорить, как мы поместим его в сумасшедший дом или прикончим. Самая настоящая паранойя.

— А ты сказал ему, что мы и сами знаем?

— Если это сделать, у него опять начнется приступ ярости и он попытается кого-нибудь убить — а вдруг нам не повезет так, как Олдбери. Я думаю, он неизлечим. Иногда, когда на небе

светит Луна — мне говорил об этом санитар, — Дейвис смотрит на нее и тихонько бормочет: «Полотно».

— Знаешь, я вспомнил, что сказал сам Дейвис в начале полета: «Трудно отказаться от иллюзий». Так ведь, верно?

— Это трагедия нашего мира. Только... — Мэйер заколебался.

— Только что?

— Мы отправили три ракеты без людей на борту — и на каждой передатчики прекратили работать как раз перед тем, как они должны были подлететь к обратной стороне Луны... ни один не вернулся. Иногда я думаю...

— Заткнись! — яростно выкрикнул Нильссон.

=================


 Айзек Азимов. Тупик.
 Isaac Asimov. Blind Alley, 1945
 Перевод с английского И. Васильевой
 "Миры Айзека Азимова", том 12, "Полярис"

 Я не умею судить о своих работах. Какие-то нравятся мне больше,
какие-то меньше (таких, которые совсем не нравились бы, практически
нет), но я не могу с уверенностью сказать: вот эта вещь лучше, чем все
остальные. Поэтому Марти решает, какие из моих произведений будут
опубликованы (если будут) в выпусках журнала "Эстаундинг".
 Мне эта повестушка нравится, потому что она напоминает мне об
одном периоде моей жизни, когда я сам был частью бюрократического
аппарата - во время второй мировой войны, когда я служил на
экспериментальной авиабазе военно-морского флота в Филадельфии (вместе
с Робертом Хайнлайном и Л. Спрейгом де Кампом). В те годы мне
постоянно приходилось сталкиваться с бюрократической волокитой и
воистину головоломным канцелярским эпистолярным стилем, который я
использовал в своей повести.
 Я воспринял этот стиль как вызов и однажды, помнится, написал
инструкцию на канцелярском жаргоне, стараясь сделать его как можно
более замысловатым и усложненным и в то же время не отступать от
правил. У меня оказались выдающиеся способности к этому делу, и в
результате я состряпал такой документ, который вполне мог подвести
меня под военный трибунал. Но чувство юмора оказалось сильнее
благоразумия, и я все же послал мое творение по инстанциям. Под
трибунал меня не отдали. Напротив - меня похвалили и наградили за
безукоризненно выполненную работу, Думаю, именно это обстоятельство и
натолкнуло меня на идею "Тупика".

 Один лишь раз в истории Галактики
 была открыта разумная раса негуманоидов.
 Лигури Виер. Исторические эссе.

 Глава 1.

 От кого: Бюро Внешних Провинций
 Кому: Людану Антиоху, старшему государственному администратору,
А-8
 Тема: Назначение на административную должность, именуемую
"гражданский инспектор Цефея-18", согласно нижеследующим основаниям
 Основания:
 а) Постановление Совета № 2515 года 971-го Галактической Империи
"Назначение должностных лиц Административной службы. Порядок и
пересмотр назначений"
 б) Императорский указ Я-2374 от 243/975 Г.И.

 1. Согласно основанию (а) вы назначаетесь на должность,
поименованную в графе "Тема". Полномочия гражданского инспектора
Цефея-18 распространяются на негуманоидных подданных Императора,
проживающих на планете в условиях автономии согласно основанию (б).
 2. В обязанности должностного лица, поименованного в графе
"Тема", входит общий контроль за внутренними делами негуманоидов,
координация деятельности учрежденных правительством исследовательских
и контрольных комиссий, а также представление полугодовых отчетов обо
всех аспектах жизни негуманоидов.
 К. Морили, директор БюВнеПров
 12/977 Г.И.

 Людан Антиох внимательно выслушал собеседника и вежливо помотал
своей круглой головой:
 - Друг мой, я и род бы помочь, но вы оседлали не ту лошадку. Ваш
вопрос нужно решать в самом Бюро.
 Томор Заммо откинулся на спинку кресла, яростно потер крючковатый
нос, проглотил то, что намеревался сказать, и спокойно ответил:
 - Логично, но непрактично. Я не могу сейчас лететь на Трантор. Вы
- представитель Бюро на Цефее-18. Неужели вы совершенно бессильны?
 - Видите ли, я хоть и гражданский инспектор, но обязан проводить
здесь политику Бюро.
 - Прекрасно! - вышел из себя Заммо. - Тогда скажите мне, наконец,
в чем заключается политика Бюро! Я возглавляю научно-исследовательскую
комиссию, учрежденную непосредственно самим Императором и обладающую
неограниченными правами. И тем не менее гражданские власти на каждом
шагу ставят мне палки в колеса, твердя, как попугаи, в свое оправдание
о пресловутой "политике Бюро". Что это за политика и с чем ее едят?
Кто-нибудь может объяснить мне по-человечески?
 Антиох устремил на ученого безмятежно-невинный взор:
 - Насколько я могу судить - прошу учесть, что это не официальное
заявление, а потому не пытайтесь поймать меня на слове - политика,
проводимая Бюро, заключается в том, чтобы обращаться с негуманоидами
как можно более человечно.
 - В таком случае какое право они имеют...
 - Ш-ш-ш! Не надо повышать голос. Видите ли, Его Императорское
Величество - гуманист и последователь философского учения Аврелия.
Между прочим, ни для кого не секрет, что Император самолично установил
здешние порядки. И уверяю вас, политика Бюро самым тщательнейшим
образом следует монаршим установлениям. Сами понимаете, что плыть
против _такого_ течения я не в силах.
 - Что ж, милый мой, - тяжелые веки физиолога еле заметно
дрогнули, - со своими настроениями долго вы на этой должности не
продержитесь. Нет, я не собираюсь вышибать вас из кресла, ничуть не
бывало. Оно само из-под вас ускользнет, потому что такими методами вы
ничего не достигнете!
 - Вот как? Отчего же? - Маленький, кругленький и розовенький,
Антиох обычно с большим трудом изображал на своем толстощеком лице
что-либо помимо веселой и дружелюбной приветливости - но сейчас оно
было серьезно.
 - Вы здесь недавно. А я давно! - хмуро ответил Заммо. - Вы не
против, если я закурю? - Он небрежно подпалил кончик дешевой крепкой
сигары и сказал, как отрезал: - Гуманности здесь не место,
администратор. Вы обращаетесь с негуманоидами как с людьми, а это до
добра не доведет. И вообще, я не люблю слово "негуманоиды". Они
животные.
 - Они разумны, - мягко возразил Антиох.
 - Ну, значит, разумные животные. Полагаю, эти два понятия не
являются взаимоисключающими. Как бы там ни было, а двум разумным расам
в одном пространстве не ужиться.
 - Вы предлагаете их истребить?
 - Нет, Галактика меня побери! - Ученый взмахнул сигарой. - Я
предлагаю относиться к ним как к объектам изучения, и не более. Мы
многое могли бы узнать у этих животных, если бы нам позволили. И не
только узнать, но и - подчеркиваю! - незамедлительно использовать
полученные знания во благо человечества. Вот в чем заключается
подлинная гуманность! Мы можем облагодетельствовать весь род людской,
если уж вас так волнует этот бесхребетный культ Аврелия!
 - Какие конкретно познания вы имеете в виду?
 - Да какие угодно - хотя бы химию, например. Полагаю, вы уже
наслышаны об их успехах в области химии?
 - Да, - признал Антиох. - Я просмотрел большинство отчетов о
негуманоидах, опубликованных за последние десять лет. Надеюсь, отчеты
будут поступать и впредь.
 - Хм... Что ж, тогда мне остается лишь добавить, что
химиотерапией они владеют в совершенстве. Я собственными глазами
видел, как благодаря их пилюлям срастаются сломанные кости - вернее,
то, что заменяет им кости. Пятнадцать минут - и перелома как не
бывало! Конечно, их лекарства для людей чистый яд, по крайней мере
большинство. Но если нам удастся раскрыть механизм действия пилюль на
негуманоидов, то есть на животных...
 - Да, да. Я понимаю, насколько это важно.
 - Неужели? Приятно слышать. А кроме того, нас интересует странный
способ общения этих животных.
 - Вы имеете в виду телепатию?
 - Телепатия! Телепатия! Телепатия! - процедил физиолог сквозь
зубы. - С таким же успехом можете назвать это колдовством. О телепатии
никто не знает ровным счетом ничего, кроме самого слова "телепатия".
Какой у нее механизм действия? Какая физиология, физика? Я и рад бы
узнать, да не могу. Политика Бюро не дозволяет - если, конечно, я вас
послушаюсь!
 Антиох поджал губки:
 - Но... Простите, доктор, я вас не понимаю. Кто вам мешает?
Гражданская администрация не препятствует научному исследованию
негуманоидов. Я, разумеется, не могу отвечать за действия своего
предшественника, но со своей стороны...
 - Я не говорю о прямом вмешательстве. Но, клянусь Галактикой,
администратор, нам препятствует самый дух вашей системы. Вы
заставляете нас обращаться с животными как с людьми. Вы позволили им
выбрать себе вождя, вы не вмешиваетесь в их внутренние дела, вы
нянчитесь с ними, наделяете их так называемыми правами, как их
понимает аврелианская философия! Я не могу договориться с их вождем.
 - Почему?
 - Потому что он отказывается развязать мне руки. Он не позволяет
проводить опыты над животными без их собственного добровольного
согласия. Нам удалось заполучить двух-трех добровольцев - это же курам
на смех! Какие тут могут быть исследования!
 Антиох беспомощно пожал плечами.
 - К тому же, - продолжал Заммо, - мы не сможем узнать ничего
стоящего о строении мозга, о физиологии и химическом составе этих
животных, если нам не позволят их препарировать, не дадут проводить
опыты с питанием и медицинскими препаратами. Сами знаете,
администратор, научные исследования - штука жестокая, В них нет места
гуманности.
 Людан Антиох с сомнением потер пальцем подбородок.
 - Неужели нельзя обойтись без жестокости? Негуманоиды -
безвредные создания. И конечно же, препарировать... По-моему, неплохо
бы вам хоть немного изменить свое к ним отношение. Сдается мне, вы их
терпеть не можете. Я хочу сказать, вряд ли стоит смотреть на них
свысока...
 - Свысока! Я вам не нытик-социопсихолог, на которых нынче пошла
такая мода! Если для решения проблемы требуется препарировать
животное, ни в жизнь не поверю, что ее можно решить методом
"правильного индивидуального подхода". Пусть хоть весь мир
перевернется - не поверю!
 - Ну и напрасно. Между прочим, все администраторы выше класса А-4
в обязательном порядке проходят социопсихологическую подготовку.
 Заммо вытащил изо рта изжеванную сигару, выдержал долгую
презрительную паузу и сунул сигару обратно.
 - Тогда почему бы вам не испробовать свое искусство на вашем
собственном Бюро? У меня есть кое-какие связи в Имперском суде, и с их
помощью...
 - Поймите, я не имею права указывать Бюро, что ему делать, по
крайней мере впрямую. Генеральная стратегия не входит в мою
компетенцию, ее вырабатывает Бюро. Но... знаете, мы могли бы
попробовать, так сказать, обходной маневр. - Администратор еле заметно
улыбнулся. - Тактический маневр.
 - То есть?
 Антиох многозначительно поднял указательный палец, а другой
ладонью легонько похлопал по кипе связанных серых папок,
громоздившихся рядами на полу возле его кресла.
 - Я просмотрел большую часть отчетов. Скучновато, конечно, но там
попадаются и интересные факты. Например: когда, как вы думаете,
родился последний негуманоидный младенец на Цефее-18?
 Заммо ответил, не задумываясь:
 - Не знаю. И знать не хочу.
 - А вот Бюро захочет. На Цефее-18 не было ни одного
новорожденного за последние два года - то есть с тех пор как
негуманоидов переселили на эту планету. Вы можете объяснить почему?
 Физиолог пожал плечами.
 - Слишком много потенциальных факторов. Необходимо исследование.
 - Хорошо. Допустим, вы напишете отчет...
 - Отчет? Я их штук двадцать уже настрочил!
 - Напишите еще один. Обратите внимание Бюро на нерешенные
проблемы. Подчеркните, что необходимо изменить методику исследований.
Сделайте особый упор на проблему рождаемости. Бюро не осмелится ее
проигнорировать. Если негуманоиды вымрут, кому-то придется держать
ответ перед Императором. Видите ли...
 Заммо вперил в инспектора подозрительный мрачный взгляд.
 - Вы полагаете, они клюнут?
 - Я работаю на Бюро вот уже двадцать семь лет. И знаю их всех как
облупленных.
 - Я подумаю об этом.
 Заммо встал и вышел из кабинета, хлопнув дверью.
 Позже физиолог сказал своему коллеге:
 - Он бюрократ до кончиков ногтей. Закопался по уши в бумажках и
не смеет высунуть оттуда даже кончик носа. Сам он ничего не решит, но
если мы его подтолкнем, может, что и получится.

 От кого: Административный Центр Управления Цефея-18
 Кому: БюВнеПров
 Тема: Проект внешних провинций № 2563, часть 2. "Координация
научных исследований негуманоидов на Цефее-18"
 Основания:
 а) Письмо БюВнеПров Цеф-Н-КМ/дг 100132 от 302/975 Г.И.
 б) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 140/977 Г.И.
 Приложение:
 1. Отчет Научной группы-10, отделение физики и биохимии:
"Физиологические характеристики негуманоидов Цефея-18, часть И",
датированный 172/977 Г.И.

 1. "Приложение 1" пересылается в БюВнеПров для ознакомления с
информацией. Считаем своим долгом подчеркнуть, что в разделе 12
(параграфы 1-16) "Приложения 1" предлагается изменить настоящую
политику БюВнеПров по отношению к негуманоидам с целью облегчения
проведения физических и химических исследований, ведущихся в настоящее
время в рамках основания (а).
 2. Считаем необходимым обратить внимание Бюро на то, что в
основании (б) уже обсуждалась возможность изменения методов
исследований и что АдЦУ-Цеф-18 по-прежнему считает такое изменение
преждевременным. Тем не менее АдЦУ-Цеф-18 предлагает включить в проект
БюВнеПров вопрос о рождаемости негуманоидов ввиду несомненной важности
данной проблемы, изложенной в разделе 5 "Приложения 1", и возложить
ответственность за решение упомянутого вопроса на АдЦУ-Цеф-18.
 Л. Антиох, инсп. АдЦУ-Цеф-18
 174/977 Г.И.

 От кого: БюВнеПров Кому: АдЦУ-Цеф-18
 Тема: Проект внешних провинций № 2563: "Координация научных
исследований негуманоидов на Цефее-18"
 Основание:
 а) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 174/977 Г.И.

 1. В ответ на предложение, выдвинутое в параграфе 2 основания
(а), сообщаем: вопрос о рождаемости негуманоидов не может подлежать
компетенции АдЦУ-Цеф-18. В связи с предположением НаучГруппы-10 о том,
что бесплодие негуманоидов может быть обусловлено недостатком
определенных химических веществ в составе пищевых продуктов,
ответственность за все исследования в данной области возложить на
НаучГруппу-10 как на наиболее компетентный орган.
 2. Методы исследований, проводимых НаучГруппами, должны
неукоснительно соответствовать текущим директивам, изложенным в
проекте, поименованном в графе "Тема". Никаких изменений в политике не
предусматривается.
 К. Морили, директор БюВнеПров
 186/977 Г.И.


 Глава 2.

 Из-за своей гуттаперчевой гибкости и худобы репортер казался еще
выше, чем был на самом деле. Звали его Густив Баннерд, и он обладал не
только репутацией, но и дарованием - две эти вещи, вопреки
представлениям расхожей морали, не так уж тесно взаимосвязаны.
 Людан Антиох смерил репортера недоверчивым взглядом:
 - Нет смысла отрицать, вы совершенно правы. Но отчет НаучГруппы
был строго конфиденциальным. Не понимаю, как...
 - Утечка информации, - бесстрастно отозвался Баннерд. - Сведения
всегда просачиваются.
 Антиох, откровенно озадаченный, нахмурил румяное личико:
 - Значит, мне прядется заткнуть дыру, через которую они
просачиваются. Я не могу пропустить вашу статью. Все упоминания о
претензиях НаучГруппы должны быть вырезаны. Вы и сами это понимаете,
разве не так?
 - Нет. - Баннерд был по-прежнему невозмутим. - Это важная
информация. И у меня есть свои права, подтвержденные Императорским
указом. Я полагаю, Император должен быть в курсе того, что здесь
творится.
 - Но здесь ничего не творится! - отчаянно воскликнул Антиох. -
Ваши домыслы не имеют под собой оснований. Бюро не собирается менять
свою политику, я же показывал вам письма!
 - Вы считаете, что сумеете противостоять давлению Заммо? -
насмешливо поинтересовался репортер.
 - Думаю, да. Если буду уверен, что он не прав.
 - Если! - все также спокойно проговорил Баннерд. И вдруг
взорвался: - Антиох, эти негуманоиды - настоящее чудо, в Империи нет
больше ничего подобного! Правительство не в состоянии по достоинству
оценить, каким сокровищем оно владеет! Чиновники уничтожают это
сокровище! С негуманоидами обращаются как с животными...
 - Право же... - неуверенно начал Антиох.
 - Только не говорите мне про Цефей-18! Это типичный зоосад!
Хорошо оборудованный зоосад, где ваши живодеры-ученые дразнят
несчастных цефеидов, просовывая палки между прутьями. Да, вы бросаете
им кусочки мяса, но вы заперли их в клетки. Я знаю, что говорю! Я пишу
о них статьи вот уже два года. Я, можно сказать, почти живу среди
них...
 - Но Заммо говорит...
 - Заммо! - В устах репортера это прозвучало как ругательство.
 - Заммо говорит, - не сдавался Амтиох, - что мы, наоборот,
слишком нянчимся с ними - они, мол, животные, а мы обращаемся с ними
как с людьми.
 Впалые щеки репортера застыли, словно маска.
 - Сам он животное, ваш Заммо. Поклонник науки! Поменьше бы таких
поклонников! Вы читали труды Аврелия? - неожиданно поинтересовался
Баннерд.
 - М-м... Да. Насколько я знаю, Император...
 - Император к нам благоволит. Не то что его предшественник,
который преследовал нас и травил.
 - Не понимаю, к чему вы клоните.
 - Негуманоиды многому могут нас научить. Понимаете? Не тому, чем
озабочен Заммо и его команда - не химии и не телепатии. Научить образу
жизни, образу мышления. У них нет преступности, нет отбросов общества.
Кто-нибудь пытался изучить их философию? Или поставить эту проблему
перед социальной инженерией?
 Антиох задумался, складки на пухлом лице его разгладились.
 - Интересная мысль. Вот настоящая задача для психологов...
 - Вздор! Психологи в большинстве своем шарлатаны. Они умеют
ставить проблемы, но их решения никуда не годятся. Тут нужны братья во
Аврелии. Философские мужи...
 - Но послушайте, мы же не можем превратить Цефей-18 в объект... в
объект метафизического изучения!
 - Почему нет? Еще как можем.
 - Но каким образом?
 - Прекратите все свои жалкие потуги превратить цефеидов в
подопытных кроликов. Позвольте им создать свою социальную структуру
без вмешательства человека. Предоставьте им неограниченную
независимость, и пусть философские учения свободно взаимодействуют
друг с другом...
 - Такое невозможно сделать за один день, - нервно возразил
Антиох.
 - Но начать-то можно!
 - Что ж, я не вправе запретить вам попробовать, - медленно
проговорил администратор. Глаза его подернулись дымкой задумчивости,
голос зазвучал доверительно: - Однако вы сами испортите себе всю игру,
если опубликуете отчет НаучГрунпы-10 и обвините ученых в отсутствии
гуманности. Ученые - народ влиятельный.
 - Мы, философы, тоже.
 - Да, но существует более легкий путь. Не стоит метать в них
громы и молнии. Просто намекните, что НаучГруппа не справляется с
решением возложенных на нее задач. Намекните без эмоций, пусть
читатели сами делают выводы. К примеру, напишите о проблеме
рождаемости - это же безумно важная проблема! Нынешнее поколение
негуманоидов может оказаться последним, несмотря на все усилия ученых.
Подчеркните, что к этому вопросу нужен иной, философский подход.
Можете выбрать любую проблему, какую - решайте сами. - Антиох встал,
обворожительно улыбаясь: - Только, заклинаю вас Галактикой, не
подымайте шума! К чему вам лишние кривотолки?
 - Возможно, вы и правы, - сухо, не отвечая на улыбку, отозвался
Баннерд.
 Позже репортер написал коротенькое письмецо своему другу:
 "Он, вне всякого сомнения, неумен. В голове полная каша, а в
жизни нет никакой путеводной идеи. Абсолютно некомпетентен как
специалист. Но умеет лавировать, приспосабливаться, склонен к
компромиссам и скорее пойдет на уступки, чем будет стоять
непрошибаемой скалой. Это качество может быть полезным для нас. Твой
брат во Аврелии".

 От кого: АдЦУ-Цеф-18 Кому: БюВнеПров
 Тема: Статьи о рождаемости негуманоидов на Цефее-18
 Основания:
 а) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 174/977 Г.И.
 б) Императорский указ Я-2374 от 243/975 Г.И.
 Приложения:
 1-Г. Статья Баннерда, место написания Цефей-18, дата 201/977 Г.И.
 2-Г. Статья Баннерда, место написания Цефей-18, дата 203/977 Г.И.

 1. Бесплодие негуманоидов на Цефее-18, о котором сообщалось в
основании (а), стало предметом обсуждения в галактической прессе.
Статьи по данному вопросу прилагаются для ознакомления ("Приложения 1
и 2"). Хотя упомянутые статьи основываются на данных, считающихся
секретными и не подлежащими разглашению, репортер в ответ на вопрос об
источнике информации сослался на право свободы печати, подтвержденное
основанием (б).
 2. В связи с невозможностью избежать публичной огласки и
неизбежностью непонимания со стороны общественности просим БюВнеПров
дать указания о дальнейшей политике в области проблемы бесплодия
негуманоидов.
 Л. Антиох, инсп. АдЦУ-Цеф-18
 209/977 Г.И.

 От кого: БюВнеПров Кому: АдЦУ-Цеф-18
 Тема: Исследование рождаемости негуманоидов на Цефее-18
 Основания:
 а) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 209/977 Г.И.
 б) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 174/977 Г.И.

 1. Вменить в обязанность АдЦУ-Цеф-18 исследовать причины и
изыскать меры для предотвращения нежелательного падения рождаемости,
упомянутого в основаниях (а) и (б). В связи с этим утвердить проект
"Исследование рождаемости негуманоидов на Цефее-18", которому ввиду
особой важности проблемы присвоить приоритетный разряд "АА".
 2. Присвоить проекту номер 2910; ассигнования выделять из
расчетного счета № 18/78.
 К. Морили, директор БюВнеПров
 223/977 Г.И.


 Глава 3.

 Если пребывание в стенах экспериментального центра НаучГруппы-10
и улучшило настроение Томора Заммо, то дружелюбия оно ему не прибавило
ни на грош.
 Антиох, брошенный хозяином, одиноко стоял перед застекленной
стеной, за которой простиралась главная полевая лаборатория.
 Лаборатория представляла собой обширную площадку с теми же
природными условиями, что были теперь на всем Цефее-18 - крайне
неприятными для исследователей, но естественными для исследуемых.
Сухой, насыщенный кислородом воздух и раскаленный песок плавились в
ослепительно белом солнечном сиянии. Посреди этого пекла по одному или
парочками сидели, съежившись, кирпичного цвета негуманоиды - жилистые,
со сморщенной, свисающей складками кожей.
 Из лаборатории вынырнул Заммо, жадно напился воды и посмотрел на
гостя.
 - Хотите туда зайти? - спросил он. Под носом у физиолога блестели
капельки пота.
 - Нет, благодарю вас. - Антиох решительно помотал головой. -
Какая там сейчас температура?
 - Сто двадцать в тени, если бы там была тень. А они жалуются, что
им холодно. Сейчас начнется водопой - полюбуйтесь, если есть желание.
 Струя воды выстрелила вверх из фонтана, расположенного в центре
площадки. Приземистые фигурки, поднявшись на ноги, запрыгали
наперегонки и сгрудились у фонтана, отпихивая друг друга. Прямо из
середины лица у них выскочили длинные и гибкие кожаные трубочки,
которые устремлялись в струю, а затем появлялись оттуда, усеянные
каплями воды.
 Так продолжалось довольно долго. Тела негуманоидов разбухли,
обвисшие кожаные складки разгладились. Существа осторожно отступали от
фонтана, засовывая питьевые трубочки в розовую сморщенную плоть над
широким безгубым ртом, пока не втянули их внутрь окончательно.
 - Животные! - презрительно сказал Заммо.
 - И часто они пьют? - спросил Антнох.
 - Да сколько захотят! Мы их поим каждый день, но они могут
обходиться без воды целую неделю, если припрет. Они запасают воду под
кожей. А по вечерам едят - они же еще и вегетарианцы.
 Круглое личико Антиоха расплылось в улыбке:
 - Приятно, что ни говори, увидеть все своими глазами. Надоело без
конца читать отчеты.
 - Да? - рассеянно бросил Заммо. И спросил: - А у вас какие
новости? Что пишут голубенькие мальчики с Трантора?
 Антиох уклончиво пожал плечами:
 - Жаль, что вы сами не можете слетать в Бюро. Поскольку Император
благоволит к аврелианам, гуманность нынче превыше всего. Да вы и сами
знаете. - Администратор помолчал немного, нерешительно жуя губу. - Но
проблему рождаемости передали-таки в ведение АдЦУ, и не просто так, а
с приоритетом "двойное А".
 Заммо пробурчал что-то себе под нос.
 - Надеюсь, вы понимаете, - продолжал Антиох, - что проект
рождаемости отныне приобретает преимущество перед всеми прочими
исследованиями, проводимыми на Цефее-18. Это очень важный проект.
 Антиох повернулся к стеклянной стене и вдруг без всякого перехода
спросил:
 - Вам не кажется, что они несчастны?
 - Несчастны! - Слово прогремело подобно взрыву.
 - Ну, я хочу сказать, они чувствуют себя не в своей тарелке, -
торопливо поправился Антиох. - Вы понимаете? Трудно ведь абсолютно
точно воссоздать условия среды, так мало зная о ее обитателях.
 - Скажите, вы хоть раз видели ту планету, откуда мы их забрали?
 - Я читал отчеты...
 - Отчеты! - Безграничное презрение. - А я ее _видел_! Наша
полевая лаборатория может казаться вам пустыней, но для них это просто
райские кущи. Еды и питья хоть отбавляй - чего еще надо? Мы подарили
им целую планету с растительностью и водными потоками взамен голых
гранитных и кремниевых скал, где они с трудом выращивали в пещерах
грибы, а воду выпаривали из гипсовых глыб. Да они там вымерли бы в
ближайшее десятилетие, если б мы их не спасли! Несчастны? Га-а-ах!
Если они несчастны, значит, они просто неблагодарные твари, хуже
всяких животных!
 - Может, вы и правы. Но знаете, у меня есть одна идея...
 - Какая еще идея? - Заммо достал сигару.
 - Надеюсь, она окажется небесполезной для вас. Почему бы вам не
попробовать более активно вовлечь негуманоидов в свои исследования?
Дайте им возможность проявить себя. В конце концов, у них
высокоразвитая наука, в ваших отчетах постоянно об этом говорится.
Поставьте перед ними какую-нибудь задачу, пусть решают...
 - Какую именно?
 - Ну... - Антиох растерянно развел руками. - Да неважно какую,
лишь бы на пользу дела. Например, космические корабли. Отведите
негуманоидов в рулевую рубку и понаблюдайте за реакцией.
 - Зачем? - резко спросил Заммо.
 - Да затем, что их реакция на инструменты и приборы,
предназначенные для человека, может о многом вам рассказать. И в то же
время так вы гораздо быстрее завоюете их расположение. У вас появится
куда больше добровольцев, если они заинтересуются тем, что делают.
 - Ваша психологическая подготовка дает себя знать. Хм-м... Звучит
довольно заманчиво... Надо будет обмозговать. Но даже если я
соглашусь, кто меня пустит с этими животными в рубку звездолета? В
моем личном распоряжении нет ни единого корабля, а при одной только
мысли о том, сколько сил придется положить, чтобы пробить все
бюрократические препоны, мне просто дурно становится.
 Антиох задумался, слегка наморщив лобик.
 - Ну, это не обязательно должны быть звездолеты... Но если идея
вам по душе, вы можете предложить ее Бюро от своего имени. Напишите
отчет - авторитетно, так, как вы умеете - а я со своей стороны
постараюсь привязать его к проекту рождаемости. Под проект с двойной
литерой "А" можно получить все что угодно и без особых проблем.
 - Что ж, посмотрим. - Заммо, несмотря на явную
заинтересованность, не смягчился ни на йоту. - А сейчас мне пора. У
меня эксперимент по основному обмену веществ в самом разгаре. Я
подумаю над вашим предложением. В нем что-то есть.

 От кого: АдЦУ-Цеф-18 Кому: БюВнеПров
 Тема: Проект внешних провинций № 2910, часть 1: "Исследование
рождаемости негуманоидов на Цефее-18"
 Основание:
 а) Письмо БюВнеПров Цеф-Н-КМ/кар 115097 от 223/977 Г.И.
 Приложение:
 1. Отчет НаучГруппы-10, отделение физики и биохимии, датированный
220/977 Г.И., часть 15

 1. "Приложение 1" пересылается в БюВнеПров для ознакомления с
информацией.
 2. Особое внимание просим обратить на раздел 5 (параграф 3)
"Приложения 1", содержащий заявку на предоставление в распоряжение
НаучГруппы-10 космического корабля с Целью проведения исследований,
одобренных БюВнеПров. АдЦУ-Цеф-16 считает, что упомянутые исследования
могут внести большой вклад в работу, проводимую ныне в рамках проекта,
поименованного в графа "Тема" и утвержденного основанием (а). Принимая
во внимание приоритетность вышеозначенного проекта, просим рассмотреть
заявку НаучГруппы незамедлительно.
 Л. Антиох, инсп. АдЦУ-Цеф-18
 240/977 Г.И.

 От кого: БюВнеПров Кому: АдЦУ-Цеф-18
 Тема: Проект внешних провинций № 2910: "Исследование рождаемости
негуманоидов на Цефее-18"
 Основание:
 а) Письмо АдЦУ-Цеф-18 АА-ЛА/мн от 240/977 Г.И.

 1. В ответ на запрос, содержащийся в "Приложении 1" основания
(а), передать в распоряжение АдЦУ-Цеф-18 учебный корабль АН-Р-2055 с
целью проведения исследований над негуманоидами на Цефее-18 в рамках
проекта, поименованного в графе "Тема", а также прочих проектов,
утвержденных Бюро.
 2. Настоятельно рекомендуем всеми возможными способами ускорить
работу над вышеупомянутым проектом.
 К. Морили, директор БюВнеПров
 251/977 Г.И.


 Глава 4.

 Маленькое красно-коричневое существо явно чувствовало себя
неуютно, хотя и всячески старалось это скрыть. Оно зябко куталось в
теплую хламиду - а между тем в кабинете стояла такая жара, что от
людей в летних рубашках пар валил клубами.
 - Немного сыро для меня, но при столь низкой температуре сырость
легче переносится, - тщательно выбирая слова, пронзительным голосом
пропищало существо.
 - Крайне признателен вам за любезный визит, - улыбнулся Антиох. -
Я сам собирался к вам в гости, но ваша атмосфера для меня -
непосильное испытание... - Улыбка сделалась извиняющейся.
 - Ну что вы, не стоит благодарности. Вы, чужепланетные человеки,
сделали для нас больше, чем мы когда-либо сумели сделать для себя
сами. Небольшие неудобства, которые мне нетрудно претерпеть - лишь
малая толика, коей мы способны возместить наш неоплатный долг.
 Речь цефеида была уклончивой, словно он подбирался к своим мыслям
в обход, со стороны, или почитал прямой разговор верхом неприличия.
 Густив Баннерд, сидевший в углу комнаты, забросив одну длинную
ногу на другую, проворно застрочил в блокноте и спросил:
 - Вы не против, если я запишу вашу беседу?
 Цефеид мельком взглянул на журналиста.
 - Я не против.
 Антиох же продолжал оправдываться:
 - Это не просто светский визит, сэр. Ради светской беседы я не
стал бы подвергать вас таким неудобствам. Но нам необходимо обсудить
жизненно важные вопросы, а вы ведь вождь своего народа.
 - Мне приятно, что намерения ваши благи, - кивнул цефеид. -
Продолжайте, пожалуйста.
 Администратор только что не извивался всем телом - так усердно
старался покорректнее облечь свои мысли в слова.
 - Это вопрос деликатный, - сказал он, - и я никогда не осмелился
бы вынести его на обсуждение, не имей он такого... э-э...
животрепещущего значения. Я всего лишь чиновник - так сказать, рупор
правительства...
 - Мой народ считает чужепланетное правительство благожелательным
правительством.
 - Да, конечно, оно благожелательно. Именно поэтому мое
правительство весьма обеспокоено фактом отсутствия рождаемости у
вашего народа.
 Антиох прервался, встревоженно ожидая реакции, но реакции не
последовало. Лицо цефеида было неподвижно, лишь слегка подрагивали
морщинки в том месте, где была спрятана питьевая трубка.
 - Мы не решались поставить перед вами этот вопрос, - продолжал
Антиох, - ибо он касается чрезвычайно интимных вещей. Невмешательство
в личную жизнь - основной принцип моего правительства, и мы изо всех
сил старались самостоятельно найти разгадку, не тревожа вас и ваш
народ. Но, вынужден признать, мы...
 - Потерпели неудачу? - закончил цефеид, видя нерешительность
Антиоха.
 - Вот именно. Во всяком случае, мы не нашли никаких фатальных
ошибок в системе воссоздания природных условий вашей родной планеты,
правда, условия эти пришлось смягчить, дабы сделать их более
пригодными для жизни. Наши ученые считают, будто всему виной
недостаток каких-то химических веществ. Поэтому я прошу вас о
добровольной помощи. Ваш народ далеко обогнал нас в области биохимии.
Конечно, если вы не в состоянии или не желаете нам помочь...
 - Нет, нет, я могу помочь! - Было похоже, что цефеид обрадовался.
Его гладкий безволосый череп со свисающими складками кожи наморщился,
выражая непонятные людям эмоции. - Никто из нас и помыслить не мог,
что вы, чужепланетные человеки, будете озабочены этим вопросом. Ваша
озабоченность лишний раз подтверждает ваши благие намерения. Мир,
созданный вами, мы находим прекрасным. Это настоящей рай по сравнению
с нашей родной планетой. О таких природных условиях нам приходилось
лишь слышать в легендах о Золотом веке...
 - Тогда...
 - Есть одно обстоятельство. Боюсь, вы не сумеете понять. Наивно
ожидать, чтобы две разумные расы могли мыслить одинаковыми
категориями.
 - Я попытаюсь понять.
 Голос цефеида смягчился, в нем отчетливо зазвучали напевные,
нежные полутона:
 - На своей родной планете мы вымирали. Но мы боролись. Многие
достижения нашей науки, развивавшейся в течение всей истории, более
длительной, чем ваша, были утеряны безвозвратно. Многие, но не все -
возможно, оттого, что в основе нашей науки лежала биология, а не
физика, как у вас. Ваш народ открыл новые формы энергии и устремился к
звездам. Наш народ сделал открытия в области психологии и психиатрии и
построил общество, свободное от болезней и преступности.
 Нет смысла спорить о том, какое из двух направлений развития
более похвально, но нет также и никаких сомнений насчет того, какое из
них оказалось более удачным. Все, что могла сделать биология в нашем
умирающем мире, лишенном источников энергии и жизненно важных ресурсов
- это облегчить процесс умирания.
 И все-таки мы боролись. В последние столетия мы усиленно работали
над разгадкой секрета атомной энергии, и вот недавно перед нами
забрезжила надежда, что мы сможем оторваться от поверхности планеты,
державшей нас в плену, и улететь к звездам. Вернее, к ближайшей
звезде, всего за двадцать световых лет, и то не зная, существует ли у
нее планетная система, и предполагая, что скорее всего не существует.
 Но любой жизни присущ инстинкт, не позволяющий ей сдаваться, даже
если дальнейшая борьба представляется бессмысленной. К тому времени
нас осталось пять тысяч. Всего пять тысяч! И мы построили свой первый
космический корабль - экспериментальный и наверняка обреченный на
неудачу. Но мы уже разбирались в принципах движения и навигации, мы
разработали маршрут...
 Повисла тяжелая пауза. Маленькие черные глазки цефеида
затуманились от воспоминаний.
 Из угла внезапно раздался голос репортера:
 - И тут явились мы?
 - И тут явились вы, - согласился цефеид. - И все сразу
переменилось. Энергии нам давали сколько хочешь, только попроси. Новый
мир, уютный и удобный, прямо-таки идеальный мир, нам подарили даже без
всякой просьбы. Свои социальные проблемы мы давно решили сами, а более
трудную проблему окружающей среды за нас неожиданно решили вы, и не
менее успешно.
 - Ну и?.. - подбодрил цефеида Антиох.
 - Ну и... что-то в этом было неправильное. Наши предки столетиями
бились над проблемой полетов к звездам, а звезды, как выяснилось,
давно уже были вашей собственностью. Мы боролись за жизнь, а вы просто
взяли и преподнесли ее нам в подарок. Нам не за что больше бороться. И
стремиться тоже больше не к чему. Вселенная принадлежит вашей расе.
 - Но эта планета - ваша, - ласково возразил Антиох.
 - Из милости. Как дар. Она не наша по праву.
 - По-моему, вы заслужили ее.
 Цефеид устремил на собеседника пристальный взгляд:
 - У вас добрые намерения, но, боюсь, вы не понимаете. Нам некуда
идти из подаренного вами мира. Мы зашли в тупик. Жизнь - это борьба, а
ее у нас отняли. Жизнь потеряла для нас интерес. Мы сознательно не
производим потомства. Таким образом мы решили сами убраться с вашей
дороги.

 Антиох машинально снял с подоконника флюорошар и крутанул его.
Объемистая, трехфутового диаметра разноцветная сфера завертелась,
отражая потоки света, и невероятно легко и грациозно поплыла по
воздуху.
 - Значит, вы не видите другого выхода? Только бесплодие?
 - Мы могли бы попытаться бежать, - прошептал цефеид, - но куда? В
Галактике нет для нас места. Она принадлежит вам.
 - Да, если вы хотите быть независимыми, то ближе Магеллановых
Облаков места вам не найти. Магеллановы Облака...
 - Но вы не пустите туда нас одних. Хотя у вас благие намерения, я
знаю.
 - Да, мы печемся о вашем благе, а потому не можем вас отпустить.
 - У вас превратное представление о том, что для нас благо.
 - Возможно. И все-таки... может, вы попытаетесь смириться? В
вашем распоряжении целая планета.
 - Я не в силах вам объяснить, у вас другой образ мышления. Мы не
можем смириться - и мне кажется, администратор, что вы сами пришли к
такому же выводу. Мысль о тупике, в который мы попали, как в западню,
для вас не новость.
 Антиох ошарашенно поднял глаза, протянул ладонь и остановил
вращение флюорошара.
 - Вы читаете мои мысли?
 - Это только догадка. Правильная, насколько я понимаю.
 - Да, но вы в состоянии читать мои мысли? Мысли людей вообще, я
имею в виду. Мне любопытно было бы узнать. Наши ученые утверждают, что
вы не можете этого делать, но мне порой кажется, что вы просто не
хотите. Впрочем, наверное, я не должен был задавать такой вопрос. Я и
так уже злоупотребил вашим вниманием...
 - Нет... что вы... - Маленький цефеид поплотнее закутался в свою
хламиду и на мгновение уткнулся лицом в толстый воротник с
электрообогревом. - Вы, чужие планетные человеки, говорите о чтении
мыслей. Это совсем другое, но объяснять просто бессмысленно.
 - Слепому от рождения не объяснишь, что значит зрение, -
пробормотал Антиох старую поговорку.
 - Да, верно. Мы не можем "читать ваши мысли", как вы выражаетесь,
хотя выражение это совершенно неправильно. Дело не в том, что у нас не
хватает органов восприятия - дело в том, что ваш народ не умеет
передавать мысли, а мм не в силах научить, как это делается.
 - Хм-м...
 - Конечно, временами, когда у вас, чужепланетных человеков,
бывают особенно сильные всплески эмоций или напряженная
сосредоточенность мыслей, некоторые из нас, особенно зоркие, так
сказать, улавливают _нечто_. Не могу утверждать, но подчас мне
чудится...
 Антиох опять раскрутил флюорошар. Румяное лицо администратора
задумчиво застыло, глаза не отрывались от цефеида. Густив Баннерд
размял пальцы и, беззвучно шевеля губами, принялся перечитывать свои
записи.
 Флюорошар кружился, а цефеид со все возрастающим вниманием следил
за разноцветными бликами, перебегающими по поверхности хрупкой
диковинки.
 - Что это? - спросил он наконец.
 Антиох вздрогнул, лицо его прояснилось, по нему разлилась почти
веселая безмятежность.
 - Это? Модная штучка трехлетней давности - когда-то вся Галактика
по ним с ума сходила, а нынче они безнадежно вышли из моды. Безделица,
но приятная. Баннерд, вас не затруднит зашторить окна?

 Раздался тихий щелчок, и окна превратились в глухие, непроницаемо
черные пятна, а от флюорошара полились пульсирующие потоки
ярко-розового свечения. Антиох - пунцовая фигура в пунцовой комнате -
поставил шар на стол и тронул его красной ладонью. Шар завертелся,
засиял разноцветьем красок, понемногу ускоряя вращение; краски то
смешивались, то разделялись ошеломительно контрастными сполохами.
 Антиох, переливаясь всеми цветами радуги, пояснил:
 - Шар сделан из материала с варьирующейся флюоресцентностью. Он
почти невесом, безумно хрупок, но гироскопически сбалансирован так,
что редко падает, если обращаться с ним аккуратно. Он довольно
красивый, этот шарик, вы не находите?
 Голос цефеида донесся словно откуда-то издалека:
 - Очень красивый.
 - Но, к сожалению, мода на него прошла - окончательно и
бесповоротно.
 - Он очень красивый, - повторил отрешенный голос цефеида.
 Баннерд нажал на кнопку. Окна обрели прозрачность, а шар
мгновенно поблек.
 - Теперь вам пора идти, - сказал, вставая, Антиох. - Если вы
задержитесь дольше, боюсь, здешняя атмосфера скажется на вашем
здоровье. Премного благодарен вам за любезность.
 - Это я вам премного благодарен. - Цефеид тоже встал.
 - Между прочим, большая часть вашего народа приняла наше
предложение попрактиковаться в управлении современными звездолетами.
Для вас не секрет, я полагаю, что нашей целью было изучение реакции
вашего народа на человеческую технику. Надеюсь, вы не чувствуете себя
задетыми?
 - Вам незачем извиняться. У меня, например, не оказалось никаких
задатков будущего пилота, но все равно это было интересно. Напомнило
нам о наших собственных попытках - и о том, как близко мы подошли к
решению проблемы.
 Цефеид удалился. Антиох сел, нахмурился и несколько даже резко
обратился к Баннерду:
 - Смею надеяться, вы не забыли о нашем уговоре? Это интервью не
для публикации!
 - Как скажете, - пожал плечами Баннерд.
 Антиох, сидя за столом, рассеянно крутил в пальцах маленькую
металлическую статуэтку.
 - Что вы думаете обо всем этом, Баннерд?
 - Мне жаль их. Представляю, каково им сейчас. Мы должны наставить
их на путь истинный, и философии это под силу.
 - Вы уверены?
 - Да.
 - Мы, конечно же, не можем их отпустить.
 - Нет, конечно. Это исключено. Нам слишком многому нужно у них
научиться. Думаю, их настроение преходяще. Они изменят свое решение,
особенно когда мы предоставим им полную независимость.
 - Возможно. А что вы скажете насчет флюорошара, Баннерд? Цефеиду
он явно понравился. По-моему, это был бы красивый жест - закупить и
подарить им несколько тысяч шаров. Клянусь Галактикой, ведь рынок ими
просто затоварен, мы могли бы купить их по дешевке!
 - А что, хорошая мысль! - отозвался Баннерд.
 - Да, но Бюро ни в жизнь не согласится. Я их знаю.
 Глаза репортера сузились:
 - А ведь идея действительно стоящая! Цефеидам нужны какие-то
новые впечатления.
 - Да? Вообще-то... можно попытаться. Предположим, я включу вашу
стенограмму сегодняшнего интервью в свой отчет и ненавязчиво обращу
внимание Бюро на эту идею с шарами. А вы... В конце концов, вы ведь
член Философского общества и наверняка имеете влиятельных друзей, чьи
рекомендации будут более весомы для Бюро, нежели мои. Вы меня
понимаете?
 - Да-а, - задумчиво протянул Баннерд. - Да-а.

 От кого: АдЦУ-Цеф-18
 Кому: БюВнеПров
 Тема: Проект ВнеПров № 2910, часть 2: "Исследование рождаемости
негуманоидов на Цефее-18"
 Основание:
 а) Письмо БюВнеПров Цеф-Н-КМ/кар 115097 от 233/977 Г.И.
 Приложение:
 1. Стенограмма беседы между Л. Антиохом, инспектором АдЦУ-Цеф-18,
и Ни-Саном, Старейшиной негуманоидов на Цефее-18.

 1. "Приложение 1" пересылается в БюВнеПров для ознакомления с
информацией.
 2. В ходе исследования, поименованного в графе "Тема" и
предпринятого во исполнение указаний основания (а), были выявлены
новые обстоятельства, изложенные в "Приложении 1". Заверяем БюВнеПров,
что предпринимаются все возможные меры для того, чтобы перебороть
опасный психологический настрой, наблюдающийся ныне у большинства
негуманоидов.
 3. Считаем своим долгом отметить, что Старейшина негуманоидов на
Цефее-18 выказал интерес к флюорошарам. Начинаем предварительное
исследование данного проявления негуманоидной психологии.
 Л. Антиох, инсп. АдЦУ-Цеф-18
 272/977 Г.И.

 От кого: БюВнеПров
 Кому: АдЦУ-Цеф-18
 Тема: Проект ВнеПров № 2910: "Исследование рождаемости
негуманоидов на Цефее-18"
 Основание:
 а) Письмо АдЦУ-Цеф-10 АА-ЛА/мн от 272/977 Г.И.

 1. На основании "Приложения 1" основания (а) выделить через
департамент торговли пять тысяч флюорошаров для пересылки на Цефей-10.
 2. Во исполнение монаршей воли и Его Императорского Величества
установлений вменить в обязанность АдЦУ-Цеф-18 приложить все усилия
для того, чтобы ублаготворить негумацоидов и устранить причины их
недовольства.
 К. Морили, директор БюВнеПров
 283/977 Г.И.


 Глава 5.

 Ужин подошел к концу. В залу внесли вино, гости вытащили сигары.
Присутствующие разбились на группки, и в центре самой многочисленной
оказался капитан торгового флота. Его блестящая белоснежная форма
буквально завораживала слушателей.
 Капитан самодовольно разглагольствовал:
 - Подумаешь, большое дело! Я и не такие караваны водил, что мне
триста кораблей! Но, надо признаться, подобного груза у меня еще не
бывало. Представляете: тащить сюда, на край света, пять тысяч
флюорошаров! Клянусь Галактикой!
 Людан Антиох тихонько рассмеялся, пожав плечами:
 - Это для негуманоидов. Надеюсь, груз не был слишком тяжелым?
 - Тяжелым - нет, но объемистым - это точно. Шары такие хрупкие,
что, больше двадцати на корабль не впихнуть, особенно если соблюдать
все правила транспортировки - груз-то бьющийся! Но, в конце концов,
денежки платит правительство, пусть у него голова и болит.
 - Похоже, вы впервые столкнулись со стилем работы
правительственных чиновников, капитан? - мрачно усмехнулся Заммо.
 - Нет, Галактика их побери! - взорвался капитан. - Я стараюсь
избегать госзаказов, это правда, но не всегда удается. Скажу вам
откровенно: чиновников на дух не выношу! Бюрократы паршивые!
Канцелярские крысы! Все жилы из меня вытянули своей бумажной
волокитой. Это же злокачественная опухоль на теле Галактики! Будь моя
воля, я бы их всех разогнал!
 - Вы несправедливы, капитан, - возразил Антиох. - Вы не
понимаете.
 - Да? Ну что ж, вы ведь тоже из племени бюрократов. - Капитан
сопроводил последнее слово дружелюбной улыбкой. - Может, вы мне
растолкуете?
 - Видите ли, управление государством - нелегкий труд, - смущенно
начал Антиох. - В состав Империи входят тысячи планет и миллиарды
жителей, и все они требуют заботы. Управлять такой махиной немыслимо
без четко организованного аппарата. На сегодняшний день, если не
ошибаюсь, только в Имперской Административной службе работают порядка
четырехсот миллионов людей, и чтобы координировать их действия, а
также суммировать полученную информацию, правительству необходимы
"канцелярские крысы", как вы изволили выразиться. Вы можете считать
бюрократическую систему бессмысленной и бестолковой, она может
действовать вам на нервы, но без нее не обойтись. Каждый листок бумаги
- это ниточка, объединяющая усилия четырехсот миллионов человек.
Ликвидируйте Административную службу - и вы разрушите Империю, а
вместе с ней и межпланетный мир, и порядок, и цивилизацию.
 - Ну, это вы хватили! - проворчал капитан.
 - Ничего подобного. - Антиох был искренне взволнован. - Структура
и законы административной системы должны быть достаточно всеобъемлющи
и жестки, чтобы некомпетентный чиновник - а бывают и такие: вы можете
смеяться, но некомпетентными бывают не только чиновники, но и ученые,
и репортеры, и даже капитаны - так вот, чтобы даже некомпетентный
чиновник не смог причинить ей большого вреда. В худшем случае система
просто будет продолжать функционировать без одного звена.
 - Да-а, - кисло проворчал капитан, - а если, предположим,
чиновником назначат умного парня? Его ваша жесткая система зажмет в
клещи и превратит в бездарную посредственность.
 - Ерунда! - дружелюбно отозвался Антиох. - Умный человек может,
работая в рамках системы, сделать все, что захочет.
 - Каким же образом, интересно? - поинтересовался Баннерд.
 - Ну... Как бы вам объяснить... - Антиох неожиданно замялся. -
Один из способов - это, например, добиться, чтобы ваш проект внесли в
разряд приоритетных, под литерой "А" или "двойное А", если получится.
 Капитан запрокинул голову, намереваясь от души расхохотаться, но
осуществить свое намерение не успел: дверь внезапно распахнулась и в
залу вбежали перепуганные люди. Они кричали все разом, так что слов
было не разобрать. Наконец сквозь общий гвалт до присутствующих
донеслось:
 - Сэр, корабли улетели! Негуманоиды захватили их силой!
 - Что? Все?!
 - Все до единого! Эти твари захватили корабли...

 Два часа спустя беседовавшая ранее четверка собралась, уже без
прочих гостей, в кабинете Антиоха.
 Антиох холодно сказал:
 - Они разыграли все как по нотам. Не оставили ни одного
звездолета, даже ваш учебный, Заммо, прихватили. В этом секторе
Галактики сейчас нет правительственных кораблей. Пока мы организуем
погоню, беглецы уже выйдут за пределы Галактики и будут на полпути к
Магеллановым Облакам. Капитан, вы обязаны были обеспечить более
надежную охрану.
 - Мы только что приземлились, первый день после перелета! -
вскричал капитан. - Мне и в голову не приходило...
 - Погодите-ка минуту, капитан, - резко оборвал его Заммо. -
По-моему, до меня начинает доходить. Антиох! - грозно обратился он к
администратору. - Это вы организовали им побег!
 - Я? - Лицо у Антиоха было до странности холодным, чуть ли не
безучастным.
 - Вы говорили нам сегодня, что умный администратор может сделать
все, что захочет, если добьется, чтобы его проекту присвоили "двойное
А". Вы добились своего и помогли негуманоидам смыться?
 - Я? Помилуйте, да мыслимое ли это дело? Да ведь не кто иной, как
вы сами, в собственном своем отчете, забили тревогу о падении
рождаемости. И не кто иной, как присутствующий здесь Баннерд, своими
сенсационными статьями запугал Бюро до того, что оно решило присвоить
проекту двойной приоритет. Я тут вообще ни при чем.
 - Но именно вы посоветовали мне написать о рождаемости! - совсем
взъярился Заммо.
 - Да что вы говорите? - невозмутимо отозвался Антиох.
 - А мои статьи о рождаемости! - вдруг прорезался Баннерд. - Ведь
это вы подбивали меня их писать!
 Разъяренная троица сгрудилась над Антиохом, мирно сидевшим за
столом. Администратор непринужденно откинулся в кресле и проговорил:
 - Избавьте меня от своих инсинуаций. Если вы хотите меня в чем-то
обвинить, то будьте любезны, представьте доказательства. По имперским
законам в качестве доказательств принимаются письменные материалы,
стенограммы, записи на пленках, а также заявления, сделанные в
присутствии свидетелей. Вся моя корреспонденция хранится или здесь,
или в Бюро, или в других официальных местах. Ни в одном из писем я не
просил о двойном приоритете. Бюро по собственной инициативе присвоило
моему проекту разряд "двойное А", опираясь на материалы,
представленные Заммо и Баннердом. Так что вы оба ответственны за
случившееся. По крайней мере, так выходит по документам.
 - Вы обвели меня вокруг пальца и заставили, как последнего
дурака, учить этих тварей управлять звездолетом! - нечленораздельно
прорычал Заммо.
 - Это было _ваше_ предложение. У меня в папочке подшит отчет, в
котором вы предлагаете понаблюдать за реакцией негуманоидов на нашу
технику. Такой же документ хранится и в Бюро. Доказательство -
_законное_ доказательство - налицо. А я ко всему этому не имею ни
малейшего отношения.
 - И к шарам тоже? - взвился Баннерд.
 - Вы нарочно заставили меня привести сюда корабли! - неожиданно
взревел капитан. - Пять тысяч шаров! Вы знали, что для них понадобятся
сотни звездолетов!
 - Я в жизни не заказывал никаких шаров, - сдержанно ответил
Антиох. - Идея принадлежала Бюро, хотя, я думаю, друзья Баннерда по
Философскому обществу тоже внесли свою лепту.
 Баннерд чуть не задохнулся.
 - Да вы же... Вы же спрашивали у вождя цефеидов, умеет ли он
читать мысли! Вы велели ему заинтересоваться шарами!
 - Ах бросьте! Вы сами вели стенограмму нашей беседы, у меня она
тоже подшита. Ваши обвинения голословны. - Администратор поднялся
из-за стола. - Прошу меня извинить, но мне необходимо подготовить
отчет для Бюро.
 В дверях Антиох обернулся:
 - Кстати, а ведь проблема негуманоидов решена, пусть даже
исключительно в их пользу. Теперь они снова начнут размножаться и
больше никому не будут обязаны жизнью. Именно этого они и хотели. И
еще, позвольте вас предупредить: не пытайтесь меня потопить своими
дурацкими обвинениями. Я, как-никак, канцелярская крыса с
двадцатисемилетним стажем, и в бумажной работе знаю толк: я в любой
момент могу доказать безупречную правильность всех своих действий.
Кстати, капитан, я бы с удовольствием продолжил нашу беседу. Если
захотите, я объясню вам, каким образом толковый администратор может в
рамках бюрократической системы добиться всего, чего пожелает!
 И вот что примечательно: оказалось, что такое округлое детское
личико способно изобразить ну очень capкастическую улыбку!

 От кого: БюВнеПров
 Кому: Людану Антиоху, старшему государственному администратору,
А-8
 Тема: Подтверждение служебного соответствия должностного лица
Административной службы
 Основание:
 а) Решение Суда АдСлужбы № 22874-Ку от 1/978 Г.И.

 1. Благоприятное решение, представленное в основании (а),
безоговорочно снимает с вас ответственность за побег негуманоидов с
Цефея-18. Предписываем вам находиться в полной готовности, дабы
принять следующее назначение.
 Р. Хорпритт, главный директор АдСлужбы
 15/978 Г.И.

=================


 Айзек Азимов. Чтобы мы не помнили
 Isaac Asimov. "Lest We Remember" (1982)
 Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой
 Сборник "Сны роботов", "Эксмо-Пресс", 2002

История этого рассказа уникальна. Ко мне обратились из Голливуда: якобы они хотят сделать телевизионную серию под названием «Айзек Азимов представляет». Я в этом очень сильно сомневался, но в конце концов пошел на поводу и дал им шесть идей. Они выбрали одну, я написал рассказ и назвал его «Чтобы мы не помнили». Телевизионщики со мной щедро расплатились, затем сделали сценарий и вроде бы даже остались довольны результатом. Оставался последний этап — производство. Я был потрясен, ибо в глубине души не верил, что в Голливуде что-нибудь когда-нибудь доводят до конца.

Ну что сказать... Я оказался прав. Последний этап так и остался на бумаге. В конце концов я попросил вернуть мне рассказ. Они любезно это сделали, и я передал его Джорджу Скизерсу. Рассказ вышел в феврале 1982 года в журнале Азимова.

А теперь он здесь, в этом сборнике, и я хочу предупредить вас, что он не совсем для меня обычен. Я писал его для телевизионной аудитории, и в результате диалоги, как мне кажется, получились более сухие и динамичные. Порой я даже будто бы ощущаю от текста слабое дуновение Нила Саймона (Нил Саймон (1927 г.) — один из самых популярных в истории Бродвея драматургов).

 1.

 Проблема Джона Хиса заключалась в том, что он был середнячком. И
не имел никаких оснований в этом сомневаться. А кроме того, он
чувствовал, что его тайна известна Сьюзен, и это было хуже всего.
 Значит, он не оставит следа в мире, никогда не поднимется на
самую вершину "Квантум фармасьютикалз", где он работал в качестве
одного из младших менеджеров.
 Даже если он поменяет место работы, из него не выйдет ничего
путного.
 Джон вздохнул. Через две недели состоится их свадьба, и ради
Сьюзен ему очень хотелось иметь перспективы продвижения по службе.
Ведь когда любишь, ужасно хочется, чтобы глаза суженой всегда сияли
радостью.
 Однако нельзя не отметить: для молодого человека его возраста
женитьба являлась статистической нормой - для середнячка.
 Сьюзен Коллинз с любовью смотрела на Джона. Почему бы и нет?
Симпатичный, неглупый, надежный и достаточно пылкий. И пусть он не
поражал окружающих блистательным интеллектом, зато его действия
отличались предсказуемостью - Джон был просто не в состоянии совершить
какой-нибудь эксцентричный поступок.
 Сьюзен похлопала по подушке, которую положила на кресло ему под
голову, и протянула Джону выпивку. Только убедившись в том, что он
крепко держит бокал, Сьюзен отпустила его.
 - Я заранее тренируюсь за тобой ухаживать, Джонни. Хочу быть
хорошей женой.
 Джон сделал глоток.
 - Это я должен все время стараться, Сью. Ты ведь зарабатываешь
больше меня.
 - Когда мы поженимся, все пойдет в один карман. Фирма "Джонни и
Сью" - у нас будет общая книга учета доходов и расходов.
 - Но вести ее придется тебе, - уныло проговорил Джон. - Я все
время буду делать ошибки.
 - Только потому, что ты в этом так уверен, - решительно возразила
Сьюзен. - Когда придут твои друзья?
 - Кажется, мы договорились на девять. А может быть, на девять
тридцать. К тому же вряд ли можно назвать их моими друзьями. Просто
ребята из научной лаборатории "Квантума".
 - А ты уверен, что они не рассчитывают на ужин?
 - Они сказали, что придут после обеда. Тут у меня сомнений нет:
это деловой визит.
 Сьюзен лукаво на него посмотрела:
 - Ты не говорил об этом раньше.
 - Чего не говорил?
 - Что они придут по делу. Ты уверен?
 Джон смутился. Всякий раз, когда он пытался что-нибудь вспомнить
наверняка, его охватывали сомнения.
 - Они так сказали, насколько я помню.
 Сьюзен одарила его веселым и деланно возмущенным взглядом. Так
смотрят на милого щенка, который не понимает, что у него ужасно
грязные лапы.
 - Если бы ты и в самом деле думал всякий раз, когда говоришь: "Я
думаю", тебя бы не посещали постоянно сомнения. Неужели ты не
понимаешь, что их визит не может быть деловым? В противном случае они
бы пригласили тебя в свой офис.
 - Дело секретное, - ответил Джон. - Они не хотят, чтобы нас
видели вместе в "Квантуме". И даже на моей квартире.
 - Почему же они выбрали мою квартиру?
 - Ну, я им сам предложил. Мне хотелось, чтобы ты была рядом.
Тогда им придется иметь дело с фирмой "Джонни и Сью", не так ли?
 - Посмотрим, почему они темнят, - сказала Сьюзен. - Они намекали
на что-нибудь?
 - Нет, но если мы их выслушаем, хуже ведь не будет. Возможно, в
результате мне удастся улучшить свое положение в "Квантуме".
 - А почему они выбрали именно тебя? - поинтересовалась Сьюзен.
 Джон явно расстроился:
 - А почему бы и нет?
 - Мне представляется, что для служащего, занимающего твою
должность, не требуется такого уровня секретности и что...
 В этот момент загудел домофон. Сьюзен пошла ответить и через
несколько секунд вернулась:
 - Идут.


 2.

 Двое гостей стояли у двери. Одним из них был Борис Купфер, с
которым Джон уже говорил - крупный, нервный человек, на подбородке
которого явственно проступала синева. Второго посетителя звали Дэвид
Андерсон, он был чуть ниже ростом и держался более уверенно. Его
зоркие, внимательные глаза ничего не упускали.
 - Сьюзен, - неуверенно начал Джон, так и не закрывший входную
дверь. - Это мои коллеги, о которых я тебе говорил. Борис... - он
понял, что забыл фамилию, и замолчал.
 - Борис Купфер, - угрюмо подсказал крупный мужчина, позвякивая
мелочью в карманах. - А это Дэвид Андерсон. Очень любезно с вашей
стороны, мисс...
 - Сьюзен Коллинз.
 - Очень любезно с вашей стороны предоставить мистеру Хису
возможность провести здесь частную встречу. Мы просим прощения за то,
что отнимаем у вас время, и если бы вы оставили нас ненадолго, мы были
бы вам признательны еще больше.
 Сьюзен мрачно посмотрела на него:
 - Вы предпочитаете, чтобы я пошла в кино, или вас удовлетворит,
если я удалюсь в соседнюю комнату?
 - Если бы вы навестили подругу...
 - Нет, - твердо сказала Сьюзен.
 - Вы, конечно же, можете делать все, что вам заблагорассудится.
Возможно, посещение кинотеатра...
 - Когда я говорю "нет", - строго заявила Сьюзен, - это означает
"нет". Я никуда не уйду. Я желаю знать, чего вы хотите от Джона.
 Купфер, казалось, пришел в страшное замешательство. Он с надеждой
посмотрел на Андерсона, а потом сказал:
 - Дело строго конфиденциальное. Надеюсь, мистер Хис вам все
объяснил.
 - Я объяснил, - неуверенно пролепетал Джон. - Сьюзен понимает...
 - Сьюзен, - вмешалась девушка, - не понимает и никогда не поймет,
почему она должна уйти. Это моя квартира, к тому же мы с Джоном через
две недели поженимся - ровно через две недели. Мы - единая фирма
"Джонни и Сью", и вам придется иметь дело с ней.
 - Борис, молодая женщина права, - впервые заговорил Андерсон. У
него был удивительно глубокий и завораживающий голос. - Как будущая
жена мистера Хиса, она, естественно, имеет право выслушать наши
предложения, так что было бы ошибкой исключить ее из разговора. Более
того, если бы она решила уйти, я бы сам попросил ее остаться, ведь
наши переговоры касаются и Сьюзен.
 - Ну что ж, друзья мои, - сказала Сьюзен, - выпьете чего-нибудь?
Как только я принесу бокалы, можем начать.
 Гости сели и сделали по паре осторожных глотков. Наконец Купфер
заговорил:
 - Хис, я не думаю, что вам известны подробности научных
изысканий, которые ведет химическая лаборатория "Квантума" - например,
изучение химикатов, воздействующих на мозг.
 - Ни в малейшей степени, - неуверенно ответил Джон.
 - А вы и не должны ничего знать, - успокоил его Андерсон.
 - Дело обстоит следующим образом, - начал Купфер, бросив
беспокойный взгляд на Сьюзен.
 - Нет никакой необходимости вдаваться в технические подробности,
- вмешался Андерсон, голос которого звучал едва слышно.
 Купфер слегка покраснел.
 - Да, опуская детали... "Квантум фармасьютикалз" работает с
химическими соединениями, воздействующими на мозг - мы пытаемся
сделать работу мозга более эффективной.
 - Должно быть, это очень сложные исследования, - хладнокровно
заявила Сьюзен.
 - Да, - кивнул Купфер. - Мозг млекопитающих обладает сотнями
разнообразных молекулярных характеристик, которые моделируют
активность мозга, включая аспекты, определяющие интеллект. Наши
исследования самым строжайшим образом засекречены, именно поэтому
Андерсон и не хочет, чтобы я вдавался в технические подробности.
Однако кое-что я могу сказать. Мы зашли в тупик с экспериментами на
животных. Перед нами непреодолимая стена. Нужно выяснить, как
реагирует на наш препарат человек.
 - Тогда почему же вы этого не сделали? - спросила Сьюзен. - Что
вас останавливает?
 - Мы боимся общественного мнения в случае, если нас постигнет
неудача!
 - Тогда призовите добровольцев.
 - Не поможет. "Квантум фармасьютикалз" понесет колоссальные
убытки, если разразится публичный скандал.
 Сьюзен насмешливо посмотрела на гостей:
 - Значит, вы работаете на свой страх и риск?
 Андерсон поднял руку, останавливая Купфера.
 - Молодая женщина, - негромко проговорил он, - разрешите мне
кое-что объяснить вам, чтобы прекратить бесполезное словесное
фехтование. Если мы добьемся успеха, то заработаем огромные деньги.
Если нас постигнет неудача, "Квантум фармасьютикалз" моментально
откажется от Купфера и от меня - наша карьера будет загублена
навсегда. Если вы спросите меня, почему мы готовы пойти на это, то
ответ будет таким: мы считаем, что риска практически не существует. Мы
имеем серьезные основания рассчитывать на успех и совершенно убеждены,
что не нанесем вреда тому, кто согласится принять участие в
эксперименте. Корпорация не может рисковать, но мы уверены в удачном
исходе. А теперь, Купфер, продолжайте!
 - У нас есть препарат, влияющий на память. Он дал положительные
результаты во время экспериментов с животными. Их способность к
обучению невероятно возрастает. Препарат должен оказывать аналогичное
воздействие на человека.
 - Звучит довольно привлекательно, - сказал Джон.
 - Так оно и есть, - согласился Купфер. - Память человека не нужно
улучшать. Все наши исследования показывают, что мозг способен
запомнить любую информацию, причем практически в неограниченных
количествах. Проблема заключается в том, чтобы вытащить ее на
поверхность, когда в этом возникает необходимость. Сколько раз бывало,
что какое-то имя вертится у вас на кончике языка, но вы никак не
можете произнести его? Сколько раз вы пытались вспомнить то, что
наверняка знали, а два часа спустя, когда вы и думать об этом забыли,
искомые сведения вдруг всплывали в вашем мозгу? Я правильно все
излагаю, Дэвид?
 - Абсолютно, - подтвердил Андерсон. - Обращение к памяти, по
нашему мнению, затруднено из-за того, что мозг млекопитающего создал
слишком мощную записывающую систему. Сохраняется такая огромная база
данных, что ее очень трудно использовать и быстро сделать выбор, чтобы
обеспечить соответствующую реакцию. Таким образом, воспоминания
тормозятся для того, чтобы гарантировать извлечение из запасников
памяти именно того факта, который требуется, и не вытащить при этом
множество совершенно бесполезных в данной ситуации воспоминаний. В
мозгу есть вещество, которое работает как ингибитор - замедлитель
памяти, и нам удалось создать химикат, который его нейтрализует. Мы
назвали его деингибитор; исследования и эксперименты показали, что он
не дает никаких вредных побочных эффектов.
 Сьюзен рассмеялась:
 - Мне все ясно, Джонни. Джентльмены, вы можете быть свободны.
Сначала вы заявляете, что торможение воспоминаний позволяет
млекопитающим реагировать на окружающую действительность более
эффективно. Потом вы говорите, будто деингибитор не имеет никаких
вредных побочных воздействий. Не сомневаюсь, ваш препарат сделает
реакции млекопитающего еще менее эффективными, а может быть, вообще
лишит его способности реагировать на что-либо. И вы намерены
испробовать деингибитор на Джонни, чтобы посмотреть, впадет он в
кататонический ступор или нет.
 Андерсон поднялся на ноги, его тонкие губы дрожали. Он сделал
несколько быстрых шагов в одну сторону, потом вернулся обратно. Когда
он снова уселся на стул, его лицо озаряла спокойная улыбка.
 - Во-первых, мисс Коллинз, это вопрос дозировки. Мы уже говорили
вам, что у всех животных, подвергшихся эксперименту, существенно
улучшилась способность к обучению. Естественно, мы не пытались
полностью уничтожить ингибитор; мы просто частично компенсировали его
воздействие. Во-вторых, у нас есть основания считать, что человеческий
мозг может выдержать полную компенсацию ингибитора. Ведь он гораздо
больше, чем у любого из животных, на которых мы проводили эксперименты
- всем известно, что человек способен к абстрактному мышлению. Мозг
человека сконструирован для идеального воспроизведения имеющейся
информации, но слепые силы эволюции не сумели уничтожить ингибитор,
который унаследован нами от низших животных.
 - Вы уверены? - спросил Джон.
 - Вы не можете быть уверены, - холодно заявила Сьюзен.
 - Сами мы не сомневаемся, - ответил Купфер, - однако нам
необходимы доказательства, чтобы убедить остальных. Вот почему нужно
испытать деингибитор на человеке.
 - На Джоне, - мрачно проговорила Сьюзен.
 - Да.
 - Что возвращает нас, - не унималась Сьюзен, - к ключевому
вопросу: почему вы выбрали Джона?
 - Ну, - медленно проговорил Купфер, - нам нужен человек, чьи
шансы на успех будут максимальными. Кроме того, результат должен быть
наглядным. Мы не хотим связываться с теми, чьи умственные способности
существенно ниже нормы - в этом случае придется дать слишком большую
дозу деингибитора. Не стоит иметь дело и с очень способными людьми,
поскольку эффект заметить будет трудно. Для нашего эксперимента
требуется человек со средними способностями. Нам повезло, в нашем
распоряжении имеется описание физических и психологических
характеристик всех работников "Квантума". Так вот, мистер Хис идеально
нам подходит.
 - Середняк по всем параметрам? - спросила Сьюзен.
 Джон вздрогнул, услышав ее слова: и в самом деле, Сьюзен раскрыла
его самый сокровенный секрет!
 - Да ладно вам, - пробормотал он.
 Не обращая внимания на Джона, Купфер ответил Сьюзен:
 - Да.
 - И он станет другим, если примет ваше лекарство?
 Губы Андерсона растянулись в очередной холодной улыбке.
 - Верно. Он больше не будет середняком. Тут есть над чем
поразмыслить - особенно раз вы в ближайшее время собираетесь
пожениться. Не забывайте о фирме "Джонни и Сью", как вы изволили
выразиться. Если ничего не изменится, я не думаю, что вашу фирму ждет
успех в "Квантум фармасьютикалз", мисс Коллинз: хотя Хис хороший и
надежный работник, он, как вы и сами прекрасно знаете, обладает весьма
средними способностями. Однако если он подвергнется воздействию
деингибитора, ваш будущий супруг станет выдающейся личностью и сделает
головокружительную карьеру. Подумайте, как это скажется на фирме
"Джонни и Сью".
 - А что фирма может потерять? - мрачно спросила Сьюзен.
 - Мне трудно себе представить, что вы что-нибудь потеряете, -
ответил Андерсон. - Мы дадим ему разумную дозу - завтра, в
воскресенье. В нашем распоряжении будет целый этаж; мы сможем
наблюдать за Джоном в течение нескольких часов. Наверняка все пройдет
хорошо. Если бы я рассказал вам о бесконечных экспериментах, когда мы
самым тщательным образом исследовали все побочные эффекты...
 - На животных. - Сьюзен не отступала ни на дюйм.
 - Я уже принял решение, Сью, - резко сказал Джон. - Мне до смерти
надоело быть середняком. Я готов рискнуть, если есть шанс навсегда с
этим покончить.
 - Джонни, - остановила его Сьюзен, - не торопись.
 - Я думаю о фирме, Сью. И хочу сделать свой взнос.
 - Отлично. Но подумайте еще, - сказал Андерсон, - Мы оставим два
экземпляра нашего контракта, прочитайте его не спеша и решите, следует
подписать его или нет. Мы заедем за вами завтра, чтобы отвезти в
лабораторию.
 Гости улыбнулись на прощание и ушли.
 Джон в волнении прочитал контракт и поднял на Сьюзен глаза:
 - Ты считаешь, что я не должен соглашаться, не так ли, Сью?
 - Да, меня это беспокоит.
 - Послушай, если у меня появится шанс перестать быть
середняком...
 - А что в этом плохого? - спросила Сьюзен. - За свою короткую
жизнь я встречала столько дураков и психов, что с удовольствием свяжу
судьбу с таким симпатичным, спокойным парнем, как ты, Джонни. На самом
деле я тоже середняк.
 - Это ты середняк? С такой внешностью? С такой фигурой?
 Сьюзен с определенным удовольствием посмотрела на себя в зеркало.
 - Ну, тогда я просто самая средняя великолепная девушка, -
заявила она.


 3.

 Инъекцию сделали в восемь утра, в воскресенье, менее чем через
двенадцать часов после того, как Джон получил предложение принять
участие в эксперименте. На тело Джона в нескольких местах были
прикреплены датчики, и Сьюзен самым внимательным образом наблюдала за
своим женихом.
 - Пожалуйста, Хис, расслабьтесь. Все идет хорошо, но ваше
волнение увеличивает число сердечных сокращений и поднимает давление,
из-за чего нам трудно следить за процессом.
 - А как я могу расслабиться? - пробормотал Джон.
 - Настолько трудно следить за процессом, - резко вмешалась
Сьюзен, - что вы не знаете, что происходит?
 - Нет-нет, - возразил Андерсон. - Борис ведь сказал, что все идет
хорошо - так оно и есть. Просто животным мы перед инъекцией всегда
давали транквилизаторы, но в данном случае мы посчитали, что лучше
обойтись без них. А значит, следует ожидать роста напряженности.
Постарайтесь дышать медленно и спокойно, и все будет в порядке.
 Только к полудню они решили, что можно снять датчики.
 - Как вы себя чувствуете? - спросил Андерсон.
 - Немного нервничаю, - ответил Джон, - в остальном все нормально.
 - Голова не болит?
 - Нет. Но я хотел бы сходить в туалет - иначе трудно
расслабиться.
 - Конечно.
 - Я не заметил, чтобы с моей памятью произошло что-нибудь
особенное, - нахмурившись, заявил Джон, выходя из ванной.
 - Потребуется некоторое время. Деингибитор начинает действовать
не сразу, - ответил Андерсон.


 4.

 Было уже почти двенадцать вечера, когда Сьюзен прервала
затянувшееся молчание - оба смотрели в телевизор, но мало что понимали
из происходящего на экране.
 - Ты должен остаться у меня на ночь, я не хочу, чтобы ты был
один. Кто знает, что с тобой может произойти.
 - Я ничего не чувствую, - мрачно проговорил Джон. - Никаких
изменений.
 - Меня это вполне устраивает, - успокоила его Сьюзен. - У тебя
что-нибудь болит, есть необычные ощущения?
 - Да нет, все в норме.
 - Лучше бы мы не соглашались.
 - Ради фирмы, - сказал Джон, слабо улыбнувшись. - Ради фирмы
стоило рискнуть.


 5.

 Джон спал плохо и проснулся вовремя, но в отвратительном
настроении. Впрочем, на работу он не опоздал. Начиналась новая неделя.
 К одиннадцати часам мрачное настроение Джона привлекло внимание
его непосредственного начальника, Майкла Росса. Росс, плотный
чернобровый мужчина, был похож на портового грузчика. Джону шеф не
слишком нравился, хотя он и поддерживал с ним приличные отношения.
 - Куда подевалась твоя обычная веселость, Хис? Твои шутки?
Заразительный смех? - спросил Росс басом.
 Казалось, ему и в разговоре хотелось походить на грузчика.
 - Чувствую себя паршиво, - ответил Джон, не поднимая взгляда.
 - Похмелье?
 - Нет, сэр, - холодно ответил Джон.
 - Ну, тогда приободрись. Вряд ли тебе удастся завести кучу
друзей, если ты все время будешь корчить мрачные рожи!
 Больше всего на свете Джону хотелось завыть. Даже в самые лучшие
времена выступления Росса утомляли его, а сейчас и вовсе было тошно.
 И тут, как нарочно, Джон почувствовал отвратительный запах сигар,
которые курил Джеймс Арнольд Прескотт - глава отдела продаж.
 Тот вошел в комнату, посмотрел по сторонам и спросил:
 - Майк, когда и что мы продали Ровею прошлой весной? Возникла
какая-то дурацкая проблема, похоже, в наш компьютер вкралась ошибка.
 Вопрос относился не к Джону, однако он спокойно ответил:
 - Сорок два флакона РСАР. Четырнадцатого апреля, входящий номер
Р-20543, пять процентов скидки. Срок оплаты - один месяц.
Окончательный расчет - 8 мая.
 Казалось, все, кто находился в комнате, услышали эти слова. Во
всяком случае, глаза присутствующих обратились на Джона.
 - Откуда, черт возьми, вы можете это знать? - осведомился
Прескотт.
 Джон удивленно посмотрел на Прескотта:
 - Просто запомнил.
 - Значит, запомнили? Ну так повторите!
 Джон, слегка заикаясь, повторил, а Прескотт наклонился и, тяжело
дыша - ему мешал солидный животик - записал сведения на листок бумаги.
Джон постарался незаметно отмахнуться от дыма сигары.
 - Росс, проверь эти данные по своему компьютеру. - Прескотт
повернулся к Джону: - Я не люблю дурацких шуток. Что бы вы сделали,
если бы я, не проверяя ваши слова, воспользовался этой информацией?
 - Ничего бы не сделал, поскольку я правильно все сказал, -
ответил Джон, чувствуя, что становится центром всеобщего внимания.
 Росс отдал Прескотту распечатку. Тот посмотрел на нее и спросил:
 - Это из компьютера?
 - Да, мистер Прескотт.
 Прескотт еще раз взглянул на листки, а потом кивнул в сторону
Джона:
 - А он кто такой? Еще один компьютер? Этот тип не ошибся.
 Джон сделал неудачную попытку улыбнуться, но Прескотт что-то
пробурчал себе под нос и удалился, оставив за собой удушливый запах
сигарного дыма.
 - Это еще что за фокусы, Хис? - поинтересовался Росс. - Ты
случайно узнал, что его интересует, и посмотрел заранее, чтобы оказать
услугу?
 - Нет, сэр, - ответил Джон, к которому вернулась уверенность. - Я
просто вспомнил. У меня хорошая память на подобные вещи.
 - И все эти годы ты скрывал от нас свои способности? Никто здесь
и не подозревал, что за твоим самым обычным лбом прячется такая
потрясающая память.
 - А какой смысл было ее демонстрировать, мистер Росс? Теперь,
когда все об этом узнали, что я выиграл?
 Тут Джон был совершенно прав. Росс свирепо посмотрел на него и
отвернулся.


 6.

 Джон был так взволнован, когда они со Сьюзен зашли вечером в
небольшой ресторанчик пообедать, что даже не мог связно говорить.
Однако Сьюзен проявила терпение, она внимательно выслушала своего
жениха и постаралась его успокоить.
 - Знаешь, ты мог вспомнить совершенно случайно, - сказала она. -
Само по себе это еще ничего не доказывает, Джонни.
 - Да ты что, с ума сошла? - Он понизил голос, когда Сьюзен
сердито замахала на него руками и быстро огляделась по сторонам. Тогда
Джон повторил шепотом: - Ты с ума сошла. Неужели ты думаешь, что речь
идет только об этом? По-моему, я могу повторить все, что когда-либо
слышал. Тут дело в том, чтобы... просто вспомнить. Например, всего
Шекспира - наизусть.
 - Быть или не быть.
 На лице Джона появилась презрительная гримаса.
 - Не надо шуток. А, ладно, не имеет значения. Дело в том, что,
если ты прочитаешь какую-нибудь строку, я смогу продолжить хоть до
конца пьесы. Я много читал Шекспира в колледже, а потом и для себя - и
теперь могу тебе все продекламировать. Я уже пробовал. Словно река
течет! Полагаю, что сумею процитировать любую книгу или статью в
газете, которую когда-либо читал, или телевизионное шоу, которое
смотрел - слово за словом, сцену за сценой.
 - Ну и зачем тебе это? - спросила Сьюзен.
 - Я не держу это постоянно в голове. Ты же не думаешь... подожди,
давай закажем...
 Через пять минут Джон сказал:
 - Ты же не думаешь... Господи, я не забыл, на чем остановился!
Разве это не удивительно?.. Ты не думаешь, что я все время плаваю в
море из строк Шекспира. Нужны усилия, чтобы интересующие меня сведения
всплыли в памяти, не очень большие, но все-таки усилия.
 - А как это происходит?
 - Не знаю. Как ты поднимаешь руку? Какие приказы отдаешь своим
мускулам? Ты просто хочешь, чтобы рука поднялась, и она поднимается.
Так вот, я могу вспомнить все, что когда-либо читал или видел, стоит
лишь захотеть. Я не знаю, как это происходит!
 Принесли первое блюдо, и Джон быстро с ним расправился.
 Сьюзен без особого энтузиазма тыкала вилкой в свои грибы.
 - Звучит впечатляюще.
 - Впечатляюще? Да я обзавелся самой замечательной игрушкой на
свете! Мой собственный мозг. Послушай, я могу правильно написать любое
слово - совершенно уверен, что не сделаю при этом ни одной
орфографической ошибки.
 - Потому что помнишь все словари и учебники, которые читал?
 Джон бросил на Сьюзен быстрый взгляд:
 - Только не надо иронии, Сью.
 - Но я вовсе...
 Он жестом заставил ее замолчать.
 - Я никогда не читал словари ради развлечения. Но я помню слова и
предложения из разных книг, где они были написаны правильно.
 - Не будь так в этом уверен. Ты видел множество слов, написанных
с самыми разными ошибками, да и неудачных фраз читал немало.
 - Но это были исключения. Гораздо чаще я сталкивался с
литературным английским. Это перевешивает случайные ошибки. Более
того, мне кажется, что я прогрессирую с каждой минутой, даже сейчас,
когда сижу здесь.
 - И тебя это не беспокоит. А что, если...
 - Что, если я стану слишком умным? Объясни мне, как можно
проиграть из-за того, что ты стал слишком умным?
 - Я только хотела сказать, - холодно ответила Сьюзен, - что то, о
чем ты говоришь, вовсе не свидетельствует об уме. Просто ты научился
вспоминать.
 - Ничего себе "просто"! Если я буду все помнить, то смогу
безошибочно пользоваться английским, если буду держать в голове
множество фактов, разве это не произведет соответствующего
впечатления? А что вообще такое ум? Тебе не кажется, что ты начинаешь
немного завидовать, Сью?
 - Нет, - ответила она еще более холодным голосом. - Я всегда могу
сделать такую же инъекцию, если мне приспичит.
 Джон положил вилку на стол:
 - Ты со мной так не поступишь.
 - Я и не собираюсь, но что, если мне захочется?
 - Неужели ты воспользуешься своей информированностью, чтобы
лишить меня преимуществ?
 - Каких преимуществ?
 Принесли основное блюдо, и на некоторое время Джон замолчал.
 Потом он заговорил шепотом:
 - Которыми я буду обладать в самом ближайшем будущем.
Сверхчеловек!.. Нас никогда не будет очень много. Ты же слышала, что
сказал Купфер. Некоторые слишком глупы, чтобы стать такими, как я.
Другие слишком умны, чтобы сильно измениться. А я - как раз то, что
надо!
 - Полный середняк. - Сьюзен состроила гримаску.
 - Когда-то я им был. Со временем появятся и другие сверхлюди. Их
будет совсем немного. Однако я первый оставлю свой след в истории
человечества. Все для нашей фирмы, ты же знаешь. Для нас!
 После этого он надолго замолчал.
 Сьюзен грустно ела в полнейшей тишине.


 7.

 Джон провел несколько дней, систематизируя воспоминания. Это было
похоже на составление огромного справочника. Постепенно к нему
возвращалось все, что произошло с ним за шесть лет его работы в
"Квантум фармасьютикалз", все, что он слышал или читал в документах и
докладных записках.
 Без особого труда он отделил несущественное - эти сведения
отправились в специальный "ящик" с рекомендацией "хранить до
востребования", теперь они не будут ему мешать при анализе других
данных. Остальные события он расположил в определенном порядке, чтобы
получалась некая естественная прогрессия.
 Затем Джон стал вспоминать слухи, сплетни - злобные и смешные,
фразы и заявления на различных совещаниях, на которые он в свое время
не обратил ни малейшего внимания. То, что не соответствовало
построенной в его голове структуре, он отбрасывал как лишнее, не
представляющее интереса. То, что подходило, занимало положенное место,
сразу превращаясь в факт.
 Постепенно конструкция, выстроенная Джоном, становилась все более
осмысленной, и тем легче ему было пристраивать к ней все новые и новые
факты.
 Во вторник рядом со столом Джона остановился Росс:
 - Я хочу, чтобы ты немедленно зашел ко мне в кабинет, если твои
ноги не откажутся доставить тебя туда.
 Джон неохотно встал.
 - А это обязательно? Я занят.
 - Да, ты кажешься занятым. - Росс посмотрел на пустой стол Джона,
на котором в данный момент стояла лишь фотография улыбающейся Сьюзен.
- Ты занят с начала недели. Ты спросил, обязательно ли тебе заходить в
мой кабинет. Для меня - нет, но для тебя - жизненно важно. Вот дверь,
ведущая ко мне. А вот дверь, в которую ты можешь выйти отсюда
навсегда. Выбери одно или другое - и побыстрее.
 Джон кивнул и не торопясь последовал за Россом. Росс устроился за
своим столом, но Джону сесть не предложил. Он пристально посмотрел на
своего подчиненного, а потом заявил:
 - Что, черт возьми, с тобой происходит в последнее время, Хис? Ты
что, не знаешь, чем должен заниматься?
 - Насколько мне известно, я выполняю свою работу, - ответил Джон.
- Порученный мне отчет попал на ваш стол на семь дней раньше срока.
Сомневаюсь, что вы будете им недовольны.
 - Ты сомневаешься, да? А у меня есть твое разрешение на
недовольство, после того как я посоветуюсь со своей совестью? Или я
приговорен к тому, чтобы каждый раз делать у тебя соответствующий
запрос?
 - Судя по всему, вы неправильно меня поняли, мистер Росс. Я
сомневаюсь, что у вас будут _рациональные_ претензии к моему отчету.
Что же до других, то меня они совершенно не волнуют.
 Росс резко встал:
 - Послушай, молокосос, если я решу тебя уволить, ты эту новость
даже не услышишь. Я и говорить ничего не буду. Ты выйдешь через эту
дверь головой вперед, а я помогу тебе набрать достаточное ускорение,
чтобы твое тело не останавливалось до самого выхода. Постарайся
удержать эту несложную мысль в своем крошечном мозгу, а язык - за
зубами своего слишком большого рта. Сейчас не стоит вопрос о том,
сделал ты свою работу или нет. Откуда у тебя право давать всем
указания?
 Джон ничего не ответил.
 - Ну?! - взревел Росс.
 - Вы ведь велели "держать язык за зубами моего слишком большого
рта".
 Росс побагровел.
 - Однако тебе придется отвечать на мои вопросы.
 - Я никому не давал указаний, - спокойно проговорил Джон.
 - Здесь нет ни одного человека, которого ты бы не поправил хотя
бы один раз. Ты через голову Виллоуби начал вести переговоры с ТМП; ты
влез в компьютерные файлы, пользуясь допуском Бронштейна, и один
только Бог знает, что еще ты натворил за последние два дня и о чем мне
пока не доложили. Ты не даешь нашему отделу спокойно работать.
Немедленно прекрати соваться куда не следует! Если с этого момента не
установится спокойная погода, жди торнадо.
 - Если я и вторгался в чужие дела, то только ради пользы дела, -
ответил Джон. - Из-за ошибки Виллоуби был нарушен федеральный закон, и
"Квантум фармасьютикалз" мог понести серьезные потери. Об этом я не
раз сообщал в докладных записках, прочитать которые вам было недосуг.
Что касается Бронштейна, то он попросту игнорирует общие указания, что
привело к проведению никому не нужных тестов, которые обошлись
компании в пятьдесят тысяч. Я легко мог бы проделать эту работу
самостоятельно, только чтобы проверить, насколько хорошо помню ту
ситуацию.
 Росс все больше терял самообладание.
 - Хис, - прошипел он, - ты узурпируешь мои функции. Поэтому еще
до обеда ты сложишь свои личные вещи, навсегда покинешь "Квантум
фармасьютикалз" и больше никогда сюда не вернешься. А я с большим
удовольствием помогу тебе набрать высокую скорость при помощи своего
колена. Официальная бумага об увольнении будет у тебя в руках, или я
забью ее тебе прямо в глотку еще до того, как ты соберешься. Так что
поторопись!
 - Не пытайтесь меня запугать, Росс, - не торопясь проговорил
Джон. - Ваша некомпетентность привела к тому, что компания уже
потеряла четверть миллиона долларов, и вам об этом хорошо известно.
 Наступила короткая пауза. Росс сник на глазах.
 - О чем ты говоришь? - осторожно спросил он.
 - "Квантум фармасьютикалз" участвовала в борьбе за Нитли и
упустила его из-за того, что некая информация, которой вы располагали,
так и не попала в Совет директоров. Вы или забыли о ней, или посчитали
ее малосущественной - в любом случае вы не соответствуете занимаемой
должности. Либо вы некомпетентны, либо продались соперничающей фирме.
 - Ты спятил!
 - Пусть даже мне не поверят - вся информация содержится в
компьютере, надо только знать, где ее искать. Более того, у меня есть
распечатки, которые окажутся в руках нужных людей через две минуты
после того, как я покину здание компании.
 - Если это и так, - теперь речь давалась Россу с трудом, - ты не
можешь быть уверен на сто процентов. Глупая попытка шантажа
посредством клеветы.
 - Вам прекрасно известно, что это не клевета. А если вы
сомневаетесь, что я располагаю необходимой информацией, то я вам
расскажу: меморандум, о котором идет речь, был уничтожен, но его легко
восстановить, воспользовавшись имеющимися в наличии данными. Вам
придется объяснить его отсутствие, и всем станет ясно, что вы
совершенно сознательно уничтожили важный документ. Вы знаете, что я не
блефую.
 - Но это же шантаж.
 - Почему? Я не выдвигаю никаких требований и не угрожаю вам.
Просто объясняю, что стану делать. Естественно, если меня заставят
уволиться, я вынужден буду поделиться некоторыми своими соображениями,
вы меня понимаете?
 Росс ничего не сказал.
 - Вы все еще требуете моего увольнения? - хладнокровно спросил
Джон.
 - Выйди вон из моего кабинета.
 - Так я уволен или нет?
 - Нет, ты продолжаешь здесь работать. - По лицу Росса можно было
изучать разновидности ненависти.


 8.

 Сьюзен организовала обед у себя на квартире, потратив на это
немало сил. Никогда еще - по собственному мнению - она не выглядела
такой привлекательной. Наступил очень важный момент: ей было
необходимо тронуть сердце Джона, чтоб отвлечь его от постоянных
размышлений.
 - В конце концов, - сказала она с наигранной веселостью, - мы
празднуем последние девять дней нашей одинокой жизни.
 - Мы празднуем нечто гораздо большее, - проговорил с мрачной
улыбкой Джон. - Прошло всего четыре дня с тех пор, как мне сделали
инъекцию деингибитора, а я уже поставил Росса на место. Он больше
никогда не станет меня беспокоить.
 - Похоже, мы по-разному смотрим на некоторые вещи, - печально
произнесла Сьюзен. - Расскажи мне подробно, о чем вы говорили.
 Джон быстро и без колебаний передал слово в слово свой разговор с
Россом.
 Сьюзен слушала с каменным выражением лица, она явно не разделяла
триумфа, звучащего в голосе жениха.
 - А как ты узнал об ошибке Росса?
 - Тут нет никакого секрета, Сью, - ответил Джон. - Очень многие
вещи кажутся секретными, потому что люди о них забывают. Если ты в
состоянии вспомнить каждое замечание, каждый комментарий, каждое
случайное слово, а потом рассмотреть их в комбинации, то поймешь, что
люди сами выдают свои секреты. Ты улавливаешь намеки, которые в наш
век всеобщей компьютеризации быстро приводят тебя к соответствующим
документам. Совсем нетрудно. Мне, по крайней мере, вполне по силам. Я
сумел это проделать с Россом и справлюсь с любым человеком, с которым
меня сведет судьба.
 - И вызовешь ярость.
 - Росс и в самом деле рассвирепел. Тут ты можешь не сомневаться.
 - Но был ли твой поступок разумным?
 - А что он может мне сделать? Росс у меня в руках.
 - У него достаточно влияния в верхних эшелонах...
 - Не надолго. Я назначил совещание на завтра. В два часа. Будет
присутствовать старина Прескотт со своими вонючими сигарами - между
делом я разорву Росса на куски.
 - Тебе не кажется, что ты торопишься?
 - Тороплюсь? Я еще даже не начинал. Прескотт - только первый
этап. Как и "Квантум фармасьютикалз".
 - И все равно не следует форсировать события. Тебе необходим
человек, который бы тобой руководил. Тебе нужно...
 - Мне ничего не нужно. С тем, что у меня есть, - Джон постучал
пальцем по виску, - меня никто и ничто не остановит.
 - Ну ладно, давай не будем сейчас об этом говорить. Нам следует
обсудить совсем другое.
 - Что?
 - Собственные планы. Через девять дней свадьба. Несомненно, - тут
в голосе Сьюзен появилась ирония, - ты не забыл, что через девять дней
у нас свадьба?
 - Я помню об этом, - недовольно ответил Джон, - но в данный
момент мне необходимо реорганизовать "Квантум фармасьютикалз". На
самом деле я всерьез подумываю о том, чтобы перенести свадьбу до тех
пор, пока я не наведу в компании порядок.
 - Да? И когда же это будет?
 - Трудно сказать. Долго ждать не придется, учитывая скорость, с
которой развиваются события. Полагаю, месяц или два. Если только, -
тут у него в голосе появился сарказм, - ты не считаешь, что я
тороплюсь.
 - А ты не собирался по этому поводу посоветоваться со мной? -
Сьюзен тяжело дышала.
 Джон приподнял брови:
 - Разве есть необходимость? Не слышу аргументов. Сама видишь, что
происходит. Нельзя останавливаться и терять набранную скорость.
Послушай, ты знаешь, что я математический гений? Я могу умножать и
делить так же быстро, как компьютер: когда-то я немного интересовался
арифметикой, а теперь могу вспомнить все ответы. Я прочитал таблицу
квадратных корней, и в моих силах...
 - Боже мой! - вскричала Сьюзен. - Ты как дитя с новой игрушкой! У
тебя потеряна перспектива. Способность мгновенно вспоминать все по
собственному желанию хороша только для фокусов. Она не даст тебе
дополнительного ума или таланта, ни единой унции, не говоря уже об
умении делать выводы или о здравом смысле. Ты опасен, как ребенок с
гранатой. За тобой должен приглядывать тот, кто способен реально
оценивать окружающий мир.
 Джон нахмурился:
 - В самом деле? По-моему, все идет отлично и я получаю все, чего
захочу.
 - Вот как? А ведь меня ты тоже хочешь, верно?
 - О чем ты?
 - Ну давай, Джонни! Ты ведь хочешь меня. Так протяни руку и
возьми. Используй свою замечательную способность помнить все. Вспомни,
кто я такая, что собой представляю, тепло наших отношений... Вспомни
все!
 Джон, на лице которого появилось неуверенное выражение, протянул
руки к Сьюзен. Она отстранилась от него.
 - Но ты меня не получишь. Потому что, когда я в твоих объятиях,
ты должен не помнить обо мне, а любить меня. Твоя проблема заключается
в том, что у тебя не хватило здравого смысла это сделать и недостает
ума, чтобы правильно определить приоритеты. Вот, возьми кольцо и уходи
отсюда, или я тресну тебя чем-нибудь тяжелым.
 Он протянул руку и взял обручальное кольцо.
 - Сьюзен...
 - Я же сказала, уходи. С этого момента фирма "Джонни и Сью"
прекращает свое существование.
 Ее лицо пылало гневом, и Джон, покорно повернувшись, ушел.


 9.

 Когда на следующее утро Джон пришел в "Квантум фармасьютикалз",
его уже поджидал Андерсон, на лице которого ясно читалось нетерпение.
 - Мистер Хис, - с улыбкой сказал он, поднимаясь навстречу.
 - Что вы хотите? - поинтересовался Джон.
 - Надеюсь, нас здесь никто не услышит?
 - Насколько мне известно, подслушивающих устройств тут нет.
 - Послезавтра вы должны прийти к нам для осмотра. В воскресенье.
Вы помните?
 - Конечно, помню. Я не способен что-нибудь забыть. Однако я могу
изменить свои намерения. Зачем мне осмотр?
 - Для вашей же пользы, сэр. Не вызывает сомнения, что Купфер и я
удачно подобрали дозу, все складывается просто великолепно. На самом
деле мы не хотим ждать до воскресенья. Если бы вы зашли к нам сегодня,
прямо сейчас, это имело бы большое значение для нас, "Квантума" и,
конечно, для всего человечества.
 - Вам следовало крепче за меня держаться, когда у вас была такая
возможность, - решительно проговорил Джон. - Вы отправили меня на
работу, где я должен был действовать без вашей помощи - вы проводили
эксперимент в полевых условиях, и вам многое удалось узнать. А для
меня это был дополнительный риск, но вас это не слишком беспокоило, не
так ли?
 - Мистер Хис, мы думали об этом. Мы...
 - Не надо! Я помню каждое слово, которое было произнесено вами
или Купфером в прошлое воскресенье, и мне совершенно ясно, что вас
тогда беспокоило. Поэтому, раз уж рисковать пришлось мне, то и выгоду
из эксперимента должен извлечь я. Больше я не собираюсь играть роль
биохимического урода, который получил выдающиеся способности благодаря
одной инъекции. У меня нет никакого желания, чтобы рядом со мной
оказались другие люди с подобными способностями. В данный момент я
владею монополией и собираюсь использовать ее до конца. Когда буду
готов - и никак не раньше - стану с вами сотрудничать ради будущего
всего человечества. Но запомните: я сам решу, когда наступит этот
момент. Поэтому не звоните мне, я вас найду.
 Андерсону удалось улыбнуться.
 - Интересно, мистер Хис, каким образом вы сможете помешать нам
сделать заявление для прессы? Те, кто имел с вами дело в течение
последней недели, подтвердят наши слова.
 - Вы так думаете? Послушайте, Андерсон, послушайте внимательно и
уберите с лица вашу дурацкую ухмылку. Она меня раздражает. Я уже
говорил вам, что помню каждое слово, которое было произнесено вами и
Купфером. Каждый нюанс, каждое выражение лица, каждый взгляд, которым
вы обменялись. Это очень о многом говорит. Я понял достаточно, чтобы
навести кое-какие справки об отпусках по болезни, которые за последнее
время брали работники компании. И мне очень многое стало ясно. Похоже,
я далеко не первый служащий "Квантум фармасьютикалз", испытавший на
себе действие деингибитора.
 Теперь улыбка и в самом деле исчезла с лица Андерсона.
 - Чепуха!
 - Вы знаете, что это не так, и должны понимать - я легко смогу
доказать свою правоту. Мне известны имена людей, с которыми вы имели
дело - могу напомнить вам, что среди них была одна женщина - и
названия больниц, где их лечили, даже фальшивые истории болезней,
которыми вы их снабдили. Поскольку вы не предупредили меня о возможных
последствиях, когда использовали в качестве четвертого подопытного
кролика на двух ногах, я вам ничего не должен, кроме разве что
нескольких лет тюремного заключения.
 - Я не собираюсь с вами спорить, - вздохнул Андерсон. - Однако
кое-что я вам скажу. Воздействие деингибитора прекратится, Хис. Вам не
удастся сохранить свою идеальную память навсегда. И тогда вы придете к
нам - и получите следующую инъекцию на наших условиях.
 - Чушь, - усмехнулся Джон. - Неужели вы думаете, что я не изучил
ваших отчетов, во всяком случае тех, что не были засекречены? У меня
есть вполне определенные подозрения относительно того, что вы
засекретили. В некоторых случаях воздействие деингибитора продолжается
дольше, чем в других. И чем удачнее проходит эксперимент, тем длиннее
оказывается промежуток. В моем варианте результат получился просто
великолепным, а значит, я еще долго буду обладать потрясающими
способностями. К тому моменту, когда действие деингибитора закончится
- если это вообще когда-нибудь произойдет - я буду занимать такое
положение, что отказ сотрудничать со мной приведет вас к катастрофе.
Даже и не думайте об этом.
 - Вы неблагодарный...
 - Не морочьте мне голову, - устало сказал Джон. - Я не желаю
выслушивать ваши истерики. Уходите, у меня много работы.
 Когда Андерсон покинул комнату, на его лице появилось
разочарование и страх.


 10.

 Было два часа тридцать минут, когда Джон вошел в кабинет
Прескотта - на сей раз его не слишком беспокоил сигарный дым. Пройдет
совсем немного времени, и Прескотту придется выбирать между сигарами и
своим местом.
 Вместе с Прескоттом в кабинете находились Арнольд Глак и Льюис
Рэндалл - Джон с мрачным удовлетворением отметил, что для встречи с
ним собрались все три руководителя подразделений.
 Прескотт положил сигару на край пепельницы и сказал:
 - Росс просил дать вам полчаса, больше я просто не могу. Вы тот
самый человек, который обладает исключительной памятью?
 - Меня зовут Джон Хис, сэр, и я собираюсь представить на ваше
рассмотрение схему рационализации компании; мы начнем по-настоящему
использовать возможности компьютеров; наша компания будет готова к
дальнейшей модернизации по мере улучшения технологий.
 Трое директоров переглянулись.
 Глак, чье загорелое лицо было испещрено множеством морщин,
спросил:
 - Вы эксперт по менеджменту?
 - Мне этого не требуется, сэр. Я проработал здесь шесть лет и
помню все операции, которые проходили через меня. Мне очевидно, что
схема управления малоэффективна. Нетрудно заметить узкие места и
придумать способы их устранения. Если вы меня послушаете, я вам все
быстро объясню. Вы сразу поймете.
 Рэндалл, которого молодили рыжие волосы и веснушки, иронически
осведомился:
 - Надеюсь, это будет совсем нетрудно, потому что у нас возникают
проблемы со сложными концепциями.
 - У вас не возникнет никаких проблем, - заверил его Джон.
 - А у вас осталась двадцать одна минута и ни секундой больше, -
заявил Прескотт, посмотрев на часы.
 - Я закончу раньше, - заверил их Джон. - Я начертил диаграммы и
могу говорить быстро.
 Он уложился в пятнадцать минут - его ни разу не прервали.
 Наконец Глак заговорил, холодно глядя на Джона своими маленькими
глазами:
 - Если вас послушать, так мы можем уволить половину персонала.
 - Больше половины, - спокойно уточнил Джон, - и от этого компания
станет работать только эффективнее. Профсоюз помешает нам уволить
рядовых служащих, впрочем, всегда можно найти способ от них
избавиться. А с управляющими расстаться не проблема. Пожилые уйдут на
пенсию, остальным - если они достаточно молоды - придется подыскать
себе другую работу. Прежде всего мы должны думать о "Квантум
фармасьютикалз".
 Прескотт, до этого момента сохранявший зловещее молчание,
выпустил кольцо вонючего дыма.
 - Такие кардинальные изменения следует производить только после
тщательной проверки. То, что на бумаге выглядит вполне логично, часто
разбивается о реальные трудности, да и человеческий фактор нельзя не
учитывать.
 - Прескотт, если вы не начнете реорганизацию в течение ближайшей
недели, а меня не поставят во главе проекта, я подам в отставку. Меня
с удовольствием возьмут в меньшую фирму, где будет гораздо легче
внедрить в жизнь новые идеи. Начав дело с небольшой группой
управляющих, я смогу, не нанимая новых людей, во много раз увеличить
оборот фирмы - и через год "Квантум фармасьютикалз" будет на грани
банкротства. Я получу от этого немалое удовольствие. Так что подумайте
как следует, прежде чем принимать окончательное решение. Мои полчаса
истекли. До свидания.
 И Джон Хис ушел.


 11.

 Прескотт задумчиво смотрел ему вслед. Он явно пытался просчитать
варианты.
 - Похоже, - наконец заговорил он, - Хис досконально знает, как мы
функционируем, и собирается реализовать свои намерения. Нам нельзя его
упускать.
 - То есть, по-твоему, следует принять его план? - с ужасом
спросил Рэндалл.
 - Я этого не говорил. Вы оба можете идти. И помните: никто не
должен узнать о нашем разговоре.
 - У меня такое чувство, - пробормотал Глак, - что если мы
немедленно не предпримем каких-то решительных действий, то через месяц
окажемся на улице без средств к существованию.
 - Весьма вероятно, - кивнул Прескотт, - поэтому мы кое-что
сделаем.
 - Что?
 - Вам лучше оставаться в неведении. Предоставьте это мне. А
сейчас забудьте обо всем и хорошенько отдохните. Веселых выходных.
 Когда они ушли, Прескотт немного посидел, терзая зубами потухшую
сигару. Потом потянулся к телефону и набрал номер.
 - Говорит Прескотт. Я хочу, чтобы в понедельник, с самого утра,
вы зашли ко мне в кабинет. Первым делом. Вы меня поняли?


 12.

 Андерсон выглядел слегка взъерошенным, он плохо провел субботу и
воскресенье. Прескотт, настроение у которого было и того хуже, злобно
проговорил:
 - Ты и Купфер опять взялись за свое?
 - Давайте не будем об этом, мистер Прескотт, - тихо сказал
Андерсон. - Вы помните, мы договорились соблюдать конфиденциальность,
когда речь идет о некоторых видах исследований. Мы ставим на карту
свою карьеру, в случае удачи становимся богатыми людьми, а "Квантум
фармасьютикалз" делит с нами успех, ничем при этом не рискуя.
 - Однако вам удвоили жалованье, гарантировав, что все
дополнительные выплаты пострадавшим берет на себя "Квантум
фармасьютикалз", не забывайте! Вы ведь возились с этим типом, Джоном
Хисом, не так ли? Ну, признавайтесь. Тут невозможно ошибиться. Лично я
ни секунды не сомневаюсь.
 - Да.
 - И у вас хватило ума спустить на нас этого... этого...
тарантула.
 - Мы и представить себе не могли, что так получится. После того
как он хорошо перенес инъекцию и не впал в шок, мы поняли, что у нас
возникает замечательная возможность провести настоящие полевые
испытания препарата. Мы рассчитывали, что через пару дней действие
деингибитора прекратится.
 - Если бы вы поставили меня в известность, я бы понял, что
происходит, как только этот ублюдок без малейших колебаний выдал мне
сведения из компьютера, сообщив детали, которые он никак не должен был
знать. Ладно, теперь, по крайней мере, известно, чего ждать. Он
шантажирует нас, требуя, чтобы компания была немедленно реорганизована
- но мы не можем на это пойти. Отпускать его тоже никак нельзя.
 - Весьма возможно, что его план совсем неплох, если учесть
способности Хиса к воспроизведению информации и синтезу, - предположил
Андерсон.
 - Неважно. Ублюдок хочет получить мою должность, и один только
Бог знает, чью еще. Нам необходимо от него избавиться.
 - Что вы хотите этим сказать? Он имеет колоссальное значение для
нашего проекта.
 - Забудьте о нем. Это самая настоящая катастрофа. Вы создали
супер-Гитлера.
 - Эффект не будет долговечным, - тихо проговорил Андерсон.
 - Да? И когда этот кошмар кончится?
 - В данный момент не могу дать точного ответа.
 - А я не могу рисковать. Мы должны покончить с ним самое позднее
к завтрашнему вечеру. Ждать больше нельзя.


 13.

 Джон находился в отличном настроении. Теперь Росс всячески
избегал его, а когда по необходимости был вынужден с ним говорить, то
делал это крайне корректно. Произошли кардинальные изменения, в
результате которых Джон стал негласным начальником отдела.
 Он не мог не признать, что ему это нравится, и наслаждался новыми
возможностями. Поток перемен подхватил его и нес с удивительной
скоростью. Прошло всего девять дней с того момента, как Купфер ввел
ему свой препарат, и с тех пор Джон непрерывно продвигался вперед.
 Ну а с глупой выходкой Сьюзен можно разобраться чуть позже. Когда
она увидит, каких высот он достигнет за следующие девять дней... за
девяносто...
 Джон поднял глаза. Возле его стола стоял Росс, дожидаясь, когда
он обратит на него внимание, и даже побаиваясь прочистить горло. Хис
повернулся на своем кресле, вытянул вперед ноги и расслабился.
 - Ну, Росс? - небрежно бросил он.
 - Я бы хотел, чтобы вы зашли в мой кабинет, Хис, - осторожно
проговорил Росс. - Случилось нечто важное, я полагаю, что только вы
сможете справиться с возникшей проблемой.
 Джон медленно поднялся на ноги:
 - Да? Что произошло?
 Росс выразительно обвел взглядом комнату, где расположилось еще
пять человек. Потом посмотрел в сторону своего кабинета и жестом
предложил Хису туда войти.
 Джон заколебался, но сказались долгие годы работы под началом
Росса, и он по привычке последовал за ним.
 Росс вежливо пропустил его вперед, вошел вслед, незаметно закрыл
дверь на замок и так и остался стоять перед ней. Вперед из-за книжного
шкафа сразу же выступил Андерсон.
 - Что все это значит? - резко спросил Джон.
 - Ничего особенного, Хис. - Вежливая улыбка Росса превратилась в
волчий оскал. - Мы просто хотим немного помочь тебе. Скоро ты снова
станешь нормальным. И не вздумай шевелиться.
 В руке Андерсона в мгновение ока появился шприц.
 - Пожалуйста, Хис, не сопротивляйтесь. Мы не намерены причинить
вам никакого вреда.
 - Если я закричу... - начал Джон.
 - Если ты издашь хоть звук, - заявил Росс, - я так заверну тебе
руку за спину, что у тебя глаза на лоб вылезут. Мне бы этого очень
хотелось, так что давай, кричи.
 - У меня есть материалы на вас обоих, они спрятаны в надежном
месте. Если со мной что-нибудь случится...
 - Мистер Хис, - вмешался Андерсон, - с вами ничего не случится.
Наоборот: исчезнут все последствия того, что произошло с вами в
воскресенье. Вы окажетесь в том самом месте, где находились раньше.
Так было бы в любом случае, но мы слегка ускорим процесс.
 - Поэтому я буду тебя держать, Хис, - сказал Росс, - а ты не
шевелись, иначе получишь слишком большую дозу - и забудешь все на
свете.
 Хис отступил на шаг назад, он начал задыхаться.
 - Так вот что вы задумали. Решили таким способом избавиться от
всех неприятностей. Чтобы я забыл о вас, об этой информации и месте ее
хранения. Но...
 - Мы не сделаем вам ничего плохого, Хис, - заверил его Андерсон.
 Лоб Джона покрылся потом. Казалось, его разбил паралич.
 - Я потеряю память! - хрипло пробормотал он.
 Только человек, помнящий все, что с ним когда-либо произошло, мог
испытывать такой ужас.
 - Значит, ты и это тоже забудешь, не так ли? - усмехнулся Росс. -
Ну, не тяни, Андерсон.
 - Что ж, - угрюмо пробормотал Андерсон. - Я уничтожу результаты
очень удачного эксперимента.
 Он приподнял вялую руку Хиса и приготовил шприц.
 Раздался стук в дверь, и послышался звонкий голос:
 - Джон!
 Андерсон замер со шприцом в руке, вопросительно глядя на Росса.
Тот, быстро посмотрев на дверь, нетерпеливо повернулся к Андерсону:
 - Давай, док, делай свое дело!
 - Джонни, - снова послышался тот же голос, - я знаю, что ты
здесь. Я вызвала полицию. Они скоро приедут.
 - Делай укол. Она лжет, - свирепо зашептал Росс. - К тому
моменту, когда они появятся, все будет кончено. Никто ничего не сможет
доказать.
 Но Андерсон отчаянно затряс головой:
 - Это его невеста. Она знает о нашем эксперименте. Она при нем
присутствовала.
 - Ну и болван же ты!
 Снова послышался стук в дверь и раздался сдавленный голос:
 - Отпустите меня. У них мой... пустите!
 - Без нее он бы не согласился участвовать в эксперименте, -
сказал Андерсон. - Да вы посмотрите на него - нам ничего и не нужно
делать.
 Джон, стоявший в углу, сполз на пол, его глаза закатились, он
впал в транс.
 - Парень смертельно испугался, - сказал Андерсон. - Шок такой
силы может и в обычной ситуации отрицательно повлиять на память. Я
думаю, что действие деингибитора прекратилось. Пусть она войдет, и я с
ней поговорю.


 14.

 Побледневшая Сьюзен сидела, положив руки на плечи своего бывшего
жениха.
 - Что здесь произошло?
 - Вы помните инъекцию...
 - Да, да. Что случилось?
 - Он должен был прийти к нам позавчера, в воскресенье, для
тщательного обследования. Однако Хис не пришел. Мы забеспокоились, к
тому же начальство было удивлено поведением вашего жениха. Он стал
агрессивным, раздражительным, у него возникла мания величия -
возможно, вы это тоже заметили. Я вижу, вы больше не носите кольцо.
 - Мы... поссорились, - призналась Сьюзен.
 - Тогда вы меня должны понимать. Он был... ну, как если бы Хис
представлял собой механизм, мотор которого перегрелся от перегрузок.
Сегодня утром мы решили, что Хису необходима помощь. Мы уговорили его
зайти сюда, заперли дверь и...
 - Сделали ему какой-то укол, пока я кричала и стучала в дверь.
 - Вовсе нет, - возразил Андерсон. - Мы хотели дать ему
успокаивающее, но было уже поздно. У него наступил полный упадок сил.
Вы можете проверить тело - ведь вы невеста Хиса - и убедиться, что на
нем нет следов от укола.
 - Обязательно это сделаю, - пообещала Сьюзен. - А что с ним будет
теперь?
 - Я уверен, что он поправится. И снова станет самим собой.
 - Полным середняком?
 - Он лишится своей исключительной памяти. Но ведь десять дней
назад ваш жених не обладал подобными способностями. Естественно, фирма
предоставит ему неограниченный отпуск с сохранением содержания. Если
потребуется медицинское обслуживание, все счета будут нами оплачены. А
как только Джон пожелает, он сможет сразу же вернуться к работе.
 - Да? Ну, я бы хотела получить все соответствующие документы еще
до конца сегодняшнего дня, в противном случае мне придется завтра же
обратиться к адвокату.
 - Но, мисс Коллинз, - возразил Андерсон, - вы же знаете: мистер
Хис добровольно согласился на эксперимент. И вы его поддержали.
 - Полагаю, - холодно ответила Сьюзен, - вы понимаете, что нам не
сообщили всей информации. Вряд ли настоящее расследование доставит вам
удовольствие. Так что позаботьтесь о том, чтобы ваши словесные
обещания были облечены в письменную форму.
 - Тогда вам придется подписать бумаги, что вы не будете иметь к
нам претензий, если с вашим женихом что-нибудь случится.
 - Возможно. Но сначала я должна разобраться в том, что же с ним
все-таки произошло. Ты можешь идти, Джонни?
 Джон кивнул и хрипло проговорил:
 - Да, Сью.
 - Тогда пошли отсюда.


 15.

 Только после того как Джон прикончил омлет и влил в себя чашку
черного кофе, Сьюзен согласилась с ним разговаривать.
 - Никак не могу понять, как ты там оказалась? - недоуменно
спросил он.
 - Тебя устроит, если я скажу, что дело в женской интуиции?
 - Лучше сказать - во всем виноват мозг Сьюзен.
 - Ладно. Пусть будет так! После того как я вернула тебе кольцо,
меня разбирала ужасная злость, и я себя жалела. Однако вскоре возникло
ощущение жестокой потери, потому что, хотя это и странно для такой
обычной особы, как я, но я к тебе даже слишком хорошо отношусь.
 - Прости меня, Сью, - смиренно сказал Джон.
 - Вот это правильно! Если ты смог даже меня, бедняжку, которая
так тебя любит, довести до состояния ярости, могу себе представить,
что чувствовали твои коллеги! И чем больше я об этом думала, тем
сильнее опасалась, что им захочется с тобой покончить. Нет, пойми меня
правильно. Я готова признать, что ты заслуживаешь смерти, но только от
моих рук. Никому другому я это сделать не позволю. Ты не звонил мне...
 - Я знаю, Сью. У меня были грандиозные планы и совсем не хватало
времени...
 - Тебе необходимо было все закончить за две недели, дурацкая твоя
башка!.. Сегодня утром я почувствовала, что больше не могу терпеть.
Пришла к тебе в офис, и оказалось, что тебя держат за закрытой дверью.
 Джон содрогнулся:
 - Никогда бы не подумал, что буду с радостью слушать твои крики и
стук, но именно так все и было. Ты остановила их.
 - Ты уже можешь говорить о том, что произошло?
 - Думаю, да. Со мной все в порядке.
 - Так что же они собирались сделать?
 - Они хотели уничтожить действие деингибитора. Возможно, Андерсон
намеревался дать мне слишком большую дозу, чтобы я совсем потерял
память.
 - Почему?
 - Потому что я их всех прижал. Мог уничтожить любого из них да и
всю компанию тоже.
 - Ты действительно мог?
 - Легко.
 - Но они так и не сделали тебе укола, верно? Или Андерсон опять
солгал?
 - Он не успел.
 - С тобой все в порядке?
 - Я не стал полным идиотом, чего они, возможно, добивались.
 - Ну, мне бы не хотелось быть похожей на викторианскую девицу,
но, надеюсь, ты запомнил этот урок.
 - Да, я понял, что ты была права, если тебя интересует именно
это.
 - Тогда послушай короткую лекцию, чтобы ты снова все не забыл. Ты
слишком торопился, действовал открыто, не обращал внимания на
возможное сопротивление коллег и начальства. Ты все помнил - и решил,
что память заменяет разум. Если бы у тебя был кто-то по-настоящему
умный и он руководил бы тобой...
 - Ты мне нужна, Сью.
 - Ну, теперь я у тебя есть, Джонни.
 - Что будем делать, Сью?
 - Во-первых, получим бумагу от "Квантума", учитывая, что с тобой
все в порядке, подпишем то, что они хотят. Во-вторых, в воскресенье
поженимся, как и планировали ранее. В-третьих, посмотрим... Джонни?
 - Да?
 - Ты действительно в порядке?
 - Лучше и быть не может, Сью. Теперь, когда мы вместе, все будет
хорошо.


 16.

 Свадьба получилась достаточно скромной. Они решили не приглашать
много гостей. Из "Квантума", к примеру, не было никого: Сьюзен
уверенно заявила, что звать коллег не следует.
 Сосед Сьюзен принес видеокамеру, чтобы заснять церемонию. Джон
считал, что это уж слишком, но Сьюзен хотелось, и он не стал
возражать.
 Однако в последний момент сосед, состроив трагическую гримасу,
заявил:
 - Эту проклятую штуку заклинило. Я думал, что она работает.
Придется позвонить. - Он торопливо направился к телефонной будке.
 Джон подошел и с любопытством посмотрел на камеру. Рядом лежал
буклет с инструкциями. Он взял его и, не торопясь, полистал. Потом
посмотрел по сторонам - все были заняты своими делами, никто не
обращал на него внимания.
 Джон осторожно отодвинул в сторону боковую панель и заглянул
внутрь. Затем отвернулся и некоторое время задумчиво смотрел на
противоположную стену. Он продолжал смотреть в стену, когда его правая
рука метнулась к камере и что-то там быстро поправила. Джон защелкнул
панель и закрыл футляр.
 Через некоторое время вернулся сосед, на лице которого было
написано огорчение:
 - Пойди разберись в этих дурацких инструкциях. - Он взял в руки
камеру и наморщил лоб: - Хм-м, все в порядке. Можно снимать... И как я
этого не заметил?


 17.

 - Вы можете поцеловать невесту, - милостиво разрешил священник.
 Джон немедленно обнял Сьюзен за плечи и с энтузиазмом исполнил
его указание.
 - Ты починил камеру, - едва слышно прошептала Сьюзен. - Почему?
 - Я хотел, чтобы на нашей свадьбе все прошло удачно, - так же
чуть слышно попытался оправдаться Джон.
 - Ты хотел покрасоваться.
 Они отодвинулись, глядя друг на друга повлажневшими от
нахлынувших чувств глазами, а потом снова обнялись, и немногочисленные
гости восторженно завопили.
 - Если ты еще раз так поступишь, я заживо сдеру с тебя кожу, -
прошептала Сьюзен. - Пока о твоих способностях не знают, никто не
сможет остановить тебя. Если будешь меня слушаться, мы это сделаем
меньше чем за год.
 - Да, дорогая, - смиренно ответил Джон.



