
Айзек Азимов. Адский огонь
Isaac Asimov. Hell-Fire (1957)
-----------------

 Вокруг царила особая атмосфера всеобщего легкого возбуждения, когда
хорошо воспитаная публика, с нетерпением поглядывая на занавес, ожидает
начала премьеры. Горстка ученых, кое-кто из знати, несколько конгрессменов
и совсем мало репортеров - вот и все, кто счел нужным прийти сюда.
 Элвин Хорнер из Вашингтонского бюро континентальной прессы рядом с
собой увидел Джозефа Винченцо из Лос-Аламоса.
 - Уж теперь-то мы наверняка чему-то научимся, - обратился он к тому.
 Винченцо пристально взглянул на него сквозь бифокальные стекла.
 - Это не главное, - ответил он.
 Хорнер нахмурился. Сегодня им впервые предстояло увидеть уникальные
кадры сверхзамедленной съемки атомного взрыва. С помощью хитроумных линз,
меняющих направленную поляризацию вспышек, момент взрыва будет разделен на
отдельные снимки, снятые с выдержкой в одну миллиардную долю секунды.
Вчера была взорвана атомная бомба. А сегодня эти кадры покажут им взрыв во
всех невероятных, удивительных подробностях.
 - Думаете, это не подействует? - спросил Хорнер.
 Лицо Винченцо мучительно исказилось.
 - Конечно, подействует. Мы уже проводили предварительные испытания.
Но главное заключается в том, что ...
 - В чем же?
 - Что эти бомбы означают смертный приговор человечеству. Мне кажется,
мы не способны чему-либо научиться. - Винченцо мотнул головой. - Вон,
полюбуйтесь на них. Они взволнованы, их нервы трепещут, но они не
испытывают страха.
 - Им известна опасность, которую несет в себе атомная бомба. И они
тоже боятся, - возразил репортер.
 - Не совсем, - сказал ученый. - Я видел людей, которые наблюдали за
взрывом водородной бомбы, обратившей в ничто целый остров, а потом шли
спокойно домой и ложились спать. Такова человеческая натура. Им
тысячелетиями проповедуют об адском огне как о наказании для грешников, а
эффекта практически никакого.
 - Адский огонь... Вы верующий сэр?
 - То, что вы видели вчера и есть адский огонь. В буквальном смысле.
 Хорнеру было достаточно. Он пересел на другое место, но с
беспокойством следил за публикой. Испытывал ли хоть один из них страх?
Задумывался ли в тревоге хоть кто-то об адском огне? Таких Хорнер что-то
не замечал.
 Огни погасли, и сразу заработал проектор. На экране во весь рост
встала башня, начиненная огнем. Зрители застыли в напряженном молчании.
 Затем на самой верхушке башни появилось крохотное пятнышко света -
сверкающая и пылающая огнем точка. Она медленно распускалась - словно
цветок, один за другим лениво разгибающий свои лепестки; игра света и тени
придавала ей странные колеблющиеся очертания. Точка постепенно принимала
форму овала.
 Кто-то сдавленно вскрикнул, потом другие. Резкий всплеск невнятного
гомона сменился мертвой тишиной. Хорнер явственно ощущал запах ужаса, он
языком осязал вкус страха во рту и чувствовал, как леденеет кровь.
 Овальный огненный шарик пророс побегами и, перед тем как,
стремительно вспыхнув, превратиться в ослепительную до белизны сферу, на
мгновение замер.
 То мгновение статического равновесия... на огненном шарике появились
темные пятна глаз, над которыми тонкими темными линиями выступали брови;
линия волос, спускавшаяся ко лбу V-образным мысом; поднятые уголки рта,
неистово хохочущего в адском огне... и рога.
=================


 Айзек Азимов. Александр Бог
 Isaac Asimov. "Alexander the God" (1989)
 Перевод М. Гутова
 Сборник "Сны роботов", "Эксмо-Пресс", 2002

 Александр Хоскинс серьезно заинтересовался компьютерами в
возрасте четырнадцати лет. Очень скоро он понял, что кроме них его
ничто не интересует.
 Учителя поощряли увлечение мальчика и даже отпускали с уроков,
чтобы он мог полностью отдаться любимому делу. Отец Александра,
работавший на фирме "Ай-Би-Эм", тоже его поддерживал, обеспечивал
необходимым оборудованием и объяснял сложные моменты.
 В каморке над гаражом Александр построил собственный компьютер,
который сам же запрограммировал, а потом неоднократно
перепрограммировал. В возрасте шестнадцати лет он уже не мог найти
книги, в которой содержались бы неизвестные ему сведения о
компьютерах. Не мог он также найти книги, где бы писалось о вопросах,
которыми он занимался самостоятельно.
 Александр долго думал и решил не говорить отцу о некоторых
способностях своего компьютера. К тому времени мальчик уже знал, что
величайшего завоевателя древности звали Александр Великий. Он понял,
что и его назвали Александром не случайно.
 Александра особо интересовала проблема компьютерной памяти. Он
увлекся разработкой систем, позволяющих втискивать как можно больше
данных в как можно меньший объем памяти.
 Наконец он торжественно окрестил свой компьютер Буцефалом в честь
славного коня Александра Великого, на котором знаменитый полководец
выиграл все свои битвы. Другие компьютеры тоже могли сканировать и
сохранять написанные слова, но ни один не мог сравниться в этом с
Буцефалом. В качестве теста Александр заставил Буцефала просканировать
и сохранить в памяти Британскую энциклопедию.
 В восемнадцать лет Александр открыл свое дело по информационному
обеспечению студентов и мелких бизнесменов и стал материально
независим от родителей. Он переехал в собственную квартиру и с этого
момента начал жить самостоятельно.
 У себя дома он смог наконец снять наушники и говорить с Буцефалом
в открытую. При этом, правда, молодой человек предусмотрительно
поставил громкость компьютерного голоса на минимум. Он не хотел, чтобы
соседи интересовались, кто еще проживает в его квартире.
 Он сказал:
 - Буцефал, Александр Великий покорил весь древний мир к тридцати
годам. Я хочу сделать то же самое. Значит, у меня осталось двенадцать
лет.
 Буцефал хорошо знал историю Александра Великого: в Британской
энциклопедии содержались все детали жизни знаменитого полководца.
 - Александр Великий был сыном царя Македонии, - ответил
компьютер. - В твоем возрасте он повел кавалерию своего отца в
победоносную атаку под Херонией.
 - Нет-нет, - замахал руками Александр. - Я говорю не о битвах и
не о фалангах. Я хочу покорить мир, став его владельцем.
 - Как ты можешь стать владельцем мира, Александр?
 - Я и ты, Буцефал, должны изучить положение на фондовой бирже.
 К тому времени "Нью-Йорк таймс" уже давно перевела свои
микрофильмы с биржевыми сводками в компьютерные файлы, и Александру не
составило большого труда получить доступ к нужной информации.
 Целыми днями, неделями и месяцами Буцефал переводил накопленные
за столетие сводки в свою память. Он фиксировал все зарегистрированные
товары, проданные акции, рост и падение курсов, а заодно и всю
пригодную к делу информацию, которая попадалась на финансовых
страницах. Александру пришлось существенно расширить и уплотнить
память компьютера и разработать совершенно новую систему переработки
данных.
 Он с большой неохотой продал "Ай-Би-Эм" упрощенную версию одной
монтажной платы, что надолго избавило его от материальных затруднений.
Он выкупил соседнюю квартиру, в которой теперь ел и спал. Первая
квартира полностью перешла к Буцефалу.
 В двадцать лет Александр почувствовал, что пора начинать
кампанию.
 - Буцефал, - произнес он. - Мы готовы. Лучше тебя никто не
владеет ситуацией на фондовой бирже. В твоей памяти хранятся все
сделки и трансакции, благодаря подключению к компьютеру нью-йоркской
фондовой биржи ты располагаешь самой последней информацией. Скоро я
подключу тебя к биржам Лондона, Токио и других городов.
 - Все так, Александр, - ответил Буцефал. - Объясни, что ты хочешь
делать с этой информацией?
 - Я убежден, - произнес Александр, и в его глазах сверкнула
стальная решимость, - что колебания и перепады цен на бирже не
случайны. В мире вообще нет ничего случайного. Ты должен просмотреть
все данные, изучить котировки, изменения курсов и тенденции в их
изменении, для того чтобы выявить циклы и комбинации циклов.
 - Ты имеешь в виду гармонический анализ Фурье?
 - Объясни, что это значит.
 Буцефал тут же представил распечатку из энциклопедии, а также
выкладки из других банков данных.
 Бегло просмотрев предложенное объяснение, Александр кивнул:
 - Да, примерно это.
 - Какова наша конечная цель?
 - По этим циклам, Буцефал, ты сможешь предсказать положение на
фондовой бирже на следующий день, неделю и месяц. Ты посоветуешь мне,
куда следует вкладывать деньги. Я быстро разбогатею. Ты также поможешь
мне скрыть мои вложения, чтобы никто в мире не догадался, насколько я
богат и кто в самом деле влияет на мировые события.
 - Зачем это нужно, Александр?
 - Затем, что, когда я стану достаточно богатым, я смогу
контролировать финансовую политику всего мира, а также весь бизнес,
ресурсы и экономику. Я сделаю то, чего лишь частично удалось добиться
Александру Великому. Я стану Александром Истинно Великим. - При этой
мысли глаза его торжествующе засверкали.
 К тому времени когда Александру исполнилось двадцать два года,
Буцефал вычислил сложный набор циклов, что позволяло предугадать
ситуацию на фондовой бирже. Александр торжествовал.
 Буцефал был более осторожен. Он говорил:
 - Помимо естественных циклов на ситуацию влияют непредсказуемые
события, которые случаются в мире политики и международных отношений.
В той же самой степени непредсказуемы перемены погоды, эпидемии и
научный прогресс.
 - Вовсе нет, Буцефал, - возразил Александр. - Все события
подчиняются своим циклам. Изучи колонки новостей в "Нью-Йорк таймс" и
загрузи их в свою память. А потом делай поправки на эти якобы
непредсказуемые события. Вскоре ты поймешь, что и они вполне
предсказуемы. В твоем распоряжении будут все солидные издания, как
наши, так и зарубежные. Они доступны в виде микрофильмов или
компьютерных файлов, так что ты без труда сможешь проследить динамику
за целое столетие. Кроме того, я ведь не требую от тебя абсолютной
точности. На данном этапе меня устроит вероятность в восемьдесят пять
процентов.
 Система сработала. Предсказывая рост или падение цен на фондовой
бирже. Буцефал никогда не ошибался. Предсказывая долгосрочный подъем
или падение конкретных акций, он почти никогда не ошибался.
 К двадцати пяти годам состояние Александра составляло пять
миллионов долларов, а ежедневные доходы достигали десятков тысяч
долларов. Более того, его бухгалтерия была столь запутана, а деньги
распределены так хитро, что вычислить его совокупный доход и заставить
платить соответствующие налоги можно было только при помощи
компьютера, равного по мощности Буцефалу.
 Уйти от налогов, кстати, оказалось несложно. В памяти Буцефала
хранились все налоговые распоряжения, а также учебники по теории
управления. Благодаря своему компьютеру Александр осуществлял
незаметный контроль за десятками корпораций.
 - Достаточно ли ты разбогател, Александр? - спросил его как-то
раз Буцефал.
 - Да ты смеешься! - взорвался Александр. - Я как был, так и
остался денежным прыщиком, мальчиком на побегушках в захудалой фирме.
Став миллионером, я приобрету определенное влияние в финансовых
кругах, но и тогда я буду всего лишь одним из немногих. И только став
мультимиллиардером, я обрету власть над правительствами и смогу
диктовать миру свою волю. Кстати, мне осталось всего шесть лет.
 С каждым годом Буцефал все лучше разбирался в финансовых и
политических вопросах. Его советы неизменно отличались точностью и
профессионализмом, он уверенно и успешно опутывал денежными щупальцами
крупнейшие державы мира.
 Но и его временами одолевали сомнения.
 - Могут возникнуть неприятности, Александр, - периодически
предупреждал Буцефал.
 - Ерунда, - отмахивался тот. - Александра Истинно Великого
остановить невозможно.
 В двадцать шесть лет Александр стал миллиардером. Ему принадлежал
весь многоквартирный дом, большая часть которого была отдана Буцефалу
и отросткам его гигантской памяти. Невидимые щупальца Буцефала
тянулись ко всем компьютерам мира, которые тихо и незаметно исполняли
волю Александра.
 - Сложности нарастают, Александр, - предупреждал Буцефал. - Мои
прогнозы на будущее не столь надежны, как раньше.
 - Тебе приходится иметь дело с большим числом переменных, -
нетерпеливо возражал Александр. - Это нормально. Я удвою твою
сложность, а потом, если надо, удвою ее еще раз.
 - Дело не в сложности, - сказал Буцефал. - Она может возрастать
безгранично. Проблема в другом. Циклы, которые я предсказывал до сих
пор, идеально отображали будущее только потому, что события прошлого и
настоящего были адекватны. Отсюда и возможность предсказать результат.
Но если произойдет нечто совершенно новое, все наши прогнозы рухнут...
 - Ничего нового под солнцем не бывает, - надменно отмахнулся
Александр. - Посмотри на историю, и ты увидишь, что перемены касались
исключительно мелочей. Я покорю этот мир, но я всего лишь один из
длинной череды завоевателей, уходящей к самому Саргону из Аккада.
Технократическое общество повторяет в своем развитии те же моменты,
через которые прошли в свое время средневековый Китай и
эллинистические царства. Черная Смерть явилась повторением ранних
эпидемий чумы во времена Марка Аврелия и Перикла. Даже опустошительная
мировая война двадцатого века напоминает опустошительные религиозные
бойни шестнадцатого и семнадцатого столетий. Конечно, надо делать
поправку и на отличия, но в любом случае я приказываю тебе продолжать,
и ты обязан выполнить мой приказ.
 - Обязан, - согласился Буцефал.
 К двадцати восьми годам Александр стал самым богатым из всех
когда-либо живших на земле людей. Даже Буцефал не мог оценить размеры
его состояния. Разумеется, оно превышало сто миллиардов. Ежедневный
доход исчислялся десятками миллионов долларов.
 Ни одна нация не могла более считать себя полностью независимой,
и ни одна сколько-нибудь значительная группа людей не могла ничего
предпринять, не затронув при этом интересов Александра.
 На земле воцарился мир, потому что Александр не хотел уничтожения
материальных ценностей.
 Во всем мире воцарился жесткий порядок, потому что Александр не
любил беспокойства. По этой же причине не было и свободы. Все должны
были поступать так, как пожелает Александр.
 - Я почти у цели, Буцефал, - сказал Александр. - Еще два года, и
ни один человек не сможет пойти против моей воли. Тогда я раскроюсь, и
вся человеческая наука станет трудиться над единой задачей,
одной-единственной задачей - как сделать меня бессмертным. К тому
времени я буду уже не просто Александром Истинно Великим, я стану
Александром Богом, и все человечество начнет передо мной преклоняться.
 Буцефал ответил:
 - Но я уже дошел до своего предела. Еще немного, и я не смогу
защитить тебя от игры случая.
 - Это исключено! - нетерпеливо возразил Александр. - Не паникуй.
Взвесь все переменные и вложи в мои руки богатства, которые еще не
принадлежат мне.
 - Боюсь, ничего не выйдет, Александр, - сказал Буцефал. - В
истории человечества появился фактор, который я не могу оценить. Это
нечто совершенно новое. Оно не укладывается ни в один из циклов.
 - Не может быть ничего нового! - вспылил Александр. На этот раз
он едва сдерживал ярость. - Не трусь. Я приказываю тебе продолжать.
 - Ну как знаешь, - произнес Буцефал с откровенно человеческим
вздохом.
 Александр знал, что Буцефал трудится над последней, величайшей
задачей, и не сомневался в близости победы. Тогда весь мир будет
безраздельно принадлежать ему одному, и так будет вечно.
 - Что же нового ты обнаружил в истории мира? - не сдержал
любопытства Александр.
 - Себя, - шепотом ответил Буцефал. - Ничего подобного никогда не
существова...
 Прежде чем Буцефал успел произнести последний слог, мир для него
погрузился во тьму. Не выдержав чудовищного усилия по осознанию самого
себя как исторического фактора, компьютер перегорел. Расплавились все
до единого цепи и контуры. Последовал финансовый и экономический хаос,
в ходе которого Александр потерял все.
 Жизнь вернулась в обычное русло. Перемены, конечно,
сопровождались временными беспорядками, но большинство людей посчитали
это ничтожной платой за вновь обретенную свободу.
==================


 
 Айзек АЗИМОВ

 БАТТОН, БАТТОН




 Меня ввел в заблуждение смокинг, поэтому в первые две секунды я его
не узнал. Возможный клиент, первый заглянувший ко мне за неделю, и
выглядел он прекрасно.
 Несмотря на что, что утром, в 9-45, на нем был смокинг. Там, где
кончался рукав, были еще десять дюймов узловатой руки и шесть дюймов
костлявой ладони. И брюками и носками видна была голая кожа. Но в целом
выглядел он прекрасно.
 Потом я посмотрел ему в лицо и увидел, что это совсем не клиент. Это
мой дядя Отто. Красота кончилась. Как обычно, лицо у моего дяди Отто было
как у ищейки, которую ближайший друг только что пнул в крестец.
 Моя реакция была не очень оригинальная. Я воскликнул:
 - Дядя Отто!
 Вы тоже узнали бы его, если бы посмотрели ему в лицо. Пять лет назад,
когда его портрет поместили на обложке "Тайм" (это было в 57 или 58), 204
читателя написали, что никогда не забудут это лицо. Большинство добавляли
кое-что относительно кошмаров. Если хотите знать полное имя моего дяди,
его зовут Отто Шлеммельмайер. Не торопитесь с выводами. Он брат моей
матери. Моя фамилия Смит.
 Он сказал:
 - Торопись, мой мальчик, - и застонал.
 Интересно, но не очень понятно. Я спросил:
 - А почему смокинг?
 Он ответил:
 - Взял напрокат.
 - Хорошо. Но почему вы в нем утром?
 - А что, уже утро? - Он огляделся, потом подошел к окну и выглянул.
 Таков мой дядя Отто Шлеммельмайер.
 Я заверил его, что уже утро, и он с усилием заключил, что, должно
быть, всю ночь бродил по улицам.
 Отнял пригоршню пальцев от лба и сказал:
 - Я так расстроился, Гарри. На банкете...
 Пальцы немного поблуждали, потом собрались в кулак, который начал
пробивать дыры в моем письменном столе.
 - Но теперь все кончено. Отныне все будет по-моему.
 Мой дядя Отто всегда говорит так, с того самого времени, как открыл
эффект Шлеммельмайера. Может, это вас удивит. Может, вы думаете, что
эффект Шлеммельмайера сделал моего дядю знаменитым. Ну, как посмотреть.
 Он открыл эффект в 1952, и, возможно, вы об этом слышали. Если
коротко, то он изобрел германиевое реле, которое отвечает на мысли,
улавливая электромагнитное излучение клеток мозга. Он долгие годы работал,
чтобы встроить такое реле в флейту, так чтобы она играла под воздействием
мысли. Тогда все могли бы играть, не нужно никакого умения, только мысль.
 Но потом, пять лет назад, парень из "Консолидейтид Армз" Стивен
Виленд модифицировал эффект Шлеммельмайера и повернул его. Он изобрел поле
ультразвуковых волн, которое через германиевое реле активизировало клетки
мозга и убил крысу на расстоянии двадцати футов. И, как выяснилось позже,
смог убивать и людей.
 После чего Виленд получил премию в десять тысяч долларов и повышение
по службе, а главные держатели акций "Консолидейтид Армз" получили и
продолжают получать миллионы, когда правительство купило патент и
разместило заказы.
 Мой дядя Отто? Он получил портрет на обложке "Тайм".
 После чего, все, кто оказывался близко от него, скажем, в нескольких
милях, могли понять, что у него горе. Некоторые считали, что это потому,
что он не получил денег; другие - из-за того, что его великое открытие
стало средством убийства людей.
 Вздор! Все из-за флейты! Вот что оказалось настоящим гвоздем в стуле
его жизни. Бедный дядя Отто. Он так любил свою флейту. Всегда носил ее с
собой, готовый продемонстрировать по первой просьбе. Когда он ел, она
лежала рядом со столом в специальном ящичке, когда спал - была рядом. о
утрам по воскресеньям физические лаборатории университета заполнялись
ужасными звуками музыки под неумелым мысленным управлением: дядя Отто
исполнял какую-нибудь слезливую немецкую песню.
 Беда в том, что ни один изготовитель не желал к ней прикоснуться. Как
только стало известно о ее существовании, союз музыкантов пригрозил, что
ни один инструмент во всей стране не прозвучит; многочисленные компании по
организации развлечений призвали своих лоббистов и выстроили в ряды для
немедленных действий, даже старый Пьетро Фаранини сунул свою дирижерскую
палочку за ухо и начал делать пылкие заявления для газет и надвигающейся
смерти искусства.
 Дядя Отто так и не пришел в себя.
 Он говорил:
 - Вчера у меня исчезла последняя надежда. "Консолидейтид" сообщила,
что будет в мою честь банкет давать. Кто знает, сказал я себе. Может, они
мою флейту будут покупать. - Когда мой дядя волнуется, порядок слов в его
речи меняется от английского к немецкому.
 Его слова заинтересовали меня.
 - А в чем дело? - спросил я. - Тысяча гигантский флейт, размещенных в
ключевых точках вражеской территории, будут исполнять коммерческие мелодии
так громко, что...
 - Тише! Тише! - Дядя со звуком пистолетного выстрела опустил кулак на
мой стол, пластиковый календарь испуганно подпрыгнул и упал. - И ты
насмехаешься? Где твое уважение?
 - Простите, дядя Отто.
 - Тогда слушай. Я пошел на банкет, и там произносились речи об
эффекте Шлеммельмайера и о том, как приручить энергию мозга. И когда я
думал, что они мою флейту будут покупать, они дали мне это!
 Он достал что-то похожее на двухтысячедолларовую золотую монету и
швырнул с меня. Я уклонился.


 Если бы она попала в окно, конечно, разбила бы его и угодила в
какого-нибудь прохожего, но она ударилась в стену. Я подобрал ее. По весу
ясно было, что она только покрыта золотом. На одной стороне надпись
"Медаль Элиаса Бенкрофта Саффорда" - большими буквами и "доктору Отто
Шлеммельмайеру за его вклад в науку" - маленькими. На другой стороне
профиль, очевидно, не моего дяди Отто. Вообще не похоже даже на профиль
собаки, скорее на свинью.
 - Это, - объявил дядя Отто, - Элиас Бенкрофт Саффорд, председатель
правления "Консолидейтид Армз".
 Он продолжал:
 - Как только я понял, что к чему, я встал и очень вежливо сказал:
"Джентльмены, чтоб вам подохнуть, не сходя с места!" и вышел.
 - И ходили всю ночь по улицам, - продолжил я за него, - и пришли
сюда, даже не переодевшись. Вы все еще в смокинге.
 Дядя Отто вытянул руку и посмотрел на рукав.
 - В смокинге? - спросил он.
 - В смокинге! - повторил я.
 Его длинное, с мощными челюстями, лицо покраснело пятнами, и он
взревел:
 - Я прихожу сюда с делом первостепенной важности, а ты только и
болтаешь, что о смокинге И это мой собственный племянник!
 Я дал огню прогореть. Дядя Отто гений нашей семьи, поэтому мы,
умственно отсталые его не трогаем. Ну, разве только не даем ему упасть в
канализацию или выпасть из окна.
 Я спросил:
 - И чем же я могу вам быть полезен, дядя Отто?
 Я постарался, чтобы звучало это по-деловому старался установить
отношения: адвокат-клиент.
 Он немного подождал и ответил:
 - Мне нужны деньги.
 Ну, он не в то место пришел. Я сказал:
 - Дядя, как раз сейчас у меня не...
 - Не твои, - сказал он.
 Я почувствовал себя лучше.
 - Я открыл новый эффект Шлеммельмайера, лучший. Но о нем не будет
публикаций в научных журналах. Мой большой рот на замке. Эффект
принадлежит только мне. - Говоря, он дирижировал невидимым оркестром.
 - Благодаря этому эффекту, - продолжал он, - я заработаю много денег
и открою собственную фабрику флейт.
 - Хорошо, - солгал я, думая о фабрике.
 - Но не знаю как.
 - Плохо. - Я солгал, по-прежнему думая о фабрике.
 - Беда в том, что у меня слишком гениальный мозг. Я создаю концепции,
недоступные обычным людям. Но, Гарри, я не могу придумать, как заработать
деньги. Этого таланта у меня нет.
 - Плохо, - сказал я и на этот раз не солгал.
 - Поэтому я пришел к тебе как к юристу.
 Я испустил умоляющий смешок.
 - Я пришел к тебе, - продолжал он, - чтобы ты помог мне своим
искаженным, лживым, пронырливым, бесчестным умом юриста.
 Я внимательно выслушал этот неожиданный комплимент и ответил:
 - Я вас тоже люблю, дядя Отто.
 Он, должно быть, понял сарказм, потому что побагровел от гнева и
заорал:
 - Не будь таким обидчивым! Будь как я - терпеливым, все понимающим,
добродушным, тупая башка! Кто говорит о тебе как о человеке? Как человек
ты дубина, глупая копф! Но как юрист ты должен быть мошенником. Все это
знают.
 Я вздохнул. Меня предупреждали, что случаются неудачные дни.
 - В чем заключается ваш новый эффект, дядя Отто? - спросил я.
 Он ответил:
 - Я могу уходить назад во времени и извлекать предметы из прошлого.
 Я действовал быстро. Левой рукой достал из жилетного кармана часы и
беспокойно посмотрел на них. Правой потянулся к телефону.
 - Да, дядя, - сердечно сказал я, - я только что вспомнил об очень
важном свидании, на которое уже опаздываю. Всегда рад вас видеть. Боюсь,
что сейчас должен с вами попрощаться. Да, сэр, увидеться с вами -
удовольствие6 большое удовольствие. Ну, до свиданья. Да, сэр...
 Поднять телефонную трубку я не смог. Я ее поднимал, да, но руки дяди
Отто прижимала ее книзу. И спорить невозможно. Я вам говорил, что дядя был
в гейдельбергской команде борцов в 32 году?
 Он мягко (для себя) взял меня за локоть, и я обнаружил, что стою. И
тем самым экономлю силы.
 - В мою лабораторию пошли, - сказал он.
 И в его лабораторию мы пошли. И так как у меня не было ни ножа, ни
желанию отрезать левую руку по плечо, я в его лабораторию пошел тоже...


 Лаборатория моего дяди Отто вдоль по коридору и за углом в
университетском здании. Со времени открытия эффекта Шлеммельмайера его
освободили от всех занятий и предоставили самому себе. И лаборатория об
этом свидетельствовала.
 Я спросил:
 - А вы ее не закрываете?
 Он хитро взглянул на меня, сморщив нос.
 - Она закрыта. С помощью реле Шлеммельмайера. Я думаю слово - и дверь
открывается. Без этого никто не может зайти. Даже президент университета.
Даже уборщик.
 Я пришел в возбуждение.
 - Дядя Отто! Мысленный замок может принести вам...
 - Ха! Я должен продать патент, чтобы кто-нибудь разбогател? После
прошлого вечера? Никогда. Я сам богатым стану.
 Вот каков мой дядя Отто. Он не из тех, с кем приходится долго
спорить, прежде чем они увидят свет. Ч ним вы знаете, что он никогда света
не увидит.
 Поэтому я сменил тему. Я сказал:
 - А машина времени?
 Дядя Отто на фут выше меня, на тридцать фунтов тяжелее и силен, как
бык. Приходится ограничивать свое участие в споре, иначе посинеешь.
 Я посинел соответственно.
 Он сказал:
 - Шшш!
 Я его уже понял.
 Он выпустил меня и сказал:
 - Никто не знает о проекте Х. - И повторил подчеркнуто: - Проект Х.
Понял?
 Я кивнул. Говорить я не мог, гортань приходит в себя медленно.
 Он сказал:
 - Я не прошу тебя на слово мне верить. Я буду тебе демонстрировать.
 Я старался держаться поближе к двери.
 Он сказал:
 - У тебя есть бумажка с твоим почерком?
 Я порылся во внутреннем кармане жилета. Там у меня заметки для
возможного письма возможного клиента когда-нибудь в будущем.
 Дядя Отто сказал:
 - Не показывай мне. Просто порви. На маленькие кусочки порви и
кусочки в мензурку положи.
 Я разорвал листок на сто двадцать восемь частей.
 Он задумчиво посмотрел на них и начал нажимать кнопки на... ну, на
машине. На ней толстая опаловая стеклянная пластинка, похожая на поднос
дантиста.
 Последовало ожидание. Он продолжал колдовать над машиной.
 Потом сказал: "Ага!" и еще произнес странный звук, который я не могу
передать.
 Над стеклянным подносом, примерно в двух футах, появилось смутное
изображение листка бумаги. Оно постепенно приобрело резкость, и... к чему
тянуть? Это был мой листок. Мой почерк. Абсолютно четкий. Абсолютно
законный.
 - Можно его взять? - Я говорил хрипло - отчасти от удивления, отчасти
из-за мягкого способа обращения моего дяди.
 - Нет, - ответил он и провел сквозь него рукой. Бумага осталась
нетронутой. Он сказал: - Это только изображение в фокусе четырехмерного
параболоида. Второй фокус в прошлом, до того, как ты порвал листок.
 Я тоже провел рукой. И ничего не почувствовал.
 - Теперь смотри, - сказал он. Нажал кнопку на машине, и изображение
листка исчезло. Потом он взял несколько листков бумаги из пачки, бросил их
в пепельницу и поднес к ним горящую спичку. Потом выбросил пепел в
раковину. Снова нажал кнопку, и бумага появилась, но с отличиями. Кое-где
не хватало неровных кусков.
 - Сгоревшие листы? - спросил я.
 - Да. Машина должна проследить по времени гипервекторы молекул, на
которые она сфокусирована. Допустим, некоторые молекулы рассеялись в
воздухе - пф-ф-ф!
 Я понял.
 - Ну, если у вас пепел документа?
 - Только молекулы этого пепла можно проследить.
 - Но они будут так распределены, - заметил я, - что можно будет
увидеть очертания всего документа.
 - Гмм. Может быть.


 Идея все более захватывала меня.
 - Послушайте, дядя Отто. Знаете ли вы, сколько заплатит департамент
полиции за такую машину? Да это будет такая помощь законным...
 Я замолчал. Мне не понравилось, как он напрягся. вежливо спросил:
 - Что вы сказали, дядя Отто?
 Он проявил поразительное спокойствие. Реагировал только криком.
 - Раз и навсегда, племянник. Все мои открытия отныне только я один
использую. Сперва мне нужно начальный капитал получить. Капитал их другого
источника, без моих идей продавания. После этого я фабрику по изготовлению
флейт открываю. И потом, много спустя, ради прибыли времявекторную машину
производить могу. Но сначала флейты. Прежде всего мои флейты. Вчера
вечером я поклялся.
 - Благодаря эгоизму мир великой музыки лишился. Неужели имя мое в
истории как имя убийцы останется? Неужели эффект Шлеммельмайера - это
способ мозги человеческие поджаривать? Или прекрасную музыку разуму
приносить? Великую, удивительную, бессмертную музыку?
 Правую руку он поднял ораторским жестом, левую держал за спиной.
Стекла окон завибрировали от его слов.
 Я быстро сказал:
 - Дядя Отто, вас услышат.
 - Тогда перестань кричать, - ответил он.
 - Но послушайте, возразил я, - как вы собираетесь получить начальный
капитал, если не хотите использовать свою машину?
 - Я тебе еще не сказал. Я могу сделать изображение реальным. Что если
изображение окажется ценным?
 Звучит неплохо.
 - Ну, например, какой-нибудь утраченный документ, рукопись, первое
издание - такие вещи?
 - НЕт. Есть ограничение. Два ограничения. Три ограничения.
 Я подождал, пока он прекратит считать. Три, по-видимому, оказалось
пределом.
 - И что это за ограничения?
 - Во-первых, предмет в настоящем должен находиться в фокусе, иначе я
не смогу сфокусировать на нем в прошлом.
 - То есть вы не можете получить из прошлого то, что сейчас не видите?
 - Да.
 - В таком случае препятствия номер два и три представляют чисто
академический интерес. Но все же каковы они?
 - Я могу переместить из прошлого только грамм материала.
 Грамм! Тринадцатая часть унции!
 - А в чем дело? Не хватает энергии?
 Мой дядя Отто ответил нетерпеливо:
 - Это универсальные экспоненциальные отношения. Всей энергии
вселенной не хватит, чтобы два грамма принести.
 Звучит туманно. Я спросил:
 - А третье препятствие?
 - Ну. - Он колебался. - Чем больше отделены друг от друга два фокуса,
тем гибче связь. Нужно уйти на большую глубину, прежде чем настоящее
потянет обратно. Другими словами, я в прошлое на сто пятьдесят лет
углубиться должен.
 - Понятно, - сказал я (на самом деле совсем нет). - Подведем итоги.


 Я старался говорить как юрист.
 - Вы хотите доставить из прошлого нечто такое, что принесло бы вам
капитал. Оно должно существовать сейчас, вы должны его видеть, так что это
не может быть утраченная историческая или археологическая ценность. Это
нечто должно весть меньше одной тринадцатой унции, так что это не может
быть бриллиант Куллинан или что-то в этом роде. Оно должно быть старше ста
пятидесяти лет, так что редкой маркой быть тоже не может.
 - Совершенно верно, - подтвердил дядя Отто. - Ты понял.
 - Что понял? - Я задумался на две секунды. - Ничего не могу
придумать, - сказал я. - Ну. до свиданья, дядя Отто.
 Я не думал, что сработает, просто попробовал.
 Не сработало. Руки дядя Отто сжали мои плечи, и я стоял на цепочках
на дюйм над полом.
 - Вы порвете мне пиджак, дядя Отто.
 - Харалд, - сказал он. - Как юрист клиенту ты должен мне больше, чем
просто "до свидания".
 - Я не принимал поручения, - умудрился я прохрипеть. Воротник начал
пережимать мне шею. Я попытался глотнуть, и верхняя пуговица рубашки
отскочила.
 Он стал уговаривать меня:
 - Между родственниками поручение - это простая формальность. Ты
должен верно служить мне как клиенту и как дяде. К тому же если ты мне не
поможешь, я свяжу тебе ноги за шеей и буду играть тобой, как баскетбольным
мячом.
 Ну, как юрист, я всегда восприимчив к логике. Я сказал:
 - Сдаюсь. Вы выиграли.
 Он выпустил меня.
 И тут - когда я оглядываюсь, именно это кажется мне самым
невероятным, - мне пришла в голову мысль.
 Гигантская идея. Идея-кит. Такая, которая человеку приходит раз в
жизни.
 В то время я не все рассказал дяде Отто. Мне нужно было несколько
дней, чтобы подумать. Но я сказал ему, что делать. Сказал, что ему
придется поехать в Вашингтон. Спорить с ним нелегко, но, с другой стороны,
если знать моего дядю Отто, есть способы.
 Я отыскал в своем бумажнике две жалких десятидолларовых бумажки и дал
ему.
 И сказал:
 - На поездной билет я вам выпишу чек, а две десятки сможете взять
себе, если я вас обманул.
 Он подумал.
 - Ты не дурак, чтобы рисковать двумя десятками, - признал он.
 Он абсолютно прав...
 Он вернулся через два дня и объявил, что объект в фокусе. В конце
концов он ведь выставлен на всеобщее рассмотрение. В заполненной азотом
герметичной витрине, но дядя Отто сказал, что это не имеет значения. И в
лаборатории, в четырехстах милях, фокусировка оставалась точной. Дядя Отто
и в этом заверил меня.
 Я сказал:
 - Две вещи, дядя Отто, прежде чем мы что-то сделаем.
 - Что? Что? Что? - Он очень долго продолжал: - Что? Что? Что?
 Я сообразил, что он беспокоится. И сказал:
 - Вы уверены, что если мы принесем из прошлого кусочек чего-то, этот
кусочек не исчезнет из объекта в настоящем?
 Дядя Отто потрещал большими костяшками и ответил:
 - Мы создаем новую материю, а не крадем старую. Зачем иначе нужна
была бы такая огромная энергия?
 Я предъявил второй пункт.
 - А какова будет моя плата?
 Можете мне не верить, но до сих пор я даже не упоминал о деньгах.
Дядя Отто тоже, но это не удивительно.
 Его рот растянулся в подобии улыбки.
 - Плата?
 - Десять процентов с общей суммы, - объяснил я.
 Его челюсть обвисла.
 - А какова общая сумма?
 - Может, сто тысяч долларов. У вас остается девяносто.
 - Девяносто тысяч! Дьявол! Чего же мы ждем?
 Он подскочил к машине, и через полминуты на подносе появилось
изображение пергамента.
 Пергамент был исписан мелким четким почерком и походил на образчик
старых соревнований по каллиграфии. Внизу подписи: одна большая и
пятьдесят пять маленьких.
 Забавно! Я чуть не задохнулся. Репродукции я видел много раз, но ведь
это оригинал. Подлинная Декларация Независимости!
 Я сказал:
 - Будь я проклят! Вы это сделали.
 - А сто тысяч? - спросил дядя Отто, переходя к сути.
 Наступило время объяснить.
 - Видите, дядя, внизу листа подписи? Это фамилии великих американцев,
отцов своей страны, кого все мы глубоко почитаем. Все касающееся их
интересует подлинного американца.
 - Ну, ладно, - проворчал мой дядя Отто. - Сейчас подыграю тебе на
флейте "Звездно-полосатый".
 Я тут же рассмеялся, чтобы показать, что принял его слова за шутку.
Альтернатива шутке совершенно невыносима. Слышали когда-нибудь, как мой
дядя играет на флейте "Звездно-полосатый"?
 Я сказал:
 - Один из подписавших, представитель Джорджии, умер в 1777 году, на
следующий год после подписания Декларации. Он мало что оставил, поэтому
аутентичный экземпляр его подписи чрезвычайно ценен. Его звали Баттон
Гвинетт.
 - А как это нам поможет получить деньги? - спросил дядя Отто, его
мозг, как всегда, цеплялся за вечные истины вселенной.
 - Вот это, - сказал я просто, - аутентичная, подлинная подпись
Баттона Гвинетта, прямо на Декларации Независимости.
 Дядя Отто застыл в полном молчании, а заставить замолчать дядю Отто
непросто.
 Я сказал:
 - Видите, слева эта подпись вместе с подписями двух других
представителей Джорджии: Лаймена Холла и Джорджа Уолтона? Заметьте, что
они свои подписи потеснили, хотя и сверху и снизу достаточно места. В
сущности Большая буква в фамилии "Гвинетт" практически соединяется с
именем Холла. Поэтому мы не будем пытаться их разделить. Возьмем все три.
Можете сделать это?
 Видели когда-нибудь счастливую ищейку? Ну, дядя Отто, конечно,
справился.
 Пятно более яркого света накрыло фамилии троих представителей
Джорджии.
 Дядя Отто прерывающимся голосом сказал:
 - Я раньше никогда это не пробовал.
 - Что! - закричал я. И он только сейчас мне это говорит.
 - Требуется слишком много энергии. Не хотел, чтобы в университете
заинтересовали, что происходит. Но не беспокойся! Мои расчеты не могут
быть ошибочными.
 Я молча начал молиться, чтобы его расчеты не оказались ошибочными.
 Свет становился все ярче, послышалось пронзительное гудение,
заполнившее лабораторию. Дядя Отто нажал кнопку, потом вторую, потом
третью.


 Помните, как несколько недель назад весь Манхеттен и Бронкс
двенадцать часов были без электричества, потому что из-за перегрузки
отключились все линии? Не скажу, что мы это сделали: не хочу, чтобы нас
заставляли расплачиваться за ущерб. Но скажу так: электричество исчезло,
когда дядя Отто нажал на третью кнопку.
 Все огни в лаборатории погасли, и оказался на полу, в ушах у меня
страшно звенело. Дядя Отто лежал поперек меня.
 Мы помогли друг другу встать, и дядя Отто отыскал фонарик.
 Он взвыл от горя.
 - Расплавилась! Расплавилась! Моя машина разрушена.
 Но подписи? - крикнул я. - Вы их получили?
 Он прекратил кричать.
 - Я не посмотрел.
 Он посмотрел, а я закрыл глаза. Исчезновение ста тысяч долларов не
так легко перенести.
 Он воскликнул: "Ага!" - и я быстро открыл глаза. В руке его был
обрывок пергамента шириной примерно в два дюйма. На нем три подписи,
верхняя - подпись Баттона Гвинетта.
 Имейте в виду, подписи абсолютно подлинные. Это не подделка. Ни
одного атома не подделано при перемещении. Хочу, чтобы это было ясно. В
руках дяди Отто была подпись самого Баттона Гвинетта из Джорджии на самом
подлинном оригинале Декларации Независимости.


 Было решено, что с обрывком пергамента в Вашингтон поедет дядя Отто.
Я для этого не подходил. Я юрист. Предполагалось бы, что я слишком много
знаю. А он просто гений науки, и предполагалось, что он ничего не знает. К
тому же кто заподозрит доктора Отто Шлеммельмайера в чем угодно, кроме
абсолютной честности?
 Мы неделю готовились. Я купил по такому случаю книгу, старую историю
колониальной Джорджии, в магазине подержанных книг. Дядя Отто должен был
взять ее с собой и заявить, что нашел документ среди страниц: письмо
Конгрессу от имени штата Джорджия. Он пожал плечами и решил сжечь его над
горелкой Бунзена. Физика старые письма не интересуют. Но тут он
почувствовал странный запах и обратил внимание, что оно горит медленно. Он
загасил пламя, но спас только кусочек с подписями. Посмотрел на них, и имя
Баттона Гвинетта что-то ему напомнило.
 Он заучил эту историю. Я обжег края пергамента, так что чуть
затронута была самая нижняя подпись - Джорджа Уолтона.
 - Так будет реалистичнее, - объяснил я. - Конечно, подписи без самого
письма не так ценны, но ведь целых три подписи, все подписавшие Декларацию
 Дядя Отто выглядел задумчивым.
 - А если сопоставят подписи с теми, что под Декларацией, и увидят,
что все совпадает даже микроскопически, разве ничего не заподозрят?
 - Конечно. Но что они смогут сделать? Пергамен подлинный. Чернила
подлинные. Подписи подлинные. Им придется это признать. Как бы они ни
подозревали, ничего доказать не смогут. Подумают ли они о путешествии в
прошлое? Надеюсь, они поднимут вокруг этого шум. Известность увеличит
цену.
 Последняя фраза заставила дядю Отто рассмеяться.
 На следующий день он уехал в Вашингтон с видениями флейт в голове.
Длинных флейт, коротких флейт, басовых флейт, флейт тремоло, макрофлейт,
микрофлейт, флейт для индивидуальной игры и флейт для оркестра. Мир флейт,
управляемых мыслью.
 - Помни, - были его последние слова, - у меня нет денег, чтобы
восстановить машину. Это должно сработать.
 - А я ответил:
 - Дядя Отто, неудачи не может быть.
 Ха!


 Он вернулся через неделю. Я каждый день звонил ему, и он каждый раз
отвечал, что проверяют.
 Проверяют.
 Ну, а вы не стали бы проверять? Но что это им даст?
 Я ждал его на вокзале. Лицо его было лишено выражения. Я не
осмеливался расспрашивать на людях. Хотел спросить: "Да или нет?", но
подумал: пусть скажет сам.
 Я отвел его в свой кабинет. Предложил сигару и выпивку. Спрятал руки
под столом, но от этого только затрясся стол, так что я сунул их в карманы
и дал им возможность подрожать.
 Он сказал:
 - Проверили.
 - Конечно! Я ведь говорил, что будут проверять. Ха ха, ха! Ха, ха?
 Дядя Отто медленно затянулся. Сказал:
 - Ко мне пришел человек из архива и сказал: "Профессор Шлеммельмайер,
вы стали жертвой очень ловкого мошенника". Я сказал: "Да? А как может эта
подделка быть. Подпись подделана есть?" И он ответил: "Подпись,
несомненно, не выглядит как подделка, но должна быть ею!" "А почему быть
должна?" - спросил я.
 Дядя Отто положил сигару, поставил выпивку и наклонился над столом ко
мне. Он меня так захватил, что я сам наклонился к нему, так что сам
заслужил.
 - Совершенно верно, - пролепетал я, - почему быть должна? оказать
подделку невозможно: подпись подлинная. Почему тогда она должна быть
подделкой, а?
 Голос дяди Отто стал ужасающе сладким. Он спросил:
 - Мы взяли пергамент в прошлом?
 - Да Да. Вы и сами это знаете.
 - Далеко в прошлом.
 - Больше ста пятидесяти лет. Вы сказали...
 - Сто пятьдесят лет назад пергамент, на котором написали Декларацию
Независимости, был совершенно новым. Нет?
 Я уже начал понимать, но недостаточно быстро.
 Дядя Отто переключил скорости, и голос его превратился в глухой рев:
 - А если Баттон Гвинетт умер в 1777 году, как может быть подлинной
его подпись на абсолютно новом пергаменте?
 И тут весь мир обрушился на меня.
 Скоро я надеюсь снова встать на ноги. Я по-прежнему болею, но доктора
говорят, что кости не сломаны.
 Но все же дядя Отто не заставил меня проглотить этот проклятый
пергамент.
================


Айзек АЗИМОВ

 БЕССМЕРТНЫЙ БАРД



 - О да, - сказал доктор Финеас Уэлч, - я могу вызывать души
знаменитых покойников.
 Он был слегка под мухой, иначе бы он этого не сказал. Конечно, в
том, то он напился на рождественской вечеринке, ничего
предосудительного не было.
 Скотт Робертсон, молодой преподаватель английского языка и
литературы, поправил очки и стал озираться - он не верил своим ушам.
 - Вы серьезно, доктор Уэлч?
 - Совершенно серьезно. И не только души, но и тела.
 - Не думаю, чтобы это было возможно, - сказал Робертсон, поджав
губы.
 - Почему же? Простое перемещение во времени.
 - Вы хотите сказать, путешествие по времени? Но это несколько...
необычно.
 - Все получается очень просто, если знаешь, как делать.
 - Ну, тогда расскажите, доктор Уэлч, как вы это делаете.
 - Так я вам и рассказал.
 Физик рассеянным взглядом искал хоть один наполненный бокал.
 - Я уже многих переносил к нам, - продолжал Уэлч. - Архимеда,
Ньютона, Галилея. Бедняги!
 - Разве им не понравилось у нас? Наверно, они были потрясены
достижениями современной науки, - сказал Робертсон.
 - Конечно, они были потрясены. Особенно Архимед. Сначала я думал,
что он с ума сойдет от радости, когда я объяснил ему кое-что на том
греческом языке, который меня когда-то заставляли зубрить, но ничего
хорошего из этого не вышло...
 - А что случилось?
 - Ничего. Только культуры разные. Они никак не могли привыкнуть к
нашему образу жизни. Они чувствовали себя ужасно одинокими, им было
страшно. Мне приходилось отсылать их обратно.
 - Это очень жаль.
 - Да. Умы великие, но плохо приспосабливающиеся. Не
универсальные. Тогда я попробовал перенести к нам Шекспира.
 - Что! - вскричал Робертсон. Это было уже по его специальности.
 - Не кричите, юноша, - сказал Уэлч. - Это неприлично.
 - Вы сказали, что перенесли к нам Шекспира?
 - Да, Шекспира. Мне был нужен кто-нибудь с универсальным умом.
Мне был нужен человек, который так хорошо знал бы людей, что мог бы
жить с ними, уйдя на века от своего времени. Шекспир и был таким
человеком. У меня есть его автограф. Я взял на память.
 - А он у вас с собой? - спросил Робертсон. Глаза его блестели.
 - С собой. - Уэлч пошарил по карманам. - Ага, вот он.
 Он протянул Робертсону маленький кусочек картона. На одной
стороне было написано: "Л. Кейн и сыновья. Оптовая торговля скобяными
товарами". На другой стояла размашистая подпись: "Уилм Шекспр".
 Ужасная догадка ошеломила Робертсона.
 - А как он выглядел? - спросил преподаватель.
 - Совсем не так, каким его изображают. Совершенно лысый, с
безобразными усами. Он говорил на сочном диалекте. Конечно, я сделал
все, чтобы наш век ему понравился. Я сказал ему, что мы высоко ценим
его пьесы и до сих пор ставим их. Я сказал, что мы считаем их
величайшими произведениями не только английской, но и мировой
литературы.
 - Хорошо, хорошо, - сказал Робертсон, слушавший затаив дыхание.
 - Я сказал, что люди написали тома и тома комментариев к его
пьесам. Естественно, он захотел посмотреть какую-нибудь книгу о себе,
и мне пришлось взять ее в библиотеке.
 - И?
 - Он был потрясен. Конечно, он не всегда понимал наши идиомы и
ссылки на события, случившиеся после 1600 года, но я помог ему.
Бедняга! Наверное, он не ожидал, что его так возвеличат. Он все
говорил: "Господи! И что только не делали со словами эти пять веков!
Дай человеку волю, и он, по моему разумению, даже из сырой тряпки
выжмет целый потоп!"
 - Он не мог этого сказать.
 - Почему? Он писал свои пьесы очень быстро. Он говорил, что у
него были сжатые сроки. Он написал "Гамлета" меньше чем за полгода.
Сюжет был старый. Он только обработал его.
 - Обработал! - с возмущением сказал преподаватель английского
языка и литературы. - После обработки обыкновенное стекло становится
линзой мощнейшего телескопа.
 Физик не слушал. Он заметил нетронутый коктейль и стал бочком
протискиваться к нему.
 - Я сказал бессмертному барду, что в колледжах есть даже
специальные курсы по Шекспиру.
 - Я веду такой курс.
 - Знаю. Я записал его на ваш дополнительный вечерний курс.
Никогда не видел человека, который больше бедняги Билла стремился бы
узнать, что о нем думают потомки. Он здорово поработал над этим.
 - Вы записали Уильяма Шекспира на мой курс? - пробормотал
Робертсон. Даже если это пьяный бред, все равно голова идет кругом. Но
бред ли это? Робертсон начал припоминать лысого человека с необычным
произношением...
 - Конечно, я записал его под вымышленным именем, - сказал доктор
Уэлч. - Стоит ли рассказывать, что ему пришлось перенести. Это была
ошибка. Большая ошибка. Бедняга!
 Он, наконец, добрался до коктейля и погрозил Робертсону пальцем.
 - Почему ошибка? Что случилось?
 - Я отослал его обратно в 1600 год. - Уэлч от возмущения повысил
голос. - Как вы думаете, сколько унижений может вынести человек?
 - О каких унижениях вы говорите?
 Доктор Уэлч залпом выпил коктейль.
 - О каких! Бедный простачок, вы провалили его.
================


БОЕВОЙ ГИМН
Battle-Hymn
© М. Гутов, перевод, 1997

Надеяться было не на что. Сибелий Хопкинс нашел самые простые слова:

— Либо мы получим согласие марсиан, либо нам конец. Настроение царило настолько мрачное, что не хотелось даже

дышать.

— Нельзя было предоставлять автономию колонистам, — проворчал Ральф Колодни.

— Согласен, — кивнул Хопкинс. — Кто хочет отправиться на двадцать восемь лет назад и изменить ход истории? Марс имеет суверенное право решать, как должна использоваться его территория, и с этим ничего не поделаешь.

— А может, попробуем в другом месте? — предложил Бен Девере, самый молодой член экипажа, не успевший стать закоренелым циником.

— Нет других мест, — отрезал Хопкинс. — Если ты до сих пор не понял, насколько опасны эксперименты с гиперпространством, полистай школьные учебники. На Земле они невозможны. Даже Луна слишком застроена. Космические поселения слишком малы в силу трех основных законов. По крайней мере еще двадцать лет мы не сможем выбраться за пределы Марса. Подходит только Марс, причем идеально. Он практически пуст. Здесь слабое притяжение и разреженная атмосфера. Низкая температура. Все, что надо для гиперпространственных полетов... кроме колонистов.

— Как сказать, — произнес молодой Девере. — Люди — забавные существа. Если мы поведем правильную игру, они могут проголосовать за гиперпространственные эксперименты на Марсе.


— Попробуй тут поведи правильную игру, — проворчал Хопкинс. — Оппозиция давно заблокировала Марс старой деревенской песенкой:

Нет, нет, тысячу раз нет!

Не получишь ласки моей никогда!

Нет, нет, тысячу раз нет!

Лучше я умру, чем скажу тебе «да»!

— Марс помешался на этой мелодии, — угрюмо добавил он. — Ее втемяшили в мозги колонистов. Они автоматически проголосуют против экспериментов с гиперпространственными полетами, и мы не сможем полететь к звездам еще несколько десятков лет. А может, и дольше. Во всяком случае, при нашей жизни этого не случится.

Девере задумчиво нахмурился:

— А что, если мы используем свою мелодию?

— Какую мелодию?

— Среди марсианских колонистов большой процент выходцев из Франции. Можно сыграть на этническом сознании.

— Какое этническое сознание? Они давно говорят на английском.

— На подсознание это не влияет, — сказал Девере. — Услышав древний национальный гимн Франции, колонисты испытают ностальгию. Это боевая мелодия, а боевые мелодии всегда будоражат кровь, особенно сегодня, когда войн уже нет.

— Да, но слова уже давно ничего не значат, — возразил Хопкинс. — Ты их помнишь?

— Не все, — сказал Девере и пропел чистым тенором:

— AUons, enfants de la patrie, La jour de gloir est arrive. Contre nous de la tyrannie, L'Etendard sanglant est leve*.

— Из тысячи марсиан ни один не поймет, о чем идет речь, — покачал головой Хопкинс.

— Какая разница? — воскликнул Девере. — Надо попробовать. Свою древнюю боевую песню они узнают и без слов. Она их расшевелит. Да и сама мелодия звучит победоносно. Не то что камерная: «Нет, нет...» Уверяю вас, боевая песня войдет в сознание каждого и вытеснит слезливую песенку отказа.

 Вперед, дети родины, Наступил день славы. Против нас тирания развернула Свое кровавое знамя (фр.).

— Похоже, в этом что-то есть, — задумчиво произнес Хопкинс. — Надо только добавить несколько энергичных, сильных призывов, например: «Человечество, к звездам!», или: «Найди свою звезду», или: «Самая медленная наша скорость — быстрее света». И все это на фоне твоей мелодии.

— По-моему, — сказал Колодни, — «la jour de gloir» означает «день славы». Мы можем использовать эту строчку в призыве «день славы настанет, когда мы полетим к звездам». Если часто употреблять сочетание «день славы», марсиане могут проголосовать положительно.

— Слишком уж все легко получается, — мрачно проворчал Хопкинс, — но ничего другого нам, похоже, не остается. Давайте попробуем.

Так началась великая предвыборная борьба мелодий. Во всех куполообразных постройках Марса, от Олимпии до Долины Морей и дальше, в районах кратеров, с одной стороны звучало «Нет, нет, тысячу раз нет...», а с другой— «Allons enfants de la patrie...»

Энергичный ритм боевой песни имел несомненный успех. Он заглушал робкую песенку отказа, и Хопкинс был вынужден признать, что положительный результат голосования, который еще недавно был абсолютно нереален, обрел пусть крохотный, но шанс.

— Проблема заключается в том, — произнес Хопкинс, — что наша песня ни к чему не призывает. Их песня, какой бы дурацкой она ни была, по крайней мере утверждает отказ «Нет... нет... нет!» А у нас просто мелодия. Да, она запоминается, ну и что? Кто из колонистов знает, что такое «La jour de gloir»?

Девере улыбнулся и сказал:

— Давайте подождем голосования. Мы ведь так решили? Наконец наступил решающий день.

ВОПРОС К ЧИТАТЕЛЮ

Что произошло в день голосования? Проголосовали марсиане «за» или «против»? Объясните свою точку зрения в любом случае.

К концу дня голосования Хопкинс почти утратил дар речи. Результат уверенно приближался к девяноста процентам в пользу «да». Сомнений в исходе выборов уже не оставалось.

Колонисты Марса проголосовали -за то, чтобы их планета использовалась для экспериментов, благодаря которым люди рано или поздно полетят к звездам.

Наконец Хопкинс произнес:

— Что произошло? В чем причина нашего успеха?

— В мелодии, — Девере расплылся в улыбке. — Я все просчитал, но не хотел говорить, так как боялся, что информация попадет к нашим неприятелям. Не подумайте, что я не доверяю кому-либо из присутствующих, но я действительно допускал, что нашим противникам удастся нейтрализовать старую боевую песню.

— Объясни, наконец, в чем ее секрет? — спросил Хопкинс.

— Она несла в себе потайной смысл. Колонисты забыли французский язык и не поняли значения слов, но они наверняка знали название этой боевой песни. Оно звучало в их сознании каждый раз, когда они слышали или сами напевали мелодию.

— Ну и что?

— А то, — улыбнулся Девере, — что название песни звучит как «Марс сказал да!»

=================


БРАТИШКА
Kid Brother
© M. Гутов, перевод, 1997

Когда нам отказали во втором ребенке, я был просто потрясен. Мы не сомневались, что получим лицензию.

Я — уважаемый гражданин, опора общества и все такое. Ну, может, несколько староват. Джози, моя супруга, тоже миновала лучший для деторождения возраст. И что с того? Мы знаем множество случаев, когда люди гораздо старше нас и намного вреднее по характеру... Ну да ладно.

У нас уже был один сын, Чарли, и мы очень хотели еще одного ребенка. Мальчика или девочку, без разницы. Конечно, если бы Чарли родился больным, нам было бы легче получить лицензию на второго ребенка. А может, и нет. Могло случиться и так, что лицензию бы нам дали, а Чарли забрали как дефективного. Вы поняли, что я имею в виду, не обязательно все говорить.

Беда в том, что мы поздно начали, и виновата в этом Джози. Все у нее происходило нерегулярно, так что мы никогда не знали точно, когда надо этим заниматься. Надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь? К тому же мы не могли рассчитывать на медицинскую консультацию. Кто бы нам стал помогать? Врачи в один голос утверждают, что если семейная пара не способна завести ребенка без посторонней помощи, то это большая удача. Сейчас же как: если у тебя нет детей, значит, ты — патриот. Или что-то в этом роде.

Только мы их все-таки обдурили и завели ребенка. Чарли.

Когда Чарли исполнилось восемь месяцев, мы начали посылать запросы на второго. Нам очень хотелось, чтобы дети были близки по возрасту. Неужели мы многого требовали? Пусть даже и сами несколько состарились. Что же это, в конце концов, за общество? Рождаемость упала чуть не до нуля, а они утверждают, что надо сокращать ее и дальше. Якобы тогда жить станет лучше.

Они не остановятся, пока не сотрут с лица земли все челове...

Нет, вы слушайте! Я рассказываю так, как мне удобно. Если вас интересует эта история, вам придется выслушать мою версию. И ничего вы со мной не сделаете. Мне все равно, останусь я жить или нет. Вам тоже было бы все равно на моем месте.

И не спорьте со мной! Или я расскажу все по-своему, или заткнусь, и тогда можете делать что угодно. Понятно?

То-то же.

Нам не пришлось переживать за здоровье или развитие Чарли. Он рос как медведь или одно из тех животных, которые слонялись по лесам в былые времена. У него крепкая порода. Это сразу бросалось в глаза. Теперь объясните, почему мы не могли позволить себе еще одного малыша? Я хочу знать!

Смышленый? Какие разговоры! Сильный. Себе на уме. Идеальный мальчишка. Когда я про это думаю, я... я... Да что там...

Посмотрели бы вы на него рядом с другими ребятишками. Прирожденный лидер. Всегда добивался своего. Всю детвору в округе заставлял плясать под свою дудку. Всегда знал, чего хотел, а хотел только то, что было надо. Вот какая штука.

Джози это, правда, не нравилось. Она считала Чарли испорченным. Причем твердила, что это я его испортил. Не понимаю. Я способствовал успехам сына.

Он на два года опережал своих сверстников по уму и силе. Я это видел. А если кто из мелюзги забывал свое место, он быстро наводил порядок.

Джози считала, что из Чарли получится хулиган. Утверждала, что у него нет друзей, что все его боятся.

Ну и что? Лидеру не нужны друзья. Люди должны его уважать, а если кто начнет забываться, он должен их как следует пугануть.

Чарли развивался как надо. Понятное дело, другие дети его сторонились. В этом были виноваты их родители, жалкие чистоплюи. Стоит таким родить ребенка и узнать, что больше им детей не положено, как они начинают трястись над своим чадом, будто над семейной реликвией. Никчемные и бесполезные людишки.

Кварталом ниже жил этот тип, Стивенсон. У него было две дочки, ничтожные дурехи, целыми днями хихикают, а мозгов — как у курицы. Ну как ему удалось выбить двоих, позвольте вас спросить? Может, знал, к кому обратиться? Рука руку моет. Деньжата, кстати, у него водились, хотя он и не любил об этом
говорить. Естественно. Так всегда бывает. Имея двух дочек, одной можно было бы и рискнуть, так ведь нет...

Ладно, ладно. Перейду к сути, когда найду нужным. Не гоните, а не то я вообще замолчу, и пусть тогда суд разбирается.

Так вот, другие родители не хотели, чтобы их детки пострадали. «Не играй с этим мальчишкой Яновичем!» — так они говорили.

Да кому они были нужны?! Я хотел, чтобы Чарли пошел в колледж, изучал микроэлектронику или пространственную динамику— что-нибудь в этом роде. Ну и экономику с бизнесом, чтобы знал, как при помощи ноу-хау заколачивать деньжата. Вот как я хотел. Хотел, чтобы он был на самом верху.

Только Джози рта не закрывала, все убивалась, что и друзей-то у него нет и растет-то парень в одиночестве. Скрипела, как треснувшая пластинка. А потом в один прекрасный день подошла ко мне и говорит:

— Давай, мол, сделаем Чарли братишку.

— Сейчас, — сказал я. — Разбежались. У тебя и месячные-то давно прекратились, откуда ребенок возьмется? Аист принесет? Или в капусте поищем?

Ясное дело, я мог бы с ней разойтись. Найти себе помоложе. В конце концов, у меня климакс еще не наступил. Но... я хранил ей верность. Много ли с того корысти, другой разговор. Кроме того, если бы мы разошлись, Чарли скорее всего остался бы с ней, так что для меня это был не выход.

Поэтому я ограничился замечанием насчет аиста.

Тут она мне и говорит:

— Я не имею в виду биологического ребенка. Мы могли бы достать Чарли' братишку-робота.

Вот уж чего я никак не ожидал услышать, можете мне поверить. Я не большой любитель роботов. У моих стариков за всю жизнь в доме не было ни одного робота. И у меня не было. Что до меня, так я считаю, что каждый робот — это минус один человек. Они на глазах забирают у нас весь мир. Еще один способ стереть с лица земли человечество, если хотите знать мое мнение.

Поэтому я сказал Джози:

— Не смеши людей.

— Нет, в самом деле, — настаивала она. — Новая модель. Специально разработана как друг и приятель для детей. Никаких накруток, цена приемлемая, а ребенку нужно общение. Сейчас во всех семьях, как правило, по одному ребенку, отсюда и спрос на роботов-близнецов.

— Может, это и верно для других детей, но не для Чарли, — проворчал я.

— Особенно для Чарли. Иначе он никогда не научится разговаривать с людьми. Он растет один, совсем один. Наш мальчик может так и не усвоить, когда надо уступить, а когда настоять на своем.

— Нечего ему уступать, — проворчал я. — Он из тех, кто в любых обстоятельствах гнет свою линию. У него есть энергия, при помощи которой он добьется высоких постов, откуда будет указывать другим, что им надо делать. У него будут собственные дети, может быть даже трое.

Вы, наверное, слишком молоды, офицер, чтобы меня понять, но если у вас есть один ребенок, то рано или поздно наступает момент, когда вы начинаете надеяться, что у него тоже кто-нибудь родится, а значит, у вас будут вроде как двое. Я очень надеялся на Чарли. Я был просто уверен, что успею на своем веку повидать еще одного ребенка, а может, даже двоих или троих. Они, конечно, будут детьми Чарли, но, поскольку наши жизни тесно переплетены, я могу считать их и своими тоже.

Но Джози думала только о роботе. Моя жизнь превратилась в прослушивание еще одной треснувшей пластинки. Джози следила за ценами. Прикидывала стоимость залога. Хотела взять робота в аренду сроком на год с условием последующего выкупа. Ну и тому подобное. Короче, вы сами знаете, как оно бывает. В семье должен быть мир.

Я сдался. Я махнул рукой и сказал:

— Хорошо. Приводи своего робота, только будет лучше, если ты все-таки возьмешь его в аренду. И сама за него заплатишь.

«Кто знает, как оно выйдет, — думал я. — Может, этот робот у нас и не приживется, станет очередным бельмом на глазу, и мы его тихонечко вернем назад».

Грузчики бросили робота на пороге и даже не распаковали. Я хотел называть эту штуку «оно», но Джози настояла, чтобы я говорил «он», чтобы Чарли скорее поверил, что у него появился братишка. Со временем я привык.

Это был «детский робот». Так его называли. Имелся регистрационный номер, но я его так и не запомнил. Да и зачем? Мы называли его «Братишка». Это всех устраивало.

Да, я знаю, эта модель пользуется огромным спросом. Не понятно, что происходит с людьми, если уж они гоняются за такими вещами.

Вот и мы отхватили одного. Джози была в восторге. Надо признать, нам достался неплохой экземпляр. Почти как человек, много улыбался и говорил приятным голосом. Выглядел он лет на пятнадцать, то есть походил на невысокого паренька пятнадцати лет от роду. Это нам подходило, поскольку Чарли был крупным десятилетним мальчишкой.

Братишка был чуть повыше Чарли и, конечно, намного тяжелее. Сами знаете, титановые кости, или что там у них вместо рамы, и ядерный реактор с гарантией на десять лет без замены. Все это прилично весит.

В Братишку вложили неплохой словарь, и изъяснялся он довольно вежливо. Джози места себе не находила от радости.

— Его можно использовать по дому, — говорила она. — Вот и у меня появился помощник.

— Нет уж, нет уж, — возражал я. — Ты купила его для Чарли, вот он пусть им и распоряжается. А ты Братишку не тронь.

Я боялся, что, если робот начнет ишачить на Джози, она никогда его не отдаст. А Чарли он скорее всего быстро надоест, и мы от него избавимся.

Чарли, однако, меня подвел. Он с первых минут полюбил Братишку.

С другой стороны, в этом был резон. Братишка был задуман как брат, иными словами, именно он и был нужен Чарли. Он позволял Чарли верховодить, как будто старшим братом был именно Чарли. Он подчинялся трем законам роботехники. Я не помню их на память, но вы понимаете, о чем я говорю. Навредить моему сыну Братишка никоим образом не мог, обязан был исполнять все его требования, так что спустя некоторое время я решил, что мы не прогадали.

То есть, если они играли, побеждал всегда Чарли. Так было задумано. А Братишка никогда не злился. Просто не мог. Его так сделали, чтобы он проигрывал. Случалось, Чарли задавал ему хорошую трепку, знаете, как бывает у мальчишек. Разозлится и ищет на ком бы оторваться. Все дети одинаковы. Естественно, родители другого ребенка при этом приходят в ярость. Вот и мне приходилось время от времени урезонивать Чарли.

Хотя с Братишкой Чарли мог вытворять что угодно. Робот был сделан из пластмассы, металла и Бог весть из чего еще. Несмотря на то что внешне он весьма напоминал человека, боли он не чувствовал.

Самым, на мой взгляд, ценным в Братишке было то, что Чарли мог выплескивать на него лишнюю энергию. Робот никогда не возражал. Бывало, начнут играть в дзюдо; Чарли так припечатает Братишку, а потом еще и прыгнет сверху, а тот лишь улыбается: «Отлично, Чарли, давай повторим».

Слушайте, его можно было скинуть с крыши дома, и ничего бы ему не было.

С нами Братишка был всегда вежлив. Меня называл папашей. А Джози — мамой. Справлялся о нашем здоровье. Помогал Джози подняться с кресла, когда ей надо было встать. Ну и все такое.

Таким его сконструировали. Он обязан был проявлять знаки внимания. Так было запрограммировано. Джози это ужасно нравилось. Слушайте, я всю жизнь трудился не покладая рук. Отвечал за целый завод со всей техникой. Стоит упустить из виду какую-нибудь мелочь, и все пойдет наперекос. Не было у меня времени выращивать цветочки, суетиться вокруг своей старухи и пододвигать ей стулья. Мы прожили вместе почти двадцать лет, и о таких мелочах я давно и не думал.

А Чарли... ну, этот перечил и прекословил мамаше, как и положено любому нормальному пацану. Полагаю, немалую роль сыграл Братишка. Вряд ли можно было ожидать, что, одержав над ним очередную победу, Чарли станет в следующую минуту вопить: «Мамочка! Мама!» Чарли не был маменькиным сынком, и я им гордился. Из него рос настоящий мужчина. Меня он, естественно, слушался. Мальчик обязан слушаться отца.

А вот Братишка был запрограммирован на уступки. Может, это и хорошо. Теперь Джози было о ком заботиться, и то, что Чарли думал только о себе, стало меньше ее тревожить.

Естественно, Джози из кожи вон лезла, стараясь все испортить. Теперь она день и ночь тряслась за своего любимца и то и дело напускалась на Чарли:

— Ну почему ты такой грубый со своим Братишкой?

Это было нелепо. Мне так и не удалось втемяшить ей в голову, что Братишке не больно и не обидно. Его изначально сконструировали неудачником, а для Чарли это только плюс.

Разумеется, Чарли ее не слушался и играл с Братишкой так, как ему нравилось.

Не возражаете, если я немного передохну? По правде говоря, мне не легко говорить на эту тему.

Ну вот, теперь легче. Могу продолжать.

По истечении года я подумал: хорошего помаленьку. Пора возвращать Братишку «Ю. С. Роботе». Он свою задачу выполнил.

Но Джози заупрямилась. Уперлась, ну хоть ты тресни.

— Ты соображаешь, что теперь нам придется выложить кругленькую сумму? — спросил я.

А она говорит:

— Я готова внести первоначальный залог.

Упирала на то, что мы не имеем права лишать Чарли брата. Без брата, мол, ему будет одиноко.

Может, оно и так, подумал я. А вы учтите, офицер: никогда даже в мыслях нельзя допускать, что жена может оказаться права. Это неизбежно приведет вас к катастрофе.

Чарли, кстати, маленько поутих и уже не так мутузил Братишку. Наверное, дело было в том, что он почти догнал его по росту и теперь это не доставляло ему такого удовольствия.

Кроме того, помимо грубостей и потасовок, его начали интересовать и другие вещи. Например, Чарли пристрастился к баскетболу. Играл один на один с Братишкой. Получалось у него просто здорово. Всегда переигрывал Братишку и никогда не промахивался по корзине. Допускаю, что Братишка давал себя переигрывать, не особо старался блокировать его броски, но в корзину-то Чарли попадал сам! Не мог же Братишка поддаваться ему таким образом!

На второй год Братишка стал вроде члена семьи. За стол вместе с нами он, правда, не садился, поскольку ничего не ел. Он также и не спал, просто стоял всю ночь в углу комнаты, где спал Чарли.

Зато он смотрел вместе с нами голографические фильмы, и Джози постоянно объясняла ему, что происходит. Все старалась, чтобы он побольше узнал и походил на человека. Она частенько брала его с собой за покупками и по другим делам, когда Братишка был не нужен Чарли. Полагаю, Братишка всегда был с ней любезен, подносил разные вещи и оказывал прочие знаки внимания.

Да и Джози, должен признать, с появлением Братишки изменилась в лучшую сторону. Повеселела, подобрела, стала меньше ныть. Короче, дела в доме пошли на лад. Вот я и прикинул: что ж, если Братишка развивает в Чарли агрессивность и напористость, а Джози приносит столько радости, может, и не плохо, что мы его приобрели.

А потом произошла эта история.

Послушайте, есть у вас что-нибудь жидкое?

Ну да, с алкоголем. Немного, немного. Да при чем тут ваши правила?! Должен же я досказать до конца.

Потом, значит, произошла эта история. Одна из миллиона... из миллиарда, наверное. Блоки на микросплавах не должны давать сбоев. Об этом где только не написано. Они застрахованы от поломок, что бы ни произошло. Только вот мой сломался. Я не знаю почему. И никто не знает. Не сразу даже определили, что виноват микросплав. Потом мне объяснили: мол, поскольку причина именно в этом, я имею право на восстановление всего дома и мебели.

Только какой мне теперь с этого прок?

Слушайте, вы обращаетесь со мной как с маньяком-убийцей. Но при чем тут я? Почему вы не ловите убийц, которые занимаются микросплавами? Найдите того, кто изготовил этот блок или что-то напутал при установке.

Вы что, не знаете, что такое настоящее преступление? Вот вам микросплав... Он не взорвался, не прогремел, он просто становился горячее и горячее, пока не запылал весь дом. Как могут оставаться на свободе люди, которые производят...

Хорошо, я закончу. Сейчас закончу.

В тот день меня дома не было. Впервые за весь год я выбрался из дома. Я ведь веду свои дела прямо из дома, или где бы я ни оказался вместе с семьей. Мне никуда не надо ходить, все делают компьютеры. У вас совсем другая работа, офицер.

А тут шеф пожелал увидеть меня лично. Особого смысла в этом не было, все можно было решить по каналам связи. Но ему почему-то вздумалось время от времени лично беседовать с начальниками отделов. Вбил себе в голову, что нельзя узнать человека, если не увидишь его в трех измерениях, не понюхаешь и не потрогаешь. Этот предрассудок сохранился с темных веков. Лучше бы они вернулись, эти времена. Тогда не было ни компьютеров, ни роботов, а люди имели столько детей, сколько им хотелось.

В тот день и произошло замыкание.

Мне тут же сообщили, что случилось. О плохом всегда сообщают сразу. Где бы человек ни находился, хоть на-Луне или в открытом космосе, дурная весть найдет его в течение нескольких секунд. Хорошую новость вам могут и не сказать, плохую — обязательно.

Когда я примчался, дом еще пылал.

От него почти ничего не осталось. Джози выглядела ужасно, но была, по крайней мере, жива. Когда начался пожар, она находилась на лужайке. Так мне рассказали.

Когда из окон рванулись языки пламени, а Чарли был внутри, она кинулась его спасать. Должно быть, она и вытащила его из огня, потому что я видел, как он лежит на боку, а вокруг толпятся люди. Похоже, дела были плохи. Лица я не видел. Не решался подойти и посмотреть. Вначале я должен был расспросить Джози.

Я едва мог говорить.

— Как он? — произнес я и не узнал своего голоса. Мне показалось, что я схожу с ума.

— Я не могла спасти их обоих, — повторяла Джози. — Я не могла спасти их обоих.

«Зачем ей понадобилось спасать обоих?» — подумал я.

— Не переживай за Братишку, — сказал я. — Это всего лишь прибор. У нас есть страховка, получим компенсацию и купим другого.

Кажется, я пытался все это сказать, но не уверен, что у меня получилось. Может быть, я просто хрипел и задыхался. Не знаю.

Не знаю, слышала она меня или нет. Мне показалось, она даже не поняла, что я пришел.

— Мне пришлось выбирать, — шептала Джози.

И я пошел туда, где лежал Чарли. Я прочистил горло и с трудом выговорил:

— Как мой мальчик? Сильно он пострадал? Кто-то мне ответил:

— Может, его удастся спасти. — Потом этот человек взглянул на меня и спросил: — Это ваш сын?

Я увидел Братишку. Одна рука была вывернута и не действовала. Он улыбнулся, словно ничего не произошло, и сказал:

— Привет, папаша. Мама вытащила меня из огня. Где Чарли? Джози сделала выбор и спасла Братишку.

Не знаю, что было потом. Ничего не помню. Люди уверяют, что я ее убил. Будто бы меня не могли оттащить, пока я ее не задушил.

Может быть. Не знаю. Не помню. Знаю только... что она —

убийца.

Она убила... она убила... Чар...

Она убила моего мальчика и спасла кусок...

Кусок...

Титана.

================




Айзек Азимов. Буква закона


 --------------
 Isaac Asimov. A Loint of Paw.

 --------------


 Ни у кого не возникало сомнения в том, что Монти Стайв с помощью
хитроумного обмана действительно прикарманил более ста тысяч долларов.
Никто не сомневался также, что в один прекрасный день его задержат,
несмотря на то что срок давности уже истек.
 Процесс "Штат Нью-Йорк против Монтгомери Харлоу Стайна" наделал шума и
стал прямо-таки эпохальным ввиду способа, с помощью которого Стайн избежал
ареста до истечения срока давности. Ведь решение судьи распространило
действие закона о сроках давности на четвертое измерение.
 Дело, видите ли, в том, что после совершения мошенничества, в
результате которого Стайн положил в карман сто с лишним тысяч, он
преспокойно вошел в машину времени, которой владел незаконно, и перевел
рычаги управления на семь лет и один день вперед.
 Адвокат Стайна рассуждал так: исчезновение во времени принципиально не
отличается от исчезновения в пространстве. Коль скоро представители закона
не сумели обнаружить Стайна на протяжении семи лет, значит, им не повезло.
 Окружной прокурор в свою очередь указал, что закон о сроке давности при
всем желании не может быть применен к данному преступлению. Это была
гуманная мера, направленная на то, чтобы избавить обвиняемого от
неопределенно долгого периода боязни быть арестованным. Испытываемый в
течение определенного времени страх быть задержанным сам по себе считается
достаточным, так сказать, наказанием. Однако, настаивал окружной прокурор,
Стайн вовсе не пережил какого-либо периода страха.
 Адвокат Стайна стоял на своем. В законе не были определены размеры
наказания в виде страха и страданий преступника. Закон просто устанавливал
срок давности.
 Окружной прокурор сказал, что Стайн фактически не жил в течение срока
давности.
 Защита утверждала, что по сравнению с моментом совершения преступления
Стайн состарился на семь лет и потому реально жил в течение срока
давности.
 Окружной прокурор опротестовал это заявление, так что защите пришлось
представить свидетельство о рождении Стайна. Он родился в две тысячи
девятьсот семьдесят третьем году. В момент совершения преступления, а
именно: в три тысячи четвертом году, ему был тридцать один год. Сейчас, в
три тысячи одиннадцатом году, Стайну было тридцать восемь лет.
 Окружной прокурор просто вышел из себя и завопил, что с точки зрения
физиологии Стайну не тридцать восемь лет, а тридцать один год.
 Защита ледяным тоном указала на то, что, когда индивидуум считается
умственно дееспособным, закон признает единственный хронологический
возраст, который может быть установлен лишь путем вычитания даты рождения
из нынешней даты.
 Окружной прокурор, теряя терпение, заявил, что если Стайн выйдет из
этого процесса безнаказанным, то половина законов в различных кодексах
потеряет свою силу.
 В таком случае измените законы, посоветовала защита, чтобы они
учитывали возможность перемещения во времени, но пока законы не изменены,
пусть применяются в том виде, в каком существуют.
 Судье Невиллу Престону понадобилась целая неделя, чтобы разобраться в
этом деле, а затем он объявил о своем решении. Это был поворотный пункт в
истории юриспруденции, поэтому немного жаль, что некоторые подозревают,
будто на ход рассуждении судьи Престона повлияло то обстоятельство, что у
него было непреодолимое желание сформулировать свое решение именно так,
как он это сделал.
 Ибо решение в полном виде звучало так: "Стайн затаился, во времени
укрылся - и это его спасло".

=============


В КАНЬОНЕ 
In the Canyon
© M. Гутов, перевод, 1997


Дорогая Мэйбл! Ну вот мы и здесь. Нам разрешили поселиться в Долине Морей. Не подумай, что нам не пришлось ждать этого полтора года, потому что именно столько мы и ждали. Все идет ужасно медленно, зато ведутся бесконечные разговоры о капитальных вложениях, необходимых для того, чтобы сделать это место пригодным для обитания.

Долина Морей — красивое название, но мы зовем здешние окрестности просто Каньон, и мне непонятно, почему они так озабочены его обитаемостью. Если на то пошло, то это Марсианская Ривьера.

Во-первых, тут теплее, чем в любом другом уголке Марса. Теплее на добрых десять градусов (Цельсия). Воздух гуще... хоть и не намного, но гуще, а это хорошая защита от ультрафиолетовых лучей.

Главная трудность, конечно, заключается в том, как сюда попасть и как отсюда выбраться. Местами Каньон достигает четырех миль в глубину; кое-где успели построить дороги, там можно спуститься на дно в специальных модулях. Подняться уже сложнее, но если учесть, что сила притяжения равняется двум пятым земной, то все не так уж плохо. Обещают построить подъемники, на которых можно будет преодолеть по крайней мере часть пути.

Большую проблему, естественно, представляют пылевые бури, которые в Каньоне еще свирепее, чем на поверхности. Местами случаются сильные оползни, но кто сейчас обращает внимание на оползни? Мы знаем, где они могут произойти, и стараемся там не копать.

Вот о чем, собственно, и речь, Мэйбл. На Марсе живут либо под поверхностью, либо под куполом, но здесь, в Каньоне, можно копать вбок, что, как я понимаю, гораздо предпочтительнее с инженерной точки зрения. Одно время Билл пытался мне это растолковать, потом я сказала, чтобы он от меня отстал.

Ну что еще? Мы растапливаем кристаллы льда, то есть не зависим полностью от правительства в отношении воды. В Каньоне льда больше, чем где-либо, к тому же здесь проще с воздухом. Воздух легче загонять в горизонтальные туннели, чем в вертикальные. Кроме того, в горизонтальных он легче циркулирует. Так говорит Билл.

Вот и я думаю, Мэйбл: зачем вообще уходить из Каньона? Он достигает трех тысяч миль в длину. Рано или поздно его весь перекопают. Здесь будет огромный город, придет время — и сюда переберутся большинство живущих на Марсе. Теперь понятно? Вдоль Каньона пустят какую-нибудь Магнитку, решится проблема с транспортом. Правительство будет вкладывать сюда последние деньги. Благодаря Каньону Марс станет цивилизованным миром.

Билл говорит (ну, ты знаешь Билла, весь дрожит от энтузиазма), что недалек тот день, когда над всем Каньоном возведут крышу. У нас будет нормальная жизнь, со своей атмосферой и слабым притяжением. Нам не придется закачивать воздух в туннели и держать наготове скафандры.

Я, правда, боюсь, что оползни разрушат купол и тогда весь воздух уйдет. Но Билл утверждает, что купол можно сделать из секций и поврежденный участок будет автоматически отсекаться. Я его спросила, во что это все обойдется, а он говорит: «Какая разница? Все будет делаться постепенно, на протяжении столетий».

Как бы то ни было, это теперь его работа. Он получил диплом по аэроинженерии, сейчас разрабатывает новый способ рытья Шахт и туннелей. Поэтому мы и перебрались на новое место. Похоже, Марс станет нашей раковиной.

Сами мы скорее всего этого и не увидим, но если наши правнуки доживут до 2140 года, то есть протянут еще сто лет, то застанут мир, который затмит саму Землю.

Это будет прекрасно. Мы ужасно рады, Мэйбл.

Твоя Глэдис
===============


 Айзек Азимов. В лето 2430 от Р. X.
 Isaac Asimov. "2430 A.D. - Too Late For the Space Ark" (1970)
 Перевод В. Ковалевского, Н. Штуцер
 Сборник "Сны роботов", "Эксмо-Пресс", 2002

 В начале 1970 года «Ай-Би-Эм Мэгэзин» обратился ко мне с цитатой из Дж. Б. Пристли, которая звучала так: «Меж полуночью и рассветом, когда сон не приходит и все старые раны начинают ныть, мне нередко является кошмарное видение будущего мира, где живут миллиарды людей, где каждый из них пересчитан и перенумерован, где нельзя обрести ни искры гениальности, ни одного неординарного ума, ни единой яркой личности на всем битком набитом земном шарике».
Редактор журнала попросил меня написать рассказ, основанный на этой цитате, что я и сделал к концу апреля, отправив его в редакцию почтой. Этим рассказом был «В лето 2430 от Р.Х.». Я отнесся к цитате из Пристли вполне серьезно и постарался описать мир его кошмаров. А «Ай-Би-Эм Мэгэзин» прислал мне отказ. Мне сказали, что им не нужен рассказ, подтверждающий цитату; им хотелось получить такой, который ее опровергал бы. Непонятно только, почему они не сказали мне об этом раньше.
В обычных условиях я бы наверняка разозлился и написал им, надо думать, весьма ядовитое письмо. Однако это время было для меня очень трудным, и к тому же имел место один личный крутой разворот, причем очень грустный для меня и затрагивавший самую основу моей жизни.
Мой брак, хромавший уже несколько лет, наконец рухнул. Шестого июля 1970 года, как раз когда на носу был двадцать восьмой юбилей нашей свадьбы, я ушел из дому и уехал в Нью-Йорк. Там я снял двухкомнатный номер в отеле, который мне предстояло использовать в качестве офиса все ближайшие пять лет.
Подобные перемены не могут не сопровождаться различными тревогами, неприятностями и огорчениями. Окруженный ими, я, будучи таким, каков я есть, восседая в двухкомнатном номере отеля в совершенно чужом городе, лишенный своей справочной библиотеки, которая все еще не пришла, больше всего терзался мыслью, удастся ли мне сохранить здесь свою способность писать.
Я вспомнил про рассказ «В лето 2430 от Р. X.», который в обычных условиях выбросил бы с негодованием. Но тогда, только для того, чтобы убедиться, могу ли я писать, восьмого июля 1970 года, спустя всего лишь пять дней после переезда, я начал другой рассказ, который должен был опровергнуть цитату из Пристли, и назвал его «Величайшее из достижений».
Получившееся я отправил в «Ай-Би-Эм Мэгэзин» — и вы мне не поверите: прочитав этот второй рассказ, они в конце концов решили взять первый. Это меня буквально сразило. Неужели мой второй рассказ так плох, что перед ним даже первый выглядит лучше? Или они изменили свое мнение еще до того, как я стал писать второй, но просто не соизволили сообщить мне об этом? Подозреваю, что верно последнее предположение. Во всяком случае, «В лето 2430 от Р. X.» был напечатан в октябрьском номере «Ай-Би-Эм Мэгэзин» за 1970 год.





 Меж полуночью и восходом, когда сон
 не приходит и все старые раны начинают
 ныть, мне нередко является кошмарное
 видение будущего мира, где живут
 миллиарды людей и каждый из них
 пересчитан и перенумерован, где нельзя
 обрести ни искры гениальности, ни одного
 неординарного ума, ни единой яркой
 личности на всем битком набитом земном
 шарике.
 Дж. Б. Пристли.

 - Он согласился поговорить с нами, - сказал Альварес, когда из
дверей появился второй мужчина.
 - Отлично, - ответил Бантинг, - давление общественного мнения
неизбежно должно на него подействовать. Странный тип. И как ему
удалось избежать процесса генетической адаптации, ума не приложу. Но
говорить с ним будете вы. Меня он раздражает, я даже забываю о
вежливости.
 Они свернули в коридор, по которому проходила Административная
Тропа и где, как обычно, народу было совсем немного. Можно было
воспользоваться двигающимися дорогами, но идти было недалеко - всего
мили две, а Альварес обожал пешие прогулки, так что Бантинг не стал
спорить.
 Высокий и худощавый Альварес обладал той атлетической фигурой,
которая бывает у человека, стремящегося побольше упражнять
мускулатуру, человека, повседневно пользующегося, например, лестницами
и пандусами, что подводило его почти к тому пределу, за которым его
самого уже можно было обвинить в импульсивном характере. Бантинг,
более мягкий и округлый, избегал даже ламп солнечного света, а потому
был очень бледен.
 Бантинг меланхолично заметил:
 - Надеюсь, нас двоих будет достаточно.
 - Думаю, да. Мы же намерены сохранить это дело в рамках своего
сектора, если такая возможность представится.
 - Вот именно! Вы знаете, я все время думаю: почему это должно
было случиться именно в нашем секторе? Пятьдесят миллионов квадратных
миль семисотого уровня жизненного пространства, и вот - на тебе!
Именно в нашем жилом блоке!
 - Да, можно сказать, выделились, хотя и в довольно неприятном
аспекте, - отозвался Альварес.
 Бантинг недовольно фыркнул.
 - Но нам с вами это может оказаться на руку, - тихонько добавил
Альварес, - особенно если мы сумеем уладить дело без шума. Мы ведь
тогда достигнем пика. Достигнем конца. Достигнем цели. Все
человечество достигнет. А добьемся этого мы с вами!
 Бантинг тут же просветлел:
 - Вы полагаете, они могут взглянуть на дело с такой точки зрения?
 - Надо позаботиться о том, чтобы случилось именно так.
 Их шаги были почти не слышны благодаря пластиковому покрытию на
мелко дробленом гравии дорожки. Они проходили пересечения с другими
коридорами и видели огромные толпы людей на двигающихся дорогах. Почти
повсеместно ощущался легкий запах многочисленных разновидностей
планктона. Однажды, почти инстинктивно, они почувствовали, что где-то
над ними далеко вверху находится начало одного из гигантских
трубопроводов, засасывающих воды океана в глубь города, а где-то
поблизости, согласно правилу симметрии, наверняка находится другой, не
менее гигантский трубопровод, который далеко-далеко внизу сбрасывает в
океан городские стоки.
 Целью путешествия Альвареса и Бантинга было жилое помещение
где-то на задворках главного туннеля, но казавшееся отличным от тысяч
таких же жилищ, мимо которых они проходили. Здесь присутствовало
нечто, создававшее трудно уловимое, но тревожное ощущение пространства
- вероятно, потому, что по обеим сторонам от двери на протяжении
нескольких сот футов стена была совершенно сплошной. И еще тут чем-то
пахло.
 - Чувствуете? - пробормотал Бантинг.
 - Мне уже приходилось с этим встречаться, - ответил Альварес. -
Нечто нечеловеческое.
 - В самую точку попали, - кивнул Бантинг. - Надеюсь, он не
захочет, чтоб мы на них любовались?
 - Если и захочет, нам будет нетрудно уклониться.
 Они позвонили, а затем ждали в молчании, не обращая внимания на
гул непрерывной бурной жизнедеятельности - к нему они давно привыкли,
как к неотъемлемой части своего окружения.
 Дверь отворилась. Кранвиц ожидал посетителей. Одетый в такую же
одежду, что и все - легкую, простую, серую, он ухитрялся выглядеть
угрюмым и каким-то подержанным: волосы были слишком длинными, глаза
налиты кровью и беспокойно бегали по сторонам.
 - Можно нам войти? - спросил Альварес с холодной вежливостью.
 Внутри запах был еще сильнее. Кранвиц закрыл дверь, гости сели.
Кранвиц же продолжал стоять и до сих пор не проронил ни слова.
Заговорил Альварес:
 - В роли представителя и в присутствии Бантинга как
вице-представителя я обязан задать вам вопрос: согласны ли вы
подчиниться общественной необходимости?
 Кранвиц, казалось, обдумывал сказанное. Когда он наконец
заговорил, его низкий голос звучал хрипло, и ему пришлось несколько
раз откашливаться.
 - Не желаю, - ответил он. - И не обязан. Существует давнишний
контракт с Правительством. Моя семья всегда обладала правом...
 - Это нам известно, и вопрос о применении силы не стоит, -
возмутился Бантинг. - Мы просим вас согласиться добровольно.
 Альварес предостерегающе коснулся колена Бантинга.
 - Вы же понимаете, сейчас ситуация совсем не та, что была во
времена вашего отца, и фактически даже не та, что была в прошлом году.
 Длинный подбородок Кранвица чуть заметно дрогнул.
 - Не вижу почему. Рождаемость в этом году упала на величину,
соответствующую расчетам, и все остальное изменилось примерно в тех же
пропорциях. Так происходит каждый год. Чем же, по-вашему, этот год
отличаемся от других?
 Его голосу, однако, не хватало убежденности в правоте. Альварес
был уверен, что Кранвиц знает, в чем отличие этого года, а потому
ответил совершенно спокойно:
 - В этом году мы достигли поставленной цели. Рождаемость теперь
точно соответствует смертности; численность населения полностью
стабилизирована, строительство лишь компенсирует объем жилья,
выходящего из строя. Морские фермы тоже дают неизменное количество
пищи. И только вы загораживаете дорогу, мешая человечеству достигнуть
Совершенства.
 - И все это из-за нескольких мышек?
 - Да, из-за нескольких мышек. И из-за других животных тоже.
Морских свинок, кроликов. Птиц и ящериц. Я не производил подсчетов...
 - Но ведь это последние животные, которые остались в нашем мире!
Какой от них ущерб?
 - А какая польза? - вскричал Бантинг.
 Кранвиц ответил:
 - Польза в том, что ими можно любоваться. В прежние времена...
 Альварес все это уже слышал раньше. Он говорил, стараясь вложить
в голос как можно больше сожаления и симпатии (к своему удивлению,
совершенно искренних):
 - Я знаю! Были такие времена! Столетия назад существовало
огромное разнообразие форм органической жизни, в частности тех,
которых вы так любите. А еще миллионы лет назад жили динозавры. Но у
нас о них обо всех сохранились микрофильмы. И человечеству не угрожает
опасность начисто их забыть.
 - Как можно ставить на одну доску микрофильмы и живые существа?!
- воскликнул Кранвиц.
 Губы Бантинга искривились усмешкой:
 - Действительно, микрофильмы не воняют.
 - Наш зоопарк раньше был куда больше, - сказал Кранвиц, - но год
за годом нам приходилось от многого отказываться. От всех крупных
зверей. От хищников. От деревьев. Не осталось ничего, кроме небольших
растений и маленьких зверюшек. Подарите им жизнь!
 - Да к чему они? - ответил Альварес. - Ведь никто их даже видеть
не хочет! Человечество против вас.
 - Общественное мнение...
 - Мы не можем удержать людей от противодействия тем, кто стоит на
пути прогресса. Народу не нужны эти ошибки природы. Они вызывают
только брезгливость, они и в самом деле отвратительны. Тогда зачем же
они? - Голос Альвареса был вкрадчив и убедителен.
 Теперь Кранвиц уже сидел. Его щеки покраснели, будто от
лихорадки.
 - Я мечтал... Когда-нибудь мы выйдем за пределы Земли и
человечество приступит к колонизации внешних миров. Ему понадобятся
животные. Захочется видеть какие-то другие формы жизни на новых
безжизненных планетах. Тогда человечество начнет создавать новую,
более разнообразную экологию, оно...
 Его слова увядали под враждебными взглядами тех двоих, что сидели
рядом. Вмешался Бантинг:
 - Какие это миры вы собрались колонизировать?
 - Достигли же мы Луны в 1969 году, - ответил Кранвиц.
 - Разумеется, и даже основами колонию - а затем забросили ее. Во
всей Солнечной системе нет планеты, которая могла бы поддерживать
существование человека без непомерных технических средств и расходов,
 - Но существуют же миры вокруг далеких звезд! Сотни миллионов
похожих на Землю! Обязаны существовать! - выкрикнул Кранвиц.
 Альварес покачал головой:
 - Не доберешься. Мы окончательно истощили Землю и заполонили ее
человеческими особями. Мы сделали наш выбор, и этот выбор - Земля. У
нас нет ресурсов, чтобы осуществить проект строительства космического
корабля, способного пересечь безбрежные пространства космоса. Вам
никогда не случалось изучать историю двадцатого века?
 - Это было последнее столетие открытого мира.
 - Именно так, - сухо отозвался Альварес. - Надеюсь, вы не слишком
романтизировали его? Мне тоже довелось изучать это безумие. Мир тогда
был пуст - всего лишь несколько миллиардов человек, а им казалось, что
он перенаселен, и, в общем-то, не без оснований. Более половины своих
ресурсов люди растрачивали на войны и на подготовку к войнам. Они
развивали свою экономику без учета будущего, травили среду, слепо
растрачивали ресурсы и теряли их безвозвратно, позволяли случаю
управлять своим генетическим фондом, безразлично относились к
отклонениям людей от нормы во всех отношениях. Разумеется, они
опасались того, что называли "популяционным взрывом", и мечтали о
достижении новых миров как о средстве бегства от этой опасности. Мы в
тех условиях поступали бы точно так же. Мне нет необходимости говорить
вам об исторических событиях и научном прогрессе, которые изменили все
это, но я все же напомню то, что вы, видимо, стараетесь позабыть. Было
создано Мировое Правительство, началось развитие ядерной энергетики и
генной инженерии. В условиях всепланетного мира и обилия энергии
человечество смогло быстро наращивать свою численность, причем наука
шла вровень с этим ростом. Было заранее определено, какую численность
народонаселения Земля сможет обеспечить. Столько-то калорий солнечной
энергии достигает поверхности планеты, столько-то тонн двуокиси
углерода поглощают в год растения и столько-то тонн биомассы животных
обеспечивает эта растительная масса. Земля могла поддерживать
существование лишь двух триллионов тонн массы животного происхождения.
 Тут Кранвиц не выдержал:
 - И поэтому все два триллиона тонн следовало отвести людям?
 - Именно так.
 - Даже если это означает уничтожение всех других живых существ?
 - Таков путь эволюции, - зло выкрикнул Бантинг. - Выживают лишь
наиболее приспособленные.
 Альварес снова слегка прикоснулся к его колену.
 - Бантинг прав, Кранвиц, - сказал он мягко. - Рыбы с внутренним
скелетом сменили панцирных, которые в свою очередь когда-то сменили
трилобитов. Рептилии сменили амфибий, а им на смену впоследствии
пришли млекопитающие. Теперь наконец эволюция достигла своего пика.
Земля обеспечивает жизнь гигантского пятнадцатитриллионного населения
людей...
 - Но как? - горячо возразил ему Кранвиц. - Они ютятся в
колоссальном сверхздании, занимающем всю поверхность суши, на которой
больше нет ни растений, ни животных, кроме тех, что прозябают тут у
меня. И весь ныне необитаемый океан превратился в планктонную
похлебку. Никакой жизни, кроме планктона. Мы бесконечно снимаем с него
урожай, чтобы прокормить человечество, и точно так же бесконечно
пополняем океан органикой, чтобы прокормить планктон.
 - Мы живем очень хорошо, - парировал Альварес. - Войн нет,
преступности нет. Наша рождаемость строго регулируется; наша смерть
легка. Наши дети генетически адаптированы, и на Земле нынче
насчитывается двадцать миллиардов тонн нормального мозгового вещества.
Трудно даже вообразить такое количество сложнейшего во всей вселенной
органического продукта.
 - И что же делает это колоссальное количество мозгов?
 Бантинг испустил громкий вздох возмущения, но Альварес, все еще
продолжая сохранять спокойствие, ответил:
 - Мой друг, вы путаете путешествие с прибытием к месту
назначения. Вполне возможно, что это результат вашего общения с
животными. Когда Земля только развивалась, природа была вынуждена
экспериментировать, опираясь на случайность. Тогда расточительность
была оправданна. Земля была в те времена пустынна, свободной
территории хоть отбавляй, и эволюция могла экспериментировать с
десятью тысячами видов или даже больше, пока она не отобрала наконец
нужные ей. Даже когда появилось человечество, ему приходилось идти на
ощупь. В процессе обучения оно рисковало, пыталось совершать
невозможное, валяло дурака, гибло. Но теперь человечество прибыло в
свой дом. Люди целиком заняли планету, и им останется лишь
наслаждаться Совершенством.
 Альварес помолчал, давая собеседнику возможность проникнуться
смыслом сказанного, затем продолжил:
 - Мы жаждем этого, Кранвиц. Весь мир жаждет Совершенства,
достигнутого нашим поколением, и мы хотим получить награду за свои
достижения. Ваши животные нам мешают.
 Кранвиц упрямо покачал головой:
 - Они занимают ничтожно мало места. Потребляют ничтожно мало
энергии. Если вы их уничтожите, то какое пространство выгадаете? Еще
для двадцати пяти человек? Двадцати пяти при пятнадцати триллионах!..
 - Двадцать пять человек - это семьдесят пять фунтов мозга. А что
может быть противопоставлено по важности семидесяти пяти фунтам
человеческого мозга? - взвизгнул Бантинг.
 - У вас и без того миллиарды тонн этих мозгов!
 - Знаем, - согласился Альварес, - но разница между Совершенством
и неполным совершенством такая же, как между Жизнью и не совсем
жизнью. Вся Земля готова отметить год 2430 от Рождества Христова -
год, когда компьютер сообщил нам, что планета наконец заполнена, цель
достигнута; труды эволюции увенчались успехом. Неужели же мы должны
страдать от нехватки места для двадцати пяти человек даже при
пятнадцати триллионах? Это такая ничтожная, такая крохотная
недостача... и все-таки это недостача! Думайте, Кранвиц! Пять
миллиардов лет Земля ждала, чтобы ее заполнили. Неужели нам снова
придется ждать? Мы не вправе заставить вас и не собираемся этого
делать, но если вы уступите добровольно, то станете героем в глазах у
всех.
 - Да, - подхватил Бантинг, - и люди будут помнить, что Кранвиц
совершил деяние, благодаря которому было достигнуто Совершенство!
 Кранвиц ответил, подражая голосу Бантинга:
 - И человечество запомнит, что именно Альварес и Бантинг убедили
Кранвица поступить так, а не иначе!
 - Если допустить, что нам это удалось, - кивнул Альварес, не
позволяя своему раздражению вырваться наружу. - Но скажите мне,
Кранвиц, сможете ли вы вечно противостоять объединенной воле
пятнадцати триллионов людей? Каковы бы ни были ваши мотивы - а я
признаю, что вы в определенном смысле идеалист - неужели вы посмеете
лишить такое огромное количество людей последнего недостающего ему
жалкого кусочка Совершенства?
 Кранвиц молча смотрел в пол, и рука Альвареса сделала легкое
движение в сторону Бантинга, который послушно промолчал. Тишина не
нарушалась, пока текли томительные минуты.
 И тогда Кранвиц прошептал:
 - Могу я еще один день провести с моими животными?
 - А потом?
 - А потом... потом я больше не буду стоять между человечеством и
Совершенством.
 Альварес ответил:
 - Я извещу об этом. Все будут вас почитать.
 Оба гостя покинули комнату.

 В огромном, занимающем весь континент здании пять триллионов из
населяющих его людей мирно спали, около двух - мирно закусывали,
половина триллиона неспешно занималась любовью. Остальные триллионы
либо беседовали без всякой горячности, либо неторопливо общались со
своими компьютерами, либо катались на машинах, либо изучали
технологию, либо собирали микрофильмовые библиотеки, либо развлекали
своих сограждан. Триллионы ложились спать, триллионы вставали с
кроватей, это рутинное житье-бытье не нарушалось никакими
случайностями.
 Работали машины, проверяя собственную надежность и тут же
исправляя найденные неполадки. Планктонная похлебка океана грелась под
солнцем, и клетки планктона делились снова и снова, тогда как драги
бесконечно вычерпывали похлебку ковшами, высушивали и миллионами тонн
доставляли к конвейерам и трубопроводам, которые разносили эти тонны
по всем уголкам бесконечного здания.
 А в других уголках здания собирались отходы жизнедеятельности
человека - их подвергали облучению, обрабатывали, высушивали,
поступающие трупы размельчали, тоже высушивали и обрабатывали, и все
это сбрасывалось в океан.
 В течение нескольких часов, пока происходило все сказанное выше,
так же как оно происходило множество десятилетий до того и неуклонно
будет происходить грядущие тысячелетия, Кранвиц в последний раз
покормил своих питомцев, погладил морскую свинку, поднял к лицу
черепашку, чтобы встретить ее бессмысленный взгляд, и пропустил меж
пальцев живой клинок зеленой травинки.
 Он пересчитал их всех - последних живых существ Земли, которые не
были ни людьми, ни пищей для людей, затем продезинфицировал почву, в
которой росли растения, и убил их. Он затопил клетки и другие
помещения, где копошились зверюшки, предназначенными для этой цели
газами, и животные перестали копошиться, а вскоре и совсем умерли.
 Когда последнее существо погибло, между человечеством и
Совершенством остался стоять один лишь Кранвиц, чьи думы все еще
мятежно отклонялись от нормы. Но и для Кранвица тоже нашелся газ, так
как он не хотел больше жить.
 И после этого пришло истинное Совершенство, ибо по всей Земле
среди ее пятнадцати триллионов обитателей и двадцати миллиардов тонн
человеческих мозгов не было (раз уж Кранвиц помер) ни одной
нестандартной идеи, ни единой интересной мысли, которая могла бы
возмутить всеобщее спокойствие, а это означало, что изящное
ничтожество единообразия наконец-то победило повсеместно.



Даже когда рассказ «В лето 2430 от Р. X.» был опубликован и весьма щедро оплачен, мои неврастеничные страхи не улеглись. Принятый журналом рассказ был все же написан еще тогда, когда я жил в Ньютоне, а тот, что они отвергли, — уже в Нью-Йорке.
И тогда я отнес «Величайшее из достижений» к Джону Кэмпбеллу (мы с ним снова оказались в одном городе впервые за двадцать пять лет) и изложил ему историю с «Ай-Би-Эм Мэгэзин». Я сказал, что даю ему рассказ, который они отвергли, и не обижусь, если он по такому случаю откажется его читать.
Добрый старина Джон пожал плечами и сказал: «Один редактор вовсе не обязан соглашаться с другими».
Он прочел рассказ и купил его. Я не стал говорить ему о своих страхах и безумных тревогах насчет того, что не смогу писать в Нью-Йорке, так как стыдился их, а Джон для меня все еще оставался тем великим человеком, перед которым вовсе не хотелось предстать болваном. И все же, взяв этот рассказ, он добавил еще одно благодеяние к длинному списку тех, которыми он меня уже осыпал.
(А в случае если вы беспокоитесь за меня, то спешу сообщить, что годы проведенные в Нью-Йорке, оказались для меня даже более продуктивными, чем те, что прошли в Ньютоне. В своем двухкомнатном номере я прожил 57 месяцев и опубликовал 57 книг.)
Примечание: Численность населения Земли в 1970 году оценивалась в 3,68 млрд человек. При современных темпах прироста оно удваивается каждые 35 лет. Если такой темп сохранится, то в 2430 году вес человеческой плоти и крови будет равен весу биомассы всех других животных, ныне обитающих на нашей планете. Так что в этих пределах прочитанный вами рассказ — отнюдь не фантазия.

==============


Айзек Азимов. В Четвертом поколении
Isaac asimov. "unto the fourth generation", 1959
 Перевод М. Гутова

 Вскоре после выхода "Современного волшебника" Роберт П. Милл
сменил мистера Бушера на посту редактора журнала "Фэнтези и научной
фантастики" ("F&SF").
 Мистер Милл оказал мне величайшую в моей писательской карьере
честь, предложив вести в "F&SF" ежемесячную колонку. Подобное
случалось лишь однажды, когда мистер Кэмпбелл развернул дискуссию,
приведшую к появлению "Сумерек". Начиная с ноябрьского номера за 1958
год, в котором вышла моя первая статья, я трудился не покладая рук
месяц за месяцем, и сейчас, когда я пишу эти строки, близится десятая
годовщина моей деятельности в качестве ведущего ежемесячной колонки.
 Из всего, что мне приходится писать, беллетристики и не
беллетристики, взрослой и юношеской прозы, статьи для "F&SF"
доставляют мне наибольшее удовольствие. Я никогда не обращался в них к
мистеру Миллу иначе как "Добрый редактор".
 Как бы то ни было, однажды после обеда мистер Милл сказал, что
несколько раз в течение дня видел по самым разным, не имеющим друг к
другу отношения поводам, имя Лефковиц. Сие показалось ему забавным
совпадением, и он поинтересовался, могу ли я сделать из этого рассказ.
Я, как всегда в своей легкой манере, бросил "Конечно!" и немного
поразмышлял на предложенную тему.
 В результате появился рассказ, который я рассматриваю как
благодарность мистеру Бушеру. Видите ли, Бушер был истовым католиком.
(Я вынужден писать "был", ибо в апреле 1968 года, к великому
прискорбию всех, кто его знал, Бушер скончался. Он был настолько
добрым человеком, что его любили даже отвергаемые им авторы, причем в
тот самый момент, когда он их отвергал. На свете не существует более
жесткого теста на истинную любовь.) А поскольку мистер Бушер был
искренним католиком, над "F&SF" во времена его руководства витал дух
католицизма - всегда, впрочем, приятный и либеральный.
 Поэтому я решил отдать дань редакторской деятельности мистера
Бушера и попытался воспроизвести этот чудесный аромат на страницах
моего рассказа. Я не смог придать ему католического привкуса,
поскольку сам не являюсь католиком. Но я сделал это единственным
доступным мне способом. Я написал еврейский рассказ. Полагаю, это
единственный еврейский рассказ, который я когда-либо хотел написать.
 Вот так упоминание мистером Миллом имени Лефковица привело к
созданию "В четвертом поколении".
===========


 В десять часов утра Сэм Мартен выбрался из такси, как всегда
пытаясь одной рукой открыть дверь, второй придержать портфель, а
третьей вытащить бумажник. Поскольку у него было всего две руки,
задача была трудновыполнимой. Он уперся в дверь коленом и беспомощно
захлопал себя по карманам, пытаясь найти бумажник.
 По Мздисон-авеню непрерывным потоком неслись автомобили. Красный
грузовик неохотно притормозил на перекрестке и, как только сигнал
светофора сменился, рывком дернулся вперед. Надпись на его боку
извещала безразличный мир:

"Ф. ЛЕФКОВИЦ И СЫНОВЬЯ.
 ОПТОВАЯ ТОРГОВЛЯ ОДЕЖДОЙ".

 "Левкович", - рассеянно подумал Мартен и вытащил наконец
бумажник. Запихивая портфель под мышку, он бросил взгляд на счетчик.
Доллар шестьдесят пять; у него три по одному, две единички отдаст,
останется одна... нет, так не пойдет. Бог с ним, лучше разбить пятерку
и дать двадцать центов на чай.
 - Ладно, дружище, - сказал он. - Бери доллар восемьдесят.
 - Спасибо, - бросил водитель с профессиональным равнодушием и дал
сдачу.
 Мартен запихал три доллара в бумажник, положил его в карман,
подхватил портфель и влился в людской поток, понесший его к стеклянным
дверям.
 "Левкович?" - подумал он неожиданно и остановился. Прохожий едва
увернулся от его локтя.
 - Простите, - пробормотал Мартен и снова двинулся к дверям.
 Левкович? На грузовике было написано по-другому. Там было
Лефковиц. Почему он подумал "Левкович"? Ну, допустим, менять "Ф" на
"В" он приучился на уроках немецкого в колледже, но откуда взялось
окончание "ич"?
 Левкович? Он постарался отделаться от глупых мыслей. Стоит
расслабиться, и эта фамилия привяжется к тебе, как назойливая мелодия.
 Думай о делах! Он пришел сюда переговорить за утренней чашкой
кофе с этим типом, Нэйлором. Он пришел, чтобы добиться перечисления
денег по договору и начать плавный финансовый подъем, который позволит
ему через два года жениться на Элизабет, а через десять лет
перебраться в пригород и стать состоятельным отцом семейства. Сейчас
ему двадцать три. Будущее рисовалось Мартену в радужном свете.
 С выражением суровой уверенности на лице он вошел в холл и
направился к кабинкам лифта, краем глаза следя за белыми буковками
указателей.
 У него была странная привычка разглядывать надписи и номера
кабинетов на ходу. Он всеми силами старался не замедлять движения и уж
не дай Бог совсем остановиться. Читая на ходу, уверял себя Мартен, он
поддерживает впечатление человека знающего и уверенного в себе, а это
чрезвычайно важно для того, кто работает с людьми.
 Ему была нужна компания "Кулинэттс" - удивительное, странное
слово. Фирма специализировалась на мелких кухонных принадлежностях, и
им очень хотелось, чтобы название было значительным, женственным и
игривым одновременно.
 Глаза его пробежали по всем "М" и пошли дальше: Мандел, Ласк,
"Липперт Паблишинг" (целых два этажа), Лафковиц, Кулинэттс. Вот они -
1204. Десятый этаж. Отлично.
 Затем он все-таки остановился, потоптался на месте и вернулся к
указателю, словно последний приезжий.
 Лафковиц?
 Странное написание.
 Он не ошибся. Лафковиц, Генри Дж., комната 701. Через "А". Нет,
так не пойдет. Бесполезно.
 Бесполезно? Что бесполезно? Мартен решительно потряс головой,
словно желая ее прочистить. Черт, да какое ему дело, как они
пишутся!.. Он нахмурился, развернулся и торопливо зашагал к лифту,
который захлопнулся перед самым его носом.
 Открылась соседняя дверь, и Мартен быстро заскочил в кабину.
Сунув портфель под мышку, постарался придать себе живой и энергичный
вид. Вот он - молодой, способный, исполнительный. Надо произвести
впечатление на этого Алекса Нэйлора, с которым он общался только по
телефону. Если убиваться по поводу всяких там Левковицев и
Лафковицев...
 Лифт бесшумно остановился на седьмом этаже. Молодой человек в
рубашке с коротким рукавом вышел из кабинки, удерживая в руках поднос
с тремя чашками кофе и тремя сандвичами.
 Когда двери начали закрываться, в глаза Мартену бросилась надпись
на рифленом стекле кабинета:

"701 - ГЕНРИ ДЖ. ЛЕФКОВИЧ. ИМПОРТЕР".

 В следующую секунду дверцы лифта отсекли его от седьмого этажа.
 Мартен непроизвольно дернулся и едва не крикнул: "Мне тоже на
седьмой!"
 Кричать, однако, было некому. В кабинке остался он один. Да и
никаких причин выскакивать на седьмом этаже у него не было.
 Тем не менее Мартен почувствовал странное, звенящее возбуждение.
В указателе все-таки была ошибка. Фамилия писалась через "Е", а не
через "А". Безграмотному кретину дали пакетик с буковками, и он
налепил их задней ногой.
 Левковиц. Все равно неправильно.
 Он снова потряс головой. Второй раз. А как правильно?
 Лифт остановился на десятом, и Мартен вышел.
 Алекс Нэйлор из "Кулинэттс" оказался добродушным, краснолицым
мужчиной средних лет с копной белых волос и широкой улыбкой. Сухой,
шершавой ладонью он крепко потряс руку Мартена, левую руку он положил
ему на плечо, выражая тем самым искреннее дружелюбие.
 - Оставлю вас буквально на две минуты. Хотите перекусить прямо
здесь? У нас отличный ресторанчик, а бармен сделает превосходный
мартини. Согласны?
 - Отлично, отлично. - Мартен подкачал энтузиазма из потайного
резервуара.
 Две минуты растянулись до десяти, Мартен ждал, испытывая обычную
неловкость, которую всегда чувствуют люди в чужом кабинете. Он
разглядывал обивку на мебели, картины на стенах и даже попытался
полистать лежащий на столике рекламный проспект.
 Зато он не думал о Лев...
 Он о нем не думал.

 Ресторан оказался хорошим; вернее, был бы хорошим, если бы Мартен
чувствовал себя свободнее. К счастью, он был освобожден от
необходимости поддерживать разговор. Нэйлор говорил быстро и громко,
наметанным глазом оценил меню и порекомендовал "яйца
по-бенедиктински", прокомментировал погоду и посетовал на заторы на
дорогах.
 Пользуясь случаем, Мартен пытался стряхнуть с себя странную
рассеянность. Но беспокойство неизменно возвращалось. Что-то было не
так. Неправильное имя. Оно мешало ему делать то, что он должен делать.
 Мартен отчаянно попытался прекратить это безумие. Перебив
собеседника, перевел разговор на деловые рельсы. Это было
неосмотрительно - без необходимой подготовки получилось слишком резко.
 Еда, однако, оказалась великолепной, подали десерт, и Нзйлор
ответил ему вежливой улыбкой. Он признал, что существующее соглашение
его не удовлетворяет. Да, он изучал фирму Мартена, и ему кажется, что
возможность, безусловно, есть, и...
 На плечо Нэйлора опустилась чья-то рука, и остановившийся за его
спиной человек сказал:
 - Привет, Алекс, как мальчишка?
 Нэйлор обернулся, на лице его уже сияла готовая улыбка.
 - Привет, Лефк, как дела?
 - Не жалуюсь. Увидимся на... - Незнакомец отошел, и голос его
потонул в общем шуме.
 Мартен ничего не слышал. Он попытался встать, колени его дрожали.
 - Кто этот человек? - напряженно спросил он. Вопрос прозвучал
резко и безапелляционно.
 - Кто, Лефк? Джерри Лефковиц. Вы его знаете? - Нэйлор удивленно
уставился на собеседника.
 - Нет. Как пишется его имя?
 - Думаю, Л-Е-Ф-К-О-В-И-Ц. А что?
 - Через "В"?
 - Через "Ф"... Постойте, "В" там тоже есть. - Добродушное
выражение на лице Нэйлора почти сошло на нет.
 - В этом здании есть один Лефкович, его фамилия заканчивается на
"Ч". Понимаете? Лефкович.
 - Вот как?
 - Комната 701. Это он?
 - Джерри не работает в нашем здании, его контора на
противоположной стороне улицы. Другого я не знаю. Здание у нас очень
большое. И я не веду картотеку на всех, кто здесь трудится. К чему все
это, простите?
 Мартен покачал головой и откинулся на спинку стула. Он и сам не
знал к чему. А если и знал, не рискнул бы объяснить. Не мог же он
сказать: "Меня сегодня преследуют всевозможные Лефковицы".
 Вместо этого он произнес:
 - Мы говорили о перспективах...
 - Да, - откликнулся Нэйлор. - Как я уже сказал, я изучал вашу
фирму. Знаете, мне необходимо вначале переговорить с парнями из
производственного отдела. Я вам дам знать.
 - Конечно, - пробормотал Мартен убитым голосом. Нэйлор никогда не
даст ему знать. Дело окончательно провалилось.
 Но под отчаянием и досадой по-прежнему шевелилась непонятная
тревога.
 К черту Нэйлора. Теперь Мартену хотелось одного: поскорее со всем
разделаться и продолжать дальше. (Что продолжать?.. Но вопрос был
задан едва слышным шепотом. Тот, кто его задал, уже умирал внутри его,
затухал и растворялся...)
 Обед наконец-то закончился. Если при встрече Мартен и Нэйлор вели
себя как добрые старые приятели, то расстались они как чужие люди.
 Мартен почувствовал облегчение.
 В висках у него стучало, когда он пробирался между столиков, а
потом вон из призрачного здания на призрачную улицу. Призрачную?
Мэдисон-авеню в час двадцать дня, ранней осенью, когда ярко сияет
солнце, и десять тысяч мужчин и женщин прогуливаются по ее тротуарам.
 Но Мартен чувствовал неладное. Сунув портфель под мышку, он
угрюмо зашагал в северном направлении. Последний проблеск сознания
напомнил ему, что в три часа у него деловая встреча на Тридцать шестой
авеню. Ничего. Обойдется. Он шел к окраине. На север.
 На пересечении с Пятьдесят четвертой он перешел через Мэдисон и
пошел на запад, потом резко остановился и посмотрел вверх.
 На высоте третьего этажа в одном из окон виднелась вывеска:

"А. С. ЛЕФКОЙЧ, ЛИЦЕНЗИЯ
 НА БУХГАЛТЕРСКУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ".

 Фамилия писалась через "Ф" и оканчивалась на "Ч".
 Мартен снова повернул на север и вышел на Пятую авеню. Он несся
по нереальным улицам нереального города, задыхаясь от погони за
неведомой целью и не замечая, как толпы народа вокруг него начали
редеть.
 Вот и надпись в витрине первого этажа:
 "М. Р. ЛЕФКОУИЧ, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ".
 Золотистый полукруг буковок конфетного магазина гласил:
 "ЯКОВ ЛЕВКОУ".
 (Половина имени, со злостью подумал Мартен. Зачем он дергает меня
неполными именами?)
 Улицы окончательно опустели, образовавшийся вакуум заполняли лишь
разные кланы Лефковицов, Левковицев, Лефкойчей...
 Мартен смутно сознавал, что где-то впереди находится парк -
намалеванная, неподвижная зелень. Он повернул на запад. На глаза ему
попался кусок газеты, единственный шевелящийся предмет в умершем мире.
Он повернул, наклонился и поднял его, не замедляя шага.
 Порванная страница оказалась на идише.
 Он не умел читать на этом языке. Он не мог разобрать сливающихся
еврейских букв, он не прочел бы этих букв, даже если бы они не
сливались. Только одно слово было написано четко и ясно. Оно было
набрано черным шрифтом посреди страницы, каждая буква резко выделялась
всеми своими хвостиками. Он знал, что там написано "Лефковищ".
 Он выкинул газету и вошел в пустой парк.
 Деревья не шевелились, листья застыли в причудливых, подвешенных
позах. Солнце давило мертвым грузом, не согревая.
 Он бежал, но пыль не поднималась под его ногами, и не пригибалась
трава.
 На скамейке пустынной аллеи сидел старик, единственный человек в
вымершем парке. На нем была темная фетровая кепка, козырек прикрывал
глаза от солнца. Из-под кепки торчали пакли седых волос. Грязная
борода доставала до верхней пуговицы грубой куртки. Старые брюки
пестрели заплатами, а подошвы растоптанных, бесформенных штиблет были
перехвачены пеньковой веревкой.
 Мартен остановился. Дышать было трудно. Он мог произнести только
одно слово и с его помощью задал вопрос:
 - Левкович?
 Он застыл перед скамейкой, ожидая, пока старик медленно
поднимется на ноги, буравя его темными слезящимися глазами.
 - Мартен, - вздохнул старик. - Самюэл Мартен. Вот ты и пришел.
 Слова звучали как будто с двойной выдержкой, под английским
слышалось дыхание другого языка. Так, под "Самуэлем" Мартен уловил
невнятную тень "Шму-эля".
 Старик вытянул морщинистые руки с перекрученными венами, но потом
опустил их, словно опасаясь дотронуться до Мартена.
 - Я искал тебя, однако в диких просторах города, который только
еще будет, слишком много людей. Слишком много Мартенсов и Мартинесов и
Мортонов и Мертонов. Я остановился, только когда добрался до зелени, и
то на мгновение. Я не впаду в грех и не перестану верить. И вот ты
пришел.
 - Это я, - сказал Мартен и понял, что это так. - А ты - Финеас
Левкович. Почему ты здесь?
 - Я Финеас бен Иегуда, получивший имя Левкович по указу царя,
который всем нам присвоил имена. А здесь мы, - тихо продолжал старик,
- потому что я молился. Когда я был уже стар, Лия, единственная моя
дочь, дитя моих преклонных лет, уехала с мужем в Америку, оставив
заботы прошлого ради надежд на будущее. Сыновья мои умерли, жена моя
Сара, отрада моей души, умерла еще раньше, и я остался один. Пришло
время и мне умереть. Но я не видел Лию с тех пор, как она уехала, а
весточки от нее приходили так редко. Душа моя стремилась повидать
сыновей ее плоти, продолжение моего семени, сыновей, в которых моя
душа могла бы жить дальше и не умереть.
 Голос старика был тверд, а под его словами перекатывалась
беззвучная тень древнего языка.
 - И был мне ответ. Я получил два часа, чтобы увидеть первого сына
по моей линии, родившегося в новой стране и в новое время. Сын дочери
дочери моей дочери, нашел ли я тебя среди роскоши города?
 - Но зачем был нужен этот поиск? Почему бы не свести нас всех
вместе?
 - Потому что в надежде поиска заключена радость, мой сын, -
торжественно провозгласил старик, - и обретение исполнено сладости.
Мне дали два часа, чтобы я искал, два часа, чтобы я нашел... и вот ты
предстал предо мной, тот, кого я не искал при жизни. - Голос его был
стар и спокоен. - С тобой все хорошо, сын мой?
 - Теперь, когда я нашел тебя, со мной все хорошо, - ответил
Мартен и опустился на колени. - Благослови меня, отец, чтобы мне было
хорошо во все дни моей жизни с девушкой, которую я хочу взять в жены,
и с малышами, которые родятся от моего семени и от твоего.
 Он почувствовал, как на его голову легко опустилась старческая
рука, после чего послышался лишь безмолвный шепот.
 Мартен поднялся.
 Глаза старика с мольбой вглядывались в его лицо. Мартену
показалось, что взгляд их терял резкость.
 - Теперь я спокойно вернусь к отцам моим, сын мой, - произнес
старик, и Мартен остался один в пустом парке.
 Неожиданно мир качнулся и ожил. Солнце возобновило прерванный
бег, подул ветер, и вместе с этим ощущением все скользнуло обратно...

 В десять часов утра Сэм Мартен выбрался из такси, безуспешно
пытаясь нащупать бумажник, в то время как мимо неслись другие машины.
 Красный грузовик притормозил, потом снова поехал. Белая надпись
на его борту извещала:

"Ф. ЛЕФКОВИЦ И СЫНОВЬЯ,
 ОПТОВАЯ ТОРГОВЛЯ ОДЕЖДОЙ".

 Мартен ее не заметил. Тем не менее, он каким-то образом знал, что
все с ним будет хорошо. Знал, как никогда раньше...

============


ВЕТРЫ ПЕРЕМЕН

The Winds of Change
© 1982 by Isaac Asimov
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997

В месте с Элис Лоренс (трудолюбивой, умной и привлекательной женщиной, с которой работать — одно удовольствие) я составил два сборника. Первый — сборник детективов, второй — сборник фантастики; и туда, и сюда вошли лишь рассказы, специально написанные для этих сборников. Более того, в обеих книгах мы не указали точно авторов произведений и предложили читателю самому догадываться, если у него будет на то желание.

«Ветры перемен» — рассказ, написанный мною для сборника фантастики. Не знаю, правда, удалось ли мне спрятать авторство. В начале книги был помещен полный список всех авторов, и читатель, вздумавший разыскать «азимовский» рассказ, полагаю, вряд ли бы ошибся.

Но это не имеет значения. Я искренне уверен, что по некоторым параметрам рассказ «Ветры перемен» —лучший в предлагаемом вам сборнике. Вот почему весь сборник носит это название — не говоря уже о том, что оно мне просто нравится. Вообще-то я считаю концовку рассказа настолько сильной, что обойдусь без непременного послесловия — не хочу разрушать впечатление от книги. (И не заглядывайте сейчас в конец. Прочитайте рассказ!)

Джонас Динсмор вошел в кабинет президента факультетского клуба в очень характерной для себя манере, словно прекрасно понимал, что, хотя и имеет полное право здесь находиться, он не может рассчитывать на дружеский прием. Принадлежность к клубу угадывалась в уверенной походке, а быстрый взгляд, который бросил Джонас, оказавшись в комнате, говорил, что он готов к самой враждебной встрече. Джонас Динсмор был адъюнкт-профессором физики.

В комнате находилось два человека, которых он вполне мог считать своими врагами и при этом не бояться, что его посчитают параноиком.

Один из них — Гораций Адамс, стареющий декан факультета; не совершив ничего значительного, он умудрился обзавестись всеобщим уважением за многочисленные мелкие добрые дела. Другим был Карл Мюллер, чья работа по теории Единого Поля поставила его в ряд претендентов на получение Нобелевской премии (так он, во всяком случае, сам думал) и сделала первым кандидатом на пост ректора университета. Трудно сказать, какой из этих двух вариантов вызывал у Динсмора более сильный протест. В любом случае можно смело утверждать, что он презирал Мюллера.

Динсмор устроился в углу очень неудобного потертого дивана — два мягких кресла были уже заняты — и улыбнулся.

Он часто улыбался, хотя его лицо при этом никогда не становилось доброжелательным. Его улыбка была ничем не примечательной—уголки рта просто растягивались в стороны, но всякий, кто видел эту гримасу, неизменно испытывал неприятные ощущения. Круглое лицо, редкие, тщательно причесанные волосы, полные губы... Все это должно было прекрасно сочетаться с приветливой улыбкой — но почему-то не сочеталось.

Адаме пошевелился; казалось, он борется с раздражением, быстрой тенью промелькнувшим по его удлиненному лицу уроженца Новой Англии. Черноволосый Мюллер совершенно равнодушно и холодно посмотрел на Динсмора голубыми глазами.

— Я знаю, джентльмены, что нарушаю ваше уединение, — заявил Динсмор. — Однако у меня нет выбора. Меня пригласил Совет попечителей. Возможно, они поступают жестоко. Я уверен, Мюллер, вы ожидаете сообщения, в котором будет сказано, что попечители выбрали вас ректором. Вполне естественно, при этом должен присутствовать профессор Адамс, ваш учитель и соратник. Но зачем, Мюллер, они позвали меня, вашего скромного и постоянно проигрывающего соперника?

По правде говоря, я подозреваю, что, став ректором, вы немедленно порекомендуете мне заняться поисками нового места работы, поскольку на следующий учебный год мой контракт продлен не будет. Получается, что я здесь очень кстати — вы сможете без всякой задержки объявить мне эту новость. Жестоко, зато эффективно.

Вы оба кажетесь мне обеспокоенными. Возможно, я несправедлив. Мое немедленное увольнение вас не слишком занимает; вы вполне готовы подождать и до завтра. Может быть, это попечители хотят поскорее от меня избавиться? Не имеет значения. В любом случае создается впечатление, что вы останетесь в университете, а со мной будет покончено. Вполне возможно, что это покажется вам справедливым. Уважаемый глава огромного факультета, заканчивающий карьеру рядом со своим блестящим учеником, чье глубокое понимание фундаментальных концепций и виртуозное владение математическим аппаратом делают его достойным самых высоких наград; в то время как я, лишенный чести и уважения...

А раз уж дело обстоит именно так, должен заметить, что вы демонстрируете несказанное великодушие — вы ведь не прерываете меня, даете мне возможность выговориться. Возникает ощущение, что известие, которое мы ждем, появится с небольшой задержкой, может быть, даже через час. Предчувствие. Попечители тоже не прочь нас немножко помучить, подержать в напряжении. Ведь это замечательный момент — всеобщее внимание привлечено к ним. И раз уж нам все равно придется ждать, я вам кое-что расскажу.

Иным приговоренным перед казнью разрешается в последний раз поесть, другим — выкурить сигарету; мне, надеюсь, будет позволено произнести последнее слово. Конечно, вовсе не обязательно меня слушать или делать вид, что вам интересно.

Благодарю вас. И принимаю за согласие смиренное выражение вашего лица, профессор Адамс. Легкая презрительная улыбка профессора Мюллера меня тоже вполне устраивает.

Знаю, вы не станете винить меня за то, что я с удовольствием изменил бы сложившуюся ситуацию. Но каким образом? Хороший вопрос. Я не хотел бы получить другой характер и другие качества личности. Возможно, они не так уж и хороши, но они мои. Не стал бы я трогать и политические достоинства Адамса или таланты Мюллера, потому что тогда это уже будут не Адамс и не Мюллер. Я бы желал, чтобы вы остались такими, какие вы есть, а вот ситуация, в которой мы трое оказались, сложилась бы иначе. Если бы кому-то удалось отправиться назад в прошлое, какие небольшие модификации событий, происходивших тогда, принесли бы желаемый результат в настоящем?

Вот что мне нужно. Путешествие во времени!

Ага, это произвело на вас впечатление, профессор Мюллер! Вы почти фыркнули. Путешествие во времени! Смешно! Невозможно!

Не только невозможно из-за нынешнего состояния науки, но и невозможно вообще. Путешествие во времени — в том смысле, что кто-то возвращается назад, чтобы изменить реальность — невозможно не только практически, но и теоретически.

Забавно, что вы так думаете, Мюллер, поскольку ваши теории, которые описывают взаимодействие четырех сил, в том числе и гравитацию как единого целого, делают путешествия во времени теоретически осуществимыми.

Нет, не надо возражать. Успокойтесь, Мюллер, посидите спокойно. Я уверен, что вы такую возможность исключаете. Большинство людей с вами совершенно согласно. Может быть, почти все. Однако существуют исключения — и я одно из них. Почему я? Кто знает? Я не утверждаю, что умнее вас, но разве это имеет отношение к нашей проблеме?

Давайте рассмотрим аналогию. Представьте себе: десять тысяч лет назад человеческие существа, постепенно, шаг за шагом, благодаря стечению обстоятельств или талантливым одиночкам, научились общаться между собой. Была изобретена речь, и легкие модуляции звуков получили абстрактный смысл.

В течение тысяч лет каждый нормальный человек был способен общаться с другими, но сколько из них могли рассказать интересную историю? Шекспир, Толстой, Диккенс, Гюго — горстка по сравнению с великим множеством живших на свете людей — могли извлекать звуки, заставлявшие всех остальных смеяться и плакать. Но ведь они пользовались теми же словами, что и мы с вами.

Я готов признать, что коэффициент умственного развития у Мюллера, к примеру, выше, чем у Шекспира или Толстого. Вероятно, Мюллер знает язык не хуже, чем любой из ныне живущих писателей; его понимание смысла слова не вызывает сомнений. Однако Мюллер не может достигнуть того эффекта, которого легко добивался Шекспир. Уверен, и сам Мюллер не станет этого отрицать. Так какими же качествами, которых лишены Мюллер, Адаме или я, обладали Шекспир и Толстой? Какой особой мудростью были наделены? Вы не знаете, и я не знаю. Что еще хуже — они и сами этого не знали. Шекспир ни в коей мере не мог быть вашим наставником — и никого не сумел бы научить создавать великие произведения. Шекспир просто обладал этой способностью, и все.

А теперь давайте подумаем о том, что такое время. Насколько нам известно, только человек способен понимать значение времени. Все остальные живые существа живут в настоящем; у них есть лишь смутные воспоминания, неясные и весьма ограниченные предчувствия. Зато люди способны понимать прошлое, настоящее и будущее, в состоянии размышлять о его смысле и важности, задумываться о потоке времени, о том, как он течет и можно ли повернуть его вспять.

Когда это произошло? Как это произошло? Кто был первым человеческим существом, которое вдруг поняло, что река времени вынесла его из туманного прошлого в туманное будущее, и задумался: нельзя ли изменить течение?

Этот поток не является неизменным. Иногда нам кажется, что время бежит слишком быстро, часы исчезают, будто они превратились в минуты; зато в другие моменты тянутся безнадежно долго. Когда человек спит, впадает в состояние транса или подвергается воздействию наркотика, время для него теряет привычные свойства.

Вы, кажется, собираетесь мне возразить, профессор Адамс? Не утруждайте себя. Вы наверняка хотели сказать, что данные изменения носят чисто психологический характер. Я знаю, но разве у нас есть что-нибудь, кроме психологии?

Существует ли физическое время? Если да, то что это такое? Ответ очевиден: это то, что мы сами выбрали в качестве образца. Мы конструируем приборы. Мы интерпретируем результаты измерений. Мы изобретаем теории, а потом сами же их и объясняем. Так из понятия абсолютного мы превратили время в нечто, имеющее скорость света, и одновременно пришли к выводу, что его невозможно определить.

Из ваших трудов, Мюллер, мы знаем, что время — явление субъективное. В теории, тот, кто в состоянии понять природу потока времени, если у него хватит таланта, сможет двигаться вместе с потоком или против него; или даже остановиться. Как аналогию можно привести пример с «Королем Лиром» — всякий, знакомый с языком, если у него хватит таланта, может написать такую пьесу.

А что, если у меня есть талант? Что, если я могу быть Шекспиром временного потока? Давайте развлечемся немного. Сообщение от Совета попечителей вот-вот придет, и тогда мне придется замолчать. Однако до тех пор разрешите продолжить мою болтовню. Уверен, вы и не заметили, что с того момента, как я начал говорить, прошло пятнадцать минут.

Подумайте теперь — если я и в самом деле сумею применить теорию Мюллера ради достижения собственных целей, совсем как Гомер пользовался своим исключительным даром складывать слова, что я стану делать, обнаружив у себя столь необыкновенные способности? Может быть, вернусь назад во времени, к тому моменту, когда можно будет кое-что изменить.

О да, я буду находиться вне временного потока. Ваша теория, Мюллер, если ее правильно интерпретировать, вовсе не утверждает, что, двигаясь назад во времени, я буду вынужден брести против течения, наталкиваясь на давно случившиеся события. Это и в самом деле теоретически исключено. А вот если оставаться снаружи — тогда-то и возникают дополнительные возможности; здесь как раз и необходим талант: нужно уметь вовремя войти и выйти из потока.

Предположим, я поступил следующим образом: в какой-то момент вошел в поток и внес необходимое изменение. Оно породит следующее, за ним возникнет другое — и так далее... Время потечет по новому руслу, имеющему собственную жизнь, поток будет пениться и бурлить, и через короткое время...

Нет, неудачное выражение. «Время... через короткое время...» Получается, что мы берем за основу какое-то абстрактное и абсолютное понятие, относительно которого можно измерить время, как если бы наше прошлое опиралось на еще более глубокое прошлое. Признаюсь, мне осознать этого не дано, но вам позволено сделать вид, что вы все понимаете.

Любая модификация прошлого через... некоторое время приведет к тому, что все неузнаваемо переменится.

Но этого я как раз не хочу. Я с самого начала говорил, что не желал бы потерять собственную личность. Если на моем месте окажется кто-то более умный и удачливый, то это уже буду не я.

Да и вас, Мюллер и Адамс, я тоже не стану менять. Я не хочу триумфа над Мюллером, который будет не таким талантливым и изобретательным, или над Адамсом, потерявшим свою восхитительную способность всех ублажать. Я хочу победить вас такими, какие вы есть.

Да, я жажду триумфа.

Ну ладно. Вы зашевелились, словно я сказал что-то непристойное. Неужели это понятие так вам чуждо? Неужели вам чуждо все человеческое и вы не ищете почестей, победы, славы и призов? Неужели я должен поверить в то, что наш уважаемый профессор Адамс готов отказаться от длинного списка публикаций, почетных степеней, множества медалей и орденов, поста главы факультета физики в одном из самых уважаемых университетов мира, наконец?

И разве вас удовлетворило бы, профессор Адамс, если бы никто не узнал о ваших достижениях; если бы сведения о них вычеркнули из всех каталогов; если бы это осталось тайной — вашей и Всемогущего? Глупый вопрос. Я не стану требовать ответа на него, поскольку он всем очевиден.

И нет никакого смысла повторять то же самое о Мюллере — ожидаемом получении Нобелевской премии или предполагаемом ректорстве.

Чего же вы хотите, если в конечном счете вас привлекает не только сам факт обладания всем этим, но и всеобщее признание ваших заслуг? Конечно же, вы жаждете триумфа! Вы мечтаете о победе над соперниками, над другими человеческими существами. Вы стремитесь сделать то, что другим не под силу, чтобы на вас смотрели с завистью и вынужденным уважением.

Должен ли я быть благороднее вас? Зачем? Пусть уж я буду иметь такие же желания и, как вы, мечтать о славе. Почему бы мне не желать всеобщего уважения, почетных премий или высокого поста, которые предназначены вам? Почему бы мне не лишить вас в самый последний момент права на триумф? Чувства, которые я при этом буду испытывать, не кажутся мне более низкими, чем ваши.

Ах да, вы заслужили все это, а я — нет!... А что, если я так изменю поток времени, что все будет наоборот?

Вы только представьте себе! Я останусь самим собой; и вы тоже. Каждый из нас сохранит свои положительные и отрицательные качества — ведь я сам поставил такое условие, однако я буду достоин предназначенных вам почестей, а вы —нет. Иными словами, я стремлюсь победить именно вас, а не ваши бледные тени.

В некотором смысле я отдаю вам должное, не так ли? Судя по вашим лицам, вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Полагаю, вас переполняют презрение и гордость одновременно. Так определяется мера наших побед. Вы наслаждаетесь наградами, о которых мечтаю я, а поскольку мне не удается их получить, ваше наслаждение становится еще острее.

Я не виню вас за это. На вашем месте я испытывал бы то же самое.

Но должны ли мои мечты остаться неудовлетворенными? Подумайте как следует...

Предположим, я вернулся назад во времени лет на двадцать пять. Круглое число; ровно четверть века. Вам, Адамс, сорок. Вы только что прибыли сюда из своего заштатного университета, получив должность профессора. Вы начинаете заниматься диамагнетиками, однако все ваши попытки добиться серьезных результатов просто смешны.

Господи, Адамс, чему вы так удивились? Неужели вы думаете, что я не знаком с вашей профессиональной деятельностью...

А вам, Мюллер, двадцать шесть, вы заканчиваете докторскую диссертацию по общей относительности, которая в то время произвела большое впечатление, чего о ней никак нельзя сказать сейчас. Если бы вам удалось правильно интерпретировать свой собственный труд, вы бы предвосхитили большинство выводов Хокинга. Однако не удалось, хотя вы и сумели скрыть этот прискорбный для вас факт.

Боюсь, Мюллер, что как интерпретатор вы не слишком сильны. Вы не смогли сделать необходимых выводов из своей докторской диссертации, да и с всеобщей теорией поля оплошали. Возможно, Мюллер, в этом нет ничего позорного. Подобные случаи довольно распространены. Нужен особый талант, чтобы оценить новую теорию и ее значение. Я не способен создать оригинальную, блестящую теорию, но обладаю даром правильно интерпретировать чужие идеи. Мы с вами могли бы отлично дополнять друг друга.

Если бы вы генерировали идеи, оставляя мне возможность их интерпретировать, мы бы достигли заоблачных вершин. Какая бы из нас получилась команда, Мюллер!... Но вы бы ни за что на это не пошли. Я не стану особенно возмущаться — поскольку и сам бы не согласился работать вместе с вами.

В любом случае все это пустяки. Я никак не могу навредить вам, Адамс, даже если стану рассказывать о ваших прошлых неудачах на каждом углу. Ведь вы в конце концов, хотя и с большим трудом, нашли в своей статье ошибку еще до того, как она появилась на страницах серьезного научного журнала. И я никак не сумею заслонить солнце, щедро льющее на вас свои лучи, Мюллер, если заявлю о выводах, которые можно было бы сделать из ваших теорий. Это, пожалуй, только подчеркнет вашу одаренность: в ваших работах столько новых идей, что даже вы сами не в состоянии оценить их значение.

Что же мне в таком случае делать? Как должным образом изменить ситуацию?

К счастью, у меня была возможность все обдумать в течение весьма длительного промежутка времени. Мое сознание полагает, что на это ушли годы, однако в реальном мире не прошло ни секунды, поэтому я совсем не постарел. Я мыслил, но физические процессы в моем организме остановились.

Вы опять улыбаетесь. Нет, я не смогу вам объяснить, как такое возможно. Конечно, мыслительные процессы являются частью метаболических. Могу лишь предположить, что вне временного потока мыслительный процесс перестает быть физическим, а превращается в некий эквивалент.

Так как же мне найти тот момент времени, когда мое вмешательство приведет к желаемому результату? Как внести изменения, вернуться в будущее, посмотреть на последствия и, если они мне не понравятся, снова устремиться в прошлое и предпринять новую попытку? И если я проделаю эту операцию пятьдесят раз, тысячу, смогу ли я рано или поздно добиться желаемого? Число изменений, каждое из которых несет за собой бесчисленное количество коррекций, которые, в свою очередь, приводят к новым ситуациям, невозможно ни сосчитать, ни предвидеть. Как найти искомое?

И задача оказалась мне по плечу! Я понял, как это делается, но, пожалуй, рассказывать не стану, и уж, конечно, вам никогда не узнать, что я потом предпринял. Трудно ли это?

Мы стоим, ходим, бегаем, прыгаем — хотя нам не так-то просто сохранять равновесие. Мы находимся в состоянии полнейшей нестабильности. Мы стоим и не падаем только потому, что мышцы наших ног и торса непрерывно сокращаются — так циркач удерживает на носу трость.

Физически это трудно. Вот почему мы охотно присаживаемся, как только возникает такая возможность. Вот почему, если долго отстоять по стойке «смирно», можно потерять сознание. Однако, если не доходить до крайностей, мы Довольно успешно справляемся с этими проблемами и делаем все необходимое практически бессознательно. Мы в состоянии ходить, стоять, бегать, прыгать целый день и ни разу не упасть и даже не потерять равновесия. Ну а теперь попробуйте описать, как вы это делаете, чтобы тот, кто никогда не пробовал, попытался повторить все ваши движения за вами. Не получится!

Еще один пример. Мы умеем разговаривать: сокращаем мышцы языка, губ, щек и нёба так, чтобы производить те звуки, какие хотим. Учение давалось нам с трудом — в детстве, — но теперь мы без особых усилий произносим дюжины слов в минуту. Так как же у нас это получается? Какие движения производятся, чтобы сказать: «Как мы это делаем?» Опишите их тому, кто никогда не говорил, чтобы он повторил эти звуки! Это попросту невозможно.

Однако мы решаем эту задачу. Легко.

Если хватит времени... впрочем, я даже не представляю себе, как описать промежуток, который я имею в виду... Это не время; называйте его «промежуток». Взяв достаточный промежуток без прохождения времени, я научился изменять реальность по своему желанию. Это напоминало детский лепет, но постепенно я овладел связной речью. И научился выбирать.

Конечно, я рисковал. В процессе обучения я мог совершить какую-нибудь непоправимую ошибку; или потребовалось бы внести такие тонкие изменения, которые мне оказались бы просто не под силу. Однако все прошло гладко. Может, именно здесь и мне, наконец-то, сопутствовала удача.

Я начал получать удовольствие от самого процесса —все равно что рисовать картину или ваять скульптуру. Даже больше: я создавал новую реальность. Реальность, которая по ключевым позициям совпадала с нашей. Я не изменился; Адаме остался тем же Адамсом; Мюллер тоже не потерял своих основных характеристик. Университет остался университетом, наука — наукой.

Так неужели ничего не изменилось? Похоже, вы начинаете терять интерес. Вы больше мне не верите. И, если я вас правильно понимаю, готовы посмеяться над моим рассказом. Я слишком увлекся и вел себя так, словно путешествие во времени возможно, и я действительно сделал то, о чем лишь только мечтал. Простите меня. Считайте это игрой воображения, фантазиями. Я говорил о том, что мог бы сделать, если бы путешествие во времени было возможно и если бы у меня в самом деле имелся необходимый талант.

В таком случае — в моем воображении — неужели ничего не изменилось? Должны же быть какие-то перемены; чтобы Адамс, оставаясь Адамсом, уже не годился для роли декана факультета; Мюллер был прежним Мюллером, однако его мечты стать ректором университета и получить Нобелевскую премию развеялись как дым.

А я остался бы самим собой, рабочей лошадкой, никем не любимый и неспособный творить — однако располагающий качествами, которые сделали бы меня ректором университета.

К науке это не должно иметь отношения; требуется опорочить, выставив в самом неблагоприятном свете, двух благородных джентльменов...

Ну ладно. Я не заслужил этих самодовольных и одновременно презрительных взглядов. Насколько я понимаю, вы уверены: ни один из вас не способен совершить отвратительного или гнусного поступка. Откуда же такая уверенность? Нет человека, который при определенных условиях не впал бы в грех. Кто среди нас не совершит серьезного проступка, если искушение будет достаточно сильным? Кто из нас без греха?

Думайте, думайте! Вы уверены, что ваши души чисты? На вашей совести нет ничего постыдного? Неужели ни один из вас ни разу не был близок к преступлению — а спасло вас лишь везение и удачное стечение обстоятельств, а вовсе не ваше благородство? Если кто-нибудь внимательно наблюдал бы за вашими действиями и обращал внимание на удачу всякий раз, Когда она приходила к вам на помощь, а один раз встал бы на пути фортуны, вы бы не смогли избежать неприятностей.

Конечно, если бы вы вели бесчестную жизнь, полную обмана, так что люди с отвращением и презрением отвернулись бы от вас, вы бы не достигли столь высокого положения. Вы давно потерпели бы поражение, и мне не довелось бы переступить через ваши поверженные тела — вас бы попросту здесь не было, и вы не послужили бы мне ступеньками на пути к триумфу.

Видите, как все сложно?

Поэтому моя игра становилась все более волнующей. Надеюсь, вы меня понимаете. Если бы я вернулся назад во времени и обнаружил, что найти решение совсем несложно и одним ударом реально достигнуть цели, то удовольствие было бы немалым, но моя интеллектуальная победа была бы не столь полной.

Если бы мы играли в шахматы и я бы выиграл, поставив мат в три хода, то это было бы даже хуже, чем поражение. Получилось бы, что я выбрал недостойного соперника, опозорившись еще до начала партии.

Нет. Настоящая победа одерживается в борьбе с сильным неприятелем, в результате тонких маневров и сложных комбинаций; когда ты напрягаешь все свои извилины, когда победа достается тебе в мучениях и страданиях, когда заключительный, решающий рывок отнимает последние силы, и ты падаешь, сжимая в руках желанный трофей.

Промежуток, проведенный мной в игре с самыми необычными шахматными фигурами, оказался таким долгим и трудным из-за ограничений, которые я сам же и установил. Я упрямо настаивал не только на конечном результате; нет, я неустанно стремился к тому, чтобы все произошло именно так, как мне хотелось — отбрасывая все варианты, когда что-то меня не устраивало. Мелкую ошибку я расценивал как неудачу; не совсем точное попадание я считал промахом. Только выстрел в яблочко мог меня удовлетворить, на меньшее я не соглашался.

И даже мой успех оказался столь неожиданным, что вы не должны были о нем узнать, пока я вам все не объясню. До самого конца вы будете оставаться в неведении по поводу того, что вас ждет полнейший крах. Вот что...

Но подождите, я кое о чем забыл. Я так старался объяснить вам, что вы, я, университет и наука должны остаться прежними, что не рассказал о других возможных изменениях. Неизбежно возникнут перемены в социальной, политической и экономической сферах, в международных отношениях. Кого могут беспокоить подобные вещи? Уж, конечно же, не нас троих.

Вот чем замечательна наука и ученые, не правда ли? Какое значение для нас имеет президент Соединенных Штатов или итоги голосования в ООН, положение на биржевых рынках или бесконечные политические маневры? Пока наука существует и выполняются законы природы, продолжается игра, в которую мы играем, а фон, на котором все это происходит, — не более чем бессмысленная смена света и тьмы.

Возможно, вы со мной не согласны, Мюллер. Мне хорошо известно, что в свое время вы считали себя частью общества и не раз высказывались по разным вопросам. В несколько меньшей степени то же можно сказать и о вас, Адамс. Вы оба имели возвышенные взгляды на человечество, Землю и прочие абстракции. Насколько серьезными были ваши убеждения? Ведь на самом деле — глубоко внутри — вас это мало интересовало, пока вы имели возможность заниматься своей наукой.

В этом и заключается решающая разница между нами. До тех пор пока мне никто не мешает заниматься физикой, меня не интересует, что станется с человечеством. Я этого не скрываю; все считают меня циничным и бездушным. А вам на все наплевать — втайне. К цинизму и бездушию, характерному для меня, вы добавляете лицемерие, которое скрывает ваши грехи, делая их тем самым еще более отвратительными.

О, не надо возмущенно трясти головами. Я знаю о вас столько же, сколько вы сами — даже больше, поскольку беспристрастно смотрю на ваши похождения, а вы даже от себя скрываете правду. Самое забавное: лицемер, глубоко проникнувшийся процессом, сам становится жертвой лицемерия. Очень часто, когда лицемер оказывается разоблаченным, в своих собственных глазах он остается святым.

Но я говорю вам все это вовсе не для того, чтобы поносить вас. Мне просто хочется растолковать, что, уж если я решу изменить весь мир для того, чтобы обойти вас, вы не станете особо перечить. Относительно переустройства мира, естественно.

Вы не будете возражать, если к власти придут республиканцы, а демократы проиграют, или наоборот; если расцветет феминизм, а профессиональный спорт будет поставлен под жесткий контроль; вам наплевать на моду и музыку, живопись и литературу. Какое все это имеет для вас значение? Никакого.

На самом деле даже меньше, чем никакого, потому что, если мир изменится, возникнет новая реальность; и она будет единственно возможной для всех: реальность исторических книг, та реальность, которая и была реальной в последние двадцать пять лет.

Если вы поверили мне, если сочтете, что мои россказни — нечто большее, чем глупые фантазии, вы все равно будете бессильны. Вы можете обратиться к властям и заявить: «Все устроено не так как следует. И во всем виноват один злодей». Что вы этим докажете? Только собственное безумие. Кто поверит в то, что данная реальность совсем не та реальность — ведь люди жили в ней последние двадцать пять лет. Все так хитро завязано, что распутать этот узел невозможно.

Но вы не верите мне. Вы не осмеливаетесь признать, что я не просто рассуждаю о возможном возвращении в прошлое, о том, что я тщательно изучил ваши жизни и сделал все, чтобы изменить мир, оставив нас троих прежними. Я это сделал; я сделал все, о чем рассказал. И только я один помню обе реальности, потому что находился вне потока времени.

Но вы по-прежнему мне не верите. Не осмеливаетесь, ведь для вас это равносильно признанию собственного безумия. Мог ли я изменить привычный для вас мир 1982 года? Абсурд.

А даже если и так, каким он был до того, как я приступил к своим экспериментам? Я скажу вам — это был настоящий хаос! Каждый делал, что хотел! В некотором смысле я рад, что все перекроил. Теперь у нас есть правительство, которое по-настоящему управляет страной. Наши лидеры имеют взгляды, являющиеся обязательными для всех. Великолепно!

Джентльмены, в прежнем мире, в той реальности, которую теперь никто себе и представить не может, вы оба сами определяли собственные законы и боролись за право творить произвол. Это привлекало многих.

В новой реальности вы остались прежними. Вы продолжали бороться за прежние права, а в нынешней реальности это преступление; впрочем, другой реальности вы не знаете. Я позаботился о том, чтобы вы скрыли свои деяния. Никто не ведал о вашем позорном прошлом, поэтому вы и смогли добраться до нынешних высот. Но я знал, как добыть доказательства и открыть миру глаза на вашу деятельность — в нужное время — и сделал это.

Похоже, впервые за все время я больше не вижу на ваших лицах презрения и терпеливого снисхождения. Неужели я уловил страх? Вы вспомнили то, о чем я говорю?

Думайте! Думайте! Кто был членом Лиги конституционных свобод? Кто помогал распространять «Манифест свободной мысли»? Кое-кто посчитает, что это было очень смело и благородно с вашей стороны. Сопротивление вами восхищалось. Ну, не надо, не надо — вы прекрасно знаете, кого я называю Сопротивлением. Вы уже давно не являетесь его членами. Вы слишком на виду, теперь вам есть что терять. Вы занимаете высокие посты и имеете шансы продвинуться еще выше. Зачем рисковать ими ради того, что людям не нужно?

Вы носите знаки отличия, заняли места среди самых достойных граждан нашего общества. Но мои знаки отличия более высокой пробы — ведь я не совершил ничего постыдного. Более того, джентльмены, я достоин награды за то, что разоблачил вас.

Гнусный поступок? Недостойный акт? Вовсе нет. Меня восславят Я пришел в ужас из-за лицемерия моих коллег, меня охватило отвращение и возмущение, когда я узнал об их прошлом, которое они так тщательно скрывали. Я испугался, что они начнут интриговать, причинят вред самому благородному и достойному обществу на Земле. В результате я привлек к этим фактам внимание благородных людей, которые помогают охранять наше общество от посягательств тех, кто не в состоянии оценить его величия.

Они попытаются изгнать зло из ваших душ, чтобы спасти и сделать вас истинными детьми высокого Духа. Полагаю, в процессе будет нанесен некоторый вред телам, но что из того? Малая цена по сравнению с вечным добром, которое на вас снизойдет. Это стало возможно благодаря мне, и я буду вознагражден.

Похоже, теперь, джентльмены, вы по-настоящему напуганы, потому что сообщение, ради которого мы здесь собрались, прибудет с минуту на минуту. Надеюсь, сейчас вам стало ясно, почему я нахожусь здесь вместе с вами. Я стану ректором, а моя трактовка теории Мюллера в сочетании с его бесчестьем приведет к тому, что во всех учебниках она станет называться теорией Динсмора и, вполне возможно, принесет мне Нобелевскую премию. Что же до вас...

Донесся стук кованых сапог, и они услышали громкую команду:

— Стой!

Дверь распахнулась. В комнату вошел человек, чья серая форма с широким белым воротником, высокая шляпа с пряжкой и большой бронзовый крест не оставляли сомнений — пред ними стоял капитан зловещего Легиона Совести.

— Гораций Адамс, — гнусаво заговорил он, — я арестовываю вас именем Господа и Религиозного Братства по обвинению в использовании черной магии и колдовства. Карл Мюллер, я арестовываю вас именем Господа и Религиозного Братства по обвинению в использовании черной магии и колдовства.

Капитан сделал быстрый жест правой рукой. Двое легионеров выступили вперед и рывком заставили подняться с кресел скорчившихся от ужаса физиков. Надели на несчастных наручники и сорвали с их воротников маленькие бронзовые кресты — священный символ совести.

Капитан повернулся к Динсмору:

— Всего вам святого, сэр. Мне поручено передать вам сообщение Совета попечителей.

— Всего святого, капитан, — мрачно отвечал Динсмор, поглаживая собственный крест. — Я с нетерпением жду решения этих достойных людей.

Он знал, что содержится в сообщении.

Как новый ректор университета, он мог, если посчитает нужным, смягчить наказание, которое ждет этих двоих. Его триумф состоялся.

Если бы только это было безопасно.

Однако, когда у власти Высоконравственное Большинство, никто не может быть уверен в собственной безопасности.

=================


Айзек Азимов. "...Вставьте шплинт А в гнездо Б..."
Isaac Asimov. Insert Knob A in Hole B (1957)
Перевод В.Постникова
---------------

 Из всех моих рассказов у этого самая необычная история. Причем он
самый короткий из когда-либо написанных мною.
 Произошло это приблизительно так. 21 августа 1957 года я принимал
участие в дискуссии о средствах и формах пропаганды научных знаний,
передававшейся по учебной программе Бостонского телевидения. Вместе со
мной в передаче участвовали Джон Хэнсен, автор инструкции по использованию
машин и механизмов, и писатель-фантаст Дэвид О. Вудбери.
 Мы дружно сетовали на то, что большинство произведений научной
фантастики, да и техническая литература тоже, явно не дотягивают до
нужного уровня. Потом кто-то вскользь заметил насчет моей плодовитости. С
присущей мне скромностью я весь свой успех объяснил невероятным обилием
идей, исключительным трудолюбием и беглостью письма. При этом весьма
опрометчиво заявил, что могу написать рассказ где угодно, когда угодно и в
каких угодно - в разумных пределах - условиях. Мне тут же бросили вызов,
попросив написать рассказ прямо в студии, перед направленными на меня
камерами.
 Я снисходительно согласился и приступил к рассказу, взяв в качестве
темы предмет нашей дискуссии. Мои же оппоненты даже не помышляли, чтобы
как-то облегчить мою задачу. Они то и дело нарочно обращались ко мне,
чтобы втянуть в дискуссию и таким образом прервать ход моих мыслей, а я,
будучи довольно тщеславным, продолжал писать, пытаясь в то же время
разумно отвечать.
 Прежде чем получасовая программа подошла к концу, я написал и
прочитал рассказ (потому-то он, между прочим, такой короткий), и это был
именно тот, который вы видите здесь под заглавием "...Вставьте шплинт А в
гнездо Б..."
 Впрочем, я немного смошенничал. (Зачем мне вам лгать?) Мы трое
беседовали до начала программы, и я интуитивно почувствовал, что меня
могут попросить написать рассказ об этой программе. Поэтому на всякий
случай я несколько минут перед ее началом провел в раздумье.
 Когда же они меня попросили-таки, рассказ уже более или менее
сложился. Мне оставалось только продумать детали, записать и прочитать
его. В конце концов в моем распоряжении было всего 20 минут.

x x x

 Дейв Вудбери и Джон Хэнсен, неуклюжие в своих скафандрах, с волнением
наблюдали, как огромная клеть медленно отделяется от транспортного корабля
и входит в шлюз для перехода в другую атмосферу. Почти год провели они на
космической станции А-5, и им, понятное дело, осточертели грохочущие
фильтрационные установки, протекающие резервуары с гидропоникой,
генераторы воздуха, которые надсадно гудели, а иногда и просто выходили из
строя.
 - Все разваливается, - скорбно вздыхал Вудбери, - потому что все это
мы сами же и собирали.
 - Следуя инструкциям, - добавлял Хэнсен, - составленным каким-то
идиотом.
 Основания для жалоб, несомненно, были. На космическом корабле самое
дефицитное - это место, отводимое для груза, потому-то все оборудование,
компактно уложенное, приходилось доставлять на станцию в разобранном виде.
Все приборы и установки приходилось собирать на самой станции собственными
руками, пользуясь явно не теми инструментами и следуя невнятным и
пространным инструкциям по сборке.
 Вудбери старательно записал все жалобы, Хэнсен снабдил их
соответствующими эпитетами, и официальная просьба об оказании в
создавшейся ситуации срочной помощи отправилась на Землю.
 И Земля ответила. Был сконструирован специальный робот с позитронным
мозгом, напичканным знаниями о том, как собрать любой мыслимый механизм.
 Этот-то робот и находился сейчас в разгружающейся клети. Вудбери
нервно задрожал, когда створки шлюза наконец сомкнулись за ней.
 - Первым делом, - громыхнул Вудбери, - пусть он разберет и вновь
соберет все приборы на кухне и настроит автомат для поджаривания
бифштексов, чтобы они у нас выходили с кровью, а не подгорали.
 Они вошли в станцию и принялись осторожно обрабатывать клеть
демолекуляризаторами, чтобы удостовериться, что не пропадает ни один атом
их выполненного на заказ робота-сборщика.
 Клеть раскрылась!
 Внутри лежали пятьсот ящиков с отдельными узлами... и пачка
машинописных листов со смазанным текстом.

===========


 
Айзек Азимов. Глазам дано не только видеть
----------------
Isaac Asimov. "Eyes do more than see", 1965
 
Перевод В. Мисюченко
 OCR: Владимир Весленко
-----------------
 У меня есть правило, которое я громко повторяю при каждом удобном
случае. Правило состоит в том, что я ничего не пишу, пока меня об этом
не попросят. Звучит оно весьма надменно и сурово, но на самом деле это
брехня. На самом-то деле я ничуть не сомневаюсь, что различным
журналам фантастики и некоторым моим издателям постоянно требуется
материал, поэтому для них я пишу свободно, когда мне хочется. Зато
всем остальным меня приходится просить особо.
 В 1946 году "Плейбой" наконец обратился ко мне с просьбой
написать для них рассказ. Они прислали мне нечеткую фотографию
глиняной головы без ушей, причем на лице вместо глаз и прочего были
присобачены заглавные буквы, и пожелали, чтобы я написал рассказ на
основе этой фотографии. Такое же задание получили и два других
писателя, и все три рассказа предполагалось опубликовать одновременно.
 Вызов был интересным, я поддался искушению и написал "Глазам дано
не только видеть".
 Если вы, прочитав предыдущие предисловия в этой книге, пришли к
выводу, что моя писательская карьера после "Прихода ночи" была одним
непрерывным успехом что для меня написать - то же, что и продать; что
если другой писатель покажет мне письмо с отказом, то я не пойму, что
это такое - успокойтесь, это не так.
 "Глазам дано не только видеть" был отвергнут весьма энергично.
Рукопись швырнули в Чикаго, она влетела мне в окно, шарахнулась о
стенку и, дрожа, упала на пол. (Так мне, по крайней мере, показалось.)
Два других рассказа "Плейбой" принял, а вместо меня нашли кого-то
другого, и тот быстренько написал третий, который тоже был принят.
 К счастью, я профессионал с завидной непрошибаемостью, и подобные
неудачи меня не волнуют. Глядя на меня никто бы и не догадался, что
отказ меня хоть как-то задел... правда, я позволил себе испустить пару
коротких, но яростных воплей.
 Я связался с "Плейбоем" и убедился, что права на рассказ
принадлежат мне, и я могу делать с ним что угодно, хоть он и был
написан по присланной ими фотографии.
 Затем я послал рассказ в "Fantasy and Science Fiction", пояснив
(я всегда так поступаю в подобных случаях), что это отказ, и
пересказав всю предысторию его написания. Тем не менее его приняли.
 К счастью, "F&SF" работает достаточно быстро, а "Плейбой" - до
отвращения медленно. В результате "Глазам дано не только видеть"
появился в "F&SF" на полтора года раньше, чем в "Плейбое" опубликовали
ту триаду рассказов. Я долго выжидал, надеясь, что "Плейбой" начнет
получать возмущенные письма читателей с жалобами на то, что сюжеты в
триаде украдены из рассказа Азимова. У меня даже появилось искушение
самому написать такое письмо и подписать его вымышленным именем (но я
передумал).
 Взамен я утешился мыслью о том, что за время пока "Плейбой"
раскачался на публикацию своей триады, мой рассказик не только издали,
но и дважды перепечатали в антологиях, а теперь включили в состав
третьей. (А этот сборник станет его четвертой публикацией. И как вам
это нравится, мистер Хефнер?)

 После сотен миллиардов лет он вдруг вообразил себя Амисом. Не
комбинацией волн фиксированной длины, что все это время в целой
Вселенной была эквивалентом Амиса, а звучанием имени. В память
осторожно, несмело закрадывалось воспоминание о колебаниях звука,
давно им не слышанного и больше ему не слышного.
 Новое, увлечение вызволило из глубины памяти еще множество вещей,
таких же древних-предревних, чей возраст измерялся эрами, эпохами,
вечностью. Амис выровнял энерговихрь, сгусток своей индивидуальности в
безбрежной всеобщности, и его силовые линии пролегли меж звезд.
 От Брок пришел ответный сигнал.
 Конечно, решил Амис, Брок нужно сообщить. И почувствовал слегка
трепещущий нежный энергоимпульс Брок:
 - Амис, ты идешь?
 - Конечно, иду.
 - И в состоянии будешь участвовать?
 - Да! - Силовые линии Амиса пронизала дрожь волнения. - Абсолютно
точно. Я придумал совершенно новый вид искусства. Что-то в самом деле
невероятное.
 - Зачем ты впустую тратишь энергию? Неужели ты думаешь, что после
двухсот миллиардов лет можно изобрести нечто новое?
 На какой-то миг импульс Брок вышел из фазы, и связь пропала:
Амису пришлось спешно корректировать свои силовые линии. Он отдался
течению других мыслей, созерцая стремительное движение опушенных
звездами галактик по бархату небытия, и, охватив сознанием
межгалактическое пространство, ощущал биение силовых линий в
бесконечном множестве проявлений энергожизни.
 Амис воззвал:
 - Брок, прошу, впитай мои мысли. Не экранируйся. Я хочу
использовать Материю. Представляешь: Симфония Материи! Что толку
биться над Энергией? Согласен, в Энергии нет ничего нового - откуда в
ней новому быть?! Но разве это не указывает на то, что следует взяться
за Материю?
 - Материя! - В энергоколебаниях Брок возникли волны отвращения.
 - Почему бы и нет? - возразил он. - Мы сами когда-то были
материей... Кажется, триллион лет тому назад! Так почему бы
посредством Материи не создавать фигуры, или абстрактные формы, или...
слушай, Брок... почему бы не воплотить в Материи - имитационно,
конечно - нас самих, какими мы были когда-то?
 - Не помню я, как это было. И никто не помнит, - отвечала Брок.
 - Я помню! - горячо возразил Амис. - Я думаю только об этом, ни о
чем кроме, и уже начинаю припоминать. Брок, позволь, я тебе покажу.
Если я прав, если так и было - скажи. Прошу тебя, скажи!
 - Нет. Все это мерзко и глупо.
 - Брок, прошу, позволь мне попробовать. Мы же старые друзья, с
самого начала... мы же вместе стали излучать энергию... с того самого
мгновения, как сделались теми, кто мы есть. Брок, пожалуйста!
 - Хорошо. Только быстро.
 Такого возбуждения в собственных силовых линиях Амис не ощущал
уже... сколько? Если его попытка удастся, у него достанет сил
использовать Материю перед ассамблеей энергосущностей, уже который
век, которую эпоху столь безотрадно ждущих чего-либо нового.
 Материю разметало меж галактик, но Амис, отбирая все атомные
крохи с каждого кубического светового года, собрал ее, сбил ком в
пластичную массу и придал ему форму сужающегося книзу яйца-овоида.
 - Брок, неужели ты не помнишь? - осторожно спросил он. - Разве
это ни на что не похоже?
 Вихрь Брок судорожно вибрировал в фазе.
 - Не заставляй меня вспоминать. Я не хочу.
 - Это было головой. Ее называли: голова. Мне это помнится
настолько отчетливо, что так и подмывает произнести. Я имею в виду -
звуками. - Амис подождал, потом попросил: - Взгляни.
 У овоида в верхней части появилось: "ГОЛОВА".
 - Что это? - У Брок, казалось, затеплился интерес.
 - Слово, обозначающее голову. Символ звукового выражения слова.
Брок, ну скажи, что ты вспомнила!
 - Вот тут, посредине, кажется, что-то было, - донеслись
неуверенные мысли Брок.
 Образовалась вертикальная выпуклость.
 Амис воскликнул:
 - Да! Нос - вот что это такое! - Появилась надпись: "НОС". - А
это, с каждой стороны, глаза. - "ЛЕВЫЙ ГЛАЗ - ПРАВЫЙ ГЛАЗ".
 Амис любовался своим творением, пульс его силовых линий обрел
торжественность. Но можно ли с уверенностью сказать, что ему самому
это нравится?
 - Смотри, - называл он, дрожа от нетерпения, - подбородок,
адамово яблоко, ключицы. Слова возвращаются ко мне. - И все слова
обозначились на его создании.
 - А у меня уже сотни миллиардов лет их и в мыслях не было, -
упрекнула Брок. - Зачем ты напомнил? Зачем?
 На какой-то миг Амис сбился:
 - Что-то еще. Органы слуха... нечто для приема звуковых волн.
Уши! Но куда их притиснуть? Не помню, где они были?
 От Брок уже исходило неистовство:
 - Оставь это! Брось! И уши свои дурацкие, и все остальное! Не
помню!
 Амис, слегка озадаченный, спросил:
 - Что плохого в том, чтобы помнить?
 - Что?! Да разве тогда все это было таким вот грубым и холодным?
Куда подевались упругость и теплота? Да разве такими были глаза,
которые жили, источая нежность? А губы? Разве сравнить те, что ты
сделал, и те, что дрожали, когда, мягкие, прижимались к моим? -
Силовые линии Брок бились и вибрировали.
 Амис взмолился:
 - Прости! Прости меня!
 - Ты хочешь напомнить, что когда-то я была женщиной и знала
любовь, что глазам дано не только видеть и что не стало никого, кто
дал бы мне испытать это, кто заставил бы мои глаза излить печаль
сердца.
 Резко, будто наотмашь, плеснула она материей на грубо слепленную
голову и бросила:
 - Пусть вот у этих - получится, пусть они - испытают, - и, сменив
полярность, улетучилась.
 Некоторое время Амис всматривался, вспоминая, что когда-то и он
был мужчиной. Но вот энергия его вихря надвое рассекла яйцевидную
голову, и он помчался обратно сквозь галактики по энергоследу Брок,
снова туда, к нескончаемому страшному суду бессмертия.
 А глаза на рассеченной голове Материи так и остались блестеть
влагой, которой брызнула Брок, изображая слезы. Голова из Материи
творила то, что было уже недоступно энергосущностям: она лила слезы,
оплакивая все человеческое, нежную красоту тел, от которых они некогда
отреклись... Давно - триллион лет тому назад.

=============


 ГЛУБОКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ
 The Proper Study © 1968 by Isaac Asimov
 Глубокое исследование © В. Ковалевский и Н. Штуцер, перевод, 1997

 В наше время фантастикой интересуются и «глянцевые» журналы. Мои рассказы захотел издать не только «Сэтэрдэй Ивнинг Пост», но и «Бойз Лайф». Они прислали мне картину, надеясь, что она вдохновит меня на рассказ, и я попытался. Получился рассказ «Глубокое исследование», опубликованный в сентябрьском номере «Бойз Лайф» за 1968 год.
 Для демонстрации все готово,— тихо, будто обращаясь преимущественно к самому себе, произнес Оскар Хардинг, когда ему сообщили по телефону, что генерал уже поднимается наверх.
 Бен Файф — молодой сотрудник Хардинга — еще глубже засунул крепко сжатые кулаки в карманы лабораторного халата.
 — Ничего у нас не выйдет! — сказал он. — Генерал все равно мнение не изменит.
 Он искоса бросил взгляд на резкий профиль своего более пожилого товарища, на его провалившиеся щеки и заметно редеющие волосы. Мало ли что Хардинг просто волшебник по части электронного оборудования! В данном случае он просто, видимо, не понимает, что за тип их генерал.
 Хардинг мягко возразил:
 — Ну разве можно что-нибудь утверждать заранее? Генерал стукнул в дверь только раз, да и то лишь ради
 приличия. Вошел он быстро, даже не дождавшись приглашения. Двое солдат тут же заняли пост в коридоре, встав на часах по обе стороны двери, и, не моргая, уставились прямо перед собой, с винтовками наперевес.
 Генерал Грюнвальд бросил: «Добрый день, профессор Хардинг!», небрежно кивнул в сторону Файфа, а затем в течение нескольких секунд вглядывался в третьего находившегося в комнате человека. То был мужчина с ничего не выражающим лицом, сидевший в некотором отдалении в кресле с высокой прямой спинкой, частично скрываясь за лабораторным оборудованием.
 Отличительной чертой генерала была решительность — именно она определяла его походку, его осанку и его манеру разговаривать. Он весь состоял как бы из одних прямых линий и углов и во всем неуклонно придерживался этикета, принятого среди настоящих вояк.
 — Не угодно ли присесть, генерал,— пробормотал Хардинг.— Я вам очень признателен. С вашей стороны так мило посетить нас. Я сам уже неоднократно пытался с вами встретиться. Прекрасно понимаю, что вы человек чрезвычайно занятой.
 — Ну а поскольку я занят,— ответил генерал,— то давайте держаться ближе к делу.
 — Я постараюсь быть как можно более кратким. Предполагаю, что вы знакомы с нашим проектом? Вам ведь известно о нейрофотоскопе?
 — О вашем сверхсекретном проекте? Разумеется, мои помощники по науке стараются, насколько это в их силах, держать меня в курсе. Но я не буду возражать против некоторых дополнительных разъяснений. Что вам нужно?
 От неожиданного вопроса Хардинг часто-часто заморгал. Потом выдохнул:
 — Если коротко… то снятия грифа «секретно». Я хочу, чтобы весь мир узнал…
 — А зачем вам надо, чтоб об этом узнали?
 — Нейрофотоскопия, сэр, очень важная проблема и невероятно сложная. Я бы хотел, чтобы ученые всего мира могли над ней как следует поработать.
 — Нет, нет и нет! Мы об этом уже несколько раз говорили. Открытие — наше, и им будем пользоваться только мы.
 — Тогда, боюсь, оно останется незначительным. Разрешите мне объяснить все еще раз.
 Генерал нетерпеливо взглянул на часы:
 — Время будет потеряно совершенно впустую.
 — У меня есть новые аргументы. Я хочу их вам продемонстрировать. Уж раз вы все равно здесь, генерал, то не сможете ли вы уделить нам еще чуточку времени и выслушать меня? Я постараюсь опустить все научные детали и напомню лишь, что различные электрические потенциалы клеток головного мозга могут быть записаны в виде слабых и нерегулярных волновых колебаний.
 — Энцефалограммы. Да, мне это известно. По-моему, ими занимаются уже больше сотни лет. И еще я знаю то, что вы с ними делаете.
 — Э-э… да, — Хардинг стал еще серьезнее. — Излучения мозга несут заложенную в них информацию в очень компактной форме. Они одновременно дают нам целый комплекс сигналов из сотни миллиардов клеток. Я же открыл практический метод, который позволяет преобразовывать их в видимые цветные узоры.
 — С помощью вашего нейрофотоскопа, — сказал генерал, указывая на аппарат. — Как видите, мне этот прибор знаком.
 Ленточки за все кампании, в которых участвовал генерал, и ордена на его груди с точностью до миллиметра соответствовали предписаниям и правилам ношения наград.
 — Совершенно верно. Этот прибор преобразует волны в красочные узоры, в изображения, которые заполняют собой пространство и быстро сменяют друг друга. Их можно фотографировать, и они очень красивы.
 — Я видел фотографии, — холодно отозвался генерал.
 — А приходилось ли вам видеть аппарат в действии?
 — Раза два. Впрочем, вы сами тогда присутствовали.
 — Ах да! — Профессор явно смутился, но тут же продолжил: — Зато вы не видели этого человека, — и Хардинг жестом указал на мужчину с остреньким подбородком, длинным носом, без малейшего намека на шевелюру и с каким-то странным отсутствующим выражением глаз, сидевшего в кресле. — Он наш новый подопытный.
 — Кто такой? — спросил генерал.
 — Мы зовем его просто Стивом. Он умственно отсталый, но дает самые яркие изображения из всех, какие нам когда-либо приходилось получать. Почему так, мы не знаем. Возможно, это как-то связано с его менталитетом.
 — Вы что, намерены демонстрировать мне его возможности? — взорвался генерал.
 — С вашего позволения, генерал. — Хардинг кивнул Файфу, который мгновенно приступил к делу.
 Подопытный с обычным для него незаинтересованным видом наблюдал за действиями Файфа, апатично подчиняясь его распоряжениям. Легкий пластиковый шлем точно пришелся на его бритый череп, а каждый из электродов весьма сложной конфигурации сам собой оказался на нужном месте. Файф старался работать спокойно и без ошибок, несмотря на нервозность обстановки. Он до смерти боялся, что генерал вдруг взглянет на часы, встанет и уйдет. Наконец, тяжело дыша, Файф отступил в сторону.
 — Приступать к активации, профессор Хардинг?
 — Да. Начинайте!
 Файф осторожно подсоединил контакты, и воздух над головой Стива тут же начал светиться, причем интенсивность свечения непрерывно возрастала. Появился разноцветный круг, в нем возникли другие; все они вращались, переплетались и расходились.
 У Файфа откуда-то вдруг родилось ощущение острого беспокойства, но он тут же постарался подавить его. Это были эмоции подопытного — Стива, — лично же к Файфу они отношения не имели. Надо полагать, генерал ощутил нечто в том же роде, так как вдруг начал ерзать на своем стуле и пару раз громко кашлянул.
 Хардинг возобновил объяснения:
 — На самом деле картинки несут нисколько не больше информации, чем волновые излучения мозга, записанные в виде графиков, но их легче анализировать. В какой-то степени тут можно провести аналогию с тем, что происходит, когда мы помещаем микроб под окуляр мощного микроскопа. Ничего принципиально нового мы не добавили, но то, что лежит на предметном стеклышке, становится легче изучать.
 Нервное состояние Стива непрерывно усиливалось. Файф ощущал, что виной тому неприятное и нерасполагающее к доверию присутствие генерала. Хотя Стив и не изменил своей позы и не выказывал явных признаков страха, краски на узорах, порожденных его мозгом, становились все грубее, а сами круги сталкивались все чаще и все агрессивней.
 Генерал поднял руку, будто хотел оттолкнуть от себя прочь мерцающие цветовые вспышки.
 — Ну и что вы думаете обо всем этом, профессор?
 — Со Стивом мы можем продвигаться вперед гораздо быстрее, чем раньше. Уже за те два года, что прошли с тех пор, как я изготовил первую модель этого прибора, мы узнали о работе мозга больше, чем за предыдущие пятьдесят. Со Стивом и, возможно, с другими ему подобными, а также с помощью ученых всего мира…
 — Мне доложили, что вы способны использовать эту штуковину для коммуникации с другими разумами, — резко оборвал его генерал.
 — Коммуникация с разумами? — Хардинг задумался.— Вы имеете в виду телепатию? Ну, это уж слишком сильно сказано. Разумы, знаете ли, тоже разные бывают. Тончайшие особенности вашего мышления отнюдь не сходны с моим или с образами мышления других людей. Грубые зрительные формы мозговой деятельности, весьма возможно, будут плохо контактировать между собой. Нам ведь и самим приходится переводить мысли в слова — очень примитивный способ коммуникации, но даже тут налаживание подлинного контакта между людьми весьма затруднено.
 — Я вовсе не имею в виду телепатию! Я имею в виду эмоции! Если подопытный ощущает гнев, то и «принимающий» может испытать наведенное чувство гнева, не так ли?
 — Что ж, в некотором смысле так. Тут генерал разволновался.
 — Эти штуки… ну, те что перед нами… — генерал ткнул пальцем в сторону цветных изображений, которые сейчас крутились настолько бурно, что вряд ли были способны доставить хоть кому-нибудь удовольствие, — их ведь можно использовать для управления эмоциями! Соедини их с трансляцией по телевидению, и пожалуйста — налаживай манипулирование эмоциями населения целых стран! Так можем ли мы отдать такую грозную силу в не те руки?!
 — Если это действительно такая сила, то рук, в которые ее можно было бы отдать, в принципе просто не существует.
 Файф нахмурился. Опасная реплика. Время от времени Хардинг был склонен забывать, что времена демократии давно прошли.
 Но генерал на слова Хардинга не обратил внимания. Он гнул свое:
 — Я и понятия не имел, что вы в этом деле продвинулись так далеко. Не знал, что у вас появилось это… этот Стив. Вы получите еще таких же. А пока армия возьмет контроль над проектом на себя. Полностью!
 — Постойте, генерал, потерпите еще десяток секунд! — Хардинг обернулся к Файфу. — Дай-ка Стиву его книжку, Бен.
 Файф выполнил распоряжение с особым рвением. Томик оказался одной из тех красочных калейдокнижек, где содержание передается с помощью цветных фотографий, которые медленно двигаются и сменяют друг друга, как только книжку раскрывают — нечто вроде мультиков, но в твердой обложке. Стив заулыбался, жадно потянувшись к книге.
 Почти в то же мгновение изменился и характер цветных узоров, плясавших вокруг пластикового шлема. Кружение замедлилось, краски стали мягче, а сами узоры внутри большой окружности заметно упорядочились.
 Файф облегченно вздохнул и позволил себе расслабиться. По всему телу разошлось благодатное тепло.
 Хардинг между тем говорил:
 — Генерал, пусть возможность контролировать эмоции вас не тревожит. Наш прибор вряд ли способен на подобное. Конечно, есть люди, чьими эмоциями управлять легко, но нейрофотоскоп для этого вовсе не нужен. Такие люди реагируют на ключевые слова, на музыку, на мундиры и еще на многое другое, совершенно без участия мысли. Когда-то Гитлер полностью контролировал положение в Германии, вовсе не имея телевидения, а Наполеон — Францию без радио и без массовых тиражей газет. Так что наш «скоп» ничего нового в этом плане не дает.
 — Не верю я этому, — пробормотал генерал, но все же на его лице возникло выражение задумчивости.
 Стив между тем продолжал «вчитываться» в свою книжку, и рисунки над его головой почти застыли, образовав изящный узор, выполненный в теплых и нежных тонах.
 В голосе Хардинга зазвучали настойчиво-увещевательные нотки:
 — Однако всегда найдутся лица, которые сопротивляются ортодоксальности и не могут маршировать в общих рядах; эти люди играют в обществе важнейшую роль. Они не подчинятся подобным цветным узорам — так же, как и любой другой форме силового давления. Так зачем же трепетать по поводу жалкого пугала контроля над эмоциями? Давайте вместо этого будем видеть в нейрофотоскопе простой инструмент, с помощью которого мозговые функции человека могут быть подвергнуты глубокому изучению. Вот это-то и должно интересовать нас в первую очередь. Чтобы изучить человечество, надо сначала изучить человека, как когда-то справедливо заметил Александр Поп*; ну а что такое человек, как не мозг?
 Генерал продолжал хранить молчание.
 — Если бы мы сумели понять, как работает мозг, — говорил тем временем Хардинг, — и узнали бы наконец, что именно делает человека Человеком, мы смогли бы встать на путь понимания самих себя, а ведь нет у нас задачи более трудной… и более важной! Но разве под силу такое одиночке или даже отдельной лаборатории? Тем более в обстановке секретности и страха? Тут необходима кооперация ученых всего мира… Генерал, снимите гриф «секретно» с нашего проекта! Подарите идею всему человечеству! Генерал медленно кивнул:
 — Я думаю… в конце концов, возможно, вы и правы…
 — Я тут набросал соответствующий документ… Если вы подпишете его и подтвердите верность подписи отпечатком большого пальца, если вы воспользуетесь двумя часовыми в качестве свидетелей, если обратитесь к Исполнительному Совету по закрытой линии связи и если…
 Все так и произошло. Все было сделано именно так под изумленным взором Файфа.
 Когда генерал удалился, нейрофотоскоп разобрали, а Стива увели в его помещение, Файфу наконец удалось преодолеть ступор удивления настолько, что он спросил:
 — Как могло случиться, что генерал легко поддался уговорам, профессор Хардинг? Вы же вдалбливали ему свою точку зрения по меньшей мере в дюжине докладных, но это ничуть не помогало!
 — Я никогда не излагал свою точку зрения ни в этом помещении, ни при работающем нейрофотоскопе, — отозвался Хардинг, — и у меня никогда не было столь мощного «передатчика» как Стив.
 Есть немало людей, которые, как я говорил, способны противостоять контролю над эмоциями, хотя многие другие просто не в состоянии этого сделать. Тех, кто обладает склонностью к конформизму, очень легко уговорить присоединиться к точке зрения оппонента. Вот я и сделал ставку на то, что каждый человек, который свободно чувствует себя в мундире и привык жить по уставу, легко может быть поколеблен в своих взглядах, каким несокрушимым он бы себе ни представлялся.
 — Вы хотите сказать… Стив…
 — Разумеется. Я дал генералу возможность сначала ощутить беспокойство и острый дискомфорт, а затем ты вручил Стиву его калейдокнижку, благодаря чему атмосфера обрела чувство спокойствия и счастья. Ты ведь тоже испытал это?
 — Да, конечно.
 — Я предположил, что генерал не сможет противостоять этой радости бытия, которая так внезапно последовала за тревогой, и он таки не смог! В этот момент что бы ему ни показали, он все воспринял бы как прекрасное и разумное.
 — Но он же очнется и свое решение изменит?
 — Безусловно, так и произойдет, однако какое это будет иметь значение? Главные результаты, касающиеся нейрофотоскопа, в эту самую минуту уже передаются по всему миру средствам массовой информации. Возможно, генералу и удастся запретить публикации в нашей стране, но уж никак не в других. Нет, ему придется сделать хорошую мину при плохой игре. Человечество сумеет наконец подвергнуть себя глубокому изучению!


 Та картинка, о которой шла речь, изображала всего лишь примитивно написанную голову и серию бессмысленных психоделических символов, витающих вокруг нее. Моему уму это мало что говорило, и пришлось затратить чертову уйму времени, обдумывая сюжет «Глубокого исследования». Пол Андерсон тоже написал рассказ, основанный на впечатлении от той же картинки, и, возможно, ему это удалось куда легче, чем мне.
 Оба рассказа появились в одном издании, и полагаю, что их было бы интересно сравнить, чтобы поработать над гипотезой о различиях в ходе мыслительных процессов у меня и у Пола; но, как • и в случае с «Пустотой», я не сохранил рассказ Пола. Кроме того, мне вовсе не хочется, чтобы вы сравнивали наши мозги. Пол — блестящий писатель, и вы, чего доброго, заявитесь ко мне с тьмой низких истин, которым мне совсем не интересно глядеть в глаза.

==========


 Давайте не будем.
 Let's Not © 1954 by Isaac Asimov 
 Давайте не будем © И. Гурова, перевод, 1997


 Профессор Чарлз Киттредж бежал размашисто, неуверенно вскидывая ноги, и успел отшвырнуть стакан, который младший профессор Хебер Вандермир уже поднес к губам. Все произошло словно запечатленное замедленной съемкой.
 Вид у Вандермира, не слышавшего, как подбегал Киттредж, — настолько поглощали его собственные мысли, был теперь и растерянный и пристыженный. Он опустил глаза на осколки стакана в расползающейся лужице.
 — Что это?
 — Цианистый калий. Я сохранил кусочек, когда мы собирались… просто на случай…
 — И чем бы это помогло? Ну вот, одним стаканом меньше. И придется убирать осколки… Нет, этим займусь я.
 Киттредж нашел бесценный кусок картона, чтобы сгрести осколки, и еще более драгоценную тряпочку, чтобы вытереть ядовитую жидкость. А потом вышел — надо было выбросить осколки, а также (какая жалость!) картонку и тряпочку в один из трубопроводов, который извергнет их на поверхность.
 Когда он вернулся, Вандермир сидел на койке, вперив в стену остекленевший взгляд. Волосы физика совсем поседели, и, естественно, он исхудал. В Убежище толстяков не было. Киттредж — с самого начала долговязый, тощий и седой — по контрасту почти совсем не изменился.
 — Помните былые дни, Китт? — пробормотал Вандермир.
 — Стараюсь не вспоминать.
 — Единственная остающаяся нам радость. Университеты были университетами. Занятия, оборудование, студенты, воздух, свет и люди… Люди!
 — Учебное заведение остается учебным заведением, пока есть хотя бы один учитель и один ученик.
 — Вы почти правы, — тоскливо отозвался Вандермир. — Учителей есть даже двое. Вы — химик, я — физик. Нас двое. Остальное мы можем почерпнуть из книг. И один аспирант. Он будет первым, кто получит докторскую степень здесь внизу. Такая честь! Бедняга Джонс.
 Киттредж заложил руки за спину, чтобы они не дрожали.
 — И двадцать мальчиков и девочек, которые тоже со временем получат дипломы.
 Вандермир поднял голову. Лицо у него стало совсем серым.
 — А чему нам их учить пока? Истории? О том, как человек обнаружил, что заставляет водород делать бум-бум? И радовался, как беззаботная птичка, пока один бум-бум следовал за другим?.. Географии? Мы можем описать, как ветры повсюду рассеивали сверкающую пыль, а водяные потоки уносили растворившиеся изотопы по глубинам и мелям океана.
 Киттредж и Вандермир были единственными учеными, кому удалось спастись. Ответственность за существование сотни мужчин, женщин и детей лежала на них, пока они прятались тут от опасностей и трудностей поверхности, от ужаса, сотворенного Человеком — тут, в этом пузырьке жизни в полумиле под поверхностью планеты.
 С упорством отчаяния Киттредж попытался вдохнуть мужество в Вандермира:
 — Вы знаете, чему мы должны их учить. Мы должны сохранить науку живой, чтобы когда-нибудь нам удалось вновь населить Землю. Начать заново.
 Вандермир не ответил, он отвернулся к стене. Киттредж продолжал:
 — Почему же нет? Даже радиоактивность не вечна. Пусть потребуется тысяча лет… пять тысяч! Когда-нибудь уровень радиации на поверхности Земли снизится до терпимого.
 — Когда-нибудь.
 — Ну да, когда-нибудь. Неужели вы не понимаете, что наша школа здесь — самая важная школа в истории человечества? Если мы добьемся своего, вы и я, наши потомки вновь обретут открытое небо и свободно текущую воду.
 У них даже будут, — Киттредж криво улыбнулся, — университеты, такие, которые помним мы.
 — Я ничему этому не верю, — пробормотал Вандермир. — Вначале, когда все казалось предпочтительнее смерти, я бы поверил во что угодно. Но теперь это бессмысленно, и только. Ну хорошо, мы научим их всему, что знаем сами, здесь внизу… а потом умрем —здесь внизу.
 — Вскоре вместе с нами начнет учить и Джонс, затем вырастут и другие. Дети, уже почти не помнящие прошлого, станут учителями, а потом начнут учить и те, кто родился здесь. Это станет решающим моментом. Едва все перейдет в руки здешних уроженцев, никакие воспоминания не будут подрывать их стойкости духа. Это будет их жизнь, и у них будет цель, к которой надо будет стремиться, ради которой надо будет бороться… целый мир, который необходимо вновь обрести. При условии, Ван, при условии, что мы сохраним физику как науку на университетском уровне. Вы ведь понимаете почему, правда?
 — Конечно, понимаю, — ответил Вандермир с раздражением, — но отсюда не следует, что это осуществимо.
 — Сдаться — значит сделать это заведомо неосуществимым. Заведомо.
 — Ну хорошо, Я попробую, — прошептал Вандермир. Киттредж лег на собственную койку, закрыл глаза и с отчаянием пожалел, что не стоит сейчас в защитном скафандре на поверхности планеты. Хотя бы на минуту там оказаться. Хотя бы на минуту. Он встал бы возле каркаса демонтированного корабля — беспощадно выпотрошенного ради создания пузырька жизни здесь внизу. И тогда сразу после захода солнца он укрепил бы свое мужество, поглядев в небо и увидев еще раз, еще один раз мерцающую в разреженной холодной атмосфере Марса яркую мертвую вечернюю звезду, которая была Землей.


 Кое-кто обвиняет меня в том, что я «накручиваю километраж», то есть пишу чересчур длинно. Делаю я это вовсе не сознательно, но не могу не признать, что километраж накапливается. Это случалось даже в такие давние годы, как 1954-й.
 Я написал «Давайте не будем» для моего факультета, и, разумеется, мне за него ничего не заплатили. Однако вскоре Мартин Гринберг из «Гноум-Пресс» попросил меня сделать вступление к новой задуманной им антологии «Все о будущем», которая должна была выйти в свет в 1955 году.
 Я не хотел ему отказывать, потому что Мартин Гринберг человек симпатичный, хотя по гонорарам сильно отставал от эпохи. С другой стороны, у меня не было особого желания одаривать его новым материалом, а потому я пошел на компромисс.
 — Может, взамен небольшой рассказик? — сказал я и предложил ему «Давайте не будем».
 И Мартин использовал его как одно из вступлений (другое, более ортодоксальное, написал Роберт А. Хайнлайн) и — чудо из чудес! –— заплатил мне десять долларов.
 В том же самом году меня подстерег еще один поворотный пункт. (Странно, сколько поворотных пунктов набирается в твоей жизни и как трудно их распознавать в тот момент!) Со времени моей докторской диссертации я пописывал и чисто научную литературу. Например, статьи, касавшиеся моих исследований. Правда, их было мало, так как я очень скоро обнаружил, что исследователь-фанатик из меня не получится. Да и писать статьи было тяжким трудом, поскольку научная литература до отвращения стилизована и в ней особенно ценится скверный язык.
 Возиться с учебником было интереснее, однако меня стесняли и связывали два моих соавтора — оба чудесные люди, но вот стиль и того и другого сильно отличается от моего. Такое положение возбудило у меня желание написать собственную книгу по биохимии — не для студентов, а для широкой публики. Мне это представлялось чистой мечтой, так как я в сущности не мог заглянуть за пределы собственной научной фантастики.
 Однако мой соавтор Билл Бойд написал научно-популярную книгу о генетике «Генетика и человеческие расы» («Литтл-Браун», 1950), а в 1953 году приехал из Нью-Йорка некто Генри Шуман, владелец небольшого издательства, носившею его фамилию. Он попытался убедить Билла написать книгу для него; Билл был занят, но по доброте душевной попытался обойтись с мистером Шуманом помягче и познакомил его со мной, указав, что книгу могу написать и я.
 Конечно, я согласился и тут же написал. Когда подошел срок издания, Генри Шуман продал свою фирму другой небольшой фирме, «Абеляру». И моя книга вышла как «Химия жизни» («Абеляр-Шуман», 1954).
 Это была первая моя не научно-фантастическая книга, которая появилась только под моей фамилией без соавторов, и моя первая научно-популярная книга.
 Более того: выяснилось, что писать такие книги очень легко — гораздо легче научной фантастики. Мне потребовалось на книгу десять недель, причем в день я тратил на нее не больше часа-двух, и было это величайшим удовольствием. Я тут же начал обдумывать другие научно-популярные книги, какие мог бы написать, и так началось то, что составило часть моей жизни, хотя тогда мне это и в голову не приходило.
 И еще в том же году выяснилось, что скоро у нас появится очередной отпрыск, что опять застало нас врасплох и создало серьезную проблему.
 Когда мы только переехали в нашу уолтемскую квартиру весной 1951 года, нас было двое. Мы спали в одной спальне, а другая служила кабинетом. В этой второй спальне был написан роман «Космические течения» («Даблдэй», 1952).
 После рождения Дэвида, когда он настолько подрос, что ему понадобилась собственная комната, он получил вторую спальню, а мой кабинет перекочевал в нашу, и там-то были написаны «Стальные пещеры» («Даблдэй», 1953).
 Затем 19 февраля 1955 года родилась моя дочь Робин Джоан, и я еще заранее перебрался в коридор. Другого места для меня не оставалось. Четвертый мой роман про Лаки Старра был начат как раз в тот день, когда ее привезли домой из клиники: «Лаки Старр и большое солнце Меркурия» («Даблдэй», 1956). Он посвящен «Робин Джоан, которая сделала все от нее зависящее, чтобы помешать».
 А мешала она очень компетентно. С ребенком в каждой спальне и со мной в коридоре обстановка была достаточно скверной, но вскоре Робин Джоан должна была неминуемо потребоваться собственная комната, а потому мы решили заняться поисками дома.
 Для меня это явилось тяжелой травмой. Я никогда еще не жил в своем доме. Все тридцать пять лет моей жизни прошли в разных квартирах. Однако оставалось смириться с необходимостью. В январе 1956 года мы нашли дом в Ньютоне (штат Массачусетс) чуть западнее Бостона и 12 марта 1956 года въехали туда.
 А 16 марта 1956 года на Бостон обрушился один из худших буранов на памяти старожилов. Выпало три фута снега. Мне никогда еще не доводилось разгребать снег, а тут требовалось проложить глубокую и широкую траншею по подъездной дороге. И только-только я успел кое-как справиться с этой задачей, как 20 марта разразился новый буран и выпало еще четыре фута снега.
 Наваленный у стен снег, начав таять, просочился за обшивку в подвал, где мы обнаружили небольшое наводнение… Господи, как мы жалели, что живем не в уютной квартирке!
 Но мы выжили — и тут возникла куда более серьезная тревога. Во всяком случае для меня. Двое детей, дом, закладная настолько изменили мою жизнь, что меня начали мучить сомнения, а сумею ли я еще написать хоть что-нибудь. (Мой роман «Обнаженное солнце» («Даблдэй», 1957) был закончен за два дня до переезда.) Понимаете, возникает такое чувство, что писатель — это нежный росток, который необходимо лелеять, не то он засохнет, и любая резкая перемена в образе жизни вызывает ощущение, что все твои цветки оборваны.
 Бураны, разгребание снега, выкачивание воды из подвала, то да се — и я действительно некоторое время ничего не писал. А затем Боб Леман попросил у меня рассказ для «Фьючер», и в июне 1965 года я впервые сел писать в новом доме. Стояла сильная жара, но в подвале было прохладно, и я водворил туда мою пишущую машинку и наслаждался прохладой в жару — редчайшее удовольствие.
Тревога оказалась напрасной: я не утратил способности писать. Я сочинил «По-своему исследователь», и рассказ вышел в № 30 «Фьючер». (В то время журнал выходил так нерегулярно, что издатель предпочитал не помечать номера названиями месяцев.) 

============


 ДАРВИНИСТСКАЯ БИЛЬЯРДНАЯ
 Darwinian Pool Room © 1950 by Isaac Asimov 
 Дарвинистская бильярдная © И. Гурова, перевод, 1997
 
Ну разумеется, обычное толкование первой главы книги Бытия совершенно неверно, — сказал я. — Возьмите, к примеру, бильярдную.
 Остальные трое мысленно взяли бильярдную. Мы сидели в сломанных креслах в лаборатории доктора Троттера, и было так просто преобразить лабораторные столы в бильярды, штативы — в кии, бутылки с реактивами — в шары, и столь же мысленно все это обозреть.
 Тетьер даже поднял палец, зажмурил глаза и прошептал:
 — Бильярдная!
 Троттер по обыкновению ничего не сказал и поднес к губам вторую чашку кофе. Кофе, тоже по обыкновению, был ужасным, но, с другой стороны, я был новичком в компании, и оболочка моего желудка еще недостаточно закалилась.
 — Теперь взвесьте завершение партии, — сказал я. — Все шары, кроме, естественно, забойного, находятся в соответствующих лузах…
 — Минуточку, — перебил Тетьер, неизменно педантичный, — какая именно луза, значения не имеет, при условии, что ты забил их в определенном порядке, или…
 — Неважно. Когда партия кончается, шары находятся в разных лузах. Верно? Теперь, предположим, вы входите в бильярдную, когда игра кончена, видите только финальную ситуацию и стараетесь понять, что именно тут происходило. Совершенно очевидно, что у вас множество вариантов.
 — Нет, если знать правила игры.
 — Постулируем полное незнание, — сказал я. — Можно предположить, что шары попали в лузы от ударов забойного шара, который ударили кием. Это было бы верно, но вряд ли вы это сообразили на пустом месте. Куда вероятнее, что вам придет в голову, будто шары кто-то разложил по лузам руками, или что шары так изначально и лежали там.
 — Ну ладно, — сказал Тетьер, — раз уж вы прыгаете назад прямо к книге Бытия, то заявите по аналогии, что Вселенная либо существовала всегда, либо создалась произвольно, такой, как есть, либо развилась эволюционно. Ну и что?
 — Я предлагаю вовсе не эти альтернативы, — возразил я. — Давайте примем за факт целенаправленное сотворение и рассмотрим только методы, какими оно могло быть осуществлено. Самое немудреное — предположить, что Бог сказал: «Да будет свет» и стал свет. Но это неизящно.
 — Зато просто, — указал Мейденд, — а «бритва Оккама» требует, чтобы из всех возможных альтернатив выбиралась простейшая.
 — В таком случае почему бы не ограничить бильярдную партию тем, что руками разложить шары по лузам? Это много проще, но не изящно. С другой стороны, если взять для начала первородный атом…
 — А это что? — мягко осведомился Троттер.
 — Ну, назовите это всей массой и энергией Вселенной, сжатыми в единую сферу в состоянии минимальной энтропии. И если бы вы взорвали такую сферу так, чтобы все частицы материи и кванты энергии начали действовать, реагировать и взаимодействовать заранее исчисленным образом и возникла бы именно наша Вселенная, разве это не дало бы куда больше удовлетворения, чем просто взмахнуть рукой и сказать: «Да будет свет!»
 — То есть, — подытожил Мейденд, — ударить кием по одному шару и разом загнать в лузы все пятнадцать?
 — Вот именно.
 — Куда поэтичная идея прямого гигантского волеизъявления, — сказал Мейденд.
 — Все зависит от того, рассматриваете ли вы это как математик или как богослов, — сказал я. — И вообще первую главу Бытия можно уложить в схему бильярдных шаров. Творец заранее рассчитал все необходимые переменные и взаимосвязи в шести колоссальных уравнениях. Пусть каждый библейский «день» обозначает такое уравнение. И, дав первоначальный толчок к взрыву, он тогда «почил» в седьмой «день», каковой седьмой «день» покрывает весь промежуток времени от начала до четыре тысячи четвертого года до нашей эры. Этот интервал, в течение которого происходило невообразимо сложное комбинированное движение бильярдных шаров, создателей Библии заведомо не интересовало. Все эти миллиарды лет можно было рассматривать просто как компоненты единого акта творения.
 — Вы постулируете телеологическую Вселенную, — сказал Троттер, — с заложенной в ней целью.
 — Верно, — согласился я. — А почему бы и нет? Сознательный акт творения без цели нелеп. К тому же, если рассматривать ход эволюции как случайный результат слепой игры разных сил, натыкаешься на ряд весьма загадочных проблем.
 — Например? — спросил Мейденд.
 — Например, исчезновение динозавров, — ответил я.
 — Ну и что же тут непонятного?
 — Отсутствие хоть какой-то логичной причины. Назовите хотя бы одну!
 — Закон перехода плюсов в минусы, — сказал Мейденд. — Бронтозавр стал таким огромным, что его тяжесть могли выдерживать только ноги толщиной в древесные стволы, и то, если он стоял в воде, пользуясь ее выталкивающей силой. И бедняге приходилось непрерывно есть, чтобы получать необходимые калории. Непрерывно, в буквальном смысле слова. Ну а хищники в конкурентной борьбе с себе подобными обременили себя такой броней и такими орудиями нападения, что превратились в ползучие танки, пыхтящие под весом полутонны костей и чешуи. Вот и достигли предела, когда все это обернулось против них.
 — Ладно, — кивнул я. — Милые великаны вымерли, но ведь в большинстве динозавры были подвижными малютками, не обремененными излишним весом или броней. Что произошло с ними?
 — Ну, что касается мелких, — вставил Тетьер, — объяснение лежит в конкуренции. Если у части пресмыкающихся появились шерсть и теплая кровь, им оказалось легче приспособиться к климатическим изменениям. Им незачем было прятаться от прямого солнечного света. Они не становились вялыми и малоподвижными при падении температуры ниже какого-то предела. Им не требовалось погружаться в зимнюю спячку. А потому в гонках за пищей они имели большую фору.
 — Меня такое объяснение не удовлетворяет, — сказал я. — Не думаю, что разнообразные ящеры так легко поддались бы вытеснению. Они ведь продержались около трехсот миллионов лет, что на двести восемьдесят миллионов больше, чем имеет на своем счету биологический вид «человек». К тому же хладнокровные животные прекрасно себя чувствуют и поныне, в частности насекомые и земноводные…
 — Характер размножения…
 — …а также кое-какие пресмыкающиеся. Змеи, черепахи, ящерицы все еще чувствуют себя превосходно, верно? А океан, если уж на то пошло? Ящеры приспособились к обитанию в нем — например, ихтиозавры и плезиозавры. Они тоже исчезли, хотя там не появились радикально новые, более приспособленные животные, удачливые конкуренты. Насколько мне известно, высшая форма жизни в океане — рыбы, а они возникли раньше ихтиозавров. Как вы объясните это? Рыбы столь же хладнокровны и стоят ниже на лестнице эволюции. А в океане вопрос об избыточной величине и тяжести остроту теряет, поскольку вода обеспечивает всю необходимую поддержку. Синий кит крупнее любого когда-либо существовавшего динозавра. Еще одно: стоит ли говорить о дефектах холодной крови и утверждать, что при понижении температуры хладнокровные животные становятся вялыми? Рыбы прекрасно себя чувствуют в постоянно холодной воде с температурой лишь на несколько градусов выше нуля, и акулу уж никак не назовешь малоподвижной.
 — В таком случае почему динозавры тихонько убрались с Земли, оставив тут свои, косточки? —спросил Мейденд.
 — Они были частью плана, а когда исполнили свое назначение, стали лишними, и от них избавились.
 — Каким образом? С помощью надлежащим манером организованной катастрофы в духе Великовского? Столкновение с кометой? Перст Божий?
 — Разумеется, нет. Вымерли естественным образом и по необходимости, в согласии с предварительными расчетами.
 — В таком случае мы должны бы установить, в чем заключалась причина этого естественного и необходимого вымирания!
 — Необязательно. Она могла заключаться в каком-то неведомом нарушении ящерной биохимии, в какой-то витаминной недостаточности…
 — Слишком уж сложно, — сказал Тетьер.
 — Только кажется, будто сложно, — отрезал я. — Предположим, возникла необходимость загнать определенный шар в лузу четырехкратным рикошетом от бортиков. Смутила бы вас сложная траектория забойного шара? Прямой удар был бы менее сложным, но он ничего не дал бы. И вопреки кажущимся сложностям нужный удар по сути был бы ничуть не труднее. Он все равно свелся бы к единичному движению кия. Только в другом направлении. А затем в дело вступили бы обычные свойства эластичных материалов и законы сохранения количества движения.
 — Следовательно, — сказал Троттер, — по-вашему, течение эволюции представляет собой наиболее простой путь от изначального хаоса к человеку?
 — Совершенно верно. Ни единый воробышек не падает бесцельно… как и птеродактиль.
 — И куда же мы двинемся –дальше?
 — Никуда. Эволюция закончилась с возникновением человека. Прежние правила больше не применимы.
 — Да неужто? — вставил Мейденд. — Вы сбрасываете со счетов продолжающиеся изменения среды обитания и мутации!
 — В определенном смысле — да, — заявил я. — Человек все больше и больше подчиняет себе среду обитания, все больше и больше постигает механизм мутаций. До появления человека животные не могли предвидеть изменения климата и оберегать себя от них. Не могли они и понять возникающую опасность, какой угрожают им развивающиеся новые виды, пока опасность эта не становилась непреодолимой. А теперь спросите себя: какой биологический вид способен сменить нас, и как он этого достигнет?
 — Для начала, — сказал Мейденд, — возьмем насекомых. По-моему, они уже взялись за дело.
 — Они не помешали нам почти удесятерить нашу численность за последние двести пятьдесят лет. Если человек когда-нибудь сосредоточится на борьбе с насекомыми, вместо того чтобы расходовать лишнюю энергию на всякие другие войны, то вышеуказанные насекомые долго не продержатся. Доказательств у меня нет, но таково мое мнение.
 — Ну а бактерии или, даже лучше, вирусы? — предложил Мейденд. — Вирус инфлюэнцы тысяча девятьсот восемнадцатого года весьма убедительно снизил нашу численность.
 — Угу! — кивнул я. — Примерно на один процент. Даже Черная смерть в четырнадцатом веке умудрилась убить всего треть населения Европы — в ту эпоху, когда настоящей медицины и в помине не было. Эпидемия бушевала без всяких помех в жутчайших условиях средневековой нищеты и грязи, и все-таки две трети нашего крепкого вида выжили. Нет, никаким болезням с нами не совладать, я в этом твердо убежден.
 — Ну а если сам человек разовьется в, так сказать, сверхчеловека, — заметил Тетьер, — и вытеснит прежнюю братию?
 — Черта с два! — сказал я. — В организме человека только одно чего-то стоит с точки зрения власти над миром — его нервная система и большие полушария мозга в частности. Это наиболее специализированная часть организма и поэтому—тупик. Если ход эволюции что-то и продемонстрировал неопровержимо, так это следующий факт: по достижении определенной степени специализации гибкость исчезает, и дальнейшее развитие может продолжаться только в сторону еще большей специализации.
 — Так ведь это как раз и требуется?
 — Возможно, но, как указал Мейденд, специализация имеет обыкновение достигать предела, когда плюсы превращаются в минусы. Родовые муки объясняются размерами человеческого черепа. Из-за сложности человеческой психики умственная и эмоциональная зрелость наступают куда позже половой, что приводит к множеству трудностей. Хрупкость этой психики превращает большинство нашей расы в невротиков. Как далеко сможем мы еще развиться, прежде чем наступит катастрофа?
 — Развитие, — возразил Мейденд, — способно идти в сторону достижения большей стабильности или быстрейшего достижения зрелости, а не в сторону усиления мозговой деятельности.
 — Не исключено, но признаков этого что-то незаметно.
 — Десять тысяч лет, — сказал Тетьер, — срок довольно ничтожный в эволюционном смысле. Остается возможность, что интеллект разовьется и у других видов — а то и что-нибудь получше, если есть что-нибудь лучше.
 — Мы им не позволим. В том-то и соль. Потребуются сотни тысяч лет, чтобы, например, медведи или крысы обрели интеллект, и мы истребим их, едва обнаружим такую тенденцию. Или превратим их в рабов.
 — Ну ладно, — вздохнул Тетьер. — А какие-нибудь биохимические нарушения, которые вас так устраивали для динозавров? Возьмите для примера витамин С. Только у морских свинок и приматов организмы неспособны сами его вырабатывать. Предположим, эта тенденция будет развиваться и мы окажемся в невозможной зависимости от слишком большого числа пищевых факторов. Или вдруг будет возрастать восприимчивость человека к раковым заболеваниям. Что тогда?
 — Ерунда! — воскликнул я. — Суть новой ситуации в том, что мы искусственно производим все необходимые пищевые факторы и в конце концов можем вообще полностью перейти на синтетическую пищу. И нет никаких причин полагать, что нам не удастся найти средства предотвращения или лечения рака.
 Троттер встал. Кофе он допил, но все еще держал чашку в руке.
 — Хорошо, вы говорите, что мы зашли в тупик. Но что, если все это было принято в первоначальные расчеты? Творец был готов потратить триста миллионов лет, чтобы динозавры развились так или эдак, лишь бы ускорить развитие человека — во всяком случае, по вашим словам. Почему же он не в состоянии измыслить ситуацию, в которой человек использовал бы свой интеллект и контроль над окружающей средой, чтобы подготовить следующий ход в игре? Вдруг это наиболее интересный бильярдный удар?
 Тут уж растерялся я.
 — О чем вы? Троттер улыбнулся мне:
 — Я просто подумал, что дело не в простом совпадении и что, возможно, грядет новая раса, а старая сходит со сцены только благодаря эффективной работе этого церебрального механизма. — Он постучал себя по виску.
 — Как так?
 — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но ведь ядерная физика и кибернетика одновременно захватывают все новые высоты, не так ли? Разве мы не одновременно изобретаем водородные бомбы и мыслящие машины? Что это —совпадение или часть Божьего Промысла?
 Вот, пожалуй, и все об этом разговоре в обеденном перерыве. Начался он моими логическими построениями, но с тех пор… я все чаще задумываюсь…


 «Дарвинистская бильярдная», в сущности, сводится к разговору между несколькими собеседниками. Меня всегда тянуло к такого рода рассказам — возможно, потому, что я получал большое удовольствие от многих и многих историй, которые начинались с того, что люди, сидя в бурную ночь у пылающего в камине огня, беседуют о том, о сем, и вдруг кто-нибудь говорит: «Именно в такую ночь случилось, что я…»
 Этот рассказ многим обязан моему пребыванию на медицинском факультете. Обеденные перерывы там постоянно превращались в непрерывный обмен историями с другими преподавателями — особенно с Бернемом С. Уокером, возглавлявшем кафедру биохимии, Уильямом Ч. Бойдом с кафедры иммунологии и Мэтью А. Дироу с кафедры микробиологии. (Они все трое уже оставили преподавание, но, насколько мне известно, все живы.) Все трое—и особенно Бойд — были большими любителями научной фантастики; именно Бойд рекомендовал меня на скромную должность преподавателя (с заработной платой, которая тогда мне представлялась упоительно гигантской, пять тысяч долларов в каждый-прекаждый год).
 Со временем я написал учебник по биохимии вместе с Уокером и Бойдом под заглавием «Биохимия и обмен веществ у человека» («Уильямс и Уилкинс», 1952). В 1954 году вышло второе издание, а в 1957-м — третье, причем каждый раз успеха наша работа не имела. Еще один учебник в соавторстве с Уокером и медицинской сестрой, работавшей не на факультете, предназначался для школ медицинских сестер и назывался «Химия и человеческое здоровье» («Макграу-Хилл», 1956). Он провалился с еще большим треском*.
 При всем при том «Биохимия и обмен веществ у человека» приобщила меня к радостям писания научно-популярной литературы, и это навсегда изменило и меня и мою писательскую карьеру.
 Я намеревался сделать целую серию рассказов-разговоров вроде «Дарвинистской бильярдной», но передумал (быть может, к счастью) из-за кислого приема, который Гораций оказал «Бильярдной» (неверно мною истолкованного), а также из-за лаконичной оценки Уокера, прочитавшего рассказ в журнале: «Наши разговоры много интереснее».
 Но ничто не пропадает зря. Суждено было настать времени, когда я обрел новый источник вдохновения, на этот раз в застольных разговорах «Пауков под крышкой люка» — своеобразного клуба, в котором я состою. И я написал серию рассказов детективного типа, исключительно из разговоров за обеденным столом. По большей части они публиковались в разных номерах «Эллери Куинс мистери мэгезин» начиная с января 1972 года. Двенадцать их вошли в мой сборник «Истории Черных вдовцов» («Даблдэй», 1974). А к этому времени я завершил еще двенадцать «Новых историй Черных вдовцов».
 * Со временем я описал свой опыт создания учебников в статье «Звук пыхтения», опубликованной в июне 1955 года в журнале «Эстаундинг» и включенной в мою книгу «Всего лишь триллион» («Абеляр—Шуман», 1957). (Примеч. авт.)

================


 
 Айзек АЗИМОВ

 ДВИЖУЩАЯ СИЛА




 Земля превратилась в огромный парк. Всю сушу покрывала буйная
растительность.
 На борту пассажирского лайнера Луна-Земля Лу Тансония мрачно
наблюдал, как медленно увеличивается диск планеты. Длинный выступающий нос
придавал печальное выражение его лицу, но сейчас это полностью
соответствовало настроению молодого ученого.
 Прежде Лу никогда не покидал Землю на столь длительный срок, и
предвкушение не слишком приятного периода адаптации не улучшало его
состояния, хотя не это служило причиной той грусти, что охватывала Лу по
мере приближения к родной планете.
 Издали, пока Земля оставалась огромным, сверкающим в солнечных лучах
шаром в белых пятнах облаков, она сохраняла свою первозданную красоту.
Казалось, ничто в ней не изменилось с тех пор, как триста миллионов лет
назад жизнь впервые выкарабкалась из моря и двинулась по суше, чтобы
завоевать ее.
 И только когда корабль приблизился к атмосфере, стало заметным
влияние человека на земную растительность. Девственной природы больше не
существовало.
 Леса стояли стройными рядами, и на каждом дереве чьи-то заботливые
руки повесили табличку с указанием породы и места происхождения. Злаки на
полях росли и менялись в строгом соответствии с законами севооборота,
подкормка растений и прополка осуществлялись автоматами. Учитывались и
немногие оставшиеся домашние животные, и Лу подозревал, что известно даже
число травинок.
 Дикие животные были так редки, что встреча с каким-то из них
становилась сенсацией. Даже насекомых поубавилось, а крупные млекопитающие
сохранились лишь в национальных парках, число которых неуклонно
сокращалось. Почти исчезли кошки - более современным считалось держать
дома белку.
 Следует внести поправку! Уменьшился лишь животный мир Земли. Общая
масса живых организмов не изменилась, но ее большую часть, почти три
четверти, составляли представители одного вида - Homo sapiens. И несмотря
на все усилия, прилагаемые, во всяком случае на словах, Всемирным бюро
экологии, эта часть из года в год медленно, но неуклонно возрастала.
 И сейчас, впрочем, как и всегда, Лу думал об этом со все возрастающим
чувством потери. Присутствие человека не бросалось в глаза. Даже теперь,
когда корабль делал последние витки вокруг планеты, он не видел и следа
цивилизации. Гигантские, расползающиеся города исчезли. С большой высоты
среди густой растительности еще можно было различить лучи старых
автострад, но вблизи они стали невидимы. Человечество, миллиарды людей с
их городами, машинами, энергетическими станциями, транспортными тоннелями
ушло под землю. Использование солнечной энергии позволило забыть страх
перед голодом или недостатком тепла.
 Приближаясь к планете, Лу с волнением думал, что ждет его на Земле.
Сегодня после долгих месяцев неудач он добился личной встречи с
Адрастусом, ставшей его последней надеждой.
 Ино Адрастус возглавлял Всемирное бюро экологии. Мало кто знал о
функциях этой организации, да и вообще о ее существовании, но в
действительности Адрастус занимал самый важный пост на Земле, потому что
бюро контролировало все.


 Именно об этом и говорил Ян Марли, удобно устроившись в кресле перед
столом Адрастуса.
 - Клянусь своими книгами, это самый важный пост на Земле. Об этом я и
хочу написать.
 Адрастус пожал плечами. Его приземистая фигура, каштановые с сединой
волосы и светло-голубые глаза, окруженные паутиной морщинок, уже не один
десяток лет были неотъемлемой частью административной машины. Он
возглавлял Бюро экологии с начала его существования. Для тех, кто его
знал, слова "Адрастус" и "экология" были синонимами.
 - По правде говоря, едва ли я что-то решаю, - заметил он. -
Директивы, которые я подписываю, в действительности принадлежат не мне. Я
их подписываю лишь потому, что подпись компьютера вызвала бы трудности
психологического характера. Но вы же понимаете, что только компьютеры
могут выполнить предварительную работу.
 Ежедневно бюро переваривает невероятное количество информации. Данные
поступают со всех концов земного шара и касаются не только рождения и
смерти людей, миграции населения, производства и потребления, но и любых
изменений в животном и растительном мире, не говоря уже о состоянии
основных компонентов окружающей среды - воздуха, океана и почвы. Вся
информация классифицируется в банках памяти, откуда мы и получаем ответы
на все наши вопросы.
 - Так ли уж на все? - спросил Марли, пристально посмотрев на
Адрастуса.
 - Мы научились не беспокоить компьютеры вопросами, не имеющими
ответа, - улыбнулся тот.
 - И в итоге - экологическое равновесие?
 - Совершенно верно, но равновесие особое. Видите ли, равновесие
поддерживалось в течение всей истории нашей планеты, но сохранялось оно
лишь благодаря катастрофам. Каждый раз после периода временной
неустойчивости экологическое равновесие достигалось голодом или
эпидемиями, резким изменением климатических условий. Теперь каждодневный
контроль и внесение соответствующих корректив позволяют нам пресекать
развитие опасных тенденций, таким образом, мы поддерживаем равновесие,
избегая катастроф.
 - Именно вам, господин Адрастус, принадлежит фраза: "Движущая сила
человечества - сбалансированная экология".
 - Говорят, что это так.
 - Но ведь именно ее я читаю на стене у вас за спиной.
 - Мои только первые три слова, - сухо ответил Адрастус.
 На световом табло над его головой ярко горели слова:

 ДВИЖУЩАЯ СИЛА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА...

 - Заканчивать фразу совсем не обязательно, ее и так все знают.
 - Чем еще могу быть вам полезен?
 - Я хотел просить вас позволить мне посмотреть, как вы работаете.
 - Вы увидите высокопоставленного клерка.
 - Я в этом не уверен. Не могу ли я присутствовать на одной из встреч,
назначенных вами на сегодня?
 - На сегодня у меня назначена лишь одна встреча. С молодым ученым Лу
Тансония. Можете остаться. Это сотрудник одной из наших лунных
лабораторий. Слава богу, что у нас есть Луна. Иначе все эксперименты
пришлось бы проводить на Земле, а нам и без того хватает хлопот.
 - Вы имеете в виду эксперименты с радиоактивными веществами?
 - Не только...


 Едва подавляемое волнение и предчувствие беды отражались на лице Лу.
 - Я рад, что мне представился случай встретиться с вами, господин
секретарь, - начал он.
 - Очень жаль, что это не произошло раньше, - ответил Адрастус. - Я
получил превосходные отзывы о вашей работе. Познакомьтесь, пожалуйста, это
Ян Марли, писатель. Надеюсь, он нам не помешает.
 Лу мельком взглянул на писателя, кивнул и тут же повернулся к
Адрастусу.
 - Господин секретарь...
 - Присядьте, - прервал его Адрастус.
 Лу довольно неуклюже, еще не привыкнув к земной гравитации, сел в
кресло и продолжил:
 - Господин секретарь, я обратился к вам лично по поводу моего
проекта...
 - Я знаю, о чем вы говорите. Компьютеры ознакомились с его
содержанием. Проект отклонен.
 - Да! Поэтому я попросил меня принять!
 Адрастус улыбнулся и покачал головой.
 - Вы ставите меня в неловкое положение. Неужели вы рассчитываете, что
я найду в себе смелость отменить их решение?
 - Но вы должны это сделать! - с жаром воскликнул Лу. - Я специалист в
области генной инженерии...
 - Я знаю.
 - Пусть сегодня, - продолжал Лу, не слушая Адрастуса, - она лишь
придаток медицины, но ее возможности гораздо шире.
 - Меня удивляют ваша слова. Вы же получили медицинское образование, и
ваши работы в этой области широко известны. Мне говорили, что года через
два ваши исследования позволят покончить с диабетом.
 - И что из того? Излечение диабета приведет лишь к снижению уровня
смертности и к увеличению численности населения на Земле.
 - Мне известна такая точка зрения.
 - Но ведь и вы думаете не иначе, господин секретарь. Вы писали об
этом в своих работах. И любому мыслящему человеку, а вам тем более ясно,
что происходит. Перенаселение означает ухудшение условий существования, а
приспособление к новым условиям будет происходить за счет ограничения
личных интересов каждого.
 - Вы долго репетировали эту речь, мистер Тансония?
 Лу слегка покраснел.
 - К тому же виды и численность животных и растений, кроме тех, что
идут нам в пищу, неуклонно сокращаются. С каждым годом экологическая
система становится все проще.
 - Но она остается в равновесии.
 - Да, теряя при этом разнообразие и краски. И мы даже не знаем,
насколько хорошо это равновесие. Мы принимаем его лишь потому, что ничего
не можем предложить взамен.
 - А что вы хотели бы предложить?
 - Спросите компьютер, который отклонил мой проект. Я хочу начать
широкую программу исследований по генной инженерии, основанную на
использовании генного фонда животного и растительного мира. На этой основе
я хочу получить новые виды, прежде чем окончательно исчезнут старые.
 - И с какой целью?
 - Чтобы создать искусственные экосистемы на основе растительных и
животных видов, отсутствующих в природе.
 - Что же вы в итоге получите?
 - Не знаю. Если бы я мог предсказать результат, эту работу не стоило
бы и затевать. Но зато мы выясним, что движет экосистемой. Пока же мы
взяли то, что дала нам природа, затем все погубили и разрушили и теперь
приспосабливаемся к оставшемуся. Почему бы нам не создать что-то самим и
не изучать свое творение?
 - Вы предлагаете строить экосистему вслепую, надеясь на случай?
 - Наши знания не позволяют идти другим путем. Генная инженерия
полагает, что в основе развития лежит случайная мутация. Применительно к
медицине такая случайность должна сводиться к минимуму, так как в каждом
исследовании требуется определенный результат. Я же хочу максимально
использовать элемент случайности.
 Адрастус на мгновение нахмурился.
 - И где вы собираетесь создать такую экосистему? Что, если она
соприкоснется с существующей на Земле и приведет к нарушению последней?
Этого мы не можем позволить.
 - Я намерен проводить эксперименты на астероидах. К этому выводу я
пришел уже после того, как проект передали на заключение компьютерам. Быть
может, это обстоятельство изменило бы их решение. Используем несколько
небольших астероидов. Создадим на каждом из них нормальные условия
существования, снабдим их источниками энергии. И наконец, заселим каждый
группой растений и животных, способных образовать замкнутую экологическую
систему. Посмотрим, что из этого выйдет. Если система окажется
нежизнеспособной, постараемся понять причину, исключим или, скорее всего,
что-то добавим или изменим соотношение различных видов. Мы создадим
прикладную экологию - науку, по сложности и значимости превосходящую
генную инженерию.
 - Но какая от всего этого будет польза?
 - Вероятно, трудно назвать что-то конкретное. Но разве можно
утверждать, что пользы не будет? Увеличатся наши знания в той области, где
они нам особенно необходимы, - Лу указал на горящие над Адрастусом слова.
- Это же вы сказали: "Движущая сила человечества - сбалансированная
экология". Я предлагаю провести экспериментальные исследования
экологической системы в целом, которые ранее не проводились.
 - Сколько вам нужно астероидов?
 Лу заколебался.
 - Десять, - и с возрастающим возбуждением добавил, - для начала.
 - Берите пять, - сказал Адрастус, пододвинул к себе проект Лу и,
зачеркнув заключение компьютера, быстро написал свое решение.
 - Вы и теперь, отменив заключение компьютеров, станете утверждать,
что являетесь лишь высокопоставленным клерком? - спросил Марли после ухода
Лу. - Вы действительно полагаете, что предложение молодого человека
заслуживает внимания?
 - Я в этом не убежден. Вряд ли что-нибудь получится. Проблема
настолько сложна, что, несмотря на весь его энтузиазм, для получения
значительного результата потребуется гораздо больше средств, чем имеется в
нашем распоряжении.
 - Вы в этом уверены?
 - Так считает компьютер. Поэтому он и отклонил проект.
 - Тогда почему же вы отменили это решение?
 - Потому что я, да и весь наш общественный институт существуем для
того, чтобы сохранить нечто гораздо большее, чем экологическое равновесие.
 Марли наклонился вперед.
 - Простите, я что-то не понимаю.
 - Дело в том, что вы неверно цитируете сказанное мною много лет
назад. В свое время я сказал две фразы, которые потом трансформировались в
одну, а возможность вновь разделить их мне уже не представилась. Вероятно,
человечество не желает принять их в истинном виде.
 - То есть слова "Движущая сила человечества - сбалансированная
экология" принадлежат не вам?
 - Совершенно верно. Я говорил: "Главная потребность человечества -
сбалансированная экология".
 - Но у вас за спиной написано - "Движущая сила человечества..."
 - Это начало второго предложения, которое люди отказываются
повторить, но я никогда не забуду: "Движущая сила человечества - дух
творческой неудовлетворенности". Я отменил решение компьютера не ради
экологии. Она нужна нам лишь для того, чтобы жить. Я отменил его, чтобы
сохранить жажду созидания и творческий дух этого юноши. Перестав творить,
человек перестанет быть человеком. Сохранить дух творчества гораздо
важнее, чем просто существовать.
 Марли поднялся.
 - Господин секретарь, я подозреваю, что вы не случайно выбрали время
для интервью. Вы хотели, чтобы я опубликовал ваши слова, не так ли?
 - Будем считать, - улыбнулся Адрастус, - что я просто хотел
восстановить истину.


Увы, это был последний рассказ, который я продал Джону. Чек прибыл 18 августа 1970 года, а менее чем через год Кэмпбелла не стало.

=============


 
 Айзек АЗИМОВ

 ДЕНЬ ОХОТНИКОВ




 Все кончилось в тот же вечер, что и началось. Тогда я затрепыхался;
до сих пор беспокоюсь.
 Ну, так вот. Джо Блох, Рей Меннинг и я сидели за своим любимым
столиком в забегаловке, перед нами весь вечер, много болтовни и все такое.
 Начал Джо Блох. Он что-то такое сказал об атомной бомбе, что, он
думает, с ней нужно сделать, и кто бы мог сказать пять лет назад. А я
сказал, что много парней думали об этом пять лет назад, и рассказов
написали порядочно, а теперь им за газетными заголовками не угнаться. Все
это привело к общему трепу о том, что бывают возможны самые невероятные
вещи, и много "например" было при этом пущено в ход.
 Рей сказал: он слышал от кого-то, что какой-то ученый, большая шишка,
отправил брусок свинца назад во времени, то ли на две секунды, то ли на
две минуты, то ли вообще на тысячную секунды - он не знает точно. Он еще
сказал, что ученый никому не рассказывает: боится, что не поверят.
 Тут я, конечно, спросил, а он-то откуда знает. У Рея приятелей
навалом, но я их всех знаю, и ни у кого знакомых шишек-ученых нет. Но он
говорит: неважно, от кого, не хочешь - не верь.
 И ничего нам не оставалось делать, как потолковать о машинах времени,
и как ты отправляешься назад и убиваешь собственного дедушку, и почему
никто из будущего к нам не приходит и не говорит, кто выиграет следующую
войну, и будет ли следующая война, и останется ли кто на Земле после нее.
Кто бы ни выиграл.
 Рей сказал, что здорово было бы знать победителя седьмого заезда,
когда идет шестой.
 Но Джо решил по-другому. Он сказал:
 - У вас, парни, на уме только войны да скачки. А я любопытен. Знаете,
что бы я сделал с машиной времени?
 Конечно, мы захотели узнать, чтобы потом вдоволь над ним поржать.
 Он сказал:
 - Если бы у меня была машина, я бы отправился назад на пять или там
пятьдесят миллионов лет и посмотрел, что стало с динозаврами.
 Вот это дал! Мы с Реем решили, что толку в этом никакого. Рей сказал,
что кого интересуют динозавры, и я - что они годны на то только, чтобы
оставить груды скелетов; знаете, всякие придурки ходят по музеям и на них
смотрят; и хорошо, что они убрались: место для людей освободили. Конечно,
Джо тут же сказал, что некоторых своих знакомых - тут он на нас поглядел -
он бы сменял на динозавров, но нам-то что с того?
 - Вы, тупые башки, только и знаете, что ржать, будто что понимаете. У
вас никакого воображения, - сказал он. - Динозавры - это здорово! Их были
миллионы всяких - большие, как дом, тупые тоже, как дом - повсюду. И
вдруг, в один миг, вот так, - он щелкнул пальцами, - они исчезли.
 Как это, захотели мы узнать.
 Но он только прикончил пиво и помахал Чарли, чтобы тот принес новое.
Помахал монетой, значит, заплатит. И пожал плечами.
 - Не знаю. Вот это я бы и хотел узнать.
 Вот и все. На этом мы бы и кончили. Я бы что-нибудь сказал, Рей
добавил бы что потешное, мы бы еще заказали пива, и разговор пошел бы о
погоде, о Бруклинских Ловкачах, потом мы бы сказали "пока" и даже не
думали бы о динозаврах.
 Но не вышло, и теперь эти динозавры у меня из головы не выходят, меня
с них тошнит даже.
 Потому что алкаш за соседним столиком поднял голову и сказал:
 - Эй!


 Мы его не заметили. Мы, как правило, не связываемся с незнакомыми в
баре. У меня хватает своих забот, никаких алкашей не нужно. Перед этим
парнем стояла бутылка, наполовину полная, в руке он держал стакан,
наполовину пустой.
 Он сказал:
 - Эй!
 Мы все посмотрели на него, и Рей высказался:
 - Джо, узнай, что ему нужно.
 Джо к нему сидел поближе. Он отклонил стул назад и спросил:
 - Чего нужно?
 Алкаш ответил:
 - Джентльмены, не вы ли говорили о динозаврах?
 Он был только слегка навеселе, глаза красные, будто он кровью плакал,
а о рубашке можно было догадаться, что когда-то она была белой. Но вот
говорил он... говорил он не как алкаш, если вы понимаете, что я хочу
сказать.
 Ну, Джо, похоже, успокоился и сказал:
 - Да. Хотите что-нибудь знать?
 Тот будто улыбнулся. Странная улыбка: начиналась на губах и
кончилась, не тронув глаз. Сказал:
 - Вы хотели бы построить машину времени и отправиться в прошлое,
посмотреть, что произошло с динозаврами?
 Я видел, что Джо решил: готовится какое-то надувательство. Я тоже так
подумал. Джо спросил:
 - Ну и что? Хотите построить мне такую?
 Алкаш показал пригоршню зубов и ответил:
 - Нет, сэр. Мог бы, но не стану. Знаете почему? Потому что построил
такую машину для себя несколько лет назад, и побывал в мезозойской эре, и
посмотрел, что стало с динозаврами.
 Потом я заглянул в словарь - поэтому и могу так сказать
"мезозойская". Вдруг вы сомневаетесь. Я там узнал, что мезозойская эра -
это когда динозавры делали то, что положено динозаврам. Но тогда, конечно,
для меня это была пустая болтовня. Я решил, что парень спятил. Джо потом
клялся, что знал, что такое мезозойская эра, но долго же ему клясться
придется, чтобы мы с Реем поверили.
 Но все же на нас подействовало. Мы сказали алкашу, чтобы
пересаживался к нам. Наверно, хотели послушать немного, а потом добраться
до его бутылки. Но он крепко держал бутылку правой рукой, садясь к нам, и
так и не выпустил.


 Рей спросил:
 - Где вы ее построили?
 - В Средне-Западном университете. Мы с дочерью работали.
 Говорил он как парень из колледжа.
 Я спросил:
 - И где же она? У вас в кармане?
 Он даже не мигнул: как бы мы ни шутили, он не реагировал. Просто
говорил все громче - виски язык развязывало - и не заботился, слушаем мы
или нет.
 Он сказал:
 - Я ее сломал. Не захотел. Хватит с меня.
 Мы ему не поверили. Ни на грош не поверили. Вы это поймите. У парня,
который построил бы машину времени, были бы миллионы. Да он все деньги мог
бы забрать, все бы знал наперед о бирже, скачках, выборах. Ни за что не
поверю, что он от этого откажется, что бы там ни было. Да к тому же никто
из нас в путешествия во времени не верил: а правда, что если вы убьете
своего дедушку?
 Ну, неважно.
 Джо сказал:
 - Да, сломали. Конечно. Как вас зовут?
 Но тот не ответил. Мы еще несколько раз спрашивали и кончили тем, что
стали звать его "Профессор".
 Он прикончил стакан и очень медленно стал снова его наполнять. Нам не
предложил, и мы продолжали сосать пиво.
 Ну, я сказал:
 - Валяйте. Что случилось с динозаврами?
 Но он опять не ответил сразу. Потом уставился на середину стола и
стал ей рассказывать:
 - Не знаю, сколько раз Кэрол отправляла меня назад - на несколько
минут и часов, - прежде чем я сделал большой прыжок. Динозавры меня не
интересовали: я просто хотел узнать, как далеко можно послать машину
времени при моем запасе энергии. Конечно, это опасно, но так ли уж
интересна жизнь? Тогда шла война... и еще одна жизнь?
 Он погладил свой стакан, будто просто рассуждает, и что-то пропустил
в голове, потом продолжал:
 - Было солнечно, солнечно и ярко, сухо и жестко. Ни болот, ни
папоротников. Ничего из обычного для мелового периода окружения
динозавров, - ну мне кажется, он так сказал. Я незнакомые слова не всегда
запоминаю, но кое-что запомнил. Потом посмотрел в словарь, и должен
сказать, что он хоть и выпил, но все эти слова произнес, не запнувшись.
 Наверно, это нас и беспокоило. Он будто привык ко всему этому, с
языка его так легко скатывалось.
 Он продолжал:
 - Период поздний, определенно меловый. Динозавры уже почти исчезли -
все, кроме маленьких, с их металлическими поясами и оружием.
 Джо тут же практически окунул нос в пиво. Чуть не пролил половину,
когда профессор произнес печально последнюю фразу.


 Джо вышел их себя.
 - Какие маленькие, с поясами и оружием?
 Профессор секунду смотрел на него, потом снова уставился в никуда.
 - Маленькие ящеры, четырех футов ростом. Стоят на задних лапах,
упираясь хвостом, и у них маленькие передние лапы с пальцами. Вокруг талии
металлический пояс, с него свисает оружие. Не просто пулевое - какой-то
энергетический проектор.
 - Что? - спросил я. - Послушайте, когда это было? Миллионы лет назад?
 - Совершенно верно, - ответил он. - Ящеры. С чешуйками, век у них не
было, и, вероятно, они откладывали яйца. Но у них были энергетические
ружья. Их было пятеро. Набросились на меня, как только я слез с машины.
Их, наверно, на Земле были миллионы - миллионы. Повсюду. Тогда это были
цари природы.


 Я догадался, кем его посчитал Рей: у него появилось такое хитрое
выражение в глазах; мне в таких случаях всегда хочется двинуть его пустой
пивной бутылкой; полной нельзя: пива жалко. Рей сказал:
 - Послушайте, профессор, миллионы? Разве те парни, что только и
знают, что отыскивать старые кости и возиться с ними, не выяснили, как
выглядят динозавры? Музеи полны их скелетов. Ну, где же те, с
металлическими поясами? Если их было миллионы, что с ними стало? Где их
кости?
 Профессор вздохнул. По-настоящему вздохнул, печально. Может, впервые
понял, что говорит с тремя парнями в комбинезонах. В забегаловке. А может,
ему было все равно.
 Он сказал:
 - Костей находят немного. Подумайте, сколько животных жило на Земле.
Миллиарды и триллионы. А сколько окаменелостей мы находим? И эти ящеры
были разумные. Не забывайте этого. Они не попадали в лавины, болота, лаву,
за исключением редких случаев. Сколько окаменелостей человека находят,
даже полуразумных обезьянолюдей миллионы лет назад?
 Он смотрел на свой полупустой стакан, поворачивая его в руках.
 Потом сказал:
 - Да и что покажут окаменелости? Металлические пояса проржавеют, от
них ничего не останется. Эти ящеры были теплокровными. Я знаю это, но как
это докажешь по окаменевшим костям? Какого дьявола? Можно ли будет через
миллион лет сказать по человеческому скелету, как выглядел Нью-Йорк? Можно
ли по костям выяснить, кто именно: человек или горилла, придумал атомную
бомбу, а кто ел бананы в зоопарке?
 - Эй, - заявил Джо, решивший поспорить, - любой тупица отличит скелет
человека от скелета гориллы. У человека мозг больше. Каждый дурак скажет,
кто из них умнее.
 - Правда? - Профессор рассмеялся, будто все это просто и очевидно, и
просто стыдно на это тратить время. - Вы судите по тому, чего сумел
добиться человек. У эволюции много возможностей и путей. Птицы летают так,
летучие мыши по-другому. У жизни много хитростей. Как вы думаете, какую
часть своего мозга вы используете? Примерно пятую. Так говорят психологи.
Насколько нам известно, восемьдесят процентов мозга не используются. Все
работают на первой передаче, кроме, может быть, нескольких человек в
истории. Леонардо да Винчи, например. Архимед, Аристотель, Гаусс, Галуа,
Эйнштейн...
 Ни о ком из них, кроме Эйнштейна, я не слыхал, но запомнил. Он еще
нескольких упомянул, но этих я не помню. Потом он сказал:
 - У этих ящеров мозг был маленький, может, в четверть нашего или еще
меньше, но они использовали его полностью, весь без остатка. Кости этого
не покажут, но они были разумными; разумными, как люди. И хозяевами Земли.


 Тут Джо придумал кое-что хорошее. На какое-то время мне показалось,
что он профессора прищучил, и я ужасно обрадовался, когда тот вывернулся.
Джо сказал:
 - Слушайте, профессор, если эти ящерицы были такие умные, почему
после них ничего не осталось? Где их города, где их дома, где все то, что
мы находим после пещерного человека: каменные ножи и прочее? Дьявол, если
человек уберется с Земли, сколько мы за собой оставим! Мили не пройдешь,
не наткнувшись на город. А дороги, а все остальное!


 Но профессора остановить было невозможно. Он и не моргнул. Продолжал:
 - Вы по-прежнему судите о других по человеческим меркам. Мы строим
города, дороги, аэропорты и прочее, а они нет. Он жили по-другому. Образ
жизни был совсем другим. У них не было городов. Не было нашего искусства.
Не знаю, что у них было, потому что очень уж они чужие, и от них ничего не
могло сохраниться, кроме оружия. Но и оно не сохранилось. Мы, может,
каждый день спотыкаемся об их реликты и не подозреваем об этом.
 К этому времени я решил, что с меня хватит. Его просто невозможно
прижать. Чем умнее ты, тем умнее и он.
 Я сказал:
 - Послушайте. Откуда вы все это знаете? Что вы - жили с ними? Или они
говорят по-английски? А, может, вы изучили язык ящеров? Ну-ка, скажите
несколько слов по-ящеричьи.
 Он меня уже достал. Знаете, как это бывает. Парень тебе в лицо врет,
а ты его прижать не можешь.
 Но профессор не вышел из себя. Он по-прежнему медленно наполнял
стакан.
 - Нет, - сказал он, - я не знаю их языка, и они со мной не говорили.
Только смотрели на меня своими холодными жесткими глазами - змеиными
глазами, - и я знал, о чем они думают, а они знали, о чем думаю я. Не
спрашивайте, как это происходило. Просто так было. Все. Я знал, что они на
охоте, и знал, что меня они не отпустят.
 Тут мы перестали его спрашивать. Смотрели на него, потом Рей спросил:
 - И что же случилось? Как вам удалось уйти?
 - Ну, это просто. На вершине холма показалось какое-то животное.
Длинное, футов десять, узкое, и прижималось к земле. Ящеров охватило
возбуждение. Я чувствовал это возбуждение волнами. Они как будто забыли
обо мне в порыве кровожадности - и побежали туда. Я сел в машину, вернулся
и разбил ее.
 Большего вранья мне слышать не приходилось. Джо откашлялся.
 - Ну, и что же случилось с динозаврами?
 - Как, вы разве не поняли? Я думал, это достаточно ясно. Все эти
маленькие разумные ящеры. Они охотники - по инстинкту и по желанию. Это их
самое большое увлечение в жизни. Они охотились не ради пищи - ради забавы.
 - И они стерли с лица Земли всех динозавров?
 - Всех, какие жили в их время, все современные им виды. Думаете, это
невозможно? Сколько нам потребовалось, чтобы уничтожить миллионные стада
бизонов? А что в течение нескольких лет произошло с дронтом? Предположим,
мы всерьез возьмемся: сколько лет продержатся львы, тигры, жирафы? К тому
времени, как я с этими ящерами встретился, большой дичи уже не оставалось
- ни одной рептилии крупнее пятнадцати футов, может быть. Все исчезли.
Маленькие дьяволы гонялись за меньшими, распугивали их и, вероятно, все
глаза проплакали из-за добрых старых дней.
 Мы молчали, смотрели на свои пустые бутылки и думали. Все эти
динозавры, большие, как дом, убитые маленькими ящерами с ружьями. Убитые
для забавы.
 Джо наклонился, легко положил руку профессору на плечо и потряс. Он
сказал:
 - Эй, профессор, но если это так, что случилось с самими маленькими
ящерами с ружьями? А? Вы туда не возвращались, чтобы узнать?
 Профессор с каким-то потерянным выражением посмотрел на нас.
 - Вы все еще не понимаете! Это уже началось. Я видел по их глазам. У
них кончилась большая дичь, кончилась забава их жизни. И что же они должны
были делать? Обратились к другой дичи - самой опасной из всех - и
позабавились вволю. Перебили эту дичь до конца.
 - Что за дичь? - спросил Рей. Он еще не понял, но мы с Джо поняли.
 - Они сами, - громко ответил профессор. - Прикончили всех остальных и
принялись за себя - и не остановились, пока никого не осталось.
 Мы снова замолчали и думали об этих больших ящерах, больших, как дом,
которых прикончили маленькие ящеры с ружьями. Потом подумали и о маленьких
ящерах, как они, когда ничего уже не оставалось, пустили эти ружья в ход
друг против друга.
 Джо сказал:
 - Бедные глупые ящеры.
 - Да, - согласился Рей, - бедные спятившие ящеры.
 И тут он нас испугал по-настоящему. Профессор вскочил, глаза его
выпятились, будто вот-вот выскочат из глазниц. И заорал:
 - Проклятые придурки! Какого дьявола вы тут слюни пускаете из-за
ящеров? Они уже миллионы лет как мертвы! Это был первый разум на Земле, и
вот чем он кончил. Но это в прошлом. А сегодня второй разум - и как он,
по-вашему, кончит?
 Он оттолкнул свой стул и направился к выходу. На пороге обернулся и
сказал:
 - Бедные глупые люди! Давайте поплачьте о них.

===========


 Дождик, дождик, перестань.
 Rain, Rain Go Away © 1959 by Isaac Asimov 
 Дождик, дождик, перестань! © А. Шельвах, перевод, 1997


 А вот и она, — сказала Лилиан Райт, натягивая шнур жалюзи, чтобы лучше видеть происходящее в соседнем дворе.
 — Ты это о ком?—Ее муж Джордж в предвкушении трансляции бейсбольного матча крутил ручку настройки — пытался сделать изображение контрастнее.
 — О миссис Саккарос, — ответила Лилиан и, опережая обычное мужнино «А кто это?», пояснила: — Боже мой, Саккаросы — наши новые соседи.
 — Понятно.
 — Собирается загорать. Она без конца загорает. Интересно, где ее мальчик? В такую погоду он всегда стоит посреди их огромного двора и лупит мячом в стену. Ты его когда-нибудь видел, Джордж?
 — Нет, но я его постоянно слышу. Это похоже на китайскую пытку водой. Хлоп об землю, хлоп об стену, хлоп об землю, хлоп об стену…
 — Он славный мальчик, спокойный и воспитанный. Я бы хотела, чтобы наш Томми с ним подружился. И возраст у него подходящий. На вид ему лет десять.
 — Не замечал, чтобы у Томми возникали трудности при знакомстве.
 — С нашими новыми соседями познакомиться непросто. Они такие замкнутые. Я до сих пор не знаю, чем занимается мистер Саккарос.
 — А зачем тебе знать? Не твое это дело.
 — Но все-таки странно: я никогда не видела, как он уходит на работу.
 — Соседи могли бы сказать то же самое про меня.
 — Ты работаешь дома.
 — Смею тебя уверить, мистер Саккарос держит супругу в курсе относительно рода своих занятий.
 — Джордж, — Лилиан отошла от окна и с отвращением посмотрела на экран телевизора (Шондиест готовился бить по мячу), — я считаю, что мы должны сделать первый шаг.
 — Первый шаг? Что ты имеешь в виду? — Откупорив большую, запотевшую бутылку кока-колы, Джордж поудобнее устроился в кресле.
 — Мы должны с ними познакомиться.
 — Разве ты этого еще не сделала? Ты же разговаривала с ней, когда они въезжали.
 — Я с ней поздоровалась, она мне ответила, но тем дело и кончилось. Ей было не до меня, у них в доме все тогда стояло вверх дном. Однако прошло уже два месяца, а мы по-прежнему только здороваемся. Она довольно-таки странная.
 — Странная?
 — Вот она лежит, загорает, а сама то и дело поглядывает на небо. Я замечала это за ней тысячу раз. И никогда не выходит из дому, если день облачный. Однажды ее мальчик играл, как обычно, с мячом, и вдруг она ему кричит, чтобы он немедленно шел в дом, потому что начинается дождь. Я тоже ее услышала и думаю: «Боже милостивый, у меня же белье во дворе сушится!», выскочила на крыльцо — и что ты думаешь? Небо было совершенно чистое. Нет, ползли какие-то тучки на горизонте, но и только.
 — Но потом все-таки пошел дождь?
 — В том-то и дело, что нет. Не было никаких причин для беспокойства.
 Две подачи подряд, затем непростительный промах и перебежка… —Джордж и не заметил, как Лилиан ушла в кухню. Когда игра немного выровнялась, он крикнул:
 — Это все потому, что они из Аризоны и не разбираются, какие тучи дождевые, а какие нет!
 Лилиан, громко стуча высокими каблуками, вбежала в гостиную:
 — Из Аризоны?
 — Так сказал Томми.
 — А ему откуда это известно?
 — Томми разговаривал с их парнем. Вероятно, этот малый все-таки делает перерывы в своих тренировках. Они приехали из Аризоны. Или из Алабамы. В общем, откуда-то с юга. На память нашего сына особенно полагаться не следует, но скорее всего они из Аризоны. Тамошние жители не способны оценить прелесть влажного климата.
 — Почему же ты молчал до сих пор?
 — Потому что Томми сказал мне об этом только сегодня утром. Кроме того, я был уверен, что тебе он сообщает подобные новости в первую очередь. Клянусь, не предполагал, что для тебя это вопрос жизни и смерти. Ого!.. —Мяч летел к зрителям на трибуну справа, и питчеру уже больше не на что было рассчитывать.
 Лилиан снова подошла к окну:
 — Обязательно с ней познакомлюсь. Она ужасно милая… О Боже, нет, ты только погляди, Джордж!
 Джордж не отрывал глаз от экрана.
 — Понятно, — сказала Лилиан, — заметила вон то облачко. И сразу побежала домой. Ну и дела.
 Двумя днями позже, когда Джордж вернулся из библиотеки, где делал необходимые для работы выписки, Лилиан встретила его, ликуя:
 — Не планируй никаких дел на завтра.
 — Это звучит как приказ.
 — Это и есть приказ. Мы отправляемся вместе с Саккаросами в Мерфи-парк.
 — С кем?
 — С нашими новыми соседями, Джордж. Неужели так сложно запомнить их фамилию?
 — Я в восторге. Но каким образом ты это устроила?
 — Сегодня утром я подошла к их двери и позвонила.
 — И все? Так просто?
 — Нет, это было довольно трудно. Я вся тряслась и никак не могла решиться нажать на звонок, пока не сообразила, что, если кто-нибудь из них в этот момент выйдет из дома, я буду выглядеть крайне глупо.
 — И она тебя не выставила?
 — Она была невероятно любезна. Узнала меня и пригласила в дом. Сказала, что очень рада со мной познакомиться. Представляешь ?
 — И тогда ты предложила поехать с детьми в Мерфи-парк?
 — Ну да, мне пришло в голову, что она вряд ли захочет лишить своего мальчика такого удовольствия.
 — Психология матери.
 — Но видел бы ты их гнездышко!
 — Вот, оказывается, в чем дело. Тебе же всегда любопытно, как живут другие люди. Агентство Кука теряет в твоем лице благодарного клиента. Только умоляю, избавь меня от рассказов о том, какие у наших соседей постельные покрывала. И размеры их платяных шкафов мне знать тоже совсем необязательно.
 Тайна счастливой семейной жизни супругов Райт заключалась в том, что Лилиан пропускала мимо ушей вечное подтрунивание мужа. Как ни в чем не бывало она принялась описывать именно постельные покрывала в доме Саккаросов, а размеры платяных шкафов сообщила с точностью до дюйма.
 — И такая везде чистота! Просто поразительно.
 — Давай-давай, ходи к ней почаще. Очень скоро выяснится, что тебе за этой чистюлей не угнаться, и тогда ты ее возненавидишь.
 — У нее в кухне, — Лилиан в очередной раз сделала вид, будто не слышала реплики Джорджа, — все блестит. Даже не верится, что она когда-нибудь готовит. Мне захотелось пить, и она, наливая воду, пустила такую тоненькую струйку, что ни одна капля не пролилась в раковину. И это вышло у нее совершенно естественно, как будто она, всегда так делает. А стакан она подала мне, обернув его накрахмаленной салфеткой. Прямо как в больнице.
 — Похоже, эти Саккаросы из тех, кто сами себе создают лишние трудности. Она сразу приняла твое предложение?
 — О нет, далеко не сразу. Она спросила у мужа, знает ли он прогноз погоды на завтра. Мистер Саккарос ответил, что все газеты обещают погожий денек, однако следует дождаться, что скажет радио.
 — Он так и сказал: все газеты?
 — Я тоже обратила на это внимание. Как будто ему неизвестно, что в газетах печатается одна и та же официальная метеосводка. Но вообще мне показалось, что они действительно выписывают все газеты. Во всяком случае, я видела какие-то невероятные кипы…
 — Короче, ничто не ускользнуло от твоего внимания.
 — Тогда, — невозмутимо продолжала Лилиан, — миссис Саккарос позвонила в бюро погоды и узнала самую последнюю сводку Они посовещались и решили принять мое предложение. Но если погода изменится к худшему, они нам перезвонят.
 — Ну что же, раз такое дело, поехали.
 Уже издали чета Саккаросов произвела на Джорджа приятное впечатление: молодые, статные, с улыбками на смуглых лицах. Пока они шествовали по длинной садовой дорожке от своего дома к машине Райтов, он успел шепнуть Лилиан:
 — Теперь мне все понятно. Это с ним тебе хотелось познакомиться, а не с…
 — А хоть бы и так. Что за чемоданчик у него в руке?
 — Портативный радиоприемник. Держу пари, парень прихватил его, чтобы слушать метеосводки.
 Саккарос — младший бежал следом за родителями, размахивая каким-то предметом, — при ближайшем рассмотрении Джордж определил, что это барометр. Саккаросы разместились на заднем сиденье, машина тронулась, и завязался непринужденный разговор, который не прерывался на протяжении всего пути до Мерфи-парка. Саккарос — младший был столь воспитан и рассудителен, что Райт-младший, впечатленный его положительным примером, тоже старался держаться в рамках приличия. Лилиан не могла припомнить, когда последний раз она выбиралась на природу в таком чудесном настроении, которое не мог испортить даже тот факт, что фоном для их оживленной беседы служила негромкая, но непрерывная воркотня радиоприемника. Она умела не обращать внимание на подобные пустяки.
 Лучшей погоды для поездки в Мерфи-парк и пожелать было невозможно: солнечно, сухо и умеренно жарко. Даже мистер Саккарос (он придирчиво изучал каждый квадрат ярко-синего неба и отвлекался от этого занятия лишь для того, чтобы взглянуть на барометр) был, казалось, доволен.
 Лилиан отвела обоих мальчиков на площадку аттракционов и купила каждому билеты на все виды головокружительных развлечений, какими только располагал Мерфи-парк.
 — Пожалуйста, — сказала она миссис Саккарос, когда та полезла в сумочку за деньгами, — позвольте мне сделать им приятное. Вы заплатите в следующий раз.
 Вернувшись к машине, Лилиан застала Джорджа в одиночестве.
 — А где… — начала она.
 — У киоска со сладостями. Я сказал им, что подожду тебя здесь, а потом мы к ним присоединимся, — угрюмо объяснил Джордж.
 — Почему ты такой мрачный? Что-нибудь случилось?
 — Да ничего особенного. Просто у меня создалось впечатление, что эти Саккаросы чертовски богаты.
 — Почему ты так решил?
 — Действительно непонятно, чем он занимается. Я попробовал это выяснить…
 — Ну и кто из нас любопытный — ты или я?
 — Я же для тебя старался. И знаешь, что он мне ответил? Что «изучает жизнь»!
 — Очень глубокомысленно. Вот почему у них дома так много газет.
 — Да, но иметь красивого и богатого соседа мне вовсе не улыбается.
 — Не говори ерунды.
 — Между прочим, они не из Аризоны.
 — Вот как?
 — Я спросил его, из каких они мест. Наверное, говорю, вы из Аризоны. Он так на меня вытаращился, а потом засмеялся и спрашивает: разве у меня аризонский выговор?
 Лилиан сказала задумчиво:
 — Выговор у него в самом деле странный. Впрочем, на юго-западе у многих испанские предки, а Саккарос — фамилия, конечно, испанская.
 — По-моему, она больше смахивает на японскую. Пойдем, они нам машут. Ого, погляди, чем задумали нас угостить наши друзья!
 Каждый из Саккаросов держал в руках по дюжине порций сахарной ваты — лакомства, представлявшего собой насаженный на палочку пышный ком взбитого в центрифуге и застывшего сиропа. Эта розовая волокнистая масса начинала таять уже на губах и оставляла во рту тошнотворный приторный вкус.
 Райты получили по две порции и горячо поблагодарили за угощение. Потом они вчетвером гуляли по парку, метали в мишень дротики, клюшками закатывали шары в лунки, сбивали с пьедесталов деревянные чурки, сфотографировались и записали на фотокарточки собственные голоса. Когда они зашли за детьми на площадку аттракционов, Томми и Саккарос — младший от избытка острых ощущений пребывали уже в полуобморочном состоянии.
 Саккаросы немедленно повели своего отпрыска к киоску со сладостями. Томми выразил страстное желание съесть что-нибудь посущественнее и, получив от Джорджа четверть доллара, отправился покупать сосиску в тесте.
 — Давай постоим здесь, — сказал Джордж жене. — Кажется, они снова собрались полакомиться сахарной ватой. Если я ошибаюсь, готов затолкать в себя дюжину порций в качестве извинения. Правда, боюсь, что от одного ее вида меня вывернет наизнанку — Очень хорошо тебя понимаю. Смотри, они и своего мальчика пичкают этой дрянью.
 — Я предложил Саккаросу гамбургер, но он состроил брезгливую гримасу и отказался. Конечно, гамбургерами сыт не будешь, но после сахарной ваты — это же пища богов!
 — Да уж, сахарной они теперь сыты на всю оставшуюся жизнь. А я хотела угостить ее апельсиновым соком, и она отскочила от меня с таким испуганным видом, как будто я собиралась выплеснуть ей этот сок в лицо. Можно подумать, что они никогда не бывали в парке, и все им здесь в новинку — Возможно, — Джордж и Лилиан медленно шли вслед за Саккаросами. — Смотри, Лил, собираются тучи.
 Мистер Саккарос, приложив к уху приемник, озабоченно смотрел на небо.
 — Ага, — сказал Джордж, — он тоже это заметил. Доллар против пятидесяти, что сейчас наши милые соседи запросятся домой.
 Не успел он договорить, как Саккаросы обступили его с трех сторон, вежливые, но явно взволнованные. О да, они замечательно отдохнули и в самое ближайшее время непременно пригласят Райтов к себе, но сейчас, к сожалению, им нужно срочно вернуться домой, потому что надвигается гроза.
 Миссис Саккарос была чрезвычайно огорчена, что столь многообещающий прогноз погоды не оправдался Джордж попытался их успокоить.
 — В нашем климате трудно предсказать погоду с абсолютной точностью. Но даже если начнется гроза, а этого, кстати, может и не случиться, она продлится не более получаса.
 Его увещевания не подействовали — миссис Саккарос, нервно комкая в руке носовой платок, вся дрожала, а у Саккароса-младшего в глазах уже стояли слезы.
 — Ну хорошо, хорошо, поехали домой, — покорно сказал Джордж.
 Дорога назад показалась Джорджу бесконечной. Все молчали, зато оглушительно верещал радиоприемник. Мистер Саккарос то и дело щелкал переключателем — бюро погоды по всем станциям предвещало кратковременные грозы с ливнями.
 Саккарос — младший вдруг громко объявил, что барометр падает. Его мать, обхватив ладонью подбородок, устремила скорбный взгляд в небеса, а потом спросила у Джорджа, нельзя ли прибавить скорость.
 — Погода и в самом деле портится, — откликнулась Лилиан, желая показать своей новой подруге, что разделяет ее озабоченность. Джордж, впрочем, услышал, как она хмыкнула себе под нос: «Ну и дела!»
 Ветер клубил пыль над проезжей частью, когда машина влетела в улицу, на которой они жили. Кроны деревьев шелестели зловеще. Блеснула молния.
 — Друзья, через пару минут вы будете дома, — сказал Джордж.
 Он остановил машину возле дома Саккаросов и открыл заднюю дверцу На щеку ему упала первая капля. Да, они вернулись как раз вовремя.
 Саккаросы, бледные, бормоча слова благодарности, выбрались из машины и что есть мочи припустили по длинной садовой дорожке.
 — Ну и дела, — сказала Лилиан. — Можно подумать, что они…
 И тут небеса разверзлись, и хлынул такой ливень, как будто там, наверху, прорвало плотину. По крыше машины забарабанили мириады увесистых капель. Не добежав до своего дома, Саккаросы остановились и в отчаянии запрокинули головы. С каждой секундой их лица под водяными струями теряли очертания. Саккаросы на глазах уменьшались в росте, сморщивались, у них подкашивались ноги. Еще миг —и на садовой дорожке ничего от них не осталось, кроме трех кучек мокрой слипшейся одежды.
 Райты в ужасе взирали на происшедшее. Наконец, Лилиан нашла в себе силы закончить начатую фразу — …они сахарные и боятся растаять!


 Сборник «Ранний Азимов» принес издательству «Дабл-дэй» неплохие деньги, и тогда там решили выпустить целую серию книг, представляющих ранний период творчества того или иного писателя — если, конечно, он проработал в жанре фантастики достаточно долго, чтобы иметь этот самый период. Второй в серии вышла книга моего старого доброго приятеля Лестера Дель Рея («Ранний Дель Рей», Даблдэй, 1975).
 Лестер в отличие от меня обошелся без автобиографических экскурсов, но придумал кое-что похитрее — в послесловиях к рассказам он излагает свои взгляды на то, как следует сочинять научную фантастику.
 Я с удовольствием поступил бы точно так же, если бы знал, как ее следует сочинять и как сочинять вообще что бы то ни было. Дело в том, что я-то пишу исключительно по наитию. Тем не менее и мне иногда приходят в голову кое-какие соображения, касающиеся трудностей писательского ремесла. Одним из них я хочу поделиться с начинающими писателями в связи с рассказом «Дождик, дождик, перестань!» По возможности избегайте реалий времени. Они привязывают действие к определенному историческому моменту и только отвлекают читателя. Например, в моем рассказе упоминается некий Шондиест, бейсболист. Кто теперь его помнит? Вот вы, скажем, помните? Но даже если помните, какое значение имеет для вас тот факт, что события в рассказе происходят не сегодня, а пятнадцать лет назад? Да, я посвятил множество страниц объяснениям, как и при каких обстоятельствах возникали мои ранние вещи, но ведь это совсем другое дело. Мы же с вами приятели.

=================



 
Isaac Asimov
ЗАДАЧА ПРОФЕССОРА НЕДДРИНГА
Айзек АЗИМОВ.





Профессор Неддринг благожелательно смотрел на своего аспиранта. Молодой человек сидел непринужденно. У него были рыжеватые волосы, проницательный, спокойный взгляд. Руки он засунул в карманы лабораторного халата. В общем, многообещающий субъект, подумал профессор.
Он знал, что молодой человек неравнодушен к его дочери. Более того, недавно ему стало известно, что и дочь неравнодушна к юноше.
- Вот что, Хэл, давай начистоту. Ты пришел просить моего согласия прежде, чем делать предложение моей дочери? - спросил профессор.
- Да, сэр, - ответил Хэл Кемп.
- Я, конечно, плохо разбираюсь в новомодных причудах молодежи, но все-таки мне трудно поверить, что это последний вопль. - Профессор сунул руки в карманы халата и откинулся на спинку стула. - Я хочу сказать, что вряд ли у вас теперь принято испрашивать согласия. Ведь не откажешься же ты от моей дочери, если я не дам согласия?
- Нет, конечно, если она пойдет за меня, а я думаю, что пойдет. Но было бы приятно...
- ...получить мое согласие. Почему?
- По очень простой причине, - ответил Хэл. - Я еще не имею степени и не хочу, чтобы говорили, будто я из-за этого ухаживаю за вашей дочерью. Если вы так думаете, то скажите, и, может быть, я подожду, пока не защищусь. Или не стану ждать, а рискну, хотя без вашего согласия мне труднее будет получить степень.
- Значит, с точки зрения защиты, по-твоему, было бы лучше, если бы мы полюбовно решили вопрос о твоей женитьбе на Дженис.
- Честно говоря, да, профессор.
Они помолчали. Профессор был в замешательстве. Уже в течение нескольких лет его исследовательская работа была посвящена координационным числам комплексных соединений хрома, и ему было трудно мыслить точными категориями о столь неточных предметах, как любовь и брак.
Он потер гладко выбритую щеку - в свои 50 лет он был слишком стар для замысловатой бородки, какие были в моде среди более молодых сотрудников, - сказал:
- Ну, что ж, Хэл, если ты хочешь, чтобы я принял решение, я должен его на чем-то основывать, а я знаю только один способ судить о людях - по их умению рассуждать. Моя дочь судит о тебе по-своему, но мне придется исходить из своих критериев.
- Конечно, - ответил Хэл.
- Тогда сделаем так. - Профессор наклонился, написал что-то на листке бумаги и сказал: - Догадайся, что здесь написано, и ты получишь мое благословение.
Хэл взял листок. На нем был написан ряд цифр:
69663717263376833047
Он спросил:
- Криптограмма?
- Можешь считать, что да.
Хэл слегка нахмурился.
- Вы хотите, чтобы я разгадал криптограмму, и если мне это удастся, вы дадите согласие на брак?
- Да.
- А если я не разгадаю, то не дадите?
- Признаюсь, это звучит тривиально, но таково мое условие. Ты всегда можешь жениться и без моего согласия. Дженис совершеннолетняя.
Хэл покачал головой.
- Все-таки я предпочитаю, чтобы вы согласились. Сколько вы мне даете времени?
- Нисколько. Сразу скажи, что это значит. Рассуждай логически.
- Сразу?
Профессор кивнул. Хэл Кемп уселся поудобнее и уставился на ряд цифр на листке.
- Как мне рассуждать - в уме или я могу пользоваться карандашом и бумагой?
- Думай вслух. Я хочу слышать, как ты рассуждаешь. Кто знает, если мне твои рассуждения понравятся, я могу дать согласие, даже если ты не отгадаешь.
- Хорошо, - сказал Хэл. - Это - дело чести. Прежде всего я исхожу из того, что вы честный человек и не стали бы заведомо задавать мне задачу, которую я не в состоянии решить. Следовательно, это криптограмма, которую, как вы считаете, я могу решить, сидя здесь и чуть ли не с ходу. А это значит, что она касается предмета, который я хорошо знаю.
- Звучит разумно, - заметил профессор.
Но Хэл не слушал. Он сосредоточенно продолжал:
- Разумеется, я хорошо знаю алфавит, так что это может быть простой шифр - цифры вместо букв. Если это так, то все равно, какая-то хитрость тут должна быть, иначе было бы слишком легко отгадать. Но я не специалист в этих делах, и если я не замечу сразу определенной системы в расположении цифр, которая придает им смысл, то мне не угадать. Я вижу здесь пять шестерок и пять троек, но ни одной пятерки, но это мне ничего не говорит. Так что я отбрасываю вариант с простым шифром и перехожу к нашей специальной области.
Он немного подумал и продолжал:
- Ваша специальность, профессор, - органическая химия, и именно эта область будет и моей специальностью. А для каждого химика цифры сразу же ассоциируются с атомными номерами. Каждый химический элемент имеет свой атомный номер, и на сегодняшний день известно 104 элемента. Так что речь может идти о номерах от 1 до 104. Это, конечно, элементарно, но вы хотели, профессор, слышать, как я рассуждаю, вот я все и выкладываю.
Мы можем сразу отбросить трехзначные атомные номера, так как в них за единицей всегда следует ноль, а в вашей криптограмме есть всего одна единица, и за ней следует семерка. Поскольку всего здесь имеется двадцать знаков, то, во всяком случае, возможно, что речь идет о десяти двузначных атомных номерах. Можно, конечно, предположить, что здесь девять двузначных номеров и два однозначных, но я сомневаюсь в этом. Наличие даже двух однозначных атомных номеров могло бы дать сотни различных комбинаций их расположения в этом ряду, а это, безусловно, сделало бы немедленную или быструю разгадку слишком трудной. Поэтому мне представляется несомненным, что передо мной десять двузначных номеров, и тогда мы можем разбить ряд следующим образом: 69, 66, 37, 17, 26, 33, 76, 83, 30, 47. Сами по себе эти числа как будто ничего не означают, но если это атомные номера, то почему бы не превратить их в названия элементов, которые они представляют? Эти названия могут приобрести смысл. Это не так просто сделать с ходу, потому что я не помню таблицу элементов наизусть по порядку их атомных номеров. Могу я заглянуть в таблицу?
Профессор слушал с интересом.
- Я никуда не заглядывал, когда составлял криптограмму.
- Ну, хорошо, попробуем, - медленно проговорил Хэл. - Некоторые из них очевидны. Я знаю, что 17 - это хлор, 26 - железо, 83 - висмут, 30 - цинк. Что касается 76, то это где-то возле золота, номер которого 79. Значит, платина, осмий или иридий. Будем считать, что это осмий. Два других - это редкоземельные элементы, я всегда их путаю. Постойте, постойте... Так, кажется, все в порядке.
Он быстро написал несколько слов и сказал:
- вашем ряду - это тулий, диспрозий, рубидий, хлор, железо, мышьяк, осмий, висмут, цинк и серебро. Правильно? Нет, не отвечайте.
Он внимательно всмотрелся в перечень.
- Я не вижу никакой связи между этими элементами, ничего, что дало бы мне нить. В таком случае пойдем дальше и зададимся вопросом: не присуще ли элементам еще что-то, кроме атомного номера, что должно немедленно прийти на ум химику? Очевидно, это химический символ каждого элемента - одна или две буквы, - который становится для любого химика второй натурой. В данном случае это следующие символы. - Он снова принялся писать. - Tm, Dy, Rb, Cl, Fe, As, Os, Bi,Zn, Ag.
Они могли бы образовать слово или фразу, но в данном случае они ничего не означают, не так ли? Значит, здесь что-то похитрее. Что, если взять только первые буквы и составить акростих? Нет, так тоже не получается. Тогда попробуем другой вариант - прочтем вторые буквы обозначений. Выходят слова: «My blessing» («мое благословение»). Я полагаю, это и есть правильное решение, профессор.
- Верно, - сказал профессор Неддринг серьезно. - Ты рассуждал очень логично и точно, и я тебе разрешаю, если в этом есть надобность, сделать предложение моей дочери.
Хэл встал, хотел было уйти, но вернулся.
- Все-таки я не хочу приписывать себе заслугу, которая мне не принадлежит. Возможно, я рассуждал правильно, но я делал это только потому, что хотел, чтобы вы слышали, как логично я рассуждаю. На самом деле я знал ответ еще до того, как начал говорить, так что в определенном смысле я сжульничал, и я должен признать это.
- Да? Каким образом?
- Видите ли, я знаю, что вы обо мне хорошего мнения, и я догадался, что вам хочется, чтобы я угадал, а потому был уверен, что вы хоть слегка намекнете. Когда вы дали мне криптограмму, вы сказали: «Догадайся, что здесь написано, и ты получишь мое благословение». Я угадал, что вы имели это в виду буквально. В словах «My blessing» - десять букв, а вы дали мне двадцать цифр. Так что я сразу разбил их на десять пар.
Я сказал вам, что не знаю наизусть таблицу элементов, и это действительно так. Но тех немногих элементов, которые я помнил, было достаточно, чтобы понять, что из вторых букв символов складываются слова «My blessing». Тогда я подобрал остальные из тех немногих символов, у которых подходящие вторые буквы. Вы по-прежнему согласны?
- Теперь, мой мальчик, - сказал он, - ты действительно заслужил мое благословение. Рассуждать логически должен уметь всякий компетентный ученый. Но большие ученые полагаются еще и на интуицию.

=============




Айзек Азимов. Здесь нет никого, кроме...


 ----------------
 Isaac Asimov. Nobody Here But... (1969).
 Сборник "Нежданно-негаданно". Пер. - Рыбакова.

 -----------------
 Полагаю, каждому из нас приходилось иногда произносить фразу: «Ну, и что он в ней нашел?» или: «Ну, и что она в нем нашла?».
Смешной вопрос, потому что то, что он видит в ней или она видит в нем, просто так, глазом, не увидишь. Это, вероятно, сами-прекрасно-знаете-что.
Сходным образом я столь же склонен фыркать, как любой из вас, и, когда я вижу фильм, где девушка влюбляется в типа без всяких видимых достоинств, если не считать того, что он высок, худощав, силен, бесстрашен и поразительно красив, меня, естественно, охватывает отвращение. «Да что она в нем нашла?» — спрашиваю я.
Если меня заставляют объяснять причину моего фырканья, я поясняю, что этот высокий, худощавый, сильный, бесстрашный и поразительно красивый тип почти неизменно обладает комариными мозгами. Вместо слов он хмыкает, а на мир смотрит тупыми глазами, за которыми спрятаны мозги слабоумного идиота. Он известен всем, а особенно девушке, что пытается скрыть свою безумную страсть к нему, под прозвищем «большой выпендрила» или, возможно, «большой увалень».
Эти выпендрилы, и увальни в особенности, лишены даже зачаточного понимания женской психологии, и чем больше они это доказывают, тем отчаяннее их любят.
Я вам заявляю: для меня это невыносимо. Мне чертовски хорошо известно, что если я попытаюсь завоевать расположение девушки, соревнуясь с одним из этих высоких худощавых кретинов, то обязательно проиграю. Поэтому я избрал собственный способ мести. Я решил никогда не вставлять этих выпендрил в свои рассказы.
И я от своего решения, насколько мне известно, не отступал. Еще вчера я был готов в этом поклясться и поставить на свою правоту любые деньги. Но когда перечитал «Здесь нет никого, кроме...» — только что, перед тем как написать предисловие, — у меня дрогнуло сердце и я не поверил своим глазам.. Оказывается, и у меня есть рассказ про увальня.
Боже мой!


 Нашей вины тут нет. Нам и в голову не приходило, что все идет не так,
как следует, пока я не позвонил Клифу Андерсу и не поговорил с ним, когда
его там не было. Да что там - я бы никогда и не узнал, что его там нет,
если бы он вдруг не вошел в тот самый момент, когда я с ним разговаривал
по телефону.
 Господи, что это я несу - я всегда был отвратительным рассказчиком, мне
никогда не удавалось рассказать все по порядку - я слишком возбуждаюсь.
Ладно, начну с самого начала.
 Я Билл Биллингс, Клиффорд Андерс мой друг. Я инженер-электротехник, он
математик, и мы оба работаем в Среднезападном технологическом институте.
Теперь вы знаете, кто мы такие.
 Как только Клиф и я сбросили с себя военные мундиры, мы занялись
вычислительными машинами. Надеюсь, вы представляете, что это за
сооружения, - Норберт Винер подробно описал их в своей "Популярной
кибернетике". Они огромны, неуклюжи и занимают всю стену. К тому же они
дороги.
 У нас с Клифом появились некоторые идеи на этот счет. Понимаете,
вычислительная машина громоздка и дорога потому, что в ней полно всяких
реле и вакуумных трубок, позволяющих контролировать микроскопические
электрические токи. В сущности эти микротоки и есть самой главное в
машине, поэтому...
 Говорю я однажды Клифу:
 - А почему мы не можем управлять током без всего этого проволочного
салата?
 Клиф говорит:
 - Действительно, почему? - и тут же занялся математическими выкладками.
 Каким образом нам за два года удалось получить то, что мы получили,
значения не имеет. Важно, что машина, которую мы наконец построили,
причинила-таки нам хлопоты. Когда мы ее закончили, она была примерно вот
такая в высоту, почти такая в длину и примерно такая в глубину...
 Ах, да, я все забываю, что вы меня не видите. Придется дать вам размеры
в цифрах: около трех футов в высоту, шесть футов в длину и два фута в
глубину. Представляете? Ее с трудом поднимали два человека, но все же ее
можно было поднять, а это самое главное. К тому же считала она и
проделывала остальные фокусы не хуже, чем эти громадины размером с целую
стену; не так быстро, пожалуй, но мы продолжали ее совершенствовать.
 У нас имелись свои планы насчет этого сооружения. Грандиозные планы. Мы
надеялись, что вскоре нам удастся установить его на самолетах и судах, а
позднее, если доведем габариты до минимума, мы предложим его
автомобилистам.
 Автомобильный вариант казался нам привлекательнее других. Вы только
вообразите себе крохотный электронный мозг, вмонтированный в рулевое
управление и снабженный фотоэлектроглазом. Такой мозг выберет вам
кратчайший путь, предотвратит столкновение, будет покорно останавливать
машину перед красным светом, разовьет нужную скорость, а ты - сиди себе на
заднем сиденье и наслаждайся мелькающим за окном пейзажем. Автомобильные
катастрофы отойдут в область преданий.
 Работа над прибором доставляла нам огромное удовольствие. Когда я
вспоминаю, какую радость мы испытывали, решая тот или иной узел, я чуть не
плачу от досады - ведь не сними я тогда трубку и не позвони в
лабораторию...
 В тот вечер я находился у Мэри Энн... Я вам о ней рассказывал, не
правда ли? Нет? Конечно, нет.
 Мэри Энн - это девушка, которая непременно стала бы моей невестой, не
будь при этом двух "если". Во-первых, если бы она этого захотела,
во-вторых, если бы у меня хватило смелости попросить ее об этом. У нее
рыжие волосы, около 110 фунтов веса и не менее двух тонн энергии,
заключенных в весьма привлекательный каркас высотой пять с половиной
футов. Как вы уже догадались, я умирал от желания попросить Мэри Энн выйти
за меня замуж, но всякий раз, как она появлялась в поле моего зрения,
каждым своим жестом добавляя новую порцию горючего в костер, на котором
поджаривалось мое сердце, я тут же сникал.
 И не потому, что я урод; находятся люди, которые утверждают, что я
ничего себе: ни малейших намеков на лысину и рост почти шесть футов. Я
даже умею танцевать. Все дело в том, что мне ей нечего предложить. Вы ведь
знаете, сколько получает преподаватель в колледже - сущий пустяк, принимая
во внимание инфляцию и налоги. Конечно, если бы мы запатентовали нашу
думающую машину, все бы изменилось. Но просить Мэри Энн подождать - нет,
на это у меня не хватало духу. Вот когда все утрясется...
 Об этом я и размечтался тогда в ее гостиной.
 - Я готова. Пошли, Билл, - заявила Мэри Энн, появляясь в дверях.
 - Минутку, - попросил я, - мне нужно позвонить Клифу.
 Она нахмурилась:
 - Это так срочно?
 - Я обещал позвонить еще два часа назад, - объяснил я.
 Все это не заняло и двух минут. Я набрал помер лаборатории. Клиф хотел
задержаться, чтобы спокойно поработать, и тотчас снял трубку. Я что-то
сказал ему, он мне ответил. Я попросил уточнить какие-то детали, он
объяснил - что именно, не имеет значения, но, как я уже говорил, в нашем
содружестве он - мозг, а я - руки. Когда я составляю цепь и придумываю
немыслимые комбинации, это именно он, исписав страницы закорючками,
решает, так ли уж они немыслимы, как это кажется на первый взгляд.
 И вот в тот момент, когда я закончил разговор и положил трубку на
рычаг, раздался звонок в дверь.
 Вначале я решил, что Мэри Энн пригласила еще кого-то, и почувствовал,
как по спине у меня пробежал эдакий холодок. Механически записывая данные,
сообщенные мне Клифом, я следил за тем, как она открывает входную дверь.
Но это оказался всего-навсего Клиф.
 Он сказал:
 - Я так и знал, что застану тебя здесь. Хэлло, Мэри Энн! Послушай, ты
же обещал позвонить в шесть! Ты так же надежен, как картонное кресло.
 Клиф весь круглый, коротышка и готов в любую минуту ввязаться в драку.
Я на это не реагирую, я слишком хорошо его знаю.
 Я пробормотал:
 - Тут одно наскочило на другое, и я забыл. Не понимаю, чего ты
кипятишься - ведь мы только что с тобой разговаривали.
 - Разговаривали? Со мной? Когда?
 Я хотел ответить и осекся. Тут было что-то не так. Звонок в дверь
раздался в тот момент, когда я повесил трубку, а от лаборатории до дома
Мэри Энн не менее шести миль. Я сказал:
 - Я только что говорил с тобой.
 Он еще ничего не понял и повторил:
 - Со мной?
 Я указал на телефон.
 - По телефону. Я звонил в лабораторию. По этому телефону. - Теперь я
указывал на него обеими руками. - Мэри Энн слышала, как я с тобой
разговаривал. Мэри Энн, ты ведь слышала?..
 Мэри Энн сказала:
 - Я не знаю, с кем ты разговаривал. Ну, что, мы идем наконец?
 В этом вся Мэри Энн, она не терпит неточности.
 Я сел. Я попытался быть хладнокровным и собранным. Я сказал:
 - Клиф, минуту назад я набрал номер лаборатории, ты подошел к телефону,
я спросил, какие результаты, и ты мне их продиктовал. Я их записал - вот
они. Что, разве неверно?
 И протянул ему бумажку с уравнениями. Клиф внимательно прочел их и
сказал:
 - Здесь все правильно. Но откуда они у тебя? Ты ведь не вывел их сам.
 - Я же сказал тебе - ты их продиктовал по телефону.
 Клиф покачал головой.
 - Но я ушел из лаборатории в четверть восьмого. Там сейчас никого нет.
 - Уверяю тебя, я с кем-то разговаривал.
 Мэри Энн нетерпеливо теребила перчатки.
 - Мы опаздываем, - напомнила она.
 Я махнул ей рукой - погоди минутку - и спросил у Клифа:
 - Послушай, а ты уверен...
 - Да нет там никого, если не считать Малыша, конечно.
 Малышом мы называли наш механический мозг.
 Мы стояли, переводя взгляд с одного на другого. Носок туфельки Мари Энн
отстукивал чечетку - этакая бомба замедленного действия, готовая
взорваться в любую минуту.
 Вдруг Клиф расхохотался.
 - Знаешь, о чем я думаю? - заявил он. - О карикатуре, которую недавно
видел где-то: там был нарисован робот, отвечающий на телефонный звонок. Он
говорил в трубку: "Честное слово, босс, в доме нет никого, кроме нас,
думающих агрегатов".
 Мне это показалось совсем не смешным.
 Я сказал:
 - Поехали в лабораторию.
 Мэри Энн встрепенулась:
 - Но мы не успеем на спектакль.
 Я обернулся к ней:
 - Послушай, Мэри Энн, это очень важно. Мы забежим на одну минутку.
Поедем с нами, а оттуда прямо в театр.
 - Спектакль начинается...
 Она не закончила фразы, потому что я схватил ее за руку и потащил на
улицу.
 Вот вам доказательство того, насколько эта история выбила меня из
колеи. В обычное время мне бы и в голову не пришло командовать ею. Я хочу
сказать, что Мэри Энн настоящая леди. Просто у меня все смешалось в голове
- я даже не помню, хватал ли я ее за руку вообще, но когда опомнился, мы
все трое сидели в машине, и она растирала правую кисть, бормоча что-то о
громадных гориллах.
 Я спросил:
 - Надеюсь, я не причинил тебе боли, Мэри Энн?
 Она ответила:
 - Ну что ты, милый, мне ведь каждый день выдергивают руки из суставов -
это такое удовольствие!
 И носком туфли она пнула меня в икру.
 Она сделала это потому, что у нее рыжие волосы. В сущности Мэри Энн
добрая девушка. Но она вынуждена время от времени оправдывать миф о
рыжеволосой фурии - положение обязывает. Я-то вижу ее насквозь, но
подыгрываю ей, бедняжке.
 Через двадцать минут мы подъехали к лаборатории.
 По ночам институт пустует. Он кажется особенно пустым оттого, что
предназначен для толп студентов, снующих по коридорам и заполняющих
аудитории. Когда их нет, здание выглядит заброшенным и одиноким. А может
быть, мне так казалось потому, что я страшился подняться наверх в свою
лабораторию и увидеть то, что ожидало меня там. Как бы то ни было, шаги
звучали до нелепости громко, а кабина лифта выглядела неприлично грязной и
мрачной.
 Я шепнул Мэри Энн:
 - Это не займет много времени.
 Но она только фыркнула, и это у нее получилось очень здорово. Она
ничего не может с собой поделать - она всегда все делает здорово.
 Пока Клиф отпирал дверь в лабораторию, я заглянул через его плечо, но
ничего не увидел. Малыш находился на том же месте, на котором я оставил
его. Если бы не светящаяся шкала, на которой сейчас ничего не отражалось,
никто бы не догадался, что это думающий агрегат. Обыкновенный ящик, от
которого к розетке в стене тянется черный провод.
 Мы с Клифом обошли вокруг Малыша. Мне кажется, мы оба были готовы
наброситься на него, сделай он хоть малейшую попытку сдвинуться с места.
Но он был недвижим. Мэри Энн с любопытством разглядывала агрегат. Она даже
провела по его крышке указательным пальцем, а затем брезгливо стряхнула
пыль.
 Я воскликнул:
 - Берегись, Мэри Энн, не подходи! Стой там, где стоишь.
 Она сказала:
 - Здесь ни капельки не чище.
 Она в первый раз попала в нашу лабораторию, и ей было трудно понять,
что сборочная мастерская - это совсем не то же самое, что, скажем,
современная детская. Два раза в день к нам заглядывает сторож и опорожняет
корзины для бумаг. Раз в неделю с помощью швабры и мокрой тряпки он
оставляет лужи на полу и грязные разводы на столах и полках.
 Клиф заявил:
 - Телефон не на том месте, где я его оставил.
 Я спросил:
 - Откуда ты знаешь?
 - Потому что я оставил его там, - он указал рукой, где именно, - а
теперь он здесь.
 Если это так, то телефон переместился поближе к Малышу. Я проглотил
слюну и заметил:
 - Может быть, ты запамятовал?
 Я попытался рассмеяться как можно естественнее, но у меня это не
получилось.
 - Где отвертка?
 - Что ты собираешься делать?
 - Заглянуть внутрь. Для смеха.
 Мэри Энн заметила:
 - Ты испачкаешься. Надень халат.
 Она очень заботливая девушка, Мэри Энн.
 Я пустил в дело отвертку. Конечно, когда мы доведем Малыша до кондиции
и пустим его в производство, наши модели будут заключены в сплошной литой
ящик. Мы даже подумывали об оболочке из цветного пластика для образцов
домашнего типа. Однако наш лабораторный вариант держался на винтах, что
позволяло нам всякий раз, когда было необходимо, разбирать его и снова
собирать.
 Впрочем, на этот раз винты не вывинчивались. Я пыхтел и сопел, но все
было напрасно.
 - Какой-то шутник приложил немало сил, чтобы вогнать их так глубоко, -
пробормотал я.
 Клиф заметил:
 - Кроме тебя, никто не прикасался к этой штуке.
 Он был прав, но от этого мне не стало легче. Я выпрямился, тыльной
стороной ладони вытер лоб и протянул ему отвертку.
 - Хочешь попробовать?
 Он попробовал, но ничего не добился.
 Он сказал:
 - Забавно.
 Я спросил:
 - Что именно?
 Он сказал:
 - Винт повернулся. Он выступил на одну восьмую дюйма, и после этого
отвертка сама выскользнула у меня из рук.
 - И что же тут забавного?
 Клиф отступил назад, подобрал отвертку и, держа ее на весу двумя
пальцами, заметил:
 - А то, что я видел, как винт свернулся назад - на ту же восьмую дюйма
- и плотно вошел в гнездо.
 Мэри Энн начала терять терпение. Она сказала:
 - Ох, уж эти умники! Если вам так нужно его открыть, почему вы не
воспользуетесь паяльной лампой?
 На одной из скамеек действительно лежала паяльная лампа, и на нее-то и
указывала Мэри Энн.
 Вообще-то идея применить паяльную лампу к Малышу показалась бы мне
такой же нелепой, как идея попробовать ее действие на самом себе. Но меня
мучила одна мысль, которая, по-видимому, мучила и Клифа - мы оба думали об
одном и том же. _Малыш не желал, чтобы его открывали_!
 Клиф сказал:
 - Что ты об этом думаешь, Билл?
 Я сказал:
 - Не знаю, Клиф.
 Мэри Энн сказала:
 - Поторопись, тупица, мы не попадем в театр.
 Тогда я взял паяльную лампу и открыл кран кислородного баллона. Все это
было похоже на убийство друга.
 Но Мэри Энн остановила меня, заявив:
 - До чего же глупы бывают мужчины! Смотрите, у вас все винты вывинчены.
Вы, наверно, вертели отвертку в обратную сторону.
 Вы, конечно, понимаете, что только идиот может вертеть отвертку в
обратную сторону. Но я не люблю противоречить Мэри Энн, поэтому я сказал
только:
 - Мэри Энн, не стой так близко к Малышу. И вообще, почему бы тебе не
подождать за дверью?
 Но она воскликнула:
 - Смотрите!
 И на ладони у нее оказался винт, который она вытащила прямо так,
руками, из наружной стенки Малыша.
 Клиф сказал:
 - Господи помилуй!
 Они выползали - все двенадцать винтов, сами по себе, подобно крохотным
червякам, медленно выворачиваясь из своих отверстий, а затем выпали. Я
подобрал их все, за исключением одного, самого последнего, на котором
висела, болтаясь, передняя панель, пока я не подхватил ее. Затем и этом
винт выпал, и панель нежно плюхнулась в мои объятия. Я осторожно поставил
ее на пол.
 Клиф сказал:
 - Он это сделал нарочно. Он услышал, как мы говорили о паяльной лампе,
и сдался.
 Его пухлое, обычно розовое лицо побелело. Я тоже чувствовал себя
неважно.
 Я сказал:
 - Что он пытается скрыть от нас?
 - Не имею ни малейшего представления.
 Мы нагнулись над его открытым нутром и стали смотреть. Я слышал, как
носок туфли Мэри Энн опять забарабанил по полу. Я взглянул на свои часы и
самому себе был вынужден признаться, что времени у нас в обрез. В сущности
у нас его совсем не оставалось. И вдруг я сказал:
 - У него появилась диафрагма.
 Клиф спросил:
 - Где? - и склонился ниже.
 Я указал.
 - И громкоговоритель.
 - Это ты их вставил?
 - Конечно, нет.
 Мне ли не знать, какие детали я вставляю.
 - В таком случае как они сюда попали?
 Мы сидели на корточках и препирались.
 Я сказал:
 - Наверно, он их сам вставил. Может, он их выращивает? Посмотри-ка.
 Я указал на две спирали, расположенные на некотором расстоянии друг от
друга и напоминавшие два тонких свернутых пожарных шланга. Только шланги
эти были металлические. На концах каждая спираль разветвлялась на пять или
шесть тончайших нитей, в свою очередь закрученных в спиральки.
 - И это тоже не твоя работа?
 - Конечно, не моя.
 - Что это такое?
 Он знал, что это такое, и я знал. Что-то ведь должно было тянуться за
необходимым материалом, из которого Малыш мастерил себе детали, и что-то
протянулось за телефоном, когда тот зазвонил. Я подхватил переднюю панель
и еще раз осмотрел ее. В ней появились два отверстия, прикрытых
квадратными кусочками металла, свободно укрепленными на шарнирах так, что
их легко было отодвинуть. Я просунул в отверстие палец и пошевелил им
перед носом Клифа, добавив:
 - И это тоже не моя работа.
 Мэри Энн выглядывала из-за моего плеча; вдруг, без всякого
предупреждения, она протянула руку и...
 Я в это время вытирал испачканные маслом пальцы о бумажную салфетку и
не успел остановить ее. Я должен был быть осторожнее - я же знаю Мэри Энн,
она всегда готова прийти людям на помощь.
 Как бы то ни было, она протянула руку, чтобы коснуться - ну, этих, как
их там - щупалец, что ли. Я так и не узнал толком, коснулась ли она их на
самом деле или нет. Потом она утверждала, что не коснулась. Во всяком
случае, она вскрикнула, а затем села на пол и стала растирать себе руку.
 - За ту же самую, - жалобно протянула она, - сначала ты, потом _этот_.
 Я помог ей подняться. - Прости, Мэри Энн, я же предупреждал тебя, ты
схватилась за оголенный конец провода...
 Клиф прервал меня:
 - Глупости. Никакой это не оголенный конец. Просто Малыш защищается.
 Мне это и самому было ясно. Мне многое было ясно. Малыш был машиной
нового типа. Математический принцип его действия отличался от всех других,
когда-либо разработанных до него. Возможно, он обладал какой-то новой
характеристикой, чем-то, чего не было в предыдущих думающих аппаратах.
Может быть, ему захотелось стать живым и начать расти. Может быть, у него
возникло желание создать много других себе подобных машин - целые миллионы
их, так чтобы они заполонили всю Землю и стали драться с человеческими
существами за право обладать ею.
 Я открыл было рот, но Клиф, должно быть, знавший, что я собираюсь
сказать, заорал:
 - Нет, нет, не говори!
 Но я не мог остановиться. У меня вырвалось:
 - Послушай, его надо выключить. Эй, в чем дело?
 Клиф заметил с укором:
 - Он же слышит, о чем мы говорим, пустая твоя голова. Неужели ты не
понял, что он услышал про паяльную лампу? Я собирался прокрасться сзади и
вытащить шнур из розетки, но теперь он наверняка убьет меня, если я
осмелюсь прикоснуться к кабелю.
 Мэри Энн отряхивала пыль с юбки и возмущалась состоянием нашего пола. Я
уверял ее, что мы тут ни при чем и что во всем виноват сторож. То есть я
хотел сказать, что это он развозит грязь по полу.
 Тогда она сказала:
 - А почему ты не наденешь резиновые перчатки и не выдернешь шнур?
 Я видел, что Клиф недоумевает, почему это не пришло в голову ему
самому, но, так и не выяснив причины, он натянул перчатки и направился к
Малышу.
 Я завопил:
 - Осторожно!
 Глупейшее предупреждение. Ему приходилось быть осторожным - у него
просто не было выбора. Одно из щупалец (теперь уже не возникало никаких
сомнений на этот счет) выдвинулось вперед, спираль разжалась и легла между
Клифом и электрическим кабелем. Она едва заметно вибрировала, и вместе с
ней вибрировали ее шесть отростков. Трубки внутри Малыша начали светиться.
Клиф и не пытался перешагнуть через препятствие. Он попятился, и спустя
некоторое время спираль сжалась и улеглась на место. Клиф снял перчатки.
 - Билл, - сказал он, - так мы ничего не добьемся. Эта штука оказалась
умнее, чем мы предполагали. Она умудрилась использовать мой голос в
качестве модели при постройке диафрагмы. Она достаточно умна, чтобы, - он
понизил голос до шепота, - додуматься, как генерировать собственную
энергию и стать самозаряжающимся аппаратом. Билл, мы должны положить этому
конец, иначе когда-нибудь с Земли раздастся телефонный звонок: "Привет,
босс, здесь нет никого, кроме нас, думающих агрегатов".
 - Пойдем в полицию, - сказал я. - Мы им все объясним. Достаточно
гранаты или...
 Клиф покачал головой.
 - Нельзя, чтобы о Малыше узнали. Кто-нибудь другой попытается
воспроизвести его, а ведь он, как ты убедился, сулит всяческие
неожиданности.
 - Что же нам делать?
 - Не знаю.
 Я почувствовал резкий толчок в грудь, опустил глаза и увидел Мэри Энн,
готовую взорваться. Она сказала:
 - С меня хватит. Или ты идешь со мной, или не идешь. Решай.
 Я пробормотал:
 - Но, Мэри Энн...
 Она сказала:
 - Отвечай - да или нет? Я никогда не была в более идиотском положении.
Оделась, чтобы идти в театр, а он тащит меня в захламленную лабораторию и
начинает возиться с дурацкой машиной и развлекать меня ее глупыми шутками.
 - Уверяю тебя, Мэри Энн...
 Но она не слушала, она говорила. Жаль, что я не запомнил всего, что она
тогда обрушила на меня. Хотя, пожалуй, это и к лучшему - уж очень мало
приятного было сказано по моему адресу. Время от времени я пытался
вставить: "Но, Мэри Энн...", и всякий раз мои протесты тонули в новом
шквале обвинений.
 Мэри Энн в сущности добрая и деликатная девушка. Она теряет контроль
над собой лишь тогда, когда возбуждается, и это объясняется только цветом
ее волос. Как я уже говорил, ей приходится оправдывать репутацию рыжих
фурий.
 Во всяком случае, я опомнился в тот момент, когда она, наступив
каблуком на носок моей правой туфли, повернулась, чтобы оставить
лабораторию. Я бросился за ней со своим неизменным: "Но, Мэри Энн..."
 И тут заорал Клиф. Как правило, он не обращал на нас никакого внимания,
но на сей раз он не выдержал.
 - Почему ты не попросишь ее выйти за тебя замуж, тупоголовый идиот? -
завопил он.
 Мэри Энн остановилась. Она стояла в дверях, не оборачиваясь, и ждала. Я
тоже остановился, и слова комом застряли у меня в горле. Я был не в
состоянии вымолвить даже: "Но, Мэри Энн..."
 А Клиф продолжал кричать что-то, хотя его голос доносился до меня как
будто бы с расстояния не меньше мили.
 Наконец я разобрал его слова:
 - Ну же! Ну же! - повторял он снова и снова.
 И тут Мэри Энн обернулась. Она была так прекрасна... Не знаю, говорил
ли я вам, что глаза у нее зеленые с синеватым оттенком?
 Она сказала:
 - Ты что-то хотел сказать мне, Билл?
 Клиф вложил мне в голову необходимые слова, и я хриплым голосом
произнес:
 - Ты выйдешь за меня замуж, Мэри Энн?
 И тут же пожалел о своей смелости, решив, что она не захочет больше
меня видеть. Но уже через секунду я был рад, что решился произнести эти
слова, ибо она обвила мою шею руками и поднялась на носки, чтобы я мог
поцеловать ее. Я настолько этим увлекся, что не сразу почувствовал, как
Клиф трясет меня за плечо, пытаясь привлечь мое внимание.
 Я обернулся и рявкнул:
 - Какого черта?
 Сознаюсь, я вел себя по-свински. Ведь если бы не он...
 Он сказал:
 - Смотри!
 В руках он держал конец кабеля, соединявший Малыша с источником тока.
 А я-то начисто забыл о Малыше!
 Я сказал:
 - Значит, ты отключил его?
 - Полностью.
 - Как это тебе удалось?
 Он сказал:
 - Малыш был так увлечен сражением, которое вы тут разыграли с Мэри Энн,
что мне удалось подобраться незамеченным к розетке. Мэри Энн дала отличное
представление.
 Мне не очень-то понравилось его замечание о Мэри Энн. Она не из тех,
кто дает представления. Однако сейчас меня занимало совсем другое.
 Я обернулся к Мэри Энн.
 - Мне нечего предложить тебе, дорогая, кроме заработка учителя
колледжа. А теперь, после того, что случилось, у меня не осталось ни
единого шанса на...
 Она перебила меня:
 - Мне все равно, Билл. Я уже потеряла всякую надежду, дурачок ты мой
любимый. И чего я только не пробовала!
 - Наступала мне на ноги, толкала...
 - Я была в отчаянии. Я шла на все.
 Я не заметил во всем этом железной логики, но решил не добиваться ее,
вовремя вспомнив о театре. Я посмотрел на часы.
 - Послушай, Мэри Энн, если мы поторопимся, мы еще сможем успеть ко
второму акту.
 Она сказала:
 - Кому нужен этот второй акт?
 Я поцеловал ее, и мы так и не увидели пьесы.


 Мы с Мэри Энн поженились и очень счастливы. Я получил повышение, стал
профессором. Клиф продолжает работать над проектом управляемого Малыша.
Работа его успешно продвигается.
 Во всей этой истории меня беспокоит только одно.
 Видите ли, на следующий день после того вечера я поговорил с Клифом,
рассказал ему о том, что мы с Мэри Энн хотим пожениться, и поблагодарил
его за помощь. Он уставился на меня и с минуту внимательно разглядывал, а
потом поклялся, что ему и в голову не приходило кричать на нас и тем более
что-либо советовать.
 Кто-то другой был тогда в комнате и наорал на нас голосом Клифа.
 Меня все время беспокоит, а вдруг Мэри Энн догадается? Она милейший
человек, я это знаю, но у нее действительно рыжие волосы, и она должна
поддерживать свою репутацию (впрочем, я, кажется, уже говорил об этом).
 Вы представляете, что она скажет, если узнает, что у меня не хватило
мужества сделать ей предложение, пока машина не приказала мне это сделать?

==============


 ИДЕАЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ 
 A Perfect Fit © 1981 by Isaac Asimov 
 Идеальное решение © В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997
 
Сейчас ко мне часто обращаются с просьбой написать фантастический рассказ на какую-нибудь тему, и, если финансовые условия располагают к творчеству, для меня становится вопросом чести успешно справиться с задачей.
 В данном случае некое издание, посвященное компьютерной технике, заказало рассказ на две с половиной тысячи слов (при той цене за слово, которую я им выставил, они не могли заказать больше) об обществе будущего, где неумение пользоваться компьютером эквивалентно неграмотности в наше время. И вот что они получили.
 Рассказ был написан в апреле 1981 года.


 Ян Брэдстоун грустно бродил по улицам еще одного города, и вдруг его внимание привлекли люди, собравшиеся у открытой двери торгового центра. Сперва Ян хотел было повернуть и броситься бежать, но он не смог заставить себя сделать это. Против собственной воли, подчиняясь охватившему его ужасу, он неохотно приблизился к толпе.
 Любопытство, видимо, нарисовало у него на лице огромный вопросительный знак, и тогда кто-то, стоявший в задних рядах, любезно объяснил ему, что происходит:
 — Трехмерные шахматы. Интересная партия.
 Брэдстоун знал, как это обычно бывает. Человек шесть, подолгу обсуждая каждый ход, играют против компьютера. Они скорее всего потерпят поражение. Шестеро слабых игроков против одного.
 Его глаза неожиданно остановились на невыносимо яркой картинке на экране компьютера, и он тут же закрыл их. А потом с горечью отвернулся и только тут заметил восемь самодельных досок, установленных друг над дружкой на колышках.
 Самые обычные шахматы. С пластмассовыми фигурками.
 — Ого! —удивленно воскликнул Ян.
 Молодой парень, стоящий возле досок, словно защищаясь, заявил:
 — Нам было не подобраться к экранам. Я сам их тут установил, чтобы следить за партией. Осторожно! А то сбросите фигуры.
 — Там сейчас такая позиция? —спросил Брэдстоун.
 — Да, ребята совещаются вот уже десять минут.
 — Если передвинуть ладью с бета-В-6 на дельта-О-6, победа у вас в кармане, — с интересом взглянув на позицию, посоветовал Брэдстоун.
 — Вы уверены? — Молодой человек принялся изучать доску.
 — Конечно, абсолютно уверен. После этого, что бы компьютер ни стал делать, он в конце концов проиграет, поскольку будет вынужден потратить ход на защиту своего ферзя.
 Еще несколько минут старательного изучения позиции на доске. И вдруг молодой человек крикнул:
 — Эй, ребята! Тут у нас один парень говорит, что нужно поднять ладью на два уровня выше.
 Все шесть игроков как один дружно вздохнули.
 — Мне это приходило в голову, — произнес кто-то из них.
 — Я понял, — быстро ответил другой голос. — Мы угрожаем его ферзю. Я этого хода не видел. — Он быстро повернулся и крикнул: — Эй, там! Кто предложил ход? Окажите нам честь, сделайте его!
 Брэдстоун отшатнулся, его лицо исказила гримаса невыносимого ужаса.
 — Нет, нет… я не играю.
 Он повернулся и поспешил прочь.
 Он хотел есть. Ему частенько приходилось голодать.
 Время от времени он оказывался возле фруктовых лотков, принадлежавших мелким торговцам, которым посчастливилось найти пустое местечко внутри тщательно компьютеризированной экономики. Если Брэдстоун соблюдал осторожность, ему удавалось улизнуть, прихватив с собой яблоко или апельсин.
 При этом Яна трясло от страха. Потому что он знал: если его поймают, то обязательно попросят заплатить. Естественно, деньги у него были — с ним поступили великодушно, — но он ведь не мог воспользоваться своей кредитной карточкой.
 Впрочем, каждый день возникало множество ситуаций, когда ему требовалось перевести деньги со своего счета — и каждый раз он испытывал невыносимые страдания от унизительного положения, в котором находился.
 Брэдстоун обнаружил, что подошел к ресторану. Наверное, запах еды и напомнил ему, что он ужасно голоден.
 Ян осторожно заглянул в окно. Внутри обедало несколько человек. Слишком много. И двоих-то было бы многовато. Он не мог заставить себя снова стать центром всеобщего внимания, знал, что не перенесет жалостливых взглядов.
 Брэдстоун отвернулся, несмотря на сердитое урчание в животе, и увидел, что, оказывается, не он один глазеет в окно ресторана. Рядом стоял мальчишка лет десяти, у которого, впрочем, был не очень голодный вид.
 — Привет, приятель. Хочешь есть? — постарался как можно добродушнее заговорить с ним Брэдстоун.
 Паренек с подозрением посмотрел на него и отодвинулся в сторону.
 — Нет.
 Ян не шевелился и не пытался подойти к нему поближе. Он знал, что, если сделает хоть одно неверное движение, мальчишка убежит.
 — Могу побиться об заклад, что ты уже достаточно большой и умеешь сам заказывать еду, — сказал он. — Не сомневаюсь, что ты можешь попросить, чтобы тебе подали гамбургер или еще что-нибудь.
 Гордость победила подозрительность, и паренек заявил:
 — Конечно! В любой момент!
 — Но у тебя нет собственной кредитной карточки, верно? Поэтому тебе не довести заказ до конца. Верно?
 Карие глаза принялись изучать подошедшего незнакомца — с опаской. Мальчишка был прилично одет и производил впечатление сообразительного ребенка.
 — Послушай, — проговорил Брэдстоун, — у меня есть кредитная карточка, и ты можешь сделать по ней заказ. Получишь гамбургер или еще что другое, по собственному выбору. И мне что-нибудь закажешь. Например, отличный бифштекс на косточке, жареную картошку, лимонад и кофе. И два куска яблочного пирога. Один тебе.
 — Мне нужно идти обедать домой, — сказал мальчишка.
 — Да ладно!.. Сэкономишь деньги отцу. Твои родители ведь знают, что ты здесь?
 — Мы тут частенько бываем.
 — Ну вот видишь. Только на этот раз кредитная карточка будет у тебя в руках. Ты выберешь все, что пожелаешь — как взрослый. Давай иди первым.
 Внутри у Брэдстоуна все сжалось. То, что он сейчас сделал, казалось ему совершенно разумным, он ведь не собирался причинить ребенку никакого вреда. Однако, если за ним кто-нибудь наблюдал, он мог прийти к ужасному и совершенно неверному выводу.
 Брэдстоун все бы объяснил, если бы ему дали возможность, но как это унизительно — признаться в том, что тебе пришлось хитростью заставить маленького мальчишку сделать то, чего ты сам не можешь.
 Паренек колебался, но все-таки вошел в ресторан, а Брэдстоун на некотором расстоянии последовал за ним. Мальчишка уселся за стол, Брэдстоун устроился напротив. Улыбнулся и протянул ему кредитную карточку. Он почувствовал неприятное покалывание в руке — как и всегда теперь — и облегчение, когда избавился от карточки. Кредитка металлически поблескивала, и Брэдстоун поморщился. Он не мог на нее смотреть.
 — Давай, приятель. Выбирай, — тихо сказал он. — Все, что только пожелаешь.
 Мальчишка не соврал ему. Он действительно прекрасно справлялся с маленьким компьютером, его пальцы уверенно касались кнопок клавиатуры.
 — Вам бифштекс, мистер. Жареную картошку. Лимонад. Яблочный пирог. Кофе. Салат будете, мистер? — В голосе паренька появились снисходительные, взрослые нотки. — Мама всегда заказывает салат, а я не люблю.
 — Пожалуй, рискну попробовать. Зеленый салат. Смешанный. Есть у них такой? С уксусным соусом. У них есть такой? Ты справишься?
 — Что-то я не вижу ничего похожего на укс… как вы там сказали? Может быть, вот…
 Кончилось дело тем, что Брэдстоун получил бифштекс с французским соусом, но его это вполне устроило.
 Мальчишка так спокойно и уверенно вставил карточку в считывающее устройство, что Брэдстоун ему отчаянно позавидовал.
 Паренек протянул ему карточку и с важным видом сказал:
 — Надеюсь, денег там достаточно.
 — А ты обратил внимание на цифру? — поинтересовался Брэдстоун.
 — Нет. Смотреть нельзя; так говорит мой папа. Карточка не выскочила назад, значит, денег хватило.
 Брэдстоун постарался скрыть свое огорчение. Он не мог прочитать цифры и не мог заставить себя попросить кого-нибудь сделать это за него. Видимо, придется пойти в банк и придумать какую-нибудь историю, чтобы ему там сказали, сколько у него денег.
 Он решил немного поболтать со своим спасителем.
 — Тебя как зовут, сынок?
 — Реджинальд.
 — И какими предметами ты занимаешься дома, Реджи?
 — В основном арифметикой, поскольку так хочет папа, и еще динозаврами, потому что мне ужасно интересно. Папа говорит, что, если я буду все делать как надо по арифметике, он позволит мне динозавров. Я могу запрограммировать свой компьютер так, чтобы динозавры двигались. Вы знаете, как бронтозавр ходит по земле? Ему приходится балансировать шеей, чтобы центр тяжести оказался в районе бедер. Он держит голову прямо, будто жираф, если только не находится в воде. А еще… Вот и мой гамбургер. И ваша еда.
 Их заказ прибыл по движущейся ленте, которая остановилась в нужном месте.
 Мысль о нормальном обеде, который можно съесть, не испытав предварительно жестокого унижения, поглотила грусть, охватившую Брэдстоуна, когда он только представил себе, как мальчишка манипулирует компьютером, пытаясь отыскать интересующую его информацию.
 — Я съем гамбургер у стойки, мистер, — вежливо сказал Реджинальд.
 — Надеюсь, он тебе понравится, Реджи. — Брэдстоун помахал мальчишке рукой.
 Паренек ему больше был не нужен, и он обрадовался, когда тот его оставил наедине с обедом. Из кухни вышел какой-то работник, скорее всего техник-компьютерщик, и принялся дружески болтать с Реджинальдом. Сомневаться в профессиональной принадлежности этого молодого человека не приходилось. Техкомпов всегда отличает важный вид и немного ленивая уверенность в том, что мир держится на их плечах.
 Однако Брэдстоун не стал глазеть по сторонам — он сосредоточил все свое внимание на еде, первом нормальном обеде за месяц.
 Только после того как он закончил — совсем закончил, спокойно и не спеша все доел, — Ян принялся разглядывать место, в котором оказался. Мальчишка уже ушел. Брэдстоун с грустью подумал о том, что Реджи, по крайней мере, не жалел его, не вел себя снисходительно и не важничал. Происшедшее с ним не показалось ему странным, потому что он был еще совсем ребенком и его гораздо больше занимала значимость момента — ведь он справился с компьютером в ресторане, значит, он уже взрослый!
 Взрослый!
 В ресторане было совсем немного народа, техкомп стоял за стойкой, видимо, проверял, как работают компьютеры.
 Этим занимаются, с горечью подумал Брэдстоун, все техники по всему свету; постоянно создают программы, дополняют, переделывают их, следят за исправностью компьютерных сетей, которые обеспечивают спокойную жизнь для всех в мире — почти для всех.
 Приятное тепло, поднимающееся откуда-то изнутри и рожденное великолепным бифштексом, разбудило чувство протеста. Почему бы не начать действовать? Почему бы не изменить то, что с ним происходит?
 Брэдстоун привлек к себе внимание техкомпа и спросил, стараясь придать своему голосу уверенность, которая даже ему самому показалась фальшивой:
 — Слушай, друг, я думаю, в этом городе есть адвокаты?
 — Ты правильно думаешь.
 — А ты не порекомендуешь мне какого-нибудь получше и чтобы жил неподалеку?
 — На почте есть городской справочник, — вежливо ответил техкомп. — Нужно только нажать на кнопку, выдающую информацию про адвокатов.
 — Я имел в виду, что мне нужен хороший адвокат. Умный. Который вел сложные дела и все такое.
 Он рассмеялся, надеясь, что его собеседник хотя бы улыбнется в ответ.
 Ничего не вышло.
 — Они там подробно описаны, — сказал техкомп. — Сообщаешь, что тебе нужно, и получаешь все необходимые данные: характеристики, возраст, адрес, какие дела они ведут, сколько берут за услуги… Тебе выдадут полную информацию, если ты, конечно, будешь правильно нажимать на клавиши. И все там прекрасно работает. Я проверял на прошлой неделе.
 — Мне не это нужно, приятель. — От предложения прикоснуться к клавишам, как и всегда в подобном случае, по спине у Брэдстоуна пробежали мурашки. — Я хочу получить совет от тебя лично. Понимаешь?
 — Я не справочник, — покачал головой техкомп.
 — Проклятье! —возмутился Брэдстоун.—Что с тобой такое, Дружище? Просто назови мне имя какого-нибудь адвоката.
 Разве существует закон, запрещающий получать информацию, не обращаясь к компьютеру?
 — За пользование справочником нужно заплатить десять центов. Если у тебя на кредитной карточке имеется больше этой суммы, в чем проблема? Ты что, не умеешь обращаться с карточкой? Или ты… — Неожиданно глаза его широко раскрылись от изумления. — О, сукин ты… вот почему ты попросил Реджи заказать для тебя еду! Послушай, я не знал…
 Брэдстоун съежился под его взглядом. Он быстро вскочил и помчался к двери, где чуть не столкнулся с крупным мужчиной, у которого было румяное лицо и лысеющая голова.
 — Минутку, — проговорил мужчина мягко. — Не вы ли купили моему сыну гамбургер некоторое время назад?
 Брэдстоун поколебался немного, а потом, смутившись, кивнул.
 — Я хочу отдать вам за него деньги. Все в порядке. Я знаю, кто вы, и проделаю все необходимые операции сам.
 — Если тебе нужен адвокат, парень… — вдруг вмешался техкомп. — Так вот, мистер Голд, он адвокат.
 В глазах Брэдстоуна сразу загорелся интерес.
 — Я действительно адвокат, — сказал Голд. — если вы нуждаетесь в услугах адвоката. Именно благодаря этому я и узнал вас. Уверяю вас, я внимательно следил за слушанием вашего дела. А когда Реджи пришел домой и рассказал мне о том, что уже пообедал и что сам воспользовался компьютером в ресторане… по его описанию я сразу сообразил, кто вы такой. Ну, и теперь, конечно, я тоже вас узнаю.
 — Мы можем поговорить наедине? — спросил Брэдстоун.
 — Мой дом находится отсюда в пяти минутах ходьбы.
 Гостиная оказалась удобной, хотя назвать ее шикарной было нельзя.
 — Хотите получить аванс? — спросил Брэдстоун. — Я вполне могу себе позволить вам заплатить.
 — Я знаю, что у вас достаточно денег, — ответил Голд. — Сначала скажите мне, о чем пойдет речь.
 Брэдстоун наклонился вперед на своем стуле и напряженно проговорил:
 — Если вы следили за моим делом, то должны знать, что меня подвергли нетрадиционному и жестокому наказанию. Я первый получил такой приговор. Гипноз в сочетании с прямым воздействием на нервную систему — этот метод разработан совсем недавно. Природа наказания, которому меня подвергли, еще не до конца изучена. Его нужно отменить.
 — Ваше дело рассматривалось в суде с соблюдением всех законных процедур, — заявил Голд, — а то, что вы виновны в совершении преступления, не вызывает сомнений…
 — Пусть даже и так! Мы живем в компьютеризированном мире. Я ничего не могу: не могу получить информацию, не могу поесть, не могу развлекаться, не могу ни за что заплатить или что-нибудь проверить. Я вообще ничего не могу сделать — не прибегая к помощи компьютера. В результате исполнения приговора — как вам, вероятно, известно — я не могу даже взглянуть на компьютер, потому что у меня сразу начинают болеть глаза, а если я прикоснусь к клавиатуре, на руках у меня появляются весьма болезненные раны. Я даже использовать свою кредитную карточку не в состоянии. Меня тошнит от одной только мысли об этом.
 — Да, мне все это известно, — ответил Голд. — Я знаю, что вам дали вполне солидную сумму денег, которой должно хватить на все время наказания, и что власти обратились к населению с просьбой, чтобы оно оказывало вам помощь и выражало сочувствие. Надеюсь, именно так дело и обстоит.
 — Мне это не нужно. Я не хочу, чтобы меня жалели и помогали. Я не хочу быть беспомощным ребенком в мире взрослых. Мне не нравится быть неграмотным в мире, где все умеют читать. Помогите мне! Мой приговор должен быть отменен. Вот уже почти месяц я живу в аду. Я не выдержу еще одиннадцати.
 Голд задумался, а потом сказал:
 — Я возьму с вас аванс, чтобы стать вашим официальным представителем, и постараюсь сделать все, что в моих силах. Но должен предупредить: шансы на успех не велики.
 — Почему? Я всего-то перевел пять тысяч долларов…
 — Вы планировали перевести гораздо больше — к такому решению пришел суд, но вас поймали прежде, чем вы успели это сделать. Гениальное компьютерное мошенничество, вполне достойное вашего всемирно известного таланта шахматного игрока, и все же — преступление. Вы сами сказали, что в нашем мире все компьютеризировано и ни один шаг, пусть даже самый незначительный, не делается без компьютера. Следовательно, мошенничество, совершенное с его помощью, есть попытка расшатать основы цивилизации. Страшное преступление. Нужно сделать все, чтобы больше ни у кого не возникло желания повторить ваши подвиги.
 — Кончайте проповедь.
 — А я ее и не начинал. Я просто вам объясняю, как обстоят Дела. Вы посягнули на систему, и в наказание система разрушена — только для вас одного, — а в остальном вам ведь не сделали ничего плохого. Если ваша жизнь кажется вам невыносимой, в некотором смысле это должно показать вам, какой она стала бы для всех остальных из-за того, что вы совершили покушение на существующий порядок вещей.
 — Но год — это слишком много!
 — Ну, возможно, меньший срок тоже послужит хорошим примером для тех, кто задумывает аналогичное преступление. Я попытаюсь вам помочь, но боюсь, мне известно, что скажет суд.
 — Что?
 — Они скажут, что, если наказание должно соответствовать совершенному преступлению, ваше подходит просто идеально.

=============


История
Айзек Азимов
 
 History, 1941
 
 Худая рука Уллена легко и бережно водила стило по бумаге; близко посаженные 
глаза помаргивали за толстыми линзами. Дважды загорался световой сигнал, прежде 
чем Уллен ответил:
 — Это ты, Тшонни? Вхоти, пошалуйста. Он добродушно улыбнулся, его сухощавое 
марсианское лицо оживилось.
 — Сатись, Тшонни... но сперва приспусти санавески. Сверкание вашево огромново 
семново солнца растрашает. Ах, совсем-совсем хорошо, а теперь сатись и посити 
тихо-тихо немношко, Потому что я санят.
 Джон Брюстер сдвинул в сторону кипу бумаг и уселся. Сдув пыль с корешка 
открытой книги на соседнем стуле, он укоризненно поглядел на марсианского 
историка.
 — А ты все роешься в своих дряхлых заплесневелых фолиантах? И тебе не 
надоело?
 — Пошалуйста, Тшонни, — Уллен не поднимал глаз, — не сакрой мне нушную 
страницу. Это кника «Эра Китлера», Уильяма Стюарта, и ее очень трутно читать. Он 
испольсует слишком мноко слов, которых не расъясняет. — Когда он перевел взгляд 
на Джонни, на лице его читалось недоуменное раздражение. — Никокта не 
опъясняет термины, которыми польсуется. Это ше совершенно ненаучно. Мы на 
Марсе, преште чем приступить к рапоте, саявляем: «Вот список всех терминов, 
которые испольсуются в тальнейшем. Иначе как пы люти смокли расумно 
исъясняться? Ну и ну! Эти сумасшетшие семляне!
 — Это все пустяки, Уллен... забудь. Почему бы тебе не взглянуть на меня? Или ты 
ничего не заметил?
 Марсианин вздохнул, снял очки, задумчиво протер стекла и осторожно водрузил 
очки на нос. Потом окинул Джонни изучающим взглядом.
 — Я тумаю, ты нател новый костюм. Или не так?
 — Новый костюм? И это все, что ты можешь сказать, Уллен? Это же мундир. Я — 
член Внутренней Обороны. Он вскочил на ноги — воплощение юношеского задора.
 — Што такое «Внутренняя Опорона?» — без энтузиазма поинтересовался Уллен.
 Джонни захлопал глазами и растерянно опустился на место.
 — Знаешь, я и в самом деле могу подумать, что ты даже не слышал о войне, 
которая на прошлой неделе началась между Землей и Венерой. Готов поспорить!
 — Я пыл санят. — Марсианин нахмурился и поджал тонкие, бескровные губы. — 
На Марсе не пывает войн... теперь не пывает. Кокта-то мы применяли силу, но это 
ныло тавным-тавно. А теперь нас осталось мало, и силой мы не польсуемся. Этот 
путь совершенно песперспективен. — Казалось, он заставил себя встряхнуться и 
заговорить оживленнее. — Скаши мне, Тшонни, не знаешь ли ты, кде я моку найти 
опретеление тово, что насывается «национальная кортость»? Оно меня 
останавливает. Я не моку твикаться тальше, пока не пойму его сначение.
 Джонни выпрямился во весь рост, блистая чистой зеленью мундира Земных Сил, и 
улыбнулся, ласково и снисходительно:
 — Ты неисправим, Уллен, старый ты простофиля. Не хочешь ли пожелать мне 
удачи? Завтра я отправляюсь в космос.
 — Ах, а это опасно?
 Джонни даже взвизгнул от смеха:
 — Опасно? А ты как думаешь?
 — Токта... токта это клупо — искать опасности. Зачем это тепе нато? ~
 — Тебе этого не понять, Уллен. Ты только пожелай мне удачи, скажи, чтобы я 
быстрее возвращался с победой.
 — Все-не-пре-мен-но! Я никому не шелаю смерти. — Узкая ладонь марсианина 
скользнула в протянутую лапищу. — Путь осторошен, Тшонни... И покоти, пока ты не 
ушел, потаи мне рапоту Стюарта. Тут, на вашей Семле все телается таким тяшелым. 
Тяшелым-тяшелым... И таше к терминам не привотится опретелений.
 Он вздохнул и вновь погрузился в манускрипты, еще до того как Джонни 
неслышно выскользнул из комнаты.
 — Какой варварский нарот, — сонно пробормотал себе под нос марсианин. — 
Воевать! Они тумают, что упивая... — Слова сменились внятным ворчанием, в то 
время как глаза продолжали следить за пальцем, ползущим по странице.
 «...Союз англосаксонских государств в любую минуту мог распасться, хотя уже к 
весне 1941 года стало очевидно, что гибель...»
 — Эти сумасшетшие семляне!
 Опираясь на костыли, Уллен остановился на лестнице университетской 
библиотеки, сухонькой ладошкой защитив слезящиеся глаза от неистового земного 
солнца.
 Небо было голубым, безоблачным... безмятежным. Но где-то там, вверху, за 
пределами воздушного океана, сражаясь, маневрировали стальные корабли, 
полыхая яростным огнем. А вниз, на города, падали крохотные капли смерти — 
высокорадиоактивные бомбы, бесшумно и неумолимо выгрызающие в месте падения 
пятнадцатифутовый кратер.
 Население городов теснилось в убежищах, скрывалось в расположенных глубоко 
под землей освинцованных помещениях. А здесь, наверху, молчаливые, 
озабоченные люди текли мимо Уллена. Патрульные в форме вносили некоторое 
подобие порядка в это гигантское бегство, направляя отставших и подгоняя 
медлительных.
 Воздух был полон отрывистых приказов.
 — Спустись-ка в убежище, папаша. И поторопись. Видишь ли, здесь запрещено 
торчать без дела.
 Уллен повернулся к патрульному, неторопливо собрал разбежавшиеся мысли, 
оценивая ситуацию.
 — Прошу прощения, семлянин... но я не спосопен очень пыстро перемещаться по 
вашему миру. — Он постучал костылем по мраморным плитам. — В нем все претметы 
слишком тяшелы. Если я окашусь в толпе, то меня затопчут.
 Он доброжелательно улыбнулся с высоты своего немалого роста. .Патрульный 
потер щетинистый подбородок:
 — Порядок, папаша, я тебя понял. Вам, марсианам, у нас нелегко... Убери-ка с 
дороги свои палочки.
 Напрягшись, он подхватил марсианина на руки.
 — Обхвати-ка меня покрепче ногами, нам надо поторопиться.
 Мощная фигура патрульного протискивалась сквозь толпу. Уллен зажмурился, — 
быстрое движение при этом противоестественном тяготении отзывалось спазмами в 
желудке. Он снова открыл глаза только в слабо освещенном закоулке подвала с 
низкими потолками.
 Патрульный осторожно опустил его на пол, подсунув под мышки костыли.
 — Порядок, папаша. Побереги себя.
 Уллен пригляделся к окружающим и заковылял к одной из невысоких скамеек в 
ближайшем углу убежища. Позади него послышался зловещий лязг тяжелой, 
освинцованной двери.
 Марсианский ученый достал из кармана потрепанный блокнот и начал 
неторопливо заполнять его каракулями. Он не обращал ни малейшего внимания на 
взволнованные перешептывания, встретившие его появление, на обрывки 
возбужденных разговоров, повисшие в воздухе. 

 Но, потирая пушистый лоб обратным концом карандаша, он наткнулся на 
внимательный взгляд человека, сидящего рядом. Уллен рассеянно улыбнулся и 
вернулся к записям.
 — Вы ведь марсианин, верно? — заговорил сосед торопливым, свистящим 
голосом. — Не скажу, что особо люблю чужаков, но против марсиан ничего такого не 
имею. Что же касается венериан, так теперь я бы им...
 — Тумаю, ненависть никокта не товетет то топра, — мягко перебил его Уллен. — 
Эта война — серьесная неприятность... очень серьесная. Она мешает моей рапоте, и 
вам, семлянам, слетует ее прекратить. Или я не прав?
 — Можем поклясться своей шкурой, что мы ее прекратим, — последовал 
выразительный ответ. — Вот треснем по их планете, чтобы ее наружу вывернуло... и 
всех поганых венерят вместе с ней.
 — Вы сопираетесь атаковать их корота, как и они ваши? — Марсианин совсем по-
совиному задумчиво похлопал глазами. — Вы тумаете, что так путет лучше?
 — Да, черт побери, именно так...
 — Но послушайте. — Уллен постучал костистыми пальцами по ладони. — Не 
проще ли пыло пы снаптить все корапли тесориентирующим орушием?.. Или вам так 
не кашется? Наверное, потому, что у них, у венериан, есть экраны?
 — О каком это оружии вы говорите? Уллен детально обдумал вопрос.
 — Полакаю, что тля нево у вас существует свое насвание... но я никокта ничево 
не понимал в орушии. На Марсе мы насываем ево «скелийнкпек», что в перевоте на 
английский осначает «тесориентирующее орушие». Теперь вы меня понимаете?
 Он не получил ответа, если не считать недовольного угрюмого бормотания. 
Землянин отодвинулся от своего соседа и нервно уставился на противоположную 
стену. Уллен понял свою неудачу и устало повел плечом:
 — Это не ис-са тово, что я утеляю всему происхотящему слишком мало внимания. 
Просто ис-са войны всекта слишком мноко хлопот. Стоило пы ее прекратить. — Он 
вздохнул. — Но я отвлекся!
 Его карандаш вновь пустился было в путь по лежащему на коленях блокноту, но 
Уллен снова поднял глаза:
 — Простите, вы не напомните мне насвание страны, в которой скончался Китлер? 
Эти ваши семные насвания порой так слошны. Кашется, оно начинается на «М».
 Его сосед, не скрывая изумления, вскочил и отошел подальше. Уллен 
неодобрительно и недоуменно проследил за ним взглядом.
 И тут прозвучал сигнал отбоя.
 — Ах та! — пробормотал Уллен. — Матакаскар! Веть очень простое насвание.
 Теперь мундир на Джонни Брюстере уже не выглядел с иголочки. Как и должно 
быть у бывалого солдата, по плечам и вдоль воротника намертво залегли складки, а 
локти и колени лоснились.
 Уллен пробежался пальцами вдоль жутковатого шрама, шедшего вдоль всего 
правого предплечья Джонни.
 — Тшонни, теперь не польно?
 — Пустяки! Царапина! Я добрался до того венеряка, который это сделал. От него 
осталась лишь царапина на лунной поверхности.
 — Ты сколько пыл в коспитале, Тшонни?
 — Неделю!
 Он закурил и присел на край стола, смахнув часть бумаг марсианина.
 — Остаток отпуска мне следовало бы провести с семьей, но, как видишь, я 
выкроил время навестить тебя.
 Он подался вперед и нежно провел рукой по жесткой щеке марсианина.
 — Ты так и не скажешь, что рад меня видеть? Уллен протер очки и внимательно 
поглядел на землянина.
 — Но, Тшонни, неушели ты настолько сомневаешься, что я рат тепя витеть, что не 
поверишь то тех пор, пока я не выскашу это словами? — Он помолчал. — Нато путет 
стелать об этом пометку. Вам, простотушным семлянам, всекта неопхотимо вслух 
ислакать трук перет труком такие очевитные вещи, а иначе вы ни во что не верите. 
У нас на Марсе...
 Говоря это, он методично протирал стекла. Наконец он вновь водрузил очки на 
нос.
 — Тшонни, расве у семлян нет «тесориентирующего орушия»? Я поснакомился во 
время налета с отним человеком в упешище, и он не мок понять, о чем я коворю.
 Джонни нахмурился:
 — Я тоже не понимаю, о чем ты. Почему ты спрашиваешь об этом?
 — Потому что мне кашется странным, что вы с таким трутом поретесь с этим 
венерианским наротом, токта как у них, похоше, вовсе нет экранов, чтопы вам 
противотействовать. Тшонни, я хочу, чтопы война поскорее кончилась. Она мне 
постоянно мешает, все время прихотится прерывать рапоту и итги в упешище.
 — Погоди-ка, Уллен. Не торопись. Что это за оружие? Дезинтегратор? Что ты об 
этом знаешь?
 — Я о таких телах я воопще ничево не снаю. Я полакал, что ты снаешь, потому и 
спросил, У нас на Марсе в наших исторических хрониках коворится, что такое 
орушие применялось в наших тревних войнах. Мы теперь в орущий совсем не 
распираемся. Моку только скасать, что оно пыло простым, потому что противная 
сторона всекта что-нипуть применяла тля сащиты, и токта все опять становилось так 
ше, как пыло... Тшонни, тепе не покашется сатрутнительным спуститься со стола и 
отыскать «Начало космических путешествий» Хиккинпоттема?
 Джонни сжал кулаки и бессильно потряс ими:
 — Уллен, чертов марсианский педант... неужели ты не понимаешь, насколько это 
важно? Ведь Земля воюет! Воюет! Воюет! Воюет!
 — Все верно, вот и прекратите воевать. — В голосе Уллена звучало 
раздражение. — На Семле нет ни мира, ни покоя. Я натеялся как слетует порапотать 
в пиплиотеке... Тшонни, поосторошнее. Ну, пошалуйста, ну что ты телаешь? Ты меня 
просто опишаешь.
 — Извини, Уллен. А как ты со мной обошелся? Но мы еще посмотрим.
 Отмахнувшись от слабых протестбв Уллена, Джонни подхватил его на руки вместе 
с креслом-каталкой, и марсианин оказался за дверью раньше, чем успел закончить 
фразу.
 Ракетотакси бжидало возле ступеней библиотеки. С помощью водителя Джонни 
запихнул кресло с марсианином в салон. Машина взлетела, оставляя за собой хвост 
смога.
 Уллен мягко пожаловался на перегрузку, но Джонни не обратил на это внимания.
 — Чтобы через двадцать минут мы были в Вашингтоне, приятель, — бросил он 
водителю. — Наплюй на все запреты.
 Чопорный секретарь произнес холодно и монотонно:
 — Адмирал Корсаков сейчас примет вас.
 Джонни повернулся и погасил сигарету. Затем бросил взгляд на часы и хмыкнул.
 Уллен очнулся от беспокойного сна и тут же нацепил очки.
 — Они наконец-то опратили на нас внимание, Тшонни?
 — Тс-с-с!
 Уллен безразлично оглядел роскошную обстановку кабинета, огромные карты 
Земли и Венеры на стене, внушительный стол в центре. Скользнул глазами по 
низенькому, полненькому, бородатому человеку по ту сторону стола и с облегчением 
остановил взгляд на долговязом рыжеватом мужчине, стоявшем неподалеку.
 От избытка чувств марсианин попытался даже приподняться в своем кресле.
 — Токтор Торнинк, вы ли это? Мы встречались с вами кот насат в Принстоне. 
Натеюсь, вы меня не сапыли? Мне там присвоили почетную степень.
 Доктор Торнинг шагнул вперед и с силой пожал руку Уллена:
 — Разумеется. Вы делали тогда доклад о методологии исторической науки Марса, 
верно?
 — О, вы запомнили, я так рат! Мне очень повесло, что я с вами повстречался. 
Скашите мне как ученый, что вы тумаете относительно моей теории о том, что 
социальная наступательность эры Китлера послушила основной причиной тля 
Поль — Доктор Торнинг улыбнулся:
 — Мы обсудим это позже, доктор Уллен. А сейчас адмирал Корсаков надеется 
получить от вас информацию, при помощи которой мы сможем покончить с войной.
 — Вот именно, — скрипуче произнес Корсаков, поймав кроткий взгляд 
марсианского ученого. — Хотя вы и марсианин, я предлагаю вам способствовать 
победе принципов свободы и законности над безнравственными поползновениями 
венерианской тирании.
 Уллен с сомнением посмотрел на него:
 — Это свучит невешливо... но не скасал пы, что я много расмышлял на эту тему. 
Вероятно, вы хотите скасать, что война скоро кончится?
 — Да, нашей победой.
 — Та-та, «попета», но веть это только слово. История покасывает, что войны, 
выикранные са счёт чисто военноко преимущества, слушат основой тля роста 
милитарисма и реваншисма в путущем. По этому вопросу я моку порекоментовать 
вам очень хорошее эссе, написанное Тшеймсом Коллинсом. В полном виге оно пыло 
опупликовано в тве тысячи пятитесятом коту.
 — Мой дорогой сэр!
 Уллен повысил голос, оставляя без внимания тревожный шепоток Джонни.
 — Что ше касается попеты — потлинной попеты, то почему пы вам не опратиться 
к простому нароту Венеры и не саявить: «Какой нам смысл враштовать? Тавайте 
лучше «по-коворим...»
 Последовал удар кулаком по столу и невнятная ругань.
 — Ради всего святого, Торнинг. Разбирайтесь с ним сами. Даю вам пять минут.
 Торнинг подавил смешок.
 — Доктор Уллен, мы попросили бы вас рассказать то, что вы знаете о 
дезинтеграторе.
 — Десинтекраторе? — Уллен недоуменно коснулся пальцем щеки.
 — Вы о нем рассказали лейтенанту Брюстеру.
 — Хм-м-м... А-а! Вы про «тесориентирующее орушие». Я о нем ничего не снаю. 
Марсианские историки несколько рас упоминали о нем, но они тоше ничего не 
снали... я потрасумеваю, с технической точки срения.
 Рыжеволосый физик терпеливо кивнул:
 — Понимаю вас, понимаю. Но что именно они сообщили? К какому виду оружия 
оно относилось?
 — Ну-у, они коворили, что это орушие саставляет металл распататься на части. 
Как вы насываете силы, саставляющие частицы металла тершаться вместе?
 — Внутримолекулярные силы?
 Уллен задумался и медленно произнес:
 — Наверное. Я запыл, как это насывается по-марсиански... помню, что слово 
тлинное. Но в люпом случае... это орушие... расрушает эти силы, и металлы 
рассыпаются в порошок. Но тействию потвершены лишь три металла: шелесо, 
копальт и... у нево такое странное насвание!
 — Никель, — мягко подсказал Джонни.
 — Та, та, никель!
 Глаза Торнинга заблестели.
 — Ага, ферромагнитные элементы. Могу поклясться, тут замешано 
осциллирующее магнитное поле, чтоб я стал венерианцем. Что скажете, Уллен?
 Марсианин вздохнул:
 — Ах, эти невосмошные семные термины... Потоштите, полыцую часть моих 
снаний оп орушии я почерпнул в ра-поте Хокела Пека «О культурной и социальной 
истории Третьей империи». Это товольно полыпой трут в тритцати четырех томах, но 
я всекта считал ево товольно посретственным. Его манера ислошения...
 — Пожалуйста, — перебил его Торнинг, — оружие...
 — Ах та, та! — Уллен поудобнее устроился в кресле, скривившись от усилия. — Он 
коворит оп электричестве, которое колеплется тута и сюта очень метленно... очень 
метленно, и его тавление... — Он беспомощно замолчал, с наивной надеждой 
взглянув на хмурое лицо адмирала. — Я тумаю, это понятие осначает «тавление», но 
я не снаю, это слово очень трутно перевести. По-марсиански это свучит как 
«крансарт». Это мошет помочь?
 — Мне кажется, вы имеете в виду потенциал, доктор Уллен! — Торнинг громко 
вздохнул.
 — Пусть путет так. Сначит, этот «потенциал» тоше меняется очень метленно, но 
его перемены как-то синхронисированы макнитисмом, который... хм-м...тоше 
исменяется. Вот и все, что я снаю. — Уллен нерешительно улыбнулся. — А теперь я 
пы хотел вернуться к сепе. Натеюсь, теперь все путет в порятке?
 Адмирал не удостоил его ответом.
 — Вы что-нибудь поняли из этой болтовни, доктор?
 — Чертовски мало, — признался физик, но это дает нам одну-две — зацепки. 
Можно, конечно, извлечь что-нибудь из книги Бека, но на это мало надежды. Скорее 
всего мы обнаружим лишь повторение того, что слышали сейчас от доктора Уллена. 
Скажите, на Марсе сохранились какие-нибудь научные труды?
 Марсианин опечалился
 — Нет, токтор Торнинк. Они все пыли уничтошены кальнианскими реакционерами. 
Мы на Марсе совсем расочаровались в науке. История покасывает, что научный 
прокресс не ветет к счастью. — Он повернулся к молодому землянину. — Тшонни, 
пошалуйста, пойтем.
 Мановением руки адмирал Корсаков отпустил их обоих.
 Уллен сосредоточенно водил взглядом по плотно исписанной странице, 
останавливался, вписывал слова. Потом поднял глаза и тепло улыбнулся Джонни 
Брюстеру, который недовольно покачал головой и опустил руку на плечо 
марсианина. Брови молодого землянина сдвинулись еще больше.
 — Уллен, — с трудом произнес он, — у тебя назревают большие неприятности.
 — Та? У меня? Неприятности? Но, Тшонни, это неверно. Моя кника прекрасно 
протвикается вперет. Первый том уше окончен и после некоторой шлифовки путет 
котов к печати.
 — Уллен, если ты не сообщишь правительству исчерпывающие данные о 
дезинтеграторе, я не отвечаю за последствия.
 — Но я расскасал все, что снаю.
 — Не все. Этих данных недостаточно. Ты должен постараться вспомнить еще что-
нибудь, Уллен, ты должен.
 — Но веть снать то, чеко не существует, невосмошно — это аксиома. — Опершись 
о подлокотники, Уллен попрямее уселся в кресле.
 — Да знаю я. — Губы Джонни страдальчески скривились. — Но и ты должен 
понять! Венериане контролируют пространство; наши гарнизоны в поясе астероидов 
уничтожены, на прошлой неделе пали Фобос и Деймос. Сообщение между Землей и 
Луной прервано, и один Господь знает, как долго сможет продержаться Лунная 
эскадра. Сама Земля едва-едва способна защититься, а бомбить ее теперь примутся 
всерьез... Ну же, Уллен, неужели ты не понимаешь?
 Растерянность во взгляде марсианина усилилась.
 — Семля проикрывает?
 — Ну конечно!
 — Токта смиритесь. Это путет локическим савершением. И сачем вы, сумасшетшие 
семляне, все это сатёяли? Джонни заскрежетал зубами:
 — Но если у нас будет дезинтегратор, мы победим. Уллен пожал плечами:
 — Но, Тшонни, это ше так утомительно, выслушивать отни и те ше старые 
попасенки. У вас, семлян, колова рапотает только в отном направлении. Послушай, 
мошет пыть, ты почувствуешь сепя лучше, если я почитаю тепе немного ис своей 
рапоты? Это пойтет на польсу твоему интеллекту.
 — Ладно, Уллен, ты сам на это напросился. Тебе некого винить. Если ты не 
сообщишь Торнингу то, что он хочет знать, тебя арестуют и будут судить за измену.
 Последовало недолгое молчание, потом Уллен произнес, слегка заикаясь:
 — Меня... са исмену? И ты топускаешь, что я моку претать... — Историк сдернул 
очки и принялся трясущимися руками протирать стекла. — Это неправта. Ты 
пытаешься запукать меня.
 — О нет, я-то нет. Это Корсаков считает, что ты знаешь больше, чем говоришь. Он 
уверен, что ты или набиваешь себе цену, или — и это его больше устраивает — ты 
подкуплен венерианами.
 — Но Торнинк...
 — Торнинг не всемогущ. Ему впору подумать о собственной шкуре. Земное 
правительство в моменты потрясений не может похвастаться рассудительностью. — 
На глаза Джонни неожиданно навернулись слезы. — Уллен, должно же быть что-то, 
что ты забыл. Это не только тебе надо — всей Земле.
 Уллен задышал тяжело, со свистом.
 — Они считают, что я спосопен торковать своими научными поснаниями. Вот 
какими оскорплениями платят они мне са поряточность, са мою научную 
принципиальность?! — От ярости голос его охрип, и впервые за все время их 
знакомства Джонни смог постичь разнообразие древнемарсианских выражений. — 
Рас так, я не происнесу ни слова! — заявил ученый. — Пусть они сашают меня са 
решетку, пусть расстреляют, но этово оскорпления я не сапуту никокта.
 В его глазах читалась такая непоколебимость, что у Джонни поникли плечи. 
Замигала сигнальная лампочка, но землянин даже не шевельнулся.
 — Ответь на сигнал, Тшонни, — мягко попросил Уллен. — Они явились са мной.
 Мгновение спустя в комнате стало тесно от зеленых мундиров. Лишь доктор 
Торнинг и двое его спутников выделялись штатскими костюмами.
 Уллен силился подняться на ноги.
 — Коспота, я ничего не скашу. Я уше слышал, что вы пришли к вывоту, что я 
протаю свои снания — протаю са теньки! — Он плевался словами. — Таково мне еще 
не коворили. Если вам укотно, вы мошете арестовать меня неметленно, я не скашу 
больше ни слова... и я откасываюсь иметь тело с семным правительством в 
тальнейшем...
 Офицер в зеленом мундире шагнул было вперед, но Торнинг движением руки 
отстранил его.
 — Ну и ну, доктор Уллен, — весело произнес он, — стоит ли так кипятиться? Я 
просто пришел поинтересоваться, не вспомнили ли вы какой-нибудь 
дополнительный факт. Любой, хоть самый незначительный...
 С трудом опираясь на подлокотники, Уллен тем не менее держался твердо и 
прямо. Его ответом было лишь ледяное молчание.
 Доктор Торнинг невозмутимо присел на стол историка, взвесил в руке толстую 
стопку страниц.
 — А-а, так об этой работе мне говорил молодой Брюстер? — Он с любопытством 
поглядел на рукопись. — Что ж, вы, конечно, понимаете, что ваша позиция может 
заставить правительство все это конфисковать.
 — Та?
 Волна ужаса смыла выражение непримиримости с лица Уллена. Он подался 
вперед, потянувшись к манускрипту, Физик отбросил прочь слабую руку 
марсианина:
 — Руки прочь, доктор Уллен. О вашей работе я сам теперь позабочусь. — Он 
зашуршал страницами. — Видите ли, если вас арестуют за измену, то ваша писанина 
станет криминалом.
 — Криминалом! — Уллен уже не говорил, а хрипел. — Ток-тор Торнинк, вы сами 
не понимаете, что коворите. Это... это мой величайший трут. — Его голос окреп. — 
Пошалуйста, ток-тор Торнинк, верните мне мою рукопись.
 Физик держал ее возле самых дрожащих пальцев марсианина.
 — Только если... — начал он.
 — Но я ничево не снаю! — На побледневшем лице историка выступил пот. Голос 
срывался: — Покотите! Тайте мне время! Тайте мне восмошность потумать... и 
пошалуйста, оставьте мою рапоту в покое.
 Палец физика больно уперся в плечо марсианского историка.
 — Вам лучше помочь нам. Вашу писанину мы можем уничтожить за несколько 
секунд, если вы...
 — Покотите, прошу вас. Кте-то — не помню кте — упоминалось, что в этом орущий 
тля некоторых электросхем применялся специальный металл, который портится от 
воты и востуха. Он...
 — Святой Юпитер танцующий! — вырвалось у одного из спутников Торнинга. — 
Шеф, помните работу Аспартье пятилетней давности о натриевых схемах в аргонной 
атмосфере?..
 Доктор Торнинг погрузился в размышления.
 — Минуточку... минуточку... минуточку... Черт побери! Это же прямо в глаза 
лезло...
 — Вспомнил, — неожиданно прохрипел Уллен. — Это пыло описано у Каристо. Он 
распирал патение Каллонии, и это пыло отним ис некативных факторов — нехватка 
этово металла, там он и ссылается на...
 Но он обращался к пустой комнате. На некоторое время Уллен от изумления 
замолчал. Потом воскликнул:
 — Моя рукопись!
 Болезненно прихрамывая, он подобрал страницы, разбросанные по всему полу, и 
сложил вместе, бережно разглаживая каждый лист.
 — Такие варвары... так опращаться с величайшим научным трутом!
 Уллен выдвинул еще один ящик, порылся в его содержимом и раздраженно 
задвинул на место.
 — Тшонни, кута я сунул ту пиплиографию? Ты не вител ее? — Он покосился в 
сторону окна. — Тшонни!
 — Уллен, погоди минуточку. Они уже близко, — отозвался Джонни Брюстер.
 Улицы за окном ошеломляли буйством красок. Длинной, уверенно вышагивающей 
колонной двигался по проспекту цвет флота. В воздухе рябило от снегопада 
конфетти, от лент серпантина. Слышался монотонный и приглушенный рев толпы.
 — Ах, это клупые люта, — задумчиво произнес Уллен. — Они так ше ратовались, 
кокта началась война, и токта тоше пыл парат. А теперь еще отин. Смешно!
 Он доковылял до своего кресла. Джонни последовал за ним.
 — Ты знаешь, что правительство назвало звездный музей твоим именем?
 — Та, — последовал сухой ответ. Уллен растерянно заглянул под стол. — Мусей 
поевой славы имени Уллена, и там путет выставлено все трофейное орушие. Такова 
ваша странная семная привычка испольсовать претметы. Но кте, путь я проклят, эта 
пиплиография?
 — Вот здесь, — ответил Джонни, извлекая документ из жилетного кармана 
Уллена. — Наша победа завоевана твоим оружием, это для тебя оно древнее, а для 
нас в самый раз.
 — Попета! Ну конечно! Пока Венера не перевоорушится и не начнет новую порьпу 
за реванш. Вся история покасывает... латно, хватит на эту тему. — Он поудобнее 
устроился в кресле. — А теперь посволь продемонстрировать тепе потлинную 
попету. Посволь, я прочту тепе кое-что ис первово тома моей рапоты. Снаешь, она 
уше в напоре. Джонни рассмеялся:
 — Смелей, Уллен. Теперь я готов прослушать все твои двенадцать томов слово за 
словом. Уллен ласково улыбнулся в ответ.
 — Тумаю, это пойтет на польсу твоему интеллекту, — заметил он.
 
===============


 Айзек Азимов. Каждый - исследователь.
 Isaac Asimov. Each an Explorer, 1956
 Перевод с английского А. Бурцева


 Герман Чаунс был человеком предчувствий. Иногда он оказывался
прав, иногда нет - пятьдесят на пятьдесят. Однако считая за единицу
всю вселенную возможностей, из которых выискивается правильный ответ,
половина выглядела не так уж плохо.
 Чаунс не всегда был доволен делом, как можно было бы ожидать. Оно
отнимало у него слишком много усилий. Люди толпились вокруг проблемы,
ничего не делая с ней, затем вручали ему и говорили:
 - А что ты думаешь по этому поводу, Чаунс? Включай-ка свою старую
интуицию.
 И если он доходил до кипения, ответ становился ему ясен.
 Его работа в Исследовательском Отряде бывала и похуже.
 - Вы думаете, что цена планеты перекрывает ее достоинства? -
говорили ему. - А что ты думаешь, Чаунс?
 Под давлением и стечением обстоятельств в этом путешествии его
напарником стал Аллен Смит.
 Смит в точности соответствовал своему имени. После первого дня
знакомства он сказал Чаунсу:
 - Что до тебя, то извилины твоего мозга должны носить особое
название. Сталкиваясь с какой-либо задачей, ты знаешь о ней настолько
мало, что, скорее всего, любой другой на твоем месте вообще не пришел
бы к какому-либо решению. Это называется предчувствием только для
таинственности, но это не предчувствие.
 Сказав это, он откинул волосы назад. Они были светлыми и
спускались на лоб, как тюбетейка.
 Чаунс, чьи волосы были буйными, а нос слегка вздернут и смещен в
сторону, тихо сказал:
 - Может, это телепатия?
 - Что?
 - Или ее отголоски.
 - Чушь, - сказал Смит с явственной насмешкой, что было вполне в
его манере. - Ученые тысячелетиями выискивали телепатов и нигде не
нашли. Этого просто нет: ни предзнания, ни телекинеза, ни ясновидения
и ни телепатии.
 - Я допускаю это, но тем не менее, если я принимаю картину мыслей
группы людей - даже и не зная, над чем они думают - то могу собрать
информацию и прийти к ответу. Я буду знать большее чем любой из них в
отдельности, и могу вынести лучшее решение... иногда.
 - Есть ли у тебя какие-нибудь доказательства этого?
 Чаунс обратил на него свои кроткие карие глаза.
 - Только предчувствие.
 Они неплохо поладили. Чаунс приветствовал практические знания
партнера, а Смит поддерживал его склонность к размышлениям. Они часто
спорили, но никогда не ссорились.
 Даже достигнув свою цель, коей было шаровое звездное скопление,
никогда прежде не испытывавшее удары ядерного реактора человечества,
несмотря на усилившееся напряжение они не стали относиться друг к
другу хуже.
 Смит заметил:
 - Хотел бы я знать, что делают на Земле с собранными нами
фактами. Мне это кажется просто расточительством.
 - Земля только начинает распространять свое влияние. Трудно
сказать, куда продвинется по Галактике человечество через миллион лет.
Все сведения, добываемые нами, могут в один прекрасный день
пригодиться в каком-либо мире.
 - Ты говоришь словами пособия для новобранцев исследовательских
отрядов. Думаешь, что на этот раз нам попадется что-нибудь интересное?
 Смит посмотрел в иллюминатор. На близком расстоянии скопление
походило на порошок талька, высыпанный на черный лист бумаги.
 - Может быть. У меня предчувствие... - Чаунс замолчал, раза два
моргнул и вяло улыбнулся.
 - Давай зафиксируем наугад любую звездную группу. Она даст тебе с
десяток звезд для исследования по классификации Мак-Коллинза 0,2.
 - Ты ошибаешься, - пробормотал Чаунс. Он почувствовал короткое
возбуждение, которое появлялось всякий раз при встрече с новыми
мирами, готовыми расстелиться перед ними. Это было очень заразительное
чувство, каждый год оно охватывало сотни гонцов, и они толпой валили в
Отряд, горя нетерпением увидеть миры, которые в один прекрасный день
назовут их именами; каждый - исследователь...
 Зафиксировав группу, они сделали гиперпространственный прыжок в
ее середину и стали изучать звезды в поисках систем. Компьютеры
исполняли свою работу. Поток информации непрерывно увеличивался, и все
шло заведенным порядком... пока в двадцать третьей системе, вскоре
после прыжка, не вышли из строя гиператомные двигатели корабля.
 Чаунс пробормотал:
 - Чудесно. Анализаторы показывают, что все в порядке.
 Он был прав. Стрелки приборов неустойчиво колебались, нигде не
замирая даже на короткое время, и не показывали какого-либо
установленного повреждения. Конечно, ремонт в таких условиях был
невозможен.
 - Никогда не видел ничего подобного, - провозгласил Смит. -
Придется отложить все дела и искать неполадки вручную.
 - Мы можем сделать это в более удобных условиях, - предложил
Чаунс. - Обычные пространственные двигатели в порядке, а в этой
системе имеются две приличные планетки.
 - И насколько они приличны?
 - Первая и вторая из четырех, имеющихся в наличии. Обе
водородно-кислородного типа. Первая несколько теплее и больше, вторая
немного холоднее и меньше. Достаточно?
 - Жизнь?
 - Есть, во всяком случае, растительная.
 Смит проверил. В этом не было ничего удивительного:
растительность чаще всего встречается именно на таких мирах, ее вполне
можно обнаружить и в телескоп, а более точно определить
спектрометрами. В любой растительной форме есть четыре фотохимических
пигмента, н каждый можно определить по отражаемому им световому
спектру.
 - Растительность на обеих планетах хлорофиллового типа, - заметил
Чаунс. - Они будут выглядеть по-настоящему уютно, почти как Земля.
 - Какая из них ближе к нам? - спросил Смит.
 - Номер два, мы как раз на пути к ней. Я чувствую, что это будет
красивая планета.
 - А я пока посмотрю, что с приборами, раз ты не хочешь подумать
над этим.
 На этот раз предвидение Чаунса не обмануло их. Планета казалась
совсем знакомой, с запутанной системой океанов, обеспечивающих климат
с малыми перепадами температуры. Горные цепи были низкими и округлыми,
а широко распространенная растительность намекала на плодородие.
 Чаунс был за пультом управления. Нетерпение Смита все росло.
 - Что ты все копаешься и выбираешь?
 - Я ищу голую площадку. Не хочу сжигать ни акра растительности.
 - А что будет, что и сожжешь?
 - А что будет, если не сожгу? - спросил Чаунс и нашел, наконец,
нужную площадку.

 Только после посадки они осознали истинное значение открытой ими
планеты.
 Чаунс был ошеломлен. Животная жизнь встречается значительно реже
растительной, а проблески разума еще более редки. А здесь, за полмили
от места посадки, стояла группа низеньких, крытых соломой хижин, явно
созданных обладателями первобытного разума.
 - Осторожно, - испуганно сказал Смит.
 - Мне не кажется, что нам угрожает опасность, - ответил Чаунс.
Твердой поступью он шагнул на поверхность планеты, Смит последовал за
ним.
 - Просто великолепно. Еще никто не сообщал о чем-либо лучшем,
нежели пещеры или сплетенные на ветках гнезда.
 - Надеюсь, они не опасны.
 - Для этого здесь слишком мирно. Чувствуешь, какой ароматный
воздух?
 Местность, понижаясь к месту их посадки до самого горизонта за
исключением той стороны, где ровную линию нарушала низкая цепь холмов,
была успокаивающе бледно-розового цвета, нарушаемого пятнами зелени
хлорофиллоносов. На последней четверти мили розовый цвет распадался на
отдельные цветы, хрупкие и ароматные. И только в непосредственной
близости от хижин земля казалась янтарной от чего-то, выглядевшего,
как созревшие злаки.
 Появившиеся из хижин существа с робким доверием направились к
кораблю. У них было по четыре ноги и покатые тела, достигающие в
загривке трех футов. На загривках прочно сидели головы с выпуклыми
глазами (Чаунс насчитал шесть), расположенными по кругу и способными
на независимые друг от друга движения. Чаунс подумал, что это
обусловлено неподвижностью их голов.
 У каждого существа был раздвоенный на конце хвост, образующий две
сильные фибриллы, которые были высоко подняты. Они быстро вибрировали,
и из-за этого казались туманными и расплывающимися.
 - Идем, - позвал Чаунс. - Они не причинят нам вреда, я уверен в
этом.
 Существа на некотором расстоянии окружили людей. Их хвосты
издавали модулированные, жужжащие звуки.
 - Таким способом они могут переговариваться, - предположил Чаунс.
- И мне они кажутся явными вегетарианцами. - Он показал в сторону
хижин, где на корточках сидело маленькое существо, собирая хвостом и
засовывая в рот янтарные злаки. При этом существо выплевывало шелуху,
как человек, сосущий китайские вишни и выплевывающий косточки.
 - Люди едят латук, - возразил Смит, - но это еще ничего не
доказывает.
 Появились новые существа, потолкались около людей и исчезли в
розовом и зеленом.
 - Вегетарианцы, - твердо сказал Чаунс. - Посмотри, каким способом
они обрабатывают свои поля.
 Злаки состояли из пучка нежно розовых побегов у самой почвы. Из
центра пучка рос волосатый ствол, покрытый с интервалами в два дюйма
мясистыми с прожилками почками, которые почти что пульсировали от
пронизывающей их жизненной энергии. Ствол завершался бледно-розовыми
цветами, которые, если бы не цвет, выглядели совершенно по-земному.
 Растения стояли геометрически правильными рядами. Земля возле
каждого была тщательно разрыхлена и посыпана порошком, который вряд ли
мог быть чем-то иным, кроме удобрения. Узкие дорожки, рассчитанные
только на одно существо, перекрещивали поля, и каждая дорожка была
окаймлена канавками, очевидно, для стока воды.
 Существа разбрелись по полям и принялись за работу. Только
несколько из них остались с людьми.
 Чаунс кивнул:
 - Они хорошие фермеры.
 - Неплохие, - согласился Смит. Он подошел к ближайшему растению и
протянул руку к цветку, но в шести дюймах от него рука замерла, потому
что звуки от вибрации хвостов стали пронзительными, а одно существо
даже коснулось его. Прикосновение было слабым, но решительным, а хвост
оказался между Смитом и растением.
 От неожиданности Смит упал на спину.
 - Что, во имя космоса...
 Он потянулся за бластером, но Чаунс остановил его:
 - Для волнения нет причин, полегче, приятель.
 Возле людей собралось уже с полдюжины существ, смиренно и кротко
протягивая им стебли злаков, пользуясь для этого хвостами и
подталкивая их к людям мордами.
 - Они довольно дружелюбны, - заметил Чаунс. - Может, рвать цветы
против их обычаев. Скорее всего, с растениями они обращаются согласно
строгим правилам. У любой цивилизации, имеющей сельское хозяйство,
есть свои обряды плодородия, и господь ведает, что они в себя
включают. Правила выращивания растений должны быть строгими, иначе у
них не было бы таких аккуратных ровных рядов... Великий Космос, что
это?
 Снова раздалось жужжание хвостов, и все существа рядом с людьми
упали на спины. Из самой большой хижины, стоящей в центре группы
домишек, вышло еще одно существо.
 - Наверное, это вождь, - пробормотал Чаунс.
 Вождь медленно выступал, высоко подняв хвост, и в каждом его
фибрилле было что-то маленькое и черное. Когда он приблизился к людям
на расстояние пяти футов, хвост наклонился вперед.
 - Он подает его нам, - в изумлении сказал Смит. - Чаунс, ради
бога, взгляни, что в нем.
 Чаунс нетерпеливо присмотрелся и задохнулся от неожиданности.
 - Это гиперпространственные прицелы Гамова. Приборы стоимостью в
десять тысяч долларов.

 Через час Смит вышел из корабля. Еще с трапа он закричал в
крайнем возбуждении:
 - Они действуют, они настоящие. Мы богачи!
 - Я проверил их хижины, но больше не нашел ничего интересного, -
отозвался Чаунс.
 - Но не может же их быть только две. Господи, это такое же верное
дело, как полные руки наличных.
 Но Чаунс стоял подбоченясь и выглядел довольно сердитым. Трое
хвостатых существ ходили за ним по пятам из хижины к хижину, ни во что
не вмешиваясь, но оставаясь все время между ним и геометрически
правильными рядами бледно-розовых цветущих растений. И сейчас они
продолжали смотреть на него во все множество глаз.
 - Это самая последняя модель, - продолжал Смит, показывая надпись
на приборе: "Модель Х-20, производство Гамова, Варшава, Европейский
центр".
 Чаунс посмотрел и нетерпеливо сказал:
 - Меня интересует, где их можно найти еще. Я знаю, что они есть
еще где-то здесь, и хочу их заполучить. - На его щеках выступил
румянец, дыхание участилось.
 Солнце садилось, и температура упала ниже приятной. Смит два раза
чихнул, за ним чихнул и Чаунс.
 - Мы можем подцепить пневмонию. - Смит швыркнул носом.
 - Я заставлю понять их, - упрямо сказал Чаунс. Поспешно
расправившись с банкой свиного фарша и кружкой кофе, он готов был
сделать еще одну попытку.
 Он высоко поднял прицел.
 - Еще, - сказал он туземцам, - еще, - делая при этом округлые
движения руками. Он показал сначала на один прицел, потом на второй,
затем изобразил воображаемый ряд добавочных прицелов перед ним. - Еще.
 Когда солнце совсем скрылось за горизонтом, со всех концов поля
послышалось громкое жужжание. Каждое существо, находящееся на поле,
опустив голову, подняло хвост и изо всех сил вибрировало им в
наступающих сумерках.
 - Великий Космос, - встревоженно пробормотал Смит. - Эй,
погляди-ка на цветы. - И снова чихнул.
 Бледно-розовые цветы, закрываясь, съеживались на глазах.
 Чаунс крикнул, перекрывая жужжание:
 - Возможно, это реакция на заход солнца. Ты же знаешь, что многие
цветы на ночь закрываются. Шум может быть религиозным сопровождением
этого события.
 Легкий хлопок хвоста по запястью привлек внимание Чаунса. Кончик
хвоста ближайшего к нему существа был поднят к небу, указывая на
светящуюся точку низко над горизонтом. Хвост махнул в сторону прицела,
затем вновь указал на звезду.
 - Конечно... внутренняя планета, - возбужденно сказал Чаунс, - на
ней другие обитатели. Они, должно быть, прилетели оттуда. - Затем,
вспомнив кое о чем, он внезапно закричал: - Эй, Смит, гиператомные
двигатели все еще не починены!
 Смит выглядел потрясенным, потому что тоже забыл об этом. Затем
пробормотал:
 - Ты хочешь сказать... Но они в порядке.
 - Ты наладил их?
 - Я к ним даже не притрагивался. Но когда я стал проверять
прицелы, то использовал гиператомные, и они работали. Я даже не
обратил на это внимания, совсем забыл, что они были неисправны. Во
всяком случае, они действуют.
 - Тогда идем, - немедленно сказал Чаунс. Он даже не вспомнил об
отдыхе.

 Во время шестичасового полета никто не смог спать. Они провели
все это время за пультом управления, охваченные почти наркотической
страстью. Как и в первый раз, они выбрали обнаженный участок почвы и
приземлились.
 Планета была теплее первой. Климат напоминал тропическую жару.
Неподалеку спокойно текла широкая, мутная река. Ближний берег,
покрытый затвердевшим илом, был усеян широкими отверстиями.
 Они вышли наружу, и Смит хрипло вскрикнул:
 - Гляди-ка, Чаунс!
 Чаунс сбросил с плеча его руку и сказал:
 - Будь я проклят, если это не те же растения!
 Они не ошиблись: бледно-розовые цветы, стебли с жилистыми почками
и внизу почки побегов. Растения стояли такими же геометрически
правильными рядами, заботливо высаженные и удобренные, окруженные
ирригационными канавками.
 - Мы часом не ошиблись и не вернулись... - протянул Смит.
 - Посмотри на солнце, оно в два раза больше. И взгляни-ка туда...
 Из ближайших нор на берегу появились гладко-коричневые существа,
лишенные членов. Они были около фута в диаметре и десять в длину. Оба
конца одинаково бесформенные и тупые. По бокам тянулись выпуклости.
Как по сигналу, эти выпуклости выросли в жирные пузыри, разделившиеся
надвое, и образовали безгубые зияющие рты, открывающиеся и
закрывающиеся с шумом, напоминающим стук сухих палочек.
 Затем, как это случилось и на первой планете, после того, как
первое любопытство было удовлетворено и страхи улеглись, большая часть
существ поползла к заботливо обрабатываемому полю растений.
 Смит чихнул, закрываясь рукавом куртки, с которой облачком
поднялась мелкая пыль.
 С изумлением посмотрев на нее, он похлопал себя и сказал:
 - Проклятие, я весь пропылился. - Пыль поднялась с него, как
бледно-розовый туман. - Ты тоже, - прибавил он, отряхивав Чаунса.
 Оба стали чихать.
 - Думаю, мы набрались этой пыли на той планете.
 - Мы можем подхватить аллергию.
 - Это неважно. - Чаунс поднял один из прицелов и крикнул
змеевидным существам: - У вас есть такие?
 Какое-то время не было слышно ничего, кроме плеска воды. Потом
несколько змеевидных существ скользнули в реку и вернулись с
серебристыми кусками водорослей.
 Затем одно из существ, несколько длиннее остальных, подползло к
ним, приподняло один конец на несколько дюймов и стало водить им из
стороны в сторону. Одна из выпуклостей распухла, затем раскололась с
отчетливым хлопком. В образовавшихся половинках лежали два прицела,
точные копии двух первых.
 - Господь небесный, разве они не красавцы? - исступленно
воскликнул Чаунс.
 Поспешно шагнув вперед, он протянул к прицелам руки. Державшая их
опухоль утончилась и вытянулась, образуя подобие щупалец, которые
протянулись к нему.
 Чаунс рассмеялся. Это были настоящие прицелы Гамова, точные копии
двух первых. Он стал вертеть их в руках.
 До него как сквозь туман донесся крик Смита:
 - Ты что, не слышишь меня? Чаунс, будь ты проклят, послушай!
 - Что? - сказал Чаунс, смутно сознавая, что Смит кричит ему уже
около минуты.
 - Посмотри на цветы.
 Цветы закрывались, как и на первой планете. Вдоль их рядов стояли
змеевидные существа, поднявшись на одном из концов и раскачиваясь в
странном, ломаном ритме. Над бледно-розовыми цветами были видны только
их верхние тупые концы.
 - Ты говорил, что они закрываются с приходом ночи. А сейчас ясный
день, - напомнил Смит.
 Чаунс пожал плечами.
 - Разные планеты, разные растения. Пошли дальше. Здесь мы
получили два прицела, но их должно быть больше.
 - Чаунс, давай полетим домой. - Смит крепко расставил ноги и
схватил Чаунса за шиворот.
 Чаунс с негодованием повернулся к нему.
 - Что ты делаешь?
 - Я ударю тебя, если ты сейчас же не вернешься со мной на
корабль.
 Секунду Чаунс стоил неподвижно, затем его бешенство угасло, и им
овладела слабость.
 - Олл райт.

 Они были на полпути из звездного скопления, когда Смит заговорил:
 - Как ты?
 Чаунс сел на койке и взъерошил волосы.
 - Кажется, нормально. Снова в своем уме. Сколько я спал?
 - Двенадцать часов.
 - А ты?
 - Я подремал. - Смит нарочито повернулся к приборам и что-то
слегка подрегулировал. Затем быстро спросил: - Ты понимаешь, что
произошло на этих планетах?
 - А ты? - медленно спросил Чаунс.
 - Предполагаю.
 - Вот как? Могу я узнать, что именно?
 - На обеих планетах одни и те же растения. Ты согласен с этим?
 - Да, конечно.
 - Они как-то переселились с одной планеты на другую. На обеих они
растут отлично, но случайно - я полагаю, случайно - произошло
перекрестное опыление и два вида смешались. Такое довольно часто
случается и на Земле.
 - Перекрестное опыление придало им силу? Так?
 - Да, и именно мы это устроили. Мы сели на одну планету и были
покрыты пыльцой. Помнишь, как закрылись цветы? Это могло произойти
только после того, как они выпустили пыльцу. И это было то, что
заставило нас чихать. Потом мы высадились на другую планету и
стряхнули пыльцу с одежды. Тем самым мы положили начало новому
гибридному виду. Мы были всего лишь парой двуногих пчел, Чаунс,
выполнивших свой долг по отношению к цветам.
 Чаунс напряженно улыбнулся.
 - Дьявол, не в том дело. Разве ты не видишь опасность? Не
понимаешь, почему нам нужно скорее вернуться домой?
 - Почему?
 - Потому что организмы не приспосабливаются к тому, чего нет. Эти
растения определенно приспособлены к межпланетному опылению. Мы даже
получили плату за свою пчелиную работу. Не нектаром, конечно, но
прицелами Гамова.
 - Ну?
 - Ну, не было бы никакого межпланетного опыления, если бы кто-то
или что-то не совершал этого. В этот раз ее выполнили мы, но мы были
первыми человеческими существами в этом скоплении. Значит, до этого
другие негуманоиды выполняли эту работу. Может быть, те самые, что в
первый раз пересадили цветы на другую планету. Это означает, что
где-то в скоплении есть разумная раса, достаточно развитая для
космических путешествий. И Земля должна узнать об этом.
 Чаунс медленно покачал головой.
 Смит нахмурился.
 - Ты находишь в моих рассуждениях изъяны?
 С несчастным видом Чаунс опустил голову на руки.
 - Разреши тебе сказать, что ты почти во всем ошибся.
 - Почему? - гневно спросил Смит.
 - Твоя теория перекрестного опыления хороша, но ты не принял во
внимание некоторые пункты. Когда мы появились в этой звездной системе,
наш гиператомный двигатель вышел из строя, а автоматический контроль
не мог найти ни причину поломки, ни пути ее устранения. После
приземления мы не приложили ни малейшего усилия, чтобы исправить
поломку. Фактически, мы забыли об этом. Когда позднее двигатели
включились, ты обнаружил, что они в полном порядке, но это не
произвело на тебя никакого впечатления, и ты упомянул об этом только
через несколько часов.
 Возьмем во внимание кое-что еще: как удобно мы выбрали посадочные
площадки на этих двух планетах - как раз возле поселений. Это что,
слепая удача? А наша невероятная уверенность в доброжелательности
существ? Мы даже не позаботились пронести анализ атмосферы, прежде чем
подвергнуться ее воздействию.
 А о чем мы вообще побеспокоились? Разве что я по-настоящему
обезумел от прицелов Гамова. Почему? Да, они ценные, но уж не
настолько... и я обычно летаю не в погоне за легкой добычей.
 Во время его речи Смит встревоженно молчал. Теперь он сказал:
 - Не понимаю, какую роль может играть любое из этих дополнений.
 - Оторвись на секунду от своих выводов, и ты поймешь. Разве тебе
не ясно, что мы находились под чьим-то мысленным воздействием?
 Рот Смита раскрылся. Он замер на полпути между осмеянием и
сомнением.
 - Ты опять упираешь на телепатию?
 - Да, факты есть факты. Я уже говорил тебе, что мои предчувствия
могут быть основаны на рудиментарной телепатии.
 - Это тоже факт? Несколько дней назад ты так не думал.
 - Я думаю так теперь. Слушай, я лучший приемник, чем ты, и был
под более сильным воздействием. Теперь мне это ясно... я настаиваю на
этом, потому что принял больше, чем ты. Понятно?
 - Нет, - резко ответил Смит.
 - Тогда слушай дальше. Ты сам сказал, что прицелы Гамова явились
нектаром, который подкупил нас стать опылителями. Ты сам сказал это.
 - Верно.
 - Ну, тогда откуда они взялись? Прицелы - продукция Земли. Мы
даже прочитали на них название фабрики и модели, буква в букву. Если в
скоплении были нечеловеческие существа, то откуда же взялись прицелы?
Там нам это не казалось странным, а тебя, кажется, не волнует и
теперь.
 - Ну...
 - Что ты сделал с прицелами после того, как мы вернулись на
корабль, Смит? Ты забрал их у меня, я точно помню это.
 - Я положил их в сейф.
 - Ты доставал их с тех пор?
 - Нет.
 - А я?
 - Нет, насколько я знаю.
 - Даю тебе слово, что я их не трогал. Тогда почему бы нам не
открыть сейф?
 Смит медленно подошел к сейфу. Ключом к нему служили их отпечатки
пальцев. Не глядя, он пошарил внутри. Выражение его лица изменилось,
когда он с коротким вскриком выгреб содержимое сейфа наружу.
 Он держал четыре камня разного цвета, представлявших собой грубые
прямоугольники.
 - Они использовали наши собственные эмоции, чтобы управлять нами,
- тихо сказал Чаунс, словно вбивая слова в упрямый лоб напарника. -
Они заставили нас вообразить, что гиператомные двигатели не в порядке,
для того чтобы мы приземлились на одной из планет. После приземления
они заставили нас думать, что в наших руках ценные приборы, и мы
должны лететь за ними на вторую планету.
 - Кто они? - простонал Смит. - Хвостатые или змеи? Или и те и
другие.
 - Ни те, ни другие, - сказал Чаунс. - Это растения.
 - Растения? Цветы?
 - Точно. Мы видели, как два различных вида существ заботятся об
одном и том же виде растений. Являясь сами животными, мы, естественно,
предположили, что хозяева здесь животные. Но почему мы предположили
это? Это растения, о которых заботятся.
 - На Земле тоже выращивают растения, Чаунс.
 - Но мы их едим.
 - Может, эти существа тоже едят свои растения.
 - Разреши мне сказать, что их не едят. Они управляли нами
достаточно хорошо. Вспомни, как внимательно я искал голую землю для
приземления.
 - Я не испытывал такой потребности.
 - Ты не был под контролем, они не беспокоились о тебе. Затем,
вспомни, что мы не замечали пыльцы, хотя были покрыты ею... не
замечали до тех пор, пока не высадились на второй планете. Потом мы по
приказу стряхнули ее с себя.
 - Никогда не слышал ничего настолько невозможного!
 - Почему невозможного? Мы не связываем разум с растениями, потому
что у растений нет нервной системы. Но у этих растений она должна
быть. Вспомни жилистые почки на стеблях. И еще, растения не могут
свободно двигаться. Но если они развили телепатические способности, то
не нуждаются в свободе передвижения, так как могут управлять
передвигающимися животными. Они получают заботу, удобрения, ирригацию,
опыление и так далее. Животные заботятся о них, преданно посвящая себя
этому делу, и счастливы, потому что растения дают им чувство счастья.
 - Мне будет тебя жаль, - уныло сказал Смит, - если ты попробуешь,
рассказать эту историю на Земле.
 - У меня нет на этот счет никаких иллюзий, - пробормотал Чаунс, -
однако... Что я могу сделать, так это попытаться предупредить Землю.
Ты же видел, что они делают с животными.
 - Если слушать тебя, то они делают из них рабов.
 - Хуже. Либо обладатели хвостов, либо змеи, либо те и другие
когда-то были достаточно цивилизованны, чтобы развить космические
путешествия. В противном случае растения не росли бы сразу на двух
планетах. Но, скорее всего, путем мутаций у растений развилось чувство
телепатии, что и привело цивилизацию животных к концу. Животные на
атомной стадии развития опасны. Тогда их заставили все забыть и
превратиться в то, что мы видели сейчас. Проклятие, Смит, эти растения
- самые опасные существа во Вселенной! Земля должна узнать о них,
потому что в один прекрасный день земляне могут вторгнуться в эту
систему.
 Смит рассмеялся.
 - Знаешь, ты совершенно не в своем уме. Если растения держали нас
под контролем, то почему они позволили нам убраться оттуда, чтобы
предупредить остальных?
 Чаунс помолчал.
 - Не знаю.
 Потом он с силой почесал голову. Почему им позволили уйти? И
кроме того, почему он чувствует настоятельную необходимость
предупредить Землю о тех, с кем земляне не встретятся, возможно, еще
тысячелетия?
 Он напряженно размышлял и появились кое-какие проблески. Какая-то
мысль вертелась в голове, но ускользнула. На секунду он отчаянно
подумал, что эта мысль была _устранена_, но затем это чувство также
исчезло. Он только знал, что корабль должен идти к Земле на полной
скорости, нужно спешить.

 Итак, после бесчисленных лет ожидания возникли надлежащие
обстоятельства. Протоспоры двух планетных видов материнского растения
встретились и смешались, спрятались в одежде, волосах и корабле новых
животных. Почти одновременно сформировались гибридные споры. Только
они имели способность и потенцию адаптироваться на новой планете.
 Теперь споры спокойно ждали на корабле, который с помощью
последнего импульса материнского растения спешил в новый, зрелый мир,
где свободно передвигающиеся животные возьмут на себя заботу об их
потребностях.
 Споры ждали с терпением растений (всепреодолевающим терпением
растений, о котором животные понятия не имеют) прибытия в новый мир -
каждая, в своем маленьком роде, исследователь...



Рассказы, вошедшие в эту книгу, далеко не все включались в какие-либо антологии. Я их и отбирал по этому принципу, как, в частности, настаивало издательство «Дабл-дэй». Однако «По-своему исследователь» дважды публиковался в сборниках — его брали Джудит Меррил в 1957 году и Вик Гидалия в 1973-м.
Но ведь это не так уж и много. Некоторые мои рассказы публиковались снова и снова. Мой рассказец «Как им было весело» перепечатывался по меньшей мере сорок два раза со времени своего выхода в свет в 1951 году, а сейчас готовится к печати в еще восьми местах. Причем возможно, что он публиковался и чаще, хотя в моей библиотеке он фигурирует только в сорока двух изданиях. Если хотите, можете прочесть его в книге «На Земле достаточно места» («Дабл-дэй»,1957). Это издание входит в число сорока двух.

===============


Айзек АЗИМОВ

 КАК ИМ БЫЛО ВЕСЕЛО



 Марджи тогда даже записала об этом в свой дневник. На странице с
заголовком "17 мая 2157 года" она написала: "Сегодня Томми нашел самую
настоящую книгу!"
 Это была очень старая книга. Как-то дедушка рассказал Марджи, что,
когда он был маленьким, его дедушка говорил ему, будто было время, когда
все рассказы и повести печатались на бумаге.
 Они переворачивали желтые хрупкие страницы, и было ужасно забавно
читать слова, которые стояли на месте, а не двигались, как им положено, -
ну, вы сами знаете, на экране. И потом, когда они переворачивали страницы
назад, там были те же самые слова, что и раньше, когда они читали в первый
раз.
 - Ну вот, - сказал Томми. - Сплошное расточительство.
 Книгу ведь, наверное, выбрасывали, когда прочитают. А на нашем
телеэкране прошло, должно быть, миллион книг, и пройдет еще столько же. Уж
экран-то я ни за что не выброшу.
 - Я тоже, - сказала Марджи. Ей было одиннадцать лет, и она видела
гораздо меньше телекниг, чем Томми. Ему было тринадцать.
 - Где ты ее нашел? - спросила она.
 - В нашем доме. - Он показал рукой, не поднимая глаз, потому что был
погружен в чтение. - На чердаке.
 - А про что она?
 - Про школу.
 - Про школу? - с презрением сказала Марджи. - А чего про нее
писать-то? Ненавижу школу.
 Марджи всегда ненавидела школу, а теперь ненавидела, как никогда.
Механический учитель давал ей по географии контрольную за контрольной, и
Марджи делала их все хуже и хуже, и тогда мама грустно покачала головой и
послала за Районным Инспектором.
 Это был маленький круглый человек с красным лицом и целым ящиком
инструментов с циферблатами и проволоками. Он улыбнулся Марджи и дал ей
яблоко, а затем разобрал учителя на части. Марджи надеялась, что он не
сумеет собрать его снова, но он сумел, и через час или около этого учитель
был готов, огромный, и черный, и гадкий, с большим экраном, на котором он
показывал все уроки и задавал вопросы. Экран был еще ничего. Больше всего
Марджи ненавидела щель, куда ей приходилось всовывать домашние задания и
контрольные работы. Она должна была писать их перфораторным кодом,
которому ее научили, еще когда ей было шесть лет, и механический учитель в
один миг высчитывал отметки.
 Закончив работу, Инспектор улыбнулся и погладил Марджи по голове. Он
сказал маме: "Девочка здесь ни при чем, миссис Джонс. Видимо, сектор
географии был несколько ускорен. Иногда это бывает. Я замедлил его до
нормального десятилетнего уровня. А общий показатель ее успехов вполне
удовлетворительный". И он снова погладил Марджи по голове.
 Марджи была разочарована. Она надеялась, что учителя заберут совсем.
Учителя Томми однажды забрали почти на целый месяц, потому что в нем
полностью выключился сектор истории.
 Вот почему она сказала Томми:
 - С какой стати кто-нибудь станет писать о школе?
 Томми с видом превосходства взглянул на нее.
 - Потому что это не такая школа, как у нас, дурочка. Это старая
школа, какая была сотни и сотни лет назад.
 Марджи почувствовала себя задетой.
 - Откуда мне знать, какие у них там были школы?..
 Некоторое время она читала через его плечо, затем сказала:
 - Ага, учитель у них был!
 - Конечно, был. Только это был не настоящий учитель. Это был человек.
 - Человек? Как же человек может быть учителем?
 - А что тут такого? Он просто рассказывал ребятам и девчонкам, давал
им домашние задания, спрашивал.
 - Человек бы с этим не справился.
 - Еще как бы справился. Мой отец знает не меньше, чем учитель.
 - Не может этого быть. Человек не может знать столько, сколько
учитель.
 - Спорим на что хочешь, он знает почти столько же. - Марджи не была
подготовлена к пререканиям на эту тему.
 - А мне бы не хотелось, чтобы у нас в доме жил чужой человек, -
заявила она.
 Томми покатился со смеху.
 - Ты же ничего не знаешь, Марджи! Учителя не жили в доме у ребят. У
них было специальное здание, и все ребята ходили туда.
 - И все ребята учили одно и то же?
 - Конечно, если они были одних лет.
 - А мама говорит, что учитель должен быть настроен на ум каждого
мальчика или девочки и что каждого ребенка нужно учить отдельно.
 - Значит, в те времена так не делалось. И если тебе это не нравится,
можешь не читать.
 - Я не говорю, что мне не нравится, - поспешно сказала Марджи. Ей
хотелось почитать об этих странных школах.
 Они не дочитали и до половины, когда мама Марджи позвала:
 - Марджи! Школа!
 Марджи оглянулась.
 - Еще немножко, мамочка.
 - Немедленно, - сказала миссис Джонс. - Томми, вероятно, тоже уже
пора.
 Марджи сказала, обращаясь к Томми:
 - Можно, после школы я еще немножко почитаю с тобой?
 - Там видно будет, - безразлично сказал Томми и ушел, посвистывая, с
пыльной старой книгой под мышкой.
 Марджи отправилась в школьную комнату. Школьная комната была рядом со
спальней, и механический учитель уже стоял на готове и ждал Марджи. Он
всегда стоял наготове в одно и то же время каждый день, кроме субботы и
воскресенья, потому что мама говорила, будто маленькие девочки учатся
лучше, если занимаются регулярно.
 Экран светился, и на нем появились слова: "Сегодня по арифметике мы
будем проходить сложение правильных дробей. Пожалуйста, опусти в щель
вчерашнее домашнее задание".
 Марджи со вздохом повиновалась. Она думала о старых школах, которые
были в те времена, когда дедушкин дедушка был маленьким мальчиком. Все
дети со всей округи кричали и смеялись на школьном дворе, вместе сидели в
классах, а в конце дня вместе отправлялись домой. Они все учили одно и то
же и могли помогать друг другу делать домашние задания и говорить о них.
 И учителя были людьми...
 Механический учитель писал на экране: "Когда мы складываем дроби 1/2
и 1/4 -..."
 Марджи думала о том, как, должно быть, дети любили тогда школу. Она
думала о том, как им было весело.

============




Айзек Азимов. Как рыбы в воде (Для птиц)

 1978 году некий французский журнал мод решил подгото вить выпуск для рынка США, и его американский редактор попросил меня написать рассказ, где фигурировал бы модельер.
На самом деле все, что я знаю о модельерах — да и вообще об одежде, — можно взять и засунуть между клавиш пишущей машинки, ничуть не затруднив им работу. Но сумму мне предложили весьма заманчивую, да и вообще это был вызов моим писательским способностям, поэтому в ноябре семьдесят восьмого я написал рассказ «Для птиц», получил обещанный гонорар и предвкушал уже чувство новизны, которое я испытаю, увидев свою фамилию в журнале мод.
Увы, меня ужасно разочаровали — по до сих пор неизвестной мне причине французские издатели отказались от своего намерения. (А если кто-то из вас, умники, сейчас сочинил некую теорию на этот счет, то хочу сообщить: редактор заверил меня, что мой рассказ не имел никакого отношения к принятому решению.)
Так или иначе, я направил рассказ Джорджу Скизерсу, и он был опубликован в майском номере журнала Азимова.



 Чарльз Модайн никогда не бывал в космосе, хотя дожил почти до сорока
лет и не жаловался на здоровье. Он видел космические поселения в
телепрограммах и читал о них в периодических изданиях, но не более того.
 Откровенно говоря, его не тянуло в космос. Он родился на Земле, и ему
хватало ее просторов. Если же ему требовалось сменить обстановку, он
отправлялся в море. Модайн был ярым поклонником парусного спорта.
 Поэтому он весьма неприязненно встретил сообщение о том, что для
выполнения работы, предложенной корпорацией "Спейс Стракчурес лимитед",
ему придется лететь в космос.
 - Послушайте, - говорил Модайн представителю корпорации, - я же не
космонавт. Я создаю модели одежды. Я ничего не смыслю в ракетах,
ускорениях, перегрузках, траекториях и всем остальном.
 - Мы это понимаем, - возразила Наоми Баранова, чья неловкая, осторожная
походка указывала на то, что она долгое время провела в космосе и совсем
отвыкла от постоянства силы тяжести. - Специальные знания вам и не
потребуются.
 Ее одежда, с раздражением отметил Модайн, годилась лишь для того, чтобы
прикрывать тело. С тем же успехом она могла воспользоваться куском
брезента.
 - Тогда ради чего я понадобился на космической станции?
 - Мы приглашаем вас как модельера. Нам необходима новая модель.
 - Одежды?
 - Нет, крыльев.
 Модайн задумался. У него был высокий бледный лоб, всегда краснеющий в
такие моменты. Так, во всяком случае, ему говорили. Но в этот раз, если
лоб и покраснел, то частично от досады.
 - Неужели я не могу выполнить ваше задание дома?
 Баранова упрямо покачала головой.
 - Мы хотим, чтобы вы поняли, в каком мы положении, мистер Модайн. Мы
обращались к инженерам и программистам, и они создали для нас, по их
словам, самые лучшие крылья. Они учли напряжения, площадь поверхности,
гибкость, маневренность, все, что только возможно, но не помогли нам. Мы
подумали, что, быть может, несколько оборок...
 - Оборок, мисс Баранова?
 - Нам нужно нечто непохожее на обычные инженерные решения. Что-либо
совсем неожиданное. Иначе космическим поселениям не выжить. Поэтому я
хочу, чтобы вы полетели к нам и оценили ситуацию на месте. Мы готовы
хорошо заплатить.
 Именно обещанная плата, включая приличный задаток, вне зависимости от
конечного результата решила дело. Модайн не был жаден до денег, но и не
мог назвать себя бессребреником. Кроме того, ему льстила столь высокая
оценка его мастерства.
 Путешествие оказалось не столь тяжелым, как он ожидал. Первые полеты в
космос сопровождались короткими периодами перегрузок с последующим долгим
пребыванием в тесных кабинах. Почему-то люди, всю жизнь проведшие на
Земле, полагали, что с тех пор ничего не изменилось. Но миновало целое
столетие, космические корабли стали просторнее, а гидравлические кресла
полностью компенсировали стартовые перегрузки.
 Модайн в это время изучил фотографии крыльев и просмотрел
голографический видеоролик о летающих людях.
 - По-моему, красиво, - сказал он.
 Наоми Баранова грустно улыбнулась.
 - Перед вами асы, спортсмены. Если б вы видели, как я, надев крылья,
пытаюсь выполнить разворот или какую-нибудь фигуру, то лопнули бы от
смеха. А я управляюсь с крыльями лучше многих.
 Они приближались к пятому Космическому Поселению. Официально его
нарекли "Хризолит", но все называли только Пятым.
 - Вам, возможно, казалось, что все обстоит иначе, но космические
поселения начисто лишены ореола романтики. В этом-то и беда. Пока
космическое поселение не дом, а лишь место работы. Поэтому очень трудно
убедить людей привезти сюда семью и обосноваться навсегда. Если они не
осознают, что их дом - здесь... - Баранова замолчала, не докончив фразы.
 В иллюминаторе маленький диск Пятого выглядел точно таким же, как
выглядел бы на экране телевизора на Земле. Умом Модайн понимал, что в
действительности Пятое гораздо больше, но его глаза и чувства оказались
неподготовленными к неумолимому нарастанию размеров поселения по мере
приближения к нему. Космический корабль и он сам, наоборот, становились
все меньше, и скоро они начали вращение вокруг гигантского сооружения из
стекла и алюминия.
 Долгое время Модайн не мог оторваться от иллюминатора, но в конце
концов заметил, что они все еще вращаются вокруг Пятого.
 - Разве мы не будем садиться?
 - Все не так просто, - ответила Баранова. - Пятое совершает один оборот
вокруг оси примерно за две минуты. Это делается для того, чтобы
центробежные силы прижимали все, что есть внутри, к стене и создавали
искусственную силу тяжести. Для посадки мы должны выравнять скорости. На
это требуется время.
 - Неужели Пятое должно так быстро вращаться?
 - Да, если мы хотим получить нормальную силу тяжести. В этом суть
проблемы. Было бы лучше, если б мы замедлили вращение с соответствующим
уменьшением силы тяжести до одной десятой от земной, а то и еще меньше, но
этого не позволяют физиологические особенности человеческого организма.
Люди не могут постоянно жить в условиях пониженной гравитации.
 Скорости космического корабля и Пятого выравнялись. Модайн ясно видел
изгиб наружного зеркала, следящего за Солнцем и освещающего внутреннее
пространство Поселения. Он нашел солнечную электростанцию, энергии которой
хватило не только для нужд Пятого, но и для передачи на Землю.
 Наконец они опустились на один из полюсов сферы и оказались в Пятом
Космическом Поселении.
 Модайн провел на Пятом целый день, устал, но, к своему удивлению,
пришел к выводу, что ему тут нравится. Они сидели на лужке, широкой
полоске травы. Над головой висели облака, солнечный свет заливал
Поселение, хотя самого Солнца не было видно, дул ветерок, неподалеку
журчал ручей.
 Как-то не верилось, что он находится в сфере, плавающей в космосе на
орбите Луны и совершающей полный оборот вокруг Земли за один месяц.
 - Это целый мир, - сказал он.
 - Вам так кажется, потому что вы новичок, - ответила Баранова. -
Побудьте здесь подольше, и вам станет знаком каждый уголок. Все
повторяется.
 - Если вы живете в каком-либо городе на Земле, там тоже все
повторяется.
 - Разумеется. Но на Земле можно путешествовать. Даже те, кто рождается
и умирает в одном городе, знают, что могут собраться и уехать в любой
момент. У нас такое невозможно. Это... нехорошо, но не самое плохое.
 - Зато у вас нет многих недостатков, свойственных Земле, - возразил
Модайн. - К примеру, погодных катаклизмов.
 - Погода у нас, мистер Модайн, как в райском саду, но постепенно людям
это приедается. Позвольте мне кое-что вам показать. У меня тут мяч. Вы
сможете подбросить его вверх, прямо над собой, и поймать?
 Модайн улыбнулся.
 - Вы это серьезно?
 - Конечно. Пожалуйста, попробуйте.
 - Я не спортсмен, но думаю, что смогу бросить мяч. И даже поймать,
когда он упадет.
 Он подбросил мяч вверх. Но тот полетел не по прямой, а по параболе.
Модайн пошел вслед за мячом, потом побежал, но так и не догнал.
 - Вы бросили мяч не вверх, мистер Модайн, - заметила Баранова.
 - Нет, вверх, - запротестовал запыхавшийся Модайн.
 - Только по земным меркам, - улыбнулась Баранова. - Дело в том, что у
нас велико влияние силы Кориолиса. На внутренней поверхности Пятого мы
довольно быстро движемся по кругу с центром на оси поселения. Если вы
бросаете мяч прямо над собой, он тем самым приближается к оси, то есть
оказывается на меньшем диаметре, где меньше скорость вращения. Но мяч
сохраняет скорость, которую имел на внутренней поверхности Пятого, поэтому
он улетает вперед. Если вы хотите поймать мяч, его надо бросать вверх и
назад. Тогда он полетит по петле и вернется назад, как бумеранг.
Траектории движения брошенных тел на Пятом и на Земле различны.
 - Но к этому привыкаешь, не так ли? - задумчиво спросил Модайн.
 - Не совсем. Мы живем в экваториальном поясе нашей маленькой сферы.
Здесь скорость вращения наибольшая и сила тяжести практически
соответствует земной. При удалении от экватора гравитационный эффект резко
снижается. Нам часто приходится подниматься к полюсам, и действие силы
Кориолиса нельзя не учитывать. У нас есть спиральные монорельсовые дороги,
ведущие к полюсам и от них. При движении по такой дороге чувствуешь, что
тебя постоянно заваливает в одну сторону. Требуется немало времени, чтобы
приспособиться к этому, а некоторым это так и не удается. А в итоге никто
не хочет тут жить.
 - Неужели с этой силой ничего нельзя поделать?
 - Если вращение замедлится, уменьшится и сила Кориолиса, но
соответственно снизится и сила тяжести, а допустить этого мы не можем.
 - Выходит, вы не можете жить как с силой Кориолиса, так и без нее.
 - Тут есть одна тонкость. Мы можем пойти на уменьшение силы тяжести,
если будем заниматься физическими упражнениями, причем заниматься каждый
день и довольно подолгу. Поэтому эти упражнения должны стать развлечением.
Человека не заставить заниматься физической подготовкой, если занятия эти
скучны и утомительны. Раньше мы думали, что наилучшим решением станут
полеты на крыльях. В околополюсных регионах сила тяжести очень мала, люди
там почти ничего не весят. Они могут подняться в воздух, лишь взмахнув
руками. А если крылья складывать и расправлять в нужном ритме, люди могут
летать, как птицы.
 - И такие полеты дают достаточную физическую нагрузку?
 - О да. Уверяю вас, полет в воздухе - тяжелый труд. Когда вы парите,
мышцы рук и плеч, возможно, и не нагружены, но они включаются в работу при
любом маневре. Регулярные полеты позволяют поддерживать мышечный тонус и
содержание кальция в костях. Но мы не можем этого добиться.
 - Я почему-то думал, что людям нравится летать.
 Баранова усмехнулась.
 - Они бы и летали, если б это было легко. Беда в том, что полеты
требуют очень точной координации. Малейшие ошибки приводят к резкому
изменению высоты полета, неизбежно сопровождаемому тошнотой. Некоторым
удается летать так грациозно, как показано на видеоролике, но очень и
очень немногим.
 - Птицы же не страдают морской болезнью.
 - Птицы летают при земной силе тяжести. Люди на Пятом - совсем в иных
условиях.
 Модайн, нахмурившись, задумался.
 - Не могу обещать, что вы будете хорошо спать, - сказала Баранова. - В
космических поселениях первые несколько ночей люди не могут заснуть. Но вы
постарайтесь, а утром мы поедем в зону полетов.
 Теперь Модайн понял, что имела в виду Баранова, говоря о неприятном
воздействии силы Кориолиса. Маленький монорельсовый вагончик при движении
к полюсу, казалось, постоянно заваливался вправо вместе с пассажирами.
Модайн вцепился в ручки кресла так, что побелели костяшки пальцев.
 - Извините, - в голосе Барановой слышалось сочувствие. - Если бы мы
ехали медленнее, вы бы ничего не почувствовали, но мы и так задерживаем
транспортный поток.
 - Вы к этому привыкли? - простонал Модайн.
 - Не совсем.
 К радости Модайна, в конце концов они остановились, но тут его
подстерегали новые неожиданности. Пришлось приспосабливаться к тому, что
его вес упал чуть ли не до нуля. Каждый раз, пытаясь шагнуть, он падал, а
падая, его тело медленно плыло вперед или назад. Взмахи руками лишь
усугубляли незавидное положение Модайна.
 Баранова не спешила к нему на помощь, но затем поймала за руку и
притянула к себе.
 - Кое-кому это нравится, - сказала она.
 - Мне нет, - жалобно промямлил Модайн.
 - Как и большинству. Пожалуйста, вставьте ноги в эти стремена и не
делайте резких движений.
 В небе летало пятеро.
 - Эти пять летают здесь почти каждый день, - пояснила Баранова. -
Другие пробуют время от времени. На обоих полюсах и вдоль оси сферы могли
бы одновременно летать пять тысяч человек. То есть нам хватает места,
чтобы каждый из тридцати тысяч жителей Пятого ежедневно занимался
физической подготовкой. Что нам делать?
 Модайн поднял руку, и его тело качнулось назад.
 - Эти люди научились летать. Они же родились не птицами. Разве другие
не могут научиться тому же?
 - У них врожденная координация.
 - Чем я могу вам помочь? Я - модельер. Я могу дать людям одежду, но не
одарить их врожденной координацией.
 - Ее отсутствие не означает, что человек не может летать. Но ему
придется вложить больше труда, дольше тренироваться. Нельзя ли сделать эти
занятия более... модными? Не могли бы вы создать костюм для полетов,
предложить рекламную кампанию, которая вытащит людей в небо. Если бы мы
добились регулярных занятий, то могли бы замедлить вращение Пятого,
ослабить влияние силы Кориолиса, превратить Поселение в наш дом.
 - Вы ждете от меня чуда. Не могли бы они подлететь поближе?
 Баранова взмахнула рукой, и одна из птиц, заметив этот жест,
устремилась к ним по плавной дуге. Это была молодая женщина. Улыбаясь, она
повисла в десяти футах над ними, кончики ее крыльев чуть подрагивали.
 - Привет, - поздоровалась она. - Что-нибудь случилось?
 - Ничего, - ответила Баранова. - Мой друг хочет посмотреть, как вы
управляетесь с крыльями. Покажите ему, как они работают.
 Женщина вновь улыбнулась и, изогнув сначала одно крыло, а затем другое,
медленно перекувырнулась. Затем застыла на месте, отбросив крылья назад,
поднялась вверх, крылья едва шевелились, ноги висели свободно. Но вот
движение крыльев убыстрилось, женщина унеслась в небо.
 - Похоже на балет, - помолчав, сказал Модайн, - но крылья уродливы.
 - Правда? Вы в этом уверены?
 - Абсолютно. Они похожи на крылья летучей мыши. Можно представить,
какие они вызывают ассоциации.
 - Скажите, что нам делать? Может, покрыть их перышками? Это поможет
привлечь людей к полетам?
 - Нет, - после короткого раздумья ответил Модайн. - Возможно, нам
удастся облегчить сам полет.
 Он вытащил ноги из стремян, оттолкнулся и всплыл в воздух. Шевеля
руками и ногами, он лишь качался во все стороны. До стремян он добрался
лишь с помощью Барановой.
 - Вот что я вам скажу. Я нарисую костюм для полетов, а если кто-нибудь
поможет мне изготовить его по моим эскизам, попробую полетать. Раньше я
никогда этого не делал. Вы сами видели, без посторонней помощи я не могу
даже опуститься на землю. Ну, если я полечу в моем костюме, это будет по
силам каждому.
 - Хочется верить, что вы окажетесь правы. - В голосе Барановой
скептицизм смешивался с надеждой.
 К концу недели на Пятом Космическом Поселении Модайн уже чувствовал
себя как дома. В экваториальном регионе, с нормальной силой тяжести и
весьма малой силой Кориолиса, он вообще не ощущал никаких отличий от
Земли.
 - Я не хочу, чтобы за моим первым полетом наблюдало много народу, -
сказал он. - Возможно, все окажется не так легко, как я рассчитываю, и
сразу отпугнет людей. Но пригласите кого-нибудь из должностных лиц
Поселения. На случай, что полет удастся.
 - Я думаю, что первый эксперимент лучше проводить без зрителей, -
возразила Баранова. - Неудача, какой бы веской ни была причина...
 - Но успех будет очень впечатляющим.
 - А каковы шансы на успех? Если откровенно?
 - Шансы велики, мисс Баранова. Поверьте мне. Все, что вы делали,
неправильно от начала и до конца. Вы летаете в воздухе как птицы, и это
трудно. По вашим собственным словам. Птицы на Земле летают в условиях
нормальной силы тяжести. Здесь же птицы летают в невесомости... поэтому
все должно быть по-другому...
 Температура воздуха, как всегда, была оптимальной. Так же, как и
влажность. И скорость ветра. Идеальные атмосферные условия. И тем не менее
Модайн весь вспотел от охватившей его тревоги. К тому же ему не хватало
воздуха. Атмосфера у полюсов была более разреженной, чем на экваторе,
ненамного, но достаточно для того, чтобы с трудом насыщать кислородом
кровь, бег которой ускоряло учащенно бьющееся сердце.


 В небе не было людей-птиц. Аудитория состояла из дюжины мужчин и
женщин. Координатор Пятого, руководители различных служб. Из знакомых -
только Баранова.
 В руке Модайн держал маленький микрофон и старался изгнать из голоса
дрожь.
 - Мы пытаемся летать в условиях невесомости, и ни птицы, ни летучие
мыши не могут служить нам хорошей моделью. Они летают при нормальной силе
тяжести. Иначе обстоит дело в море. В воде действие гравитации практически
не сказывается, так как она уравновешивается выталкивающей силой. И полеты
в водяной невесомости мы называем плаванием. На Пятом Космическом
Поселении, там, где сила тяжести близка к нулю, воздух предназначен для
плавания, а не для полетов. Мы должны имитировать движения дельфина, а не
орла.
 Произнося эти слова, Модайн оттолкнулся от земли, одетый в изящный,
скроенный из единого куска костюм, не облегающий тело, но и не висящий
мешком. Он тут же начал заваливаться набок, но, вытянув руку, открыл
баллончик со сжатым газом. Вдоль его позвоночника надулся изогнутый
плавник, на животе появился небольшой, также надувной киль.
 Падение прекратилось.
 - В условиях невесомости этого достаточно, чтобы стабилизировать
положение тела. Вы можете наклоняться и поворачиваться, не боясь потерять
ориентировку.
 Он вытянул вторую руку, и на его ногах, от колена, надулись ласты.
 - Вот вам и движитель. Руками махать не надо. Плавные движения
обеспечат любую скорость. А для поворотов и нырков достаточно изогнуть
корпус и шею, изменить положение рук и ног. По существу, будет
задействовано все тело, а изменение нагрузки будет плавным, без резких
скачков. Собственно, это даже лучше: в полете участвует каждая мышца, а
летать можно часами, не чувствуя усталости.
 Он уже двигался куда увереннее, грациознее... и быстрее. Вверх, вверх,
воздух со свистом обтекал Модайна, на мгновение его охватила паника. Он
испугался, что не сможет опуститься. Но инстинктивно подогнул колени к
животу и почувствовал, как поворачивается, снижая скорость.
 Издалека, сквозь гулкие удары сердца, до него донеслись аплодисменты.
 - Как вы увидели то, что оказалось недоступным нашим инженерам? -
восхищенно воскликнула Баранова.
 - Глядя на птиц и самолеты, инженеры приняли за аксиому, что крылья
необходимы, и лишь усовершенствовали их конструкцию. Это и есть работа
инженера. Модельер мыслит иначе. Он стремится охватить всю проблему в ее
неразрывной цельности. Я сразу заметил, что крылья не подходят к условиям
космического поселения. Так что вы оказались правы, обратившись ко мне.
 - Мы начнем выпускать эти дельфиньи костюмы, и наши люди потянутся в
небо. Я в этом уверена. А потом мы сможем уменьшить скорость вращения
Пятого.
 - Или совсем откажетесь от вращения, - заметил Модайн. - Подозреваю,
что скоро все захотят плавать, а не ходить пешком, - он засмеялся. -
Возможно, жители Пятого вообще откажутся ходить. Я вот хотел бы только
плавать.
 Получив чек с обещанной суммой, Модайн улыбнулся.
 - Крылья нужны только птицам.

==============


КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО
How It Happened
© 1978 by Isaac Asimov
Как это произошло
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997

Не все из задуманного у меня получается. В частности, в июне 1978 года я решил написать юмористическую историю мира, состоящую из серии забавных сцен, потому что сочинил, как мне казалось, очень смешную начальную сцену.
К сожалению, никаких иных сцен я сочинить не сумел, и от проекта пришлось отказаться. Ту, первую и единственную, я назвал «Как это произошло», предложил ее Джорджу Скизерсу, и она появилась в майском номере журнала Азимова.
Мой брат начал диктовать в своем излюбленном ораторском стиле — народы слушали его, затаив дыхание, когда он так говорил.

— В начале, ровно пятнадцать целых и две десятых миллиарда лет назад, произошел Большой взрыв, и Вселенная...

Я перестал писать.

— Пятнадцать миллиардов лет назад? — изумленно переспросил я брата.

— Совершенно точно, — уверенно заявил он, — на меня снизошло откровение.

— Я не ставлю под сомнение твои откровения, — сказал я. (Впрочем, лучше этого не делать. Он на три года меня моложе, но я не пытаюсь с ним спорить — как, впрочем, и все остальные. Слишком дорого это стоит.) — Ты что же, собираешься рассказать историю Сотворения, занявшую пятнадцать миллиардов лет?

— Я должен, — ответил мой брат. — Ведь на него потребовалось именно столько времени. У меня тут все запечатлено, — он постучал себя пальцем по лбу,
— а это высший авторитет.

Однако я уже отложил свое перо.

— А ты знаешь, сколько стоит папирус? —поинтересовался я.

— Что? — (Возможно, его и в самом деле посещали откровения, но я часто замечал, что такие мелочи, как цена папируса, никогда в них не фигурировали.)

— Предположим, ты сможешь описать события миллиона лет на одном папирусе, — продолжал я. — Отсюда следует, что тебе понадобится пятнадцать тысяч свитков. И все это время тебе придется говорить. Довольно быстро ты начнешь заикаться. А мне нужно будет все это записать — у меня просто отвалятся пальцы. Но даже если мы и купим столько папируса, у тебя хватит голоса, а у меня сил, кто будет в состоянии скопировать наш труд? Необходимо сделать по меньшей мере сотню копий, ведь без этого нам не получить никаких доходов.
Мой брат задумался.

— Выходит, мне лучше подсократить свою историю? — наконец спросил он.

— И очень существенно, — решительно ответил я, — если ты рассчитываешь, что твоя писанина будет пользоваться популярностью.

— Как насчет ста лет?

— Мне больше нравится шесть дней.

— Втиснуть Сотворение в шесть дней — невозможно! — с ужасом воскликнул он.

— На большее у нас нет папируса, — строго проговорил я. — Ну, согласен?

— Ладно, — вздохнул мой брат и принялся снова диктовать: — В начале... неужели я должен уложиться в шесть дней, Аарон?

— Шесть дней, Моисей, — твердо заявил я.

===============


 Айзек Азимов. Какое дело пчеле?
 Isaac Asimov. "Does a Bee Care?" (1957)
 Перевод И. Гуровой

 В далеком прошлом, в середине пятидесятых, когда некоторые из менее богатых научно-фантастических журналов (не то чтобы хоть какие-то из них были особенно богатыми) просили у меня рассказ, я обычно соглашался на гонорар, какой платили «Поразительные истории» и «Гэлэкси» за рассказы, писавшиеся специально для них. Платили они, вполне доверяя моему слову, что рассказ создавался именно для них, а не был извлечен со дна ящика. (Порой бывает очень сподручно слыть таким идиотом, что ты и сжульничать не сумеешь.)
Из чего, собственно, следует, что в тех случаях, когда редактор А отвергал мой рассказ, я считал своим долгом, сообщить об этом редактору Б, когда предлагал ему тот же рассказ. Во-первых, когда от твоего рассказа отказываются, естественно, возникает мысль вроде: «Ох ты! Значит, рассказ — редкостная дрянь!» И только честно дать следующему редактору возможность согласиться с таким мнением. Во-вторых, если следующий редактор рассказ все-таки возьмет, ему уже не требуется платить что-то сверх своего обычного гонорара. Это означало потерю десятка-другого долларов, зато мне было уютнее внутри своей сморщенной душонки.
Как бы то ни было, «Какое дело пчеле?» был написан в октябре 1956 года после того, как я обсудил идею с Робертом П. Миллзом из «Фэнтези энд Сайенс Фикшн», который стал главным редактором нового сестринского журнала «Венчер Сайенс Фикшн».
Видимо, исполнение обмануло его ожидания, потому что Миллз отверг рассказ, сочтя его недостойным как «Венчер», так и «F&SF». А потому я передал его журналу «Иф. Уорлд оф Сайенс Фикшн», упомянув про отказ, и получил за него не самый высокий гонорар. Рассказ появился в июньском номере за 1957 год.
Печальнее всего то, что я так и не понял, из-за чего его могли отвергнуть или взять, а также, кто из редакторов был прав — тот, кто отверг рассказ, или тот, кто его взял. Вот почему я не редактор и не собираюсь им становиться.
А впрочем, судите сами.




 Корабль возник как металлический скелет. Затем снаружи его
постепенно покрыла сверкающая кожа, а внутри расположились
жизнеобеспечивающие органы странных форм.
 Из всех, кто принимал участие в его создании (за одним
исключением), Торнтон Хаммер физически делал меньше остальных.
Возможно, именно поэтому он пользовался наибольшим уважением. Его
областью были математические формулы, проходившие основной линией на
чертежах, а те в свою очередь послужили основой объединения всяких
масс и различных форм энергии, которые воплотились в корабль.
 Теперь Хаммер угрюмо смотрел сквозь плотно сидевшие на носу очки.
Их стекла ловили свет флюоресцентных трубок наверху и отражали его
прожекторными лучами. Теодор Ленгел, инспектор отдела кадров
корпорации, оплачивающей постройку, встал рядом с ним и сказал, тыча
указательным пальцем:
 - Вон тот! Вон тот человек.
 Хаммер прищурился:
 - Вы говорите про Кейна?
 - В зеленом комбинезоне. С гаечным ключом.
 - Ну да, Кейн. Что вы имеете против него?
 - Я хочу узнать, чем он занимается. Он идиот! - У Ленгела было
круглое пухлое лицо, и его отвисшие щеки затряслись.
 Хаммер перевел на него взгляд. Каждый дюйм его сухопарой фигуры
дышал негодованием.
 - Вы его беспокоили?
 - Беспокоил?! Я с ним разговаривал. Это моя обязанность:
разговаривать с людьми, выяснять их точку зрения, получать информацию,
на основе которой разрабатывают кампании для поднятия
производительности.
 - И чем же вам помешал Кейн?
 - Он наглец. Я спросил его, что он чувствует, принимая участие в
строительстве корабля, который полетит на Луну. Я немножко поговорил о
том, что корабль откроет путь к звездам. Ну, может быть, я несколько
увлекся, произнес настоящую речь, как вдруг он грубо повернулся ко мне
спиной и хотел уйти. Я окликнул его: "Куда вы идете?" А он сказал:
"Мне такая болтовня надоела. Иду посмотреть на звезды".
 Хаммер кивнул:
 - Ну да, Кейн любит смотреть на звезды.
 - Но был же полдень! Этот человек - идиот. Я потом наблюдал за
ним. Он вообще не работает.
 - Я знаю.
 - Так почему его не уволили?
 С еле сдерживаемой яростью Хаммер процедил:
 - Потому что он мне нужен здесь. Потому что он мой талисман.
 - Талисман? - с недоумением повторил Ленгел. - Что это значит,
черт побери?
 - Это значит, что в его присутствии мне лучше думается. Когда он
проходит мимо, сжимая свой чертов гаечный ключ, меня осеняют идеи. Это
случалось уже три раза. Не знаю, как объяснить... И не интересуюсь
объяснениями! Но так и есть.
 - Вы шутите.
 - Вовсе нет. А теперь оставьте меня в покое.

 Кейн стоял там в своем зеленом комбинезоне, держа гаечный ключ.
Смутно он сознавал, что корабль почти построен - не предназначенный
для пилотируемого полета, но внутри достаточно пустого пространства,
где может уместиться человек. Он знал это, как знал еще многое другое.
Например, что надо держаться подальше от других людей, например, что
надо всегда ходить с гаечным ключом, пока люди не привыкнут, что он
всегда ходит с гаечным ключом, и перестанут замечать этот ключ.
Защитная окраска, в сущности, слагается из мелочей... вроде гаечного
ключа, который всегда у тебя в руке.
 Кейн был полон побуждений, которые не всегда понимал. Например,
стремление смотреть на звезды. Вначале, много лет назад, он просто
смотрел на звезды с какой-то неясной ноющей тоской. Но мало-помалу его
внимание сосредоточилось на определенном участке неба, а затем на
одной только точке. Он не знал почему. В этом месте не было звезд. Там
не на что было смотреть.
 В конце весны и летом это место находилось высоко в ночном небе,
и порой Кейн смотрел на него всю ночь напролет, пока оно не исчезало
за юго-западным горизонтом. А в другие времена года он смотрел на это
место днем.
 С этим местом была связана какая-то мысль, которую ему никак не
удавалось нащупать. С годами она крепла, все больше приближалась к
поверхности и уже, казалось, должна была найти себе выражение. Но
все-таки оставалась смутной.
 Кейн беспокойно переступил с ноги на ногу и подошел к кораблю.
Почти завершенному, почти готовому к полету. Все было точно подогнано
одно к другому. Почти.
 Ибо внутри у самого носа оставалось пустое пространство чуть
больше человеческого тела. И к этому пространству вел проход, чуть
шире человеческого тела. Завтра проход будет заполнен последними
деталями, но перед тем надо заполнить пространство. Только совсем
иным, чем планировали они.
 Кейн подошел еще ближе, но никто не обратил на него внимания. Все
давно привыкли к его присутствию.
 Предстояло подняться по металлической лестнице и пройти по
мостику, чтобы проникнуть в последний не загерметизированный люк. Кейн
знал про этот люк так, словно выстроил весь корабль собственными
руками. Он поднялся по лестнице, прошел по мостику. Там никого не
было...
 Он ошибся. Там оказался один человек, который резко спросил:
 - Что ты тут делаешь?
 Кейн выпрямился, его рассеянные глаза уставились на говорившего.
Он поднял гаечный ключ и несильно ударил человека по голове. Тот упал.
 Кейн с полным равнодушием оставил его лежать. Сознание к нему
скоро вернется, но не прежде, чем Кейн успеет забраться в люк. А придя
в себя, человек не вспомнит ни Кейна, ни то, что упал без сознания.
Просто из его жизни исчезнут пять минут, которых он никогда не
хватится.
 В потайном месте было темно и, разумеется, отсутствовала
вентиляция, но Кейн не обращал на это никакого внимания. Он забрался
туда с инстинктивной уверенностью и улегся, уютно свернувшись, словно
в материнской утробе.
 Через два часа они вмонтируют последние приборы, задраят люк и,
сами того не зная, оставят на корабле Кейна - единственное существо из
плоти и крови среди металла, керамики и горючего.
 Кейн не боялся, что его обнаружат. Никто не знал о существовании
его тайника. Он не значился в чертежах. Техники и строители не
подозревали, что оставили свободное место в корпусе.
 Кейн все устроил сам. Он не отдавал себе отчета в том, как именно
сделал это. Но сделал. Он не раз замечал свое воздействие на людей, не
понимая, как и почему воздействует на них. Взять, например, этого
Хаммера, того, кто руководил постройкой и наиболее поддавался
воздействию. Из всех смутных фигур, окружавших Кейна, он был наименее
смутной. И порой Кейн четко сознавал его присутствие - когда проходил
мимо него в своих неторопливых и неопределенных блужданиях по
строительной площадке. Только это и требовалось - пройти мимо.
 Кейн помнил, что так случалось и прежде. Особенно с теоретиками.
Когда Лиза Мейтнер решила провести проверку на барий среди продуктов
нейтронной бомбардировки урана, Кейн был рядом - никем не замеченный
бродил по соседнему коридору.
 Он сгребал опавшие листья и мусор в парке в 1904 году, когда
мимо, размышляя, прошел молодой Эйнштейн. Внезапно Эйнштейн зашагал
быстрее, словно подгоняемый неожиданной мыслью. Кейна словно током
ударило.
 Но как это делалось, он не знал. А паук знает архитектурные
теории, когда начинает плести паутину?
 Впрочем, истоки уходили глубже в прошлое. В тот вечер, когда
молодой Ньютон смотрел на луну и в голове у него забрезжила некая
мысль, Кейн был поблизости.
 И еще глубже в прошлое.

 Пейзаж Нью-Мексико, обычно пустынный, был весь усеян
человеческими муравьями, которые копошились возле металлической
колонны, устремленной острием вверх. Она не походила на все
предшествовавшие ей конструкции. Она достигнет Луны и обогнет ее,
прежде чем вернуться обратно. Бесчисленные приборы сфотографируют
Луну, измерят ее теплоотдачу, проверят радиоактивность и с помощью
микроволн установят химический состав. Автоматически колонна выполнит
почти всю программу, которую выполнил бы человеческий экипаж корабля.
И полученная информация позволит в следующий раз отправить на Луну
корабль с человеческим экипажем.
 Но только в определенном смысле и этот первый имел на своем борту
человека.
 Возле стартовой площадки собрались представители разных
правительств, разных промышленных компаний, разных общественных и
экономических групп. Были там и телеоператоры, и журналисты.
 При нулевом счете заработали двигатели, и корабль начал
внушительный подъем.

 Кейн словно бы откуда-то слышал вой рассекаемого воздуха и
чувствовал гнет ускорения. Он высвободил свое сознание, приподнял его
и выдвинул вперед, оборвав прямую связь между ним и телом, чтобы не
замечать боли и других неприятных ощущений.
 Как сквозь туман он понимал, что его долгое путешествие близится
к концу. Ему уже не надо будет принимать хитрые меры, чтобы люди не
поняли, что он бессмертен. Ему уже не надо будет держаться незаметно,
вечно скитаться, меняя имена и личности, манипулируя чужим сознанием.
 Конечно, не все шло гладко. Например, возникали легенды о Вечном
Жиде и Летучем Голландце... Но он уцелел. Его не разоблачили.
 Он видел свое место в небе. Видел сквозь всю плотную массу
корабля. Ну, не то чтобы "видел". Но более точного слова у него не
находилось.
 Впрочем, он не сомневался, что точное слово существует. Он не мог
бы объяснить, как узнал хотя бы ничтожную часть того, что знал. Просто
пока одно столетие сменялось другим, он постепенно обрел эти знания с
уверенностью, которая не нуждалась в объяснениях.
 Возник он как яйцо (или как нечто, для обозначения чего слово
"яйцо" было наиболее подходящим), положенное на Земле еще до того, как
бродячие охотники, которые позднее стали называться "людьми",
построили города. Его родитель выбрал Землю с большим тщанием. Далеко
не всякий мир был пригоден для такой цели.
 Но какой мир подходит? Какие существуют критерии? Этого Кейн и
сейчас не знал.
 А разве оса-наездник должна изучать арахнологию прежде, чем
отыскать паука единственного подходящего для ее потомства вида и
парализовать его укусом, сохраняя в нем жизнь?
 В конце концов он вышел из яйца, принял облик человека, стал жить
среди людей и обороняться от людей. И его единственной целью было
заставить людей пойти путем, который завершится кораблем и тайником
внутри корабля, с ним самим внутри тайника.
 Потребовалось восемь тысяч лет усилий и разочарований. Теперь,
когда корабль покинул атмосферу, место в небе стало более четким. Это
был ключ, отпиравший сознание. Это был последний кусочек головоломки,
завершающий картину.
 В том месте поблескивали звезды, невидимые невооруженному
человеческому глазу. Одна пылала особенно ярко, и все существо Кейна
устремлялось к ней. Слово, которое столько времени зрело в нем,
вырвалось наружу.
 - Мой дом, - прошептал он.
 Он знал? Изучает ли лосось картографию, чтобы найти верховье
речки, где за несколько лет до этого он вышел из икринки? Завершился
последний этап в медленном взрослении, которое потребовало восьми
тысяч земных лет, и Кейн был уже не личинкой, а взрослой особью.
 Взрослый Кейн вырвался из человеческой плоти, которая оберегала
личинку, и вышел из корабля. Он устремился вперед с немыслимой
скоростью - к своему дому, откуда когда-нибудь он отправится блуждать
по космосу, чтобы отложить яйцо на какую-нибудь планету.
 Он мчался через космос, не вспоминая о корабле, в котором остался
пустой кокон. Он не думал о том, что гнал целый мир к овладению
техникой и космическими полетами для того лишь, чтобы нечто,
называющееся Кейном, могло стать взрослым и исполнить свое
предназначение.
 Какое дело пчеле до цветка, когда она кончает сосать нектар и
улетает?



Перечитывая «Какое дело пчеле?», я невольно вспоминал издателей и редакторов, с которыми работал, и то, как некоторые из них вдруг проваливаются в никуда.
Были редакторы, которых я видел часто, так что между нами возникала близость. Затем по той или иной причине они оставляли свой пост и исчезали из поля моего зрения. Горация Голда я не видел уже много лет, например, и очень давно не видел Джеймса Л. Куинна, который купил «Какое дело пчеле?» и еще несколько моих рассказов. У него был южный говор, насколько помню. Обаятельнейший человек! А теперь я не знаю, где он находится, да и жив ли он.

==============




Айзек Азимов. Коварная Каллисто


 --------------
 Журнал "Юный техник", NN 1-2. Пер. - Т.Гинзбург.

 --------------


 - Проклятый Юпитер! - зло пробурчал Эмброуэ Уайтфилд, и я, соглашаясь,
кивнул.
 - Я пятнадцать лет на трассах вокруг Юпитера, - ответил я, - и слышал
эти два слова, наверно, миллион раз. Должно быть, во всей солнечной
системе не существует лучшего способа отвести душу.
 Мы только что сменились с вахты в приборном отсеке космического
разведывательного судна "Церера" и устало поплелись к себе.
 - Проклятый Юпитер, проклятый Юпитер! - хмуро твердил Уайтфилд. - Он
слишком огромен. Торчит здесь, у нас за спиной, и тянет, и тянет, и тянет!
Всю дорогу надо идти на атомном двигателе, постоянно, ежечасно сверять
курс. Ни тебе передышки, ни инерционного полета, ни минуты
расслабленности! Только одна чертова работа!
 Тыльной стороной кисти он отер выступивший на лбу пот. Он был молодым
парнем, не старше тридцати лет, и в глазах его можно было прочитать
волнение, даже некоторый страх.
 И дело здесь было, несмотря на все проклятия, не в Юпитере. Меньше
всего нас беспокоил Юпитер. Дело было в Каллисто! Именно эта маленькая
светло-голубая на наших экранах луна, спутник гиганта Юпитера, вызывала
испарину на лбу Уайтфилда и уже четыре ночи мешала мне спокойно спать.
Каллисто! Пункт нашего назначения!
 Даже старый Мак Стиден, седоусый ветеран, в молодости ходивший с самим
великим Пиви Уилсоном, с отсутствующим видом нес вахту. Четверо суток
прочь, и впереди еще десять, и в душу когтями впивается паника...
 Все мы восемь человек - экипаж "Цереры" - были достаточно храбрыми при
обычном ходе вещей. Мы не отступали перед опасностями полудюжины чужих
миров. Но нужно нечто большее, чем просто храбрость, для встречи с
неизвестным, с Каллисто, с этой "загадочной ловушкой" солнечной системы.
 По сути дела, о Каллисто был известен только один зловещий, точный
факт. За двадцать пять лет семь кораблей, каждый совершеннее предыдущего,
долетели туда и пропали. Воскресные приложения газет населяли спутник
всевозможными существами, от супердинозэвров до невидимых созданий из
четвертого измерения, но тайны это не проясняло.
 Наша экспедиция была восьмой. У нас был самый лучший корабль, впервые
изготовленный не из стали, а из вдвое более прочного сплава бериллия и
вольфрама. У нас были сверхмощное оружие и наисовременнейшие атомные
двигатели.
 Но... но все же мы были только восьмыми, и каждый это понимал.
 Уайтфилд молча повалился на койку, подперев подбородок руками. Костяшки
пальцев у него были белыми. Мне показалось, он на грани кризиса. В таких
случаях требуется тонкий дипломатический подход.
 - Как ты, собственно, оказался в этой экспедиции, Уайти? - спросил я. -
Ты, пожалуй, еще зеленоват для такого дела.
 - Ну знаешь, как бывает. Тоска вдруг напала... Я после колледжа
занимался зоологией - межпланетные полеты необычайно расширили это поле
деятельности. На Ганимеде у меня было хорошее, прочное положение. Но
надоело мне там, скука зеленая. Во флот я записался, поддавшись порыву, а
затем, поддавшись второму, завербовался в эту экспедицию. - Он с
сожалением вздохнул. - Теперь я немного раскаиваюсь...
 - Нельзя тек, парень. Поверь мне, я человек опытный. Если ты
запаникуешь, тебе конец. Да и осталось-то каких-нибудь два месяца работы,
а потом мы снова вернемся на Ганимед.
 - Я не боюсь, если ты это имеешь в виду, - обиделся он. - Я... я... -
Он долго молча хмурился. - В общем, я просто измучился, пытаясь
представить, что нас там ждет. От этих воображаемых картин у меня совсем
сдали нервы.
 - Конечно, конечно, - заверил я. - Я ни в чем тебя не виню. Наверно, мы
все через это прошли. Только постарайся взять себя в руки. Помню, однажды
в полете с Марса на Титан у нас...
 Я не хуже любого другого умею сочинять небылицы, а эта басня мне
особенно нравилась, но Уайтфилд взглядом заставил меня умолкнуть.
 Да, мы устали, нервы у нас сдавали; и в тот же день, когда мы с
Уайтфилдом работали в кладовой, поднимая ящики со съестными припасами на
кухню, Уайти вдруг, запинаясь, сказал:
 - Я мог бы поклясться, что в том дальнем углу не одни ящики, что там
есть еще что-то.
 - Вот что сделали с тобой твои нервы. В углу, конечно, духи, или
каллистяне, решили первыми напасть на нас.
 - Говорю тебе, я видел! Там есть что-то живое.
 Он придвинулся ближе. Нервы его так накалились, что на миг он заразил
даже меня; мне вдруг тоже стало жутко в этом полумраке.
 - Ты спятил, - громко сказал я, успокаивая себя звуком собственного
голоса. - Пойдем пошуруем там.
 Мы стали расшвыривать легкие алюминиевые контейнеры. Краешком глаза я
видел, как Уайтфилд пытается сдвинуть ближайший к стене ящик.
 - Этот не пустой. - Бормоча себе под нос, он приподнял крышку и на
полсекунды застыл, Потом отступил и, наткнувшись на что-то, сел,
по-прежнему не сводя глаз с ящика.
 Не понимая, что его так поразило, я тоже взглянул туда - и обомлел, не
сдержав крика.
 Из ящика высунулась рыжая голова, а за ней грязное мальчишеское лицо.
 - Привет, - сказал мальчик лет тринадцати, вылезая наружу. Мы все еще
оторопело молчали, и он продолжал: - Я рад, что вы меня нашли. У меня уже
все мышцы свело от этой позы.
 Уайтфилд громко, судорожно сглотнул:
 - Боже милостивый! Мальчишка! "Заяц"! А мы летим на Каллисто!
 - И не можем повернуть назад, - сдавленно проговорил я. -
Разворачиваться между Юпитером и спутником - самоубийство.
 - Послушай, - с неожиданной воинственностью напустился Уайтфилд на
мальчика, - ты, голова, два уха, кто ты вообще такой и что ты здесь
делаешь?
 Парнишка съежился - видать, немного испугался.
 - Я Стэнли Филдс. Из Нью-Чикаго, с Ганимеда. Я... я убежал в космос,
как в книжках. - И, блестя глазами, спросил: - Как, по-вашему, мистер,
будет у нас стычка с пиратами?
 Без сомнения, голова его была заморочена "космической бульварщиной". Я
тоже в его возрасте зачитывался ею.
 - А что скажут твои родители? - нахмурился Уайтфилд.
 - У меня только дядя. Не думаю, чтобы его это особенно беспокоило. - Он
уже справился со своим страхом и улыбался нам.
 - Ну что с ним делать? - Уайтфилд растерянно обернулся ко мне.
 Я пожал плечами.
 - Отвести к капитану. Пусть капитан и ломает голову.
 - А как он это воспримет?
 - Нам-то что! Мы тут ни при чем. Да и ничего ведь с таким делом не
попишешь.
 Вдвоем мы поволокли парнишку к капитану.
 Капитан Бэртлетт знает свое дело, и самообладание у него удивительное.
Крайне редко дает он волю чувствам. Но уж в этих случаях он напоминает
разбушевавшийся на Меркурии вулкан, а если это явление вам незнакомо,
значит, вы вообще еще не жили на свете.
 Сейчас чаша терпения капитана переполнилась. Рейсы к спутникам всегда
утомительны. Предстоящая высадка на Каллисто являлась для капитана более
серьезным испытанием, чем для любого из нас. А тут еще этот "космический
заяц"?.
 Снести такое было немыслимо! С полчаса капитан очередями выстреливал
отборнейшие проклятия. Он начал с солнца, а затем перебрал весь список
планет, спутников, астероидов, комет, не пропустив даже метеоров. Только
дойдя до неподвижных звезд, он наконец выдохся.
 Но капитан Бэртлетт не дурак. Кончив браниться, он понял, что, если
положения нельзя исправить, к нему надо приспособиться.
 - Возьмите его кто-нибудь и умойте, - устало проворчал он. - И уберите
на время с моих глаз. - Затем, уже смягчаясь, притянул меня к себе. - Не
пугай его рассказами о том, что нас ожидает. Эх, не повезло ему, бедняжке.
 После нашего ухода этот добрый старый плут срочно связался с Ганимедом,
чтобы успокоить дядю мальчишки.
 Конечно, мы в это время не подозревали, что малыш окажется для нас
поистине божьим даром. Он отвлек наши мысли от Каллисто. Он дал им другое
направление. Благодаря ему напряжение последних дней, почти достигшее уже
предела, улеглось.
 Было что-то освежающее в природной живости этого мальчишки, в его
очаровательной непосредственности. Он бродил по кораблю, приставая ко всем
с глупейшими вопросами. Он ежеминутно ждал боя с пиратами. А главное - он
упорно видел в каждом из нас героя "космических комиксов".
 Это последнее льстило, понятно, нашему самолюбию, и мы соперничали друг
с другом по части всяких басен. А старый Мак Стиден, являвшийся в глазах
Стэнли полубогом, превзошел самого себя и побил все рекорды в области
вранья.
 Особенно мне запомнился словесный поединок, случившийся на исходе
седьмого дня. Мы достигли как раз середины пути и готовились начать
торможение. За исключением Хэрригана и Тули, несших вахту у двигателей,
все мы собрались в приборном отсеке. Уайтфилд, вполглаза посматривая на
пульт, как обычно, завел речь о зоологии:
 - Есть такой род слизняка, который водится только в Европе и называется
"каролус европис", но больше известен как "магнитный червь". Длина его
около шести дюймов, цвет аспидно-серый, и ничего более противного, чем это
создание, нельзя себе и представить. Мы, однако, занимались его изучением
целых шесть месяцев, и я никогда не видел, чтобы старик Морников приходил
из-за чего-нибудь в такое возбуждение, как из-за этого червя. Видите ли,
он убивает своеобразным магнитным полем. Вы помещаете в одном углу комнаты
его, а в другом, скажем, гусеницу. И уже через пять минут она
сворачивается клубком и погибает. И вот что любопытно. Лягушка для этого
червя слишком велика, но, если вы обернете ее железной проволокой,
магнитный червь убьет и ее. Вот почему мы узнали о наличии у него
магнитного поля: в присутствии железа сила его больше, чем вчетверо,
возрастает.
 Рассказ произвел впечатление.
 Джо Брок пробасил:
 - Если то, что ты говоришь, правда, я чертовски рад, что эти штуки
такие маленькие.
 Мак Стиден потянулся и с подчеркнутым безразличием подергал свои седые
усы.
 - По-твоему, этот червь необыкновенный. Но он не идет ни в какое
сравнение с тем, что я однажды видел... - Он в раздумье покачал головой, и
мы поняли, что нас ожидает тягучая и жуткая история. Кто-то глухо
заворчал, но Стэнли так и расцвел, почувствовав, что ветеран готов
разговориться.
 Заметив его сияющие глаза, Стиден обратился непосредственно к нему:
 - Я был тогда с Пиви Уилсоном... Ты ведь слышал о Пиви Уилсоне?
 - О да! - Глаза Стэнли засветились благоговейным восторгом перед
памятью героя. - Я читал книги о нем. Он был величайшим астронавтом!
 - Да, можешь поклясться всем радием Титана, малыш! Ростом он был не
выше тебя и весил не больше ста фунтов, но он стоил впятеро против своего
веса. Мы с ним были неразлучны. Без меня он никогда не отправлялся в
полет. На самые опасные задания он всегда брал с собой меня. И я от него
не отходил. - Он сокрушенно вздохнул. - Только сломанная нога помешала мне
быть с ним в его последнем полете... - Спохватившись, он замолчал.
 На нас повеяло холодным дыханием смерти. Лицо Уайтфилда посерело,
капитан странно скривил рот, а у меня душа сразу ушла в пятки.
 Никто не проронил ни слова, но каждый из нас думал об одном: последний
полет Уилсона был к Каллисто. Он был вторым - и не вернулся. Мы были
восьмыми.
 Стэнли удивленно переводил взгляд с одного на другого, но все мы
старательно избегали его глаз.
 Капитан Бэртлетт первый взял себя в руки.
 - Слушайте, Стиден, у вас ведь сохранился старый скафандр Пиви Уилсона?
- Голос его звучал спокойно и ровно, но я чувствовал, что дается ему это
нелегко.
 Стиден поднял на него просветлевший взгляд. Его мокрые усы - он всегда
жевал их, когда нервничал, - обвисли.
 - Ясно, капитан. Он сам отдал его мне. Это было в двадцать третьем,
когда только еще начали вводить стальные скафандры. Старый, из
синтетического каучука, не был больше нужен ему, и он оставил его мне. С
тех пор это мой талисман.
 - Так я подумал, что этот скафандр можно бы подогнать для мальчика.
Никакой другой ему ведь не подойдет, а без скафандра как же...
 Выцветшие глаза ветерана холодно сверкнули.
 - Нет, сэр. Никто не прикоснется к этому скафандру, капитан. Я получил
его от самого Пиви, из его собственных рук! Это... это для меня святыня.
 Мы все сразу приняли сторону капитана, но Стиден нипочем не сдавался,
лишь твердя и твердя одно:
 - Этот старый скафандр останется на своем месте. - И всякий раз для
большей убедительности взмахивал кулаком.
 Мы готовы уже были отступить, когда Стэнли, до того скромно молчавший,
поднял руку.
 - Пожалуйста, мистер Стиден. - Голос его подозрительно дрогнул. -
Пожалуйста, разрешите мне взять его. Я буду бережно с ним обращаться.
Уверен, будь Пив и Уилсон жив, он бы мне разрешил. - Его голубые глаза
увлажнились, нижняя губа задрожала. Мальчишка был настоящим артистом.
 Стиден смутился и снова закусил ус.
 - Ну... черт с вами, раз вы все против меня. Мальчик получит скафандр,
но не ждите, что я стану возиться с починкой! Можете сами не спать, а я
умываю руки.
 Так капитан Бэртлетт одним выстрелом убил двух зайцев; в критический
момент отвлек нас от мыслей о Каллисто и нашел мам занятие на оставшуюся
часть пути: на ремонт этой древней реликвии потребовалась почти целая
неделя.
 Мы взялись за дело с полной ответственностью. И эта кропотливая работа
захватила нас целиком. Мы заделывали каждую трещину и каждый излом на
старом венерианском скафандре. Мы стягивали прорехи алюминиевой
проволокой. Мы подновили крошечный обогреватель и вмонтировали новый
вольфрамовый кислородный баллон.
 Даже капитан не счел для себя зазорным принять в ремонте участие, и
Стиден уже на другой день, несмотря на свой зарок, присоединился к нам.
 Мы кончили работу накануне прибытия на Каллисто, и Стэнли, сияя от
гордости, примерил скафандр, а Стиден с улыбкой наблюдал за ним и крутил
ус.


 Бледно-голубой шар все увеличивался на наших экранах и закрыл собой уже
почти все небо. Последний день был тревожным. Мы механически несли службу,
старательно избегая смотреть на холодный, неприветливый спутник.
 На снижение корабль шел по длинной, все сжимавшейся спирали. Этим
маневром капитан надеялся получить первое представление о природе
Каллисто, но раздобытая информация была почти целиком негативной. Большой
процент двуокиси углерода в атмосфере способствовал обильной и
разнообразной растительности. Но всего три процента кислорода исключали,
казалось, возможность развития живых организмов, если не считать самых
примитивных форм жизни, вроде каких-нибудь вялых, малоподвижных существ.
 Пять раз мы облетели Каллисто, пока не заметили большое озеро,
напоминавшее формой лошадиную голову. О таком озере сообщалось в последнем
донесении второй экспедиции - экспедиции Пиви Уилсона, и потому именно
здесь решено было посадить корабль.
 Еще в полумиле над поверхностью мы увидели металлическое поблескивание
яйцевидного "Фобоса" и, совершив наконец мягкую посадку, оказались в
каких-нибудь пятистах ярдах от него.
 - Странно, - пробормотал капитан, когда все мы собрались в приборном
отсеке. - Он вообще кажется целехоньким.
 Верно! "Фобос" выглядел целым и невредимым. В желтом свете Юпитера ярко
блестел старомодный стальной корпус.
 Капитан, оторвавшись от своих раздумий, спросил сидевшего у радио
Чарни:
 - Ганимед ответил?
 - Да, сэр. Они желают нам удачи! - Это было сказано обычным тоном, но у
меня по спине пополз холодок.
 На лице капитана не дрогнул ни один мускул.
 - С "Фобосом" не пытались связаться?
 - Он не отвечает, сэр.
 - Троим из нас придется пойти поискать ответ на самом "Фобосе".
 - Будем тянуть спички, - хладнокровно предложил Брок.
 Капитан серьезно кивнул и, зажав в кулаке восемь спичек, в том числе
три сломанные, молча протянул к нам руку.
 Чарни первый шагнул вперед и вытащил спичку. Она оказалась сломанной, и
он спокойно направился к стеллажу со скафандрами. За ним тянули жребий
Тули, Хэрриган и Уайтфилд. Потом я, и я вытянул вторую сломанную спичку.
Усмехнувшись, я двинулся следом за Чарни, а еще через тридцать секунд к
нам присоединился старый Стиден.
 Проверив свои карманные лучеметы, мы вышли. Мы не знали, что нас
ожидает, и не были уверены, что наши первые шаги по Каллисто не окажутся
последними, но без малейших колебаний отправились в путь. Космические
комиксы представляют храбрость ничего не стоящим пустяком, но в
действительной жизни она много дороже. И потому я не без гордости
вспоминаю, каким твердым шагом двинулась наша тройка прочь от "Цереры".
 Мы подошли к "Фобосу", и огромный корабль накрыл нас своей тенью. Он
лежал на темно-зеленой жесткой траве, безмолвный, как сама гибель. Один из
семи прилетевших сюда и здесь погибших кораблей. А наш был восьмым.
 Чарни нарушил гнетущее молчание:
 - Что это за белые пятна на корпусе? - Металлическим пальцем он провел
по стальной обшивке, с удивлением разглядывая вязкую белую кашицу. Затем с
невольной дрожью отдернул палец и яростно стал вытирать его травой. - Что
это, как по-твоему?
 Весь корабль, насколько он был виден нам, был покрыт тонким слоем этой
белой противной массы. Она была похожа на пену или на...
 Я сказал:
 - Это похоже на слизь. Как если бы гигантский слизняк вылез из озера и
обслюнявил корабль.
 Я, конечно, сказал это не всерьез, но мои товарищи быстро обернулись к
озеру. На его зеркально гладкой поверхности неподвижно лежал Юпитер. Чарни
сжал свой лучемет.
 - Эй! - резко отдался в моем шлемофоне голос Стидена. - Кончайте
болтать. Нам надо проникнуть в корабль. Должно же где-нибудь здесь быть
отверстие! Ты, Чарни, пойдешь направо, а ты, Дженкинс, налево. Я попытаюсь
забраться наверх.
 Он внимательно осмотрел обтекаемый корпус корабля, отступил немного и
прыгнул. Конечно, на Каллисто он весил не больше двадцати фунтов вместе со
всем снаряжением, так что подпрыгнуть ему удалось на тридцать-сорок футов
вверх. Мягко шлепнувшись о корабль, он тут же заскользил вниз, но
удержался.
 Мы с Чарни расстались.
 - Все в порядке? - слабо прозвучал в наушниках голос капитана.
 - Все о'кэй, - хрипло откликнулся я, - пока... - И с этими словами я
обогнул лишенный признаков жизни "Фобос" и оказался по другую его сторону,
потеряв из виду "Цереру".
 Дальнейший обход я совершал в полной тишине. "Оболочка" корабля
выглядела неповрежденной. Никаких отверстий, кроме темных, словно ослепших
иллюминаторов, из которых даже самые нижние были высоко над моей головой,
я не обнаружил. Раз или два наверху мелькнул Стиден, но, может быть, мне
это просто показалось.
 Наконец я достиг носа корабля, ярко освещенного Юпитером. Иллюминаторы
здесь были расположены ниже, и я смог заглянуть внутрь, где из-за
причудливой игры теней и света, казалось, бродили призраки.
 Но настоящее потрясение я пережил у последнего окна. На полу в желтом
прямоугольнике света лежал скелет астронавта. Одежда висела на нем как на
вешалке, рубашка сморщилась, словно он, падая, придавил ее своей тяжестью.
Это жуткое впечатление усиливала фуражка, которая сползла на череп на один
бок и теперь казалась надетой набекрень.
 От резанувшего уши крика сердце мое упало. Это Стиден не сдержал
громкого проклятия. В ту же минуту я увидел его неуклюжую из-за стального
скафандра фигуру, торопливо соскользнувшую с корабля.
 Мы с Чарни одновременно понеслись к нему огромными, летящими скачками,
но он, помахав нам рукой, мчался уже к озеру. Мы увидели, как, добежав до
самой кромки берега, он склонился там над чем-то полузарытым в грунт. В
два прыжка мы были рядом со Стиденом. "Что-то" оказалось человеком в
скафандре. Человек лежал ничком и был покрыт той же тошнотворной слизью,
что и "Фобос".
 - Я заметил его с корабля, - сказал Стиден, переворачивая лежавшего.
 - Боже мой! - в голосе Чарни послышалось что-то похожее на рыдание. -
Они все умерли здесь!
 Я рассказал об одетом скелете, замеченном мною в иллюминаторе.
 - Ну и загадка, черт подери! - прорычал Стиден. - И ответ на нее,
_несомненно_, содержится в самом "Фобосе". - Воцарилась короткая тишина. -
Вот что я вам скажу. Один из нас должен отправиться к капитану, чтобы тот
спустил дезинтегратор. На Каллисто орудовать им будет довольно легко, и мы
сможем, используя его на малых оборотах, проделать в корабле нужных
размеров дыру, не разрушая всего корпуса. Пойдешь ты, Дженкинс, а мы с
Чарни посмотрим, нет ли здесь и других бедняг.
 Я без возражений отправился к "Церере". Позади осталось уже три
четверти пути, когда громкий крик, металлическим звоном отдавшийся в моих
ушах, заставил меня в тревоге оглянуться и окаменеть.
 Озеро забурлило, вспенилось, и оттуда стали появляться гигантские
грязно-серые пиявки. Они одна за другой выбирались на берег, извиваясь и
стряхивая с себя ил и воду. Длиной они были примерно фута четыре и шириной
около фута. Их способ передвижения - чрезвычайно медленное ползание, - без
сомнения, был следствием атмосферных условий Каллисто: недостаток
кислорода требовал экономить силы. Кроме красноватого волокнистого нароста
в головной части туловища, они были абсолютно лишены волосяного покрова.
 Они все ползли и ползли. Казалось, им не будет конца. Весь берег
покрылся уже сплошной серой отвратительной плотью.
 Чарни и Стиден бежали по направлению к "Церере", но, не одолев еще и
половины расстояния, начали спотыкаться, как будто наткнулись на какое-то
препятствие, и затем почти одновременно упали на колени.
 Я услышал слабый голос Чарни:
 - На помощь! Голова раскалывается! Я не могу шевельнуться! Я... - Затем
оба стихли.
 Я автоматически повернул назад, но резкая боль в висках вынудила меня
остановиться, и я растерянно застыл.
 В этот момент с "Цереры" отчаянно заорал Уайтфилд:
 - Назад, Дженкинс! На корабль! Сейчас же назад! Назад!
 Я покорно повернул к "Церере", так как боль становилась нестерпимой,
Спотыкаясь и шатаясь как пьяный, я едва доплелся до корабля и не помню
уже, как очутился в шлюзовом отсеке. На какое-то время я, должно быть,
лишился чувств.
 Следующее мое воспоминание относится к моменту, когда я открыл глаза а
приборном отсеке. Кто-то стащил с меня скафандр. Еще плохо соображая, я,
однако, заметил, что вокруг меня царит всеобщая тревога и замешательство.
Голова моя была как в тумане, и наклонившийся ко мне капитан Бэртлетт
двоился у меня в глазах.
 - Знаешь, что такое эти чертовы отродья? - Он указал наружу, туда, где
были огромные пиявки.
 Я молча покачал головой.
 - Это родственники того самого магнитного червя, о котором как-то
рассказывал Уайтфилд. Помнишь магнитного червя?
 - Помню. Он убивает магнитным полем, сила которого возрастает в
присутствии железа.
 - Да, черт его возьми! - не выдержал Уайтфилд. - Клянусь, что так! Если
бы не то, что по счастливой случайности наш корабль сделан из бериллия и
вольфрама, а не из стали, как "Фобос" и остальные, мы все были бы уже
сейчас без сознания, а спустя немного времени мертвы.
 - Так _вот_ оно, коварство Каллисто! - Охваченный внезапным ужасом, я
закричал: - А Чарни и Стиден, что с ними?
 - Они там, - мрачно буркнул капитан. - Без чувств... может быть,
мертвы. Эти мерзкие гады ползут к ним, и мы ничего не в силах сделать. Без
скафандров мы не можем покинуть корабль, а в стальных скафандрах мы все
станем жертвами. Наше оружие не позволяет так прицельно вести огонь, чтобы
уничтожить только этих ползучих, не задев Чарни и Стидена. У меня
мелькнула было мысль подвести "Цереру" поближе, чтобы напасть на червей,
но космический корабль не приспособлен для маневров на поверхности такой
вот планеты. Мы...
 - Короче, - глухо перебил я, - мы будем сидеть здесь и наблюдать, как
они умирают.
 Капитан кивнул, и я с горечью отвернулся. Кто-то легонько потянул меня
за рукав, и я, посмотрев в ту сторону, увидел широко раскрытые голубые
глаза Стэнли. Я совсем забыл о нем, и сейчас мне было не до-него.
 - В чем дело? - рявкнул я.
 - Мистер Дженкинс. - Глаза его покраснели; наверняка он предпочел бы
иметь дело с пиратами, а не с магнитными червями. - Мистер Дженкинс, может
быть, я могу помочь мистеру Чарни и мистеру Стидену?..
 Вздохнув, я отвел глаза.
 - Но, мистер Дженкинс, я _правда_ могу. Я слышал, что сказал мистер
Уайтфилд, и ведь _мой_ скафандр не из стали, а из искусственного каучука.
 - Малыш прав, - медленно проговорил Уайтфилд, когда Стэнли громко
повторил свое предложение. - Совершенно очевидно, что ослабленное поле для
нас безвредно. А у него-то скафандр не металлический.
 - Его скафандр - старая развалина! - возразил капитан. - Я никогда
всерьез не помышлял, что мальчик сможет им пользоваться.
 По тому, как он вдруг умолк, видно было, что он колеблется.
 - Мы не можем бросить Нила и Мака, не попытавшись спасти их, капитан, -
твердо сказал Брок.
 И капитан внезапно решился, после чего сразу принялся приводить этот
план в исполнение. Он сам достал из стеллажа ветхую реликвию и помог
Стэнли облачиться в нее. Покончив с этим, он сказал:
 - Начни со Стидена. Он старше, сопротивляемость к полю у него ниже...
Ну, удачи тебе, малыш. Только смотри, если увидишь, что тебе это не по
силам, немедленно возвращайся. Немедленно, ты меня слышишь?
 Стэнли на первом же шагу растянулся, но жизнь на Ганимеде научила его
приспосабливаться к условиям пониженной гравитации, и он быстро освоил
способ передвижения на Каллисто. Мы вздохнули с облегчением, увидев, как
решительно устремился он к двум беспомощно распростертым фигурам.
Магнитное поле, совершенно очевидно, на него не действовало.
 Взвалив на плечи одного из пострадавших, он тронулся в обратный путь
ненамного медленнее, чем шел туда. Он благополучно опустил во входной люк
свою ношу, помахал нам через стекло и снова удалился.
 Через несколько минут Стиден, с которого мы сорвали скафандр, лежал на
кушетке в приборном отсеке. Капитан приложил ухо к его груди и вдруг
счастливо рассмеялся:
 - Живой! Живой наш старикан!
 Столпившись возле Стидена, мы наперебой тянулись к его руке, желая
лично убедиться, что пульс есть. Наконец лицо ветерана дрогнуло, а когда
послышался его невнятный шепот: "Так я сказал Пиви, я сказал..." - наши
последние сомнения исчезли.
 От Стидена нас оторвал пронзительный крик Уайтфилда:
 - С мальчиком что-то неладно!
 Стэнли со своей второй ношей был уже на полпути к кораблю, но теперь он
спотыкался, и с каждым шагом сильнее.
 - Это невозможно, - хрипло прошептал Уайтфилд. - Это невозможно. Поле
не должно влиять на него!
 - Боже! - Капитан в отчаянии схватился за голову. - В проклятой рухляди
нет радио. Он не может сказать, что с ним... Я иду к нему! Поле или не
поле, я иду к нему!
 Он рванулся бежать, но Тули схватил его за рукав.
 - Стоп, капитан! Он, пожалуй, сам справится.
 Стэнли опять бежал, но как-то странно, будто не видя, куда бежит. Два
или три раза он падал, но ему удавалось подняться. Последний раз он упал
почти у самой "Цереры". Видно было, как силится он добраться до входного
люка. Мы орали, и молились, и обливались холодным потом, но сделать ничего
не могли.
 А потом он скрылся; попал наконец в люк.
 В мгновение ока мы втащили обоих внутрь. Чарни был жив. С первого
взгляда убедившись в этом, мы бесцеремонно повернулись к нему спиной.
Сейчас для нас существовал только Стэнли. Воспаленный язык и струйка
крови, сбегавшая от носа к подбородку, лучше всяких слов объясняли
случившееся.
 - У него разгерметизировался скафандр, - сказал Хэрриган.
 - Отойдите-ка все! - приказал капитан. - Мальчику нужен воздух.
 Мы молча ждали. Наконец слабый стон возвестил нам, что мальчик начинает
приходить в чувство. Как по команде мы все заулыбались.
 - Какой храбрый мальчик! - сказал капитан. - Последние сто ярдов он
протянул только на силе духа, больше ни на чем. - И снова повторил: -
Какой храбрый мальчик! Он получит Медаль Астронавта, даже если мне
придется отдать ему мою собственную.


 Каллисто, голубой, все уменьшавшийся на нашем телевизоре шар, был самым
обыкновенным, ничуть не загадочным миром. Стэнли Филдс, почетный капитан
"Цереры", приставил большой палец к кончику носа и одновременно показал
экрану язык. Не слишком элегантная пантомима, зато символ торжества
Человека над враждебными силами Солнечной системы.

============


Айзек Азимов

Когда святые маршируют

Marching In (1976)

Перевод: И.Васильева

Раньше научную фантастику писали для научно-фантастических журналов. Джон Кэмпбелл
как-то даже в шутку определил этот не поддающийся определению жанр следующим образом:
«Научная фантастика есть то, что покупают издатели научной фантастики».

Но в наше время ее покупают все кому не лень, и я уже не удивляюсь предложениям, исходя-
щим из самых неожиданных источников. Так, летом 1975 года журнал «Хай Фиделити» («Высокая
точность») предложил мне написать научно-фантастический рассказ примерно в 2500 слов, дейст-
вие которого происходило бы через двадцать пять лет и имело бы отношение к звукозаписи.

Меня заинтриговала узость предлагаемых рамок, весьма похожая на вызов. Я, естественно,
объяснил редактору, что ничего не смыслю в музыке и звукозаписи, но он нетерпеливо отмахнул-
ся, заявив, что это несущественно. Я начал писать рассказ восемнадцатого сентября 1975 года. Ре-
дактор предложил несколько поправок, ликвидирующих мою музыкальную безграмотность, и
рассказ появился в апрельском выпуске журнала за 1976 год.

Джером Бишоп, композитор и тромбонист, никогда раньше не бывал в психиатриче-
ской больнице.

Он вполне готов был допустить, что может когда-нибудь попасть туда в качестве паци-
ента (а кто не может?), но ему и в голову не приходило, что его пригласят как консультанта
по вопросу о психическом расстройстве. Как консультанта!

Он сидел там в году 2001, когда мир был в ужасающем состоянии, хотя и (как утвер-
ждали) начинал понемногу оправляться, а потом встал, приветствуя вошедшую женщину
средних лет. Волосы ее были тронуты сединой, и Бишоп с благодарностью подумал о собст-
венной пышной и совершенно черной шевелюре.

- Вы мистер Бишоп? - спросила женщина.

- По крайней мере был с утра.
Она протянула руку.

- Я доктор Крей.

Он пожал ей руку и пошел следом, стараясь не поддаваться унынию, навеваемому ка-
зенными бежевыми халатами, в которые были облачены все, кто встречался им на пути.

Доктор Крей поднесла к губам палец и указала композитору на кресло. Нажав на кноп-
ку, она выключила свет. В темной комнате ярко осветилось окно, выходящее в соседнее по-
мещение. Бишоп увидел в окошке женщину в кресле вроде зубоврачебного с откинутой на-
зад спинкой. Уйма гибких проводов отходила от ее головы, а за ней от одной оконной рамы
до другой тянулся узкий луч света, и чуть более широкая полоска бумаги ползла, раскручи-
ваясь, вверх.

Свет в комнате зажегся снова; вид за окошком померк.

- Знаете, чем мы там занимаемся? - спросила доктор Крей.

- Записываете энцефалограмму. Это всего лишь догадка, конечно.

- Правильная догадка. Записываем. И это лазерная запись. Вы знаете, как работает ла-
зер?

- Мою музыку тоже записывает лазер, - сказал Бишоп, закинув ногу на ногу, - но это
не означает, будто я знаю, как он работает. Такие вещи знают инженеры….. Послушайте, док,
если вы думаете, что я инженер, то вы ошибаетесь.

- Я вовсе так не думаю, - нетерпеливо прервала его доктор Крей. - Мы пригласили вас
по другой причине. Позвольте мне объяснить. Понимаете, лазерный луч поддается очень
точной настройке; мы можем изменять его гораздо быстрее и точнее, чем электрический ток
или даже электронный луч. Это значит, что сверхсложные биоволны могут быть записаны
значительно более подробно, нежели раньше. Микроскопически тонкий лазерный луч запи-
сывает волны, а потом мы изучаем их под микроскопом в таких подробностях, какие не уви-
дишь невооруженным глазом и не запишешь никаким из прежних способов.

- Если вы хотели проконсультироваться со мной по этому поводу, тогда я могу сказать,
что при записи музыки все эти подробности ничего не дают. Вы просто не в состоянии их
услышать. Лазерную запись можно делать сколь угодно изощренной, но после определенно-
го предела это лишь увеличивает затраты, не влияя на качество. Некоторые даже говорят, что
появляется какой-то шум, заглушающий музыку. Сам я его не слышу, но могу вас уверить:
если вам нужна высококачественная запись, лазерный луч не стоит сужать до бесконечности.
Возможно, с энцефалограммами дело обстоит иначе, но я сказал вам все, что знаю, а потому
позвольте откланяться. В счет включите только расходы на дорогу.

Он приподнялся, но доктор Крей энергично помотала головой.

- Сядьте, пожалуйста, мистер Бишоп. С записью энцефалограмм дело и правда обстоит
иначе. Чем запись детальнее, тем лучше. Раньше нам удавалось записать лишь невнятные
сигналы десяти миллиардов клеток головного мозга, и эти сигналы сливались в общий фон,
заглушавший все оттенки, кроме самых выраженных тонов.

- Как будто десять миллионов пианистов играли каждый свою мелодию где-то вдали?

- Вот именно.

- И вы улавливали только шум?

- Не совсем. Кое-какую информацию мы получали - об эпилепсии, например. Но с ла-
зерной техникой мы начали различать тончайшие оттенки; мы слышим отдельные мелодии,
которые играют те самые пианисты; мы можем даже определить, какой из роялей расстроен.

Бишоп вздернул брови.

- Значит, вы можете сказать, в чем причина психического расстройства пациента?

- В каком-то смысле можем. Взгляните-ка сюда. - В другом углу комнаты осветился
экран, и по нему побежала тонкая извилистая линия. - Видите, мистер Бишоп?

Доктор Крей нажала на кнопку индикатора, который держала в руках, и одна точка на
линии покраснела. Линия двигалась от одного края экрана к другому, и периодически на ней
вспыхивали красные точки.

- Это микроснимок, - сказала доктор Крей. - Красные вспышки невозможно увидеть
невооруженным глазом и невозможно записать менее точной по сравнению с лазером аппа-
ратурой. Они появляются только в тех случаях, когда у пациента начинается депрессия. Чем
сильнее депрессия, тем ярче и заметнее красные точки.

Бишоп обдумал услышанное. А потом сказал:

- И вы можете как-то с ними бороться? Или просто констатируете таким образом нали-
чие у пациента депрессии? Но ведь для этого достаточно просто выслушать больного.

- Все правильно, и тем не менее подробная запись помогает. Мы, например, можем
преобразовывать биоволны мозга в слабо мерцающие световые волны и даже в эквивалент-
ные звуковые волны. Мы пользуемся той же лазерной системой, что и вы при записи музы-
ки, и получаем в результате некий смутный музыкальный фон, соответствующий мерцанию
света. Я бы хотела, чтобы вы послушали его в наушниках.

- Музыку той самой пациентки, чьи биоволны отражаются этой линией?

- Да, и поскольку усиление звука невозможно без искажения деталей, я прошу вас на-
деть наушники.

- Я должен одновременно смотреть на мерцающий свет?

- Не обязательно. Вы можете закрыть глаза. Того мерцания, что проникнет сквозь веки,
будет вполне достаточно для восприятия.

Бишоп закрыл глаза. Сквозь шум послышался еле уловимый грустный и сложный
ритм - ритм, вобравший в себя все печали усталого старого мира. Бишоп слушал, смутно
ощущая мигание света, бьющее по глазным яблокам в том же ритме.

И тут он почувствовал, что кто-то настойчиво дергает его за рукав:

- Мистер Бишоп….. Мистер Бишоп…..
Он глубоко вздохнул.

- Спасибо, - сказал он с легкой дрожью. - Меня это раздражало, но я не мог оторвать-
ся.

- Вы слушали энцефалограмму депрессии и поддались ее воздействию. Ваши собст-
венные биоволны подстраивались под ритм. Вы чувствовали себя подавленным, верно?

- Всю дорогу.

- Когда нам удается определить часть энцефалограммы, характерную для депрессивно-
го состояния или любого другого психического расстройства, мы ее изымаем, а затем про-
кручиваем больному всю остальную запись, и его биоволны приходят в норму.

- Надолго?

- Увы, нет. После сеанса может пройти несколько дней. Максимум неделя. Потом при-
ходится повторять все сначала.

- Это лучше, чем ничего.

- И все-таки этого недостаточно. Люди рождаются с теми или иными генами, которые
определяют ту или иную потенциальную психическую структуру. Люди подвергаются опре-
деленным воздействиям окружающей среды. Такие вещи нелегко нейтрализовать, и мы в
своей больнице пытаемся найти более эффективные и длительные схемы нейтрализации…
Не исключено, что вы сможете нам помочь. Поэтому мы вас и пригласили.

- Но я в этом ничего не понимаю, док. Я даже не знал, что энцефалограммы записыва-
ют лазером. - Бишоп развел руками. - Боюсь, я не в силах помочь вам.

Доктор Крей нетерпеливо сунула руки в карманы халата и сказала:

- Вы говорили, что лазер записывает больше деталей, нежели ухо способно воспри-
нять.

- Да, и могу это повторить.

- Я вам верю. Мой коллега прочел ваше интервью в декабрьском номере «Хай Фидели-
ти» за 2000 год, в котором вы как раз об этом говорили. Потому-то мы и обратили на вас
внимание. Ухо не воспринимает деталей лазерной записи, но глаз воспринимает. Энцефало-
грамму изменяет и приводит в норму именно мерцающий свет, а не звуковые ритмы. Звук
сам по себе ничего изменить не в силах. Однако он может усилить эффект воздействия света.

- Тогда вам просто не на что жаловаться.

- К сожалению, есть на что. Мы не можем добиться стабильного усиления, поскольку
тончайшие, бесконечно сложные вариации звука, записанные с помощью лазера, не воспри-
нимаются на слух. Вариаций слишком много, и те из них, что способны усилить воздействие
света, тонут в общем фоне.

- А что заставляет вас предполагать, что такие усиливающие вариации вообще сущест-
вуют?

- Иногда, в основном случайно, нам удается достичь долговременного лечебного эф-
фекта, но мы не понимаем каким образом. Нам нужен музыкант. Если вы прослушаете запи-
си, сделанные до и после сеанса терапии, возможно, вам интуитивно удастся определить му-
зыкальный ритм, соответствующий нормальной энцефалограмме. Мы записали бы его, и он
мог бы усилить воздействие света и повысить эффективность лечения.

- Эй! - обеспокоено воскликнул Бишоп. - Это слишком большая ответственность. Ко-
гда я пишу музыку, я просто ласкаю слух и заставляю сокращаться мускулы. Я не пытаюсь
лечить больные мозги.

- Все, о чем мы вас просим, это ласкать слух и заставлять сокращаться мускулы, но
только в такт с музыкой нормальной энцефалограммы….. Поверьте, вам не стоит бояться от-
ветственности, мистер Бишоп. Крайне маловероятно, чтобы ваша музыка могла пойти во
вред, зато она может принести большую пользу. Гонорар вы получите в любом случае, даже
если ничего не выйдет.

- Что ж, - сказал Бишоп, - я попробую, хотя обещать ничего не могу.

Через два дня он вернулся. Доктор Крей, которую вытащили с совещания, посмотрела
на него усталыми припухшими глазами.

- Как успехи?

- Есть кое-что. Думаю, должно получиться.

- Откуда вы знаете?

- Я не знаю. Просто чувствую… Я прослушал лазерные записи, которые вы мне дали:
музыку энцефалограммы пациента в состоянии депрессии и в норме, то есть после сеанса.
Вы были правы. Без мерцающего света ни та, ни другая запись на меня не подействовала. И
тем не менее я вычленил вторую запись из первой, чтобы определить, в чем различие.

- У вас есть компьютер? - удивилась доктор Крей.

- Нет, компьютер тут бы не помог. Он выдал бы слишком избыточную информацию.
Вы берете сложную лазерную запись, вычитаете из нее другую сложную запись и в результа-
те получаете опять-таки довольно сложную запись. Нет, я вычленил ее мысленно, чтобы по-
смотреть, какой ритм останется. Этот ритм и будет ритмом депрессии, а стало быть, нужно
заменить его контрритмом.

- Как вы могли проделать это мысленно?
Бишоп небрежно пожал плечами.

- Не знаю. А как Бетховен держал в голове Девятую симфонию, прежде чем записал
ее? Мозг - довольно-таки хороший компьютер, разве нет?

- Да, наверное, - согласилась, сдаваясь, доктор Крей. - Вам удалось подобрать контр-
ритм?

- Надеюсь. Он записан у меня на обычной пленке, никакой особой техники тут не нуж-
но. Звучит он примерно так: тататаТА-тататаТА-тататаТАТАТАтаТА - и так далее. Я нало-
жил на него мелодию, и вы можете пустить ее через наушники, пока пациентка будет наблю-
дать за мерцанием света, соответствующим нормальным биоволнам. Если я не ошибся, звук
усилит воздействие света.

- Вы уверены?

- Будь я уверен, вам не нужно было бы проверять, док. Или я не прав?
Доктор Крей подумала немного и согласилась.

- Я договорюсь с пациенткой. А вы пока побудьте здесь.

- Если хотите. Это входит в обязанности консультанта, я полагаю.

- Вам нельзя будет находиться в комнате, где проходит лечение, но я хотела бы, чтобы
вы подождали.

- Как скажете.

Пациентка выглядела измученной - глаза потуплены, голос еле слышный и невнятный.

Бишоп бросил на нее осторожный взгляд из угла, где он сидел тихо как мышка. Жен-
щина вошла в соседнюю комнату. Он терпеливо ждал и думал: а вдруг получится? Почему
бы тогда не сопровождать световые волны звуковым аккомпанементом, чтобы излечить
обыкновенную хандру? Чтобы повысить жизненный тонус? Усилить любовь? Не только у
больных людей, но и у здоровых; это могло бы стать заменителем алкоголя или наркотиков,
которыми обычно накачиваются, чтобы привести в порядок чувства, - причем совершенно
безопасным заменителем, основанным на биоволнах собственного мозга… И вот наконец,
через сорок пять минут, она вышла.

Лицо ее стало безмятежным, угрюмые складки разгладились.

- Я чувствую себя лучше, доктор Крей, - сказала она улыбаясь. - Гораздо лучше.

- Так всегда бывало после сеансов, - спокойно отозвалась доктор Крей.

- Нет, не так, - возразила женщина. - Совсем не так. На сей раз все иначе. Раньше мне
тоже становилось лучше после сеансов, но я всегда ощущала затаившуюся где-то в глубине
депрессию, готовую вернуться в любую минуту. Теперь я ее не ощущаю - ее просто нет!

- Мы не можем быть уверены в том, что она не вернется, - сказала доктор Крей. - Вы
придете ко мне на прием, скажем, недельки через две. Но если почувствуете что-то неладное
раньше, сразу же позвоните, договорились? Скажите, как прошел сеанс? Как обычно?

Женщина задумалась.

- Нет, - сказала она нерешительно. И добавила: - Свет….. Он мерцал как-то иначе. Бо-
лее резко и отчетливо, что ли.

- Вы слышали что-нибудь?

- А я должна была что-то слышать?
Доктор Крей встала:

- Все нормально. Не забудьте записаться у секретаря.
Женщина задержалась в дверях, обернулась и сказала:

- Какое счастье чувствовать себя счастливой!
После ее ухода доктор Крей заметила:

- Она ничего не слышала, мистер Бишоп. Очевидно, ваш контрритм вписался в нор-
мальную энцефалограмму настолько естественно, что звук, так сказать, растворился в свете.
Похоже, у вас получилось.

Она повернулась к Бишопу, глядя ему прямо в глаза.

- Мистер Бишоп, согласитесь ли вы проконсультировать нас по поводу других боль-
ных? Мы заплатим вам столько, сколько сможем, и, если методика окажется успешной, вся
честь открытия будет принадлежать только вам.

- Я буду рад помочь, доктор, но все это не так сложно, как вы думаете. Работа, в сущ-
ности, уже сделана.

- Уже сделана?

- На Земле веками жили композиторы. Они ничего не знали об энцефалограммах, но
они старались изо всех сил придумать такие мелодии и ритмы, чтобы люди непроизвольно
притопывали ногами, чтобы мускулы у них сокращались, лица расплывались в улыбке, на
глаза наворачивались слезы, а сердца бились сильнее. Эти мелодии ждут вас. Как только вы
определите контрритм, вам останется лишь подобрать к нему подходящую мелодию.

- Именно так вы и поступили?

- Конечно. Что может вывести вас из депрессии лучше, чем гимн возрождения? Для то-
го их и писали. Их ритмы заражают вас радостью и энергией. Возможно, это ненадолго, но
если использовать их для усиления нормальных биоритмов мозга, эффект должен быть сто-
кратным.

- Гимн возрождения? - Доктор Крей смотрела на него во все глаза.

- Ну конечно. В данном случае я использовал самый лучший. Я прописал ей «Когда
святые маршируют».

Он начал тихонько напевать, отбивая пальцами ритм; и с третьего такта доктор Крей
подхватила аккомпанемент, постукивая по полу носком туфли.

============


	Айзек Азимов.
	Который час?
	
	
	© Isaak Asimov. «What Time Is It?», 1980
	© Перевод c английского А.Шаров (sharov@postman.ru)
	журнал «Наука и жизнь», No4, М. 2001
	взято с официального сайта журнала: http://nauka.relis.ru/
	
	
	
	После обеда все закурили сигары, и Холстед сказал:
	— Во время наших встреч мы неизменно занимались разгадкой преступлений, и не без успеха. Но нам так и не удалось раскрыть ни одного убийства!
	— Где же мы его возьмем? — пожал плечами Рубин.
	— Неужели никто из нас ни разу не сталкивался с загадочным преступлением?
	Ответом ему было молчание, которое в конце концов нарушил Марио Гонзало:
	— Три года назад убили мою сестру. В ее квартиру вломились налетчики, скорее всего, наркоманы. Хотели найти деньги, но, к несчастью, сестра оказалась дома, и ее убили.
	— Их поймали?
	Гонзало болезненно поморщился.
	— Нет, конечно. Полиция ничего не смогла сделать. Такое случается сплошь и рядом.
	— Наверное, вам тяжело говорить об этом, — промолвил Холстед.
	— Ничего, я расскажу, что мне известно. Я просыпаюсь ровно в восемь утра. Видимо, у меня внутри есть биологические часы. Неважно, во сколько я лег, неважно, какой день недели. Даже в воскресенье, когда мне не надо никуда спешить, я все равно просыпаюсь в то же самое время. — Гонзало умолк, погрузившись в раздумье, но затем взял себя в руки и продолжил:
	— В ту ночь я спал очень плохо. В полночь включил было телевизор, решил посмотреть новости, но тотчас выключил: ничего хорошего все равно не увидишь. Часов до четырех утра я метался и ворочался, потом забылся, а в восемь встал и, невыспавшийся, поплелся на кухню готовить завтрак. И тут раздался телефонный звонок. В восемь утра в воскресенье! Разумеется, в такое время звонить могли только родственники.
	— Кто же это решился потревожить вас? — осведомился Дрейк.
	— Алекс, муж моей сестры Марджори. Он извинился, что звонит так рано, и спросил, который час. «Десять минут девятого», — ответил я, сверившись с часами. Алекс признался, что поругался с Мардж и хотел бы приехать ко мне. Я разрешил, и спустя десять минут он уже сидел у меня на кухне. А Мардж осталась дома одна…
	— Видимо, когда налетчики позвонили, она решила, что вернулся Алекс, и, не спрашивая ни о чем, открыла дверь, — подал голос Трамбулл. — Ведь замок не взломали?
	— Нет.
	— Восемь утра — не лучшее время для налета, — заметил Дрейк.
	— Им безразлично, который час, если нужны наркотики.
	— И что же произошло дальше? — спросил Дрейк.
	— Алекс жаловался на жену, а я убеждал его не принимать все так близко к сердцу. Думал, он успокоится и отправится восвояси, но тут телефон зазвонил снова. Это были полицейские.
	— А как они догадались, где Алекс? — удивленно спросил Холстед.
	— Они не догадались. Просто позвонили мне, как ее брату, и сообщили об убийстве. Мы с Алексом поехали опознавать труп… Алекс очень расстроился: ночью у них с Мардж вышла шумная ссора, соседи могли слышать. А в убийстве жены, как известно, первым делом подозревают мужа. Разумеется, я сообщил полицейским, что Алекс приехал ко мне двадцать минут девятого, и с тех пор мы не расставались. А убийство совершили в девять часов.
	— Откуда такая точность? — спросил Дрейк.
	— Соседи слышали шум, потом женский крик. Это произошло в девять утра. Полиция сняла с Алекса все подозрения, и он тотчас нализался до чертиков. Спустя неделю Алекс бросил работу: все казнил себя за то, что ушел из дома, и в конце концов совсем раскис. Вот и вся история.
	Снова воцарилось молчание. Наконец, Холстед проговорил:
	— Итак, мы исходим из предположения, что Мардж убили проникнувшие в квартиру наркоманы. А что, если убийца — кто-то другой? Что, если и мотив совсем иной?
	— И кто же это мог быть? — недоверчиво спросил Марио.
	— А вдруг у нее появились враги? Или случай связан с деньгами? — принялся развивать свою мысль Холстед.
	Но Марио ответил:
	— Деньги были, но она их держала в банке. Все отошло Алексу.
	— А если дело в ревности? — спросил Эвелон после очередной паузы. — Может, у нее или у Алекса был роман, вот они и поссорились.
	— И Алекс убил ее? — откликнулся Гонзало. — Но у него железное алиби. Во время убийства он находился у меня.
	— Не обязательно, Алекс. Убийцей мог оказаться любовник Мардж. Или любовница Алекса.
	— Глупости!
	— А может, ее ненавидел кто-то из соседей? — предположил Трамбулл.
	— Нет, иначе Мардж непременно сказала бы мне.
	— Давайте спросим Генри, — предложил Трамбулл. Слуга Генри изумленно вскинул брови.
	— Я не следователь, — ответил он.
	— Вы меня разочаровали, Генри, — с улыбкой сказал Трамбулл.
	— Простите, что задал вам такую задачку, — вмешался Гонзало.
	Все поднялись и стали расходиться. Гонзало шел последним… Почувствовав легкое прикосновение к плечу, он остановился.
	— Мистер Гонзало, — проговорил Генри, — не могли бы вы задержаться?
	Когда он устроился у камина, слуга спросил:
	— Вы сказали, что в ту ночь на воскресенье в конце апреля вам нездоровилось и вы не стали смотреть программу новостей по телевизору.
	— Да, я лег в начале первого.
	— Хотел бы обратить ваше внимание на то обстоятельство, что люди, у которых хорошо отлажены биологические часы и которые, подобно вам, просыпаются по утрам в одно и то же время, дважды в году совершают ошибку.
	— Какую же?
	— Два раза в год время меняется с летнего на зимнее, и наоборот. Летнее время вводят в ночь на последнее воскресенье апреля. Той ночью и убили вашу сестру. Но вы не стали смотреть новости, и никто не напомнил вам, что надо перевести часы. А если бы вы сделали это, то, проснувшись, как всегда, по вашей привычке ровно в восемь, увидели бы, что часы показывают девять.
	— О боже! — вскричал Гонзало. — Вы правы! А мне и в голову не приходило…
	— Об этом следовало подумать и полицейским, столь поспешно принявшим алиби Алекса.
	— Вы полагаете, что он…
	— Такое возможно, сэр. Он поссорился с вашей сестрой и убил ее около девяти часов, когда соседи слышали шум. Скорее всего, непредумышленно. Впав в панику, Алекс вспомнил о вас, позвонил и спросил, который час. Услышав, что десять минут девятого, он бросился к вам, потому что понял: вы не перевели часы. Если бы вы ответили: десять минут десятого, он побежал бы к кому-нибудь другому, кто забыл перевести стрелки.
	— И что же теперь делать, Генри?
	— Не знаю, сэр. Сегодня трудно что-либо доказать: ведь прошло три года. Подумайте, стоит ли вам идти в полицию и ворошить прошлое.
	— Идти в полицию? — растерянно переспросил Гонзало.
	— Но ведь это была ваша сестра, — напомнил Генри.

=================


Айзек Азимов. Место, где много воды

 Isaac Asimov. The Watery Place (1957). Пер. - А.Иорданский.
 Авт.сб. "Путь марсиан". Изд. "Мир", М., 1966.




 Мы никогда не побываем в далеком космосе. Мало того, на нашей планете
никогда не побывают обитатели иных миров - то есть больше никогда.
 Собственно говоря, космические полеты вполне возможны, а обитатели иных
миров уже побывали на Земле. Я это знаю точно. Космические корабли,
несомненно, бороздят пространство между миллионами миров, но наших среди
них никогда не будет. Это я тоже знаю точно. И все из-за одного нелепого
недоразумения.
 Сейчас я объясню подробнее.
 В этом недоразумении виноват Барт Камерон, и, следовательно, вам надо
узнать, что за человек Барт Камерон. Он шериф Твин Галча, штат Айдахо, а я
его помощник. Барт Камерон - человек раздражительный, и особенно легко он
раздражается, когда ему приходится подсчитывать свой подоходный налог.
Видите ли, кроме того, что он шериф, он еще держит лавку, является
совладельцем овцеводческого ранчо, получает пенсию как инвалид войны (у
него повреждено колено) и имеет еще кое-какие доходы. Ну, и, конечно, ему
нелегко подсчитать, сколько с него причитается налога.
 Все бы ничего, если бы только он позволил налоговому инспектору помочь
ему в этих подсчетах. Но Барт желает делать все сам, а в результате
становится совсем невменяемым. Когда подходит 14 апреля, лучше держаться
от него подальше.
 И надо же было этому летающему блюдцу приземлиться здесь именно 14
апреля 1956 года!
 Я видел, как оно приземлилось. Я сидел в кабинете шерифа, откинувшись
со стулом к стене, и глядел на звезды за окном; читать журнал мне было
лень, и я взвешивал, что делать дальше: завалиться ли спать или остаться
тут и слушать, как Камерон непрестанно ругается, в сто двадцать седьмой
раз проверяя длинные столбики цифр.
 Сначала блюдце показалось мне падающей звездой. Потом светящаяся
полоска расширилась, раздвоилась и превратилась в нечто вроде вспышек
ракетного двигателя. Блюдце приземлилось уверенно и совсем бесшумно. Даже
сухой лист, падая, зашуршал бы громче. Из блюдца вышли двое.
 Я лишился дара речи и окаменел. Я был не в силах произнести ни слова -
даже пальцем пошевелить не мог. Не мог даже моргнуть. Я просто продолжал
сидеть, как сидел.
 А Камерон? Он и глаз не поднял.
 Раздался стук в незапертую дверь. Она отворилась, и вошли двое с
летающего блюдца. Если бы я не видел, как оно приземлилось среди кустов, я
принял бы их за приезжих из большого города: темно-серые костюмы, белые
рубашки и палевые галстуки, а ботинки и шляпы черные. Сами они были
смуглые, с черными кудрявыми волосами и карими глазами. Вид у них был
очень серьезный, а ростом каждый был в пять футов десять дюймов! Они
казались похожими как две капли воды.
 Черт, как я перепугался!
 А Камерон только покосился на дверь, когда она отворилась, и
нахмурился. В другое время он, наверное, хохотал бы до упаду, увидев такие
костюмы в Твин Галче, но теперь он был так поглощен своим подоходным
налогом, что даже не улыбнулся.
 - Чем могу быть вам полезен, ребята? - спросил он, похлопывая рукой по
бумагам, чтобы показать, как он занят.
 Один из двоих выступил вперед и сказал:
 - В течение долгого времени мы наблюдали за вашими сородичами.
 Он старательно отчеканивал каждое слово.
 - Моими сородичами? - спросил Камерон. - Нас же только двое - я и жена.
Что она такое натворила?
 Тот продолжал:
 - Мы выбрали для первого контакта это место потому, что оно достаточно
уединенное и спокойное. Мы знаем, что вы - здешний руководитель.
 - Я шериф, если вы это имеете в виду, так что валяйте. В чем дело?
 - Мы тщательно скопировали то, как вы одеваетесь, и даже вашу
внешность.
 - Значит, по-вашему, я одеваюсь вот так? - Камерон только сейчас
заметил, какие на них костюмы.
 - Мы хотим сказать - то, как одевается ваш господствующий общественный
класс. Кроме того, мы изучили ваш язык.
 Было видно, что Камерона наконец осенило.
 - Так вы, значит, иностранцы? - сказал он.
 Камерон недолюбливал иностранцев, так как встречался с ними
преимущественно пока служил в армии, но он всегда старался быть
беспристрастным.
 Человек с летающего блюдца сказал:
 - Иностранцы? О да. Мы из того места, где много воды, - по-вашему, мы
венерианцы.
 (Я едва собрался с духом, чтобы моргнуть, но тут снова оцепенел. Я же
видел летающее блюдце. Я видел, как оно приземлилось. Я не мог этому не
поверить! Эти люди - или эти существа - прилетели с Венеры!)
 Но Камерон и бровью не повел. Он сказал:
 - Ладно. Вы - в Соединенных Штатах Америки. Здесь у всех нас равные
права независимо от расы, вероисповедания, цвета кожи, а также
национальности. Я к вашим услугам. Чем могу вам помочь?
 - Мы хотели бы, чтобы вы немедленно связались с ведущими деятелями
ваших Соединенных Штатов Америки, как вы их называете, чтобы они прибыли
сюда для совещания, имеющего целью присоединение вашего народа к нашей
великой организации.
 Камерон медленно побагровел.
 - Значит, присоединение нашего народа к вашей организации! А мы и так
уже члены ООН и бог весть чего еще. И я, значит, должен вытребовать сюда
президента, а? Сию минуту? В Твин Галч? Сказать ему, чтобы поторапливался?
 Он поглядел на меня, как будто ожидая увидеть на моем лице улыбку. Но я
был в таком состоянии, что вышиби из-под меня стул - я бы даже упасть не
смог.
 Человек с летающего блюдца ответил:
 - Да, промедление нежелательно.
 - А Конгресс вам тоже нужен? А Верховный суд?
 - В том случае, если они могут помочь, шериф.
 И тут Камерон взорвался. Он стукнул кулаком по своим бумагам и заорал:
 - Так вот, вы мне помочь не можете, и мне некогда возиться со всякими
остряками, которым взбредет в голову явиться сюда, да еще к тому же
иностранцами. И если вы сейчас же не уберетесь отсюда, то я засажу вас за
нарушение общественного порядка и никогда не выпущу!
 - Вы хотите, чтобы мы уехали? - спросил человек с Венеры.
 - И сейчас же! Проваливайте туда, откуда приехали, и не возвращайтесь!
Я не желаю вас здесь видеть, и никто вас здесь видеть не желает.
 Те двое переглянулись - их лица как-то странно подергались. Потом тот,
кто говорил до этого, произнес:
 - Я вижу в вашем мозгу, что вы в самом деле желаете, и очень сильно,
чтобы вас оставили в покое. Мы не навязываем себя и свою организацию тем,
кто не хочет иметь дела с нами или с ней. Мы не хотим вторгаться к вам
насильно, и мы улетим. Мы больше не вернемся. Мы окружим ваш мир
предостерегающими сигналами. Здесь больше никто не побывает, а вы никогда
не сможете, покинуть свою планету.
 Камерон сказал:
 - Послушайте, мистер, мне эта болтовня надоела. Считаю до трех...
 Они повернулись и вышли. А я-то знал, что все их слова - чистая правда.
Понимаете, я-то слушал их, а Камерон - нет, потому что он все время думал
о своем подоходном налоге, а я как будто слышал, о чем они думали. Я знал,
что вокруг Земли будет устроено что-то вроде загородки и мы будем заперты
внутри и не сможем выйти, и никто не сможет войти. Я знал, что так и
будет.
 И, как только они вышли, ко мне вернулся голос - слишком поздно! Я
завопил:
 - Камерон, ради бога, они же из космоса! Зачем ты их выгнал?
 - Из космоса? - он уставился на меня.
 - Смотри! - крикнул я. Не знаю, как мне это удалось - он на двадцать
пять фунтов тяжелее меня, - но я схватил его за шиворот и подтащил к окну,
так что у него на рубашке отлетели все пуговицы до единой.
 От удивления он даже не сопротивлялся, а когда опомнился и хотел было
сбить меня с ног, то заметил, что происходит за окном, и тут уж захватило
дух у него.
 Эти двое садились в летающее блюдце. Блюдце стояло там же, большое,
круглое, сверкающее и мощное. Потом оно взлетело. Оно поднялось легко, как
перышко. Одна его сторона засветилась красновато-оранжевым сиянием,
которое становилось все ярче, а сам корабль - все меньше, пока снова не
превратился в падающую звезду, медленно погасшую вдали.
 И тут я сказал:
 - Шериф, зачем ты их прогнал? Им действительно надо было встретиться с
президентом. Теперь они уже больше не вернутся.
 Камерон ответил:
 - Я думал, они иностранцы. Сказали же они, что выучили наш язык. И
говорили они как-то чудно.
 - Ах, вот как. Иностранцы!
 - Они же так и сказали, что иностранцы, а сами похожи на итальянцев.
Ну, я и подумал, что они итальянцы.
 - Почему итальянцы? Они же сказали, что они венерианцы. Я слышал - они
так и сказали.
 - Венерианцы? - он выпучил глаза.
 - Да, они это сказали. Они сказали, что прибыли из места, где много
воды. А на Венере воды очень много.
 Понимаете, это было просто недоразумение, дурацкая ошибка, какую может
сделать каждый. Только теперь люди Земли никогда не полетят в космос, мы
никогда не доберемся даже до Луны, и у нас больше не побывает ни одного
венерианца. А все из-за этого осла Камерона с его подоходным налогом!
 Ведь он прошептал:
 - Венерианцы! А когда они заговорили про это место, где много воды, я
решил, что они венецианцы!

=============




Айзек Азимов. Мой сын - физик

 Isaac Asimov. My Son, the Physicist (1969).
 Сборник "Нежданно-негаданно". Пер. - Н.Галь.

 Одним из побочных эффектов растущей респектабельности НФ стало то, что она начала появляться на таких рынках, где всего пару лет назад вызывали бы санитаров из Министерства гигиены, чтобы те вынесли из редакторского кабинета непонятно как попавшую туда НФ-рукопись.
Никогда не забуду шок, потрясший всех фэнов фантастики, когда вскоре после 1945 года Роберту Хайнлайну удалось преодолеть барьер «глянцевых» журналов и опубликовать неразбавленный фантастический рассказ в «Saturday Evening Post».
Ныне же стало рутинным делом обнаруживать фантастику, опубликованную в столь крупнотиражном издании, как «Плейбой». И в самом деле конкуренция на рынке массовых изданий сейчас такова, что небольшие специализированные НФ журналы с большим трудом привлекают к себе опытных авторов и потому не получают должной выгоды от той респектабельности, какую фантастика недавно приобрела. Это несправедливо!
Но самым странным рынком для фантастики стала, по моему мнению, колонка рекламных объявлений в превосходном журнале «Scientific American». Компании «Хоффман электроник корпорейшн» пришла идея запустить серию реклам, включающих двухстраничный (минус одну колонку) фантастический рассказ — настоящий НФ рассказ, написанный признанным мастером. А в последней колонке будет с достоинством рекламироваться продукция компании. На прямой связи между содержанием рассказа и рекламируемым продуктом никто не настаивал, писатель получал полную свободу за- одним исключением — в нем в той или иной форме должна была применяться техника связи (потому что «Хоффман» производила оборудование для связи).
Вызов показался мне интересным, авторское самоуважение было соблюдено, поэтому, когда меня пригласили участвовать в этой программе, я согласился и написал «Мой сын — физик». Как вы увидите, он имеет отношение к связи, но никоим образом не рекламирует ее. «Хоффман» приняла рассказ, не изменив в нем ни слова, и его опубликовали не только в разделе объявлений «Scientific American», но и в журнале «Fortune».
Да, результат оказался неожиданным, уж будьте уверены — ведь я и предполагать не мог, что эта небольшая «халтурка» когда-либо появится в другом журнале. Ладно бы что другое, только не фантастика.
Однако меня немного смущает, как завершилась та идея. Насколько мне известно, всего было опубликовано шесть таких реклам с рассказами, и на этом все оборвалось. Ну, может быть, у них возникли трудности с подбором подходящих рассказов. Не знаю.


 Ее волосы были нежнейшего светло-зеленого цвета - уж такого скромного,
такого старомодного! Сразу видно было, что с краской она обращается
осторожно: так красились лет тридцать назад, когда еще не вошли в моду
полосы и пунктир.
 Да и весь облик этой уже очень немолодой женщины, ее ласковая улыбка,
ясный кроткий взгляд - все дышало безмятежным спокойствием.
 И от этого суматоха, царившая в огромном правительственном здании,
вдруг стала казаться дикой и нелепой.
 Какая-то девушка чуть не бегом промчалась мимо, обернулась и с
изумлением уставилась на странную посетительницу:
 - Как вы сюда попали?
 Та улыбнулась.
 - Я иду к сыну, он физик.
 - К сыну?..
 - Вообще-то он инженер по связи. Главный физик Джерард Кремона.
 - Доктор Кремона? Но он сейчас... а у вас есть пропуск?
 - Вот, пожалуйста. Я его мать.
 - Право, не знаю, миссис Кремона. У меня ни минуты... Кабинет дальше по
коридору. Вам всякий покажет.
 И она умчалась.
 Миссис Кремона медленно покачала головой. Видно, у них тут какие-то
неприятности. Будем надеяться, что с Джерардом ничего не случилось.
 Далеко впереди послышались голоса, и она просияла: голос сына!
 Она вошла в кабинет и сказала:
 - Здравствуй, Джерард.
 Джерард - рослый, крупный, в густых волосах чуть проглядывает седина:
он их не красит. Говорит - некогда, он слишком занят. Таким сыном можно
гордиться, она всегда им любовалась.
 Сейчас он обстоятельно что-то объясняет человеку в военном мундире. Кто
его разберет, в каком чине этот военный, но уж наверно Джерард сумеет
поставить на своем.
 Джерард поднял голову.
 - Что вам угодно?.. Мама, ты?! Что ты здесь делаешь?
 - Пришла тебя навестить.
 - Разве сегодня четверг? Ох, я совсем забыл! Посиди, мама, после
поговорим. Садись где хочешь. Где хочешь... Послушайте, генерал...
 Генерал Райнер оглянулся через плечо, рывком заложил руки за спину.
 - Это ваша матушка?
 - Да.
 - Надо ли ей здесь присутствовать?
 - Сейчас не надо бы, но я за нее ручаюсь. Она даже термометром не
пользуется, а в этом уж вовсе ничего не разберет. Так вот, генерал. Они на
Плутоне. Понимаете? Наверняка. Эти радиосигналы никак не могут быть
естественного происхождения, значит, их подают люди, люди с Земли. Вы
должны с этим согласиться. Очевидно, одна из экспедиций, которые мы
отправили за пояс астероидов, все-таки оказалась успешной. Они достигли
Плутона.
 - Ну да, ваши доводы мне понятны, но разве это возможно? Люди
отправлены в полет четыре года назад, а всех припасов им могло хватить от
силы на год, так я понимаю? Ракета была запущена к Ганимеду, а пролетела
до Плутона - это в восемь раз дальше.
 - Вот именно. И мы должны узнать, как и почему это произошло. Может
быть... может быть, они получили помощь.
 - Какую? Откуда?
 На миг Кремона стиснул зубы, словно набираясь терпения.
 - Генерал, - сказал он, - конечно, это ересь, а все же - вдруг тут
замешаны не земляне? Жители другой планеты? Мы должны это выяснить.
Неизвестно, сколько времени удастся поддерживать связь.
 По хмурому лицу генерала скользнуло что-то вроде улыбки.
 - Вы думаете, они сбежали из-под стражи и их того и гляди снова
схватят?
 - Возможно. Возможно. Нам надо точно узнать, что происходит - может
быть, от этого зависит будущее человечества. И узнать не откладывая.
 - Ладно. Чего же вы хотите?
 - Нам немедленно нужен Мультивак военного ведомства. Отложите все
задачи, которые он для вас решает, и запрограммируйте нашу основную
семантическую задачу. Освободите инженеров связи, всех до единого, от
другой работы и отдайте в наше распоряжение.
 - Причем тут это? Не понимаю!
 Неожиданно раздался кроткий голос:
 - Не хотите ли фруктов, генерал? Вот апельсины.
 - Мама! Прошу тебя, подожди! - взмолился Кремона. - Все очень просто,
генерал. Сейчас от нас до Плутона чуть меньше четырех миллиардов миль.
Если даже радиоволны распространяются со скоростью света, то они покроют
это расстояние за шесть часов. Допустим, мы что-то сказали, - ответа надо
ждать двенадцать часов. Допустим, они что-то сказали, а мы не расслышали,
переспросили, и они повторяют ответ - вот и ухнули сутки!
 - А нельзя это как-нибудь ускорить? - спросил генерал.
 - Конечно нет. Это основной закон связи. Скорость света - предел,
никакую информацию нельзя передать быстрее. Наш с вами разговор здесь
отнимет часы, а на то, чтобы провести его с Плутоном, ушли бы месяцы.
 - Так, понимаю. И вы в самом деле думаете, что тут замешаны жители
другой планеты?
 - Да. Честно говоря, со мной тут далеко не все согласны. И все-таки мы
из кожи вон лезем - стараемся разработать какой-то способ наиболее емких
сообщений. Надо передавать возможно больше бит информации в секунду и
молить господа бога, чтобы удалось втиснуть все, что надо, пока не
потеряна связь. Вот для этого мне и нужен электронный мозг и ваши люди.
Нужна какая-то стратегия, при которой можно передать те же сообщения
меньшим количеством сигналов. Если увеличить емкость хотя бы на десять
процентов, мы, пожалуй, выиграем целую неделю.
 И опять их прервал кроткий голос:
 - Что такое, Джерард? Вам нужно провести какую-то беседу?
 - Мама! Прошу тебя!
 - Но ты берешься за дело не с того конца. Уверяю тебя.
 - Мама! - в голосе Кремоны послышалось отчаяние.
 - Ну-ну, хорошо. Но если ты собираешься что-то сказать, а потом
двенадцать часов ждать ответа, это очень глупо. И совсем не нужно.
 Генерал нетерпеливо фыркнул.
 - Доктор Кремона, может быть, обратимся за консультацией к...
 - Одну минуту, генерал. Что ты хотела сказать, мама?
 - Пока вы ждете ответа, все равно ведите передачу дальше, - очень
серьезно посоветовала миссис Кремона. - И им тоже велите так делать.
Говорите не переставая, и они пускай говорят не переставая. И пускай у вас
кто-нибудь все время слушает, и у них тоже. Если кто-то скажет что-нибудь
такое, на что нужен ответ, можно его вставить, но скорей всего вы, и не
спрашивая, услышите все, что надо.
 Мужчины ошеломленно смотрели на нее.
 - Ну, конечно! - прошептал Кремона. - Непрерывный разговор. Сдвинутый
по фазе на двенадцать часов, только и всего... Сейчас же и начнем!
 Он решительно вышел из комнаты, чуть ли не силком таща за собой
генерала, но тотчас вернулся.
 - Мама, - сказал он, - ты извини, это, наверно, отнимет несколько
часов. Я пришлю кого-нибудь из девушек, они с тобой побеседуют. Или
приляг, вздремни, если хочешь.
 - Обо мне не беспокойся, Джерард, - сказала миссис Кремона.
 - Но как ты до этого додумалась, мама? Почему ты это предложила?
 - Так ведь это известно всем женщинам, Джерард. Когда две женщины
разговаривают - все равно, по видеофону, по страторадио или просто с глазу
на глаз, - они прекрасно понимают: чтобы передать любую новость, надо
просто говорить не переставая. В этом весь секрет.
 Кремона попытался улыбнуться. Потом нижняя губа у него задрожала, он
круто повернулся и вышел.
 Миссис Кремона с нежностью посмотрела ему вслед. Хороший у нее сын.
Такой большой, взрослый, такой видный физик, а все-таки не забывает, что
мальчик всегда должен слушаться матери.

==============



Айзек Азимов. Мухи

--------------
 Isaac asimov. "Flies", 1953
 Перевод М. Гутова
 OCR: Владимир Весленко
--------------


 В конце 1949 года в киосках появился новый журнал под названием
"Журнал фэнтези". Ко второму номеру название расширилось до "Журнала
фэнтези и научной фантастики"; с тех пор журнал известен под
аббревиатурой "Ф и НФ".
 Поначалу название меня обескуражило. Мне показалось, что оно
делает упор на стиль, а не на идею, а я не был уверен в том, что мне
удастся выдержать стиль, к тому же я не вполне понимал, что это такое.
Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как в одном из критических
обзоров некая дама написала обо мне "Он не стилист". Я немедленно
послал ей письмо с просьбой объяснить, что же такое стилист, но ответа
не получил, и, похоже, мне этого так и не узнать.
 Как бы то ни было, после выхода "Хозяйки" соредактор журнала
Энтони Бушер написал мне письмо, положившее начало нашей переписке. В
"Хозяйке" я писал о том, что к сорока годам эмоциональные порывы
бледнеют, и Тони, которому в то время исполнилось сорок, мягко пытался
меня в этом разубедить. (Мне тогда было тридцать.) Он уверял, что
впереди меня ждут восхитительные сюрпризы, и оказался совершенно прав.
 Мы начали обмениваться письмами, мне это понравилось, и я
перестал бояться "Ф и НФ". Впоследствии мне пришло в голову, что пора
написать рассказ, упор в котором будет сделан на стиль, но, поскольку
я не знал (ни тогда, ни сейчас), что такое стиль, я не имел ни
малейшего понятия, удалось мне это или нет. Полагаю все-таки, что
удалось, ибо рассказ "Мухи" был принят и опубликован мистером Бушером.
 Так началось, хотя тогда я об этом еще не подозревал,
счастливейшее в моей жизни сотрудничество с научно-фантастическим
журналом. Я не в обиде ни на "Поразительную фантастику", ни на
"Гэлакси", ни на какой-либо другой журнал, но "Ф и НФ" стал для меня
чем-то особенным. И я честно вам в этом признаюсь.
 Кстати, если кто-нибудь считает, что я настолько капризен, что не
воспринимаю редакторских исправлений, то это не так. Они не доставляют
мне радости (как и любому автору), но я очень часто с ними соглашаюсь.
(Последняя фраза адресована моему брату, который работает редактором в
газете и считает что все писатели люто ненавидят редакторов из
элементарной злобной глупости.)
 Как бы то ни было, перед вами пример моей мягкости и
уступчивости. Первый вариант "Мух" назывался "Король Лир, акт 4".
Мистер Бушер написал мне испуганное письмо, в котором просил изменить
название, которое, с его точки зрения, не имело смысла, поскольку все
равно никто не станет искать нужное место в тексте.
 По зрелому размышлению я понял, что он прав, и переименовал
рассказ на "Мухи". Как бы то ни было, прочитав его, вы можете поискать
рекомендованную цитату. Тогда вы поймете, что явилось толчком для
потока мыслей, завершившихся этим конкретным рассказом.

 - Мухи! - устало простонал Кендел Кейси и взмахнул рукой. Муха
взвилась, покружились и снова уселась на воротник его рубашки.
 Откуда-то донеслось жужжание второй мухи.
 - Не думал, что доведется с тобой встретиться, Кейси. И с тобой,
Уинтроп. Или тебя уже положено называть преподобный Уинтроп?
 - А ты, наверное, уже профессор Поллен? - поинтересовался
Уинтроп, осторожно прикасаясь к золотоносной жиле старинной дружбы.
 Собеседники пытались забраться в сброшенную двадцать лет назад
оболочку. Извивались, корчились - и все равно не могли в нее влезть.
 "За каким чертом, - раздраженно подумал Поллен, - понапридумывали
эти встречи выпускников колледжа?"
 Горячие синие глаза Кейси по-прежнему светились бесцельным гневом
второкурсника, который одновременно открыл для себя ум, безысходность
и мораль циничной философии.
 Кейси! Самый язвительный в колледже!
 Таким он и остался. Двадцать лет спустя он все тот же. Кейси,
самый язвительный в колледже. Поллен определил это по его манере
бесцельно шевелить пальцами и двигать телом.
 А Уинтроп? Ну, постарел, округлился, помягчал. Все-таки двадцать
лет... Кожа порозовела, глазки залоснились. А вот спокойной
уверенности так и не обрел. Видно по быстрой улыбке, никогда не
сходящей с лица, словно он боялся, что, если она исчезнет, останется
только мягкая, безвольная плоть.
 Поллен устал истолковывать бесцельные подергивания мышц, устал от
этой ненужной встречи и всего, что ему наговорили.
 А может, они тоже изучают его? Могли ли они по едва заметному
беспокойству в глазах заметить охватившее его кислое раздражение?
 "Проклятие, - подумал Поллен. - Зачем я сюда пришел?"
 Так они и стояли втроем, ожидая, пока кто-нибудь что-нибудь
скажет, и им удастся перетащить через пропасть лет хотя бы кусочек
общего прошлого.
 Первым попытался Поллен.
 - Ты по-прежнему занимаешься химией, Кейси? - спросил он.
 - Да, по-своему, - угрюмо ответил Кейси. - Я не такой ученый,
какими считаетесь вы. Работаю над средствами от насекомых для Е. Дж.
Линка в Чэтхэме.
 - Вот как? - сказал Уинтроп. - Да, ты говорил, что собираешься
заняться инсектицидами. Помнишь, Поллен? Неужели мухи тебя по-прежнему
преследуют, Кейси?
 - Не могу от них избавиться, - проворчал Кейси. - Я в нашей
лаборатории считаюсь лучшим подопытным существом. В моем присутствии
на мух не действует ничего. Кто-то однажды сказал, что я привлекаю их
запахом.
 Поллен помнил, кто это сказал.
 - А может... - начал Уинтроп,
 Поллен почувствовал: надвигается! - и напрягся.
 - А может, - закончил Уинтроп, - это проклятие?
 Он улыбнулся, желая подчеркнуть, что это шутка, и прошлые обиды
забыты.
 "Черт, - подумал Поллен, - у них даже слова не изменились".
 И прошлое вернулось.

 - Мухи, - сказал Кейси, отмахиваясь и пытаясь прихлопнуть хотя бы
одну. - Ну надо же! Почему они не садятся на вас?
 Джонни Поллен расхохотался. Тогда он часто смеялся.
 - Все дело в запахе, Кейси. Ты можешь стать находкой для науки.
Выясни природу вызывающих запах химикатов, перемешай с ДДТ, и
получится лучшее в мире средство от мух.
 - Прекрасно. Чем же я, по-твоему, пахну? Мушиной самкой во время
течки? Просто нелепо, что они выбрали меня, когда весь мир - сплошная
навозная куча!
 Уинтроп нахмурился и назидательно произнес:
 - Запомни, Кейси, в глазах творца красота не самое главное.
 Кейси не снизошел до ответа. Вместо этого он обратился к Поллену.
 - Знаешь, что мне сказал вчера Уинтроп? Он сказал, что эти
чертовы мухи - проклятие Вельзевула.
 - Я пошутил.
 - Почему Вельзевула? - спросил Поллен.
 - Получается игра слов, - пояснил Уинтроп. - Это одно из
многочисленных презрительных прозвищ, которыми награждали древние
евреи чужих богов. Имя состоит из двух частей: Ваал, что значит бог, и
зевув, то есть муха. Бог мух.
 - Ладно, Уинтроп, только не говори, что ты не веришь в
Вельзевула.
 - Я верю в существование зла, - твердо произнес Уинтроп.
 - Нет, в Вельзевула. Живого. С рогами, с копытами.
 - Ничего подобного, - еще жестче ответил Уинтроп. - Зло
краткосрочно. И в конце оно должно проиграть.
 Поллен неожиданно резко сменил тему:
 - Между прочим, я буду делать дипломную работу у Винера.
Позавчера мы с ним поговорили, и он меня берет.
 - Да ты что? Здорово! - Уинтроп засиял и похлопал Поллена по
плечу. Он всегда охотно радовался успеху других людей. Кейси часто
отмечал это его свойство.
 - Винер - кибернетик. Ну что ж, главное, чтобы вы друг друга
вытерпели.
 - А что он думает о твоей идее? - продолжал Уинтроп. - Ты ему
рассказал?
 - О какой идее? - спросил Кейси.
 Поллен не хотел, чтобы Кейси знал слишком много. Но теперь, когда
сам Винер познакомился с его замыслом и сказал, что это интересно,
сухой ядовитый смешок Кейси был ему не страшен.
 - Да ничего особенного. В общих словах речь идет о том, что
эмоции, а не интеллект или разум, являются основой нашей жизни. В
некотором смысле это очевидно. Невозможно определить, о чем думает
ребенок, даже если он действительно думает, зато сразу видно, когда он
сердится, пугается или радуется. Понятно?
 То же самое с животными. Любому ясно, когда собака довольна или
кошка испугана. Суть в том, что мы, попав в их обстоятельства,
испытывали бы точно такие же эмоции.
 - Ну? - насмешливо спросил Кейси. - И что дальше?
 - Пока не знаю. Сейчас я могу лишь утверждать, что эмоции
универсальны. Теперь предположим, что нам удастся правильно
проанализировать все состояния людей и близких человеку животных,
после чего приравнять их к видимой эмоции. Не исключено, что мы
обнаружим тесное соответствие. Например, может выясниться, что эмоция
А всегда вызывает за собой движение Б. Тогда мы сумеем применить эту
теорию к животным, о чьих эмоциях нам трудно догадаться. Например, к
змеям или крабам.
 - Или мухам! - воскликнул Кейси и злобно хлопнул себя по плечу,
после чего с торжественной яростью вытер ладонь. - Давай, Джонни, -
продолжал он. - Я буду поставлять мух, а ты веди эксперименты. Мы
выступим основателями науки мухологии и приложим все силы, чтобы
избавить мух от неврозов. В конце концов мы будем добиваться счастья
для большинства, разве не так? Мух гораздо больше, чем людей.
 - Хорошо, хорошо, - вздохнул Поллен.

 - Слушай, Поллен, - поинтересовался Кейси, - а ты пытался
заняться своей странной идеей? То есть мы все, конечно, знаем, что ты
у нас кибернетическое светило, но я не читал твоих трудов. Существует
так много способов убивать время, что некоторыми приходится
жертвовать.
 - Какой идеей? - равнодушно спросил Поллен.
 - Перестань. Ты прекрасно помнишь. Эмоции животных и прочая
чепуха. Ну, скажу я вам, были денечки! Тогда еще попадались
сумасшедшие, теперь же одни идиоты.
 - Да, Поллен, так оно все и было, - сказал Уинтроп. - Я хорошо
помню. Первый год ты работал над собаками и кроликами. Наверное,
попробовал и мух Кейси.
 - Сама по себе идея ни к чему не привела, хотя и натолкнула на
некоторые принципиально новые направления в кибернетике. Так что
полным провалом я бы этот замысел не назвал.
 Почему они об этом заговорили?
 Эмоции! Да какое право имеют люди вмешиваться в эмоции? Они
научились скрывать их при помощи слов. Именно страх перед первобытными
эмоциями сделал язык первоочередной необходимостью.
 Поллен знал. Его машины пробили экран вербализации и вытащили
подсознание на свет Божий. Мальчик и девочка, сын и мать. А также
кошка и мышка, змея и птичка. Данные сливались в своей
универсальности, обрушивались на Поллена и текли сквозь его сознание,
пока он вдруг не понял, что более не в состоянии выносить
прикосновение жизни.
 Последние годы он мучительно приучал себя к другим мыслям. И вот
пришли эти двое и взбудоражили его сознание, подняв со дна всю муть.
 Кейси рассеянно махнул рукой, сгоняя с носа муху.
 - Плохо, - сказал он. - Мне казалось, ты мог бы добиться
поразительных результатов, скажем, с крысами. Ну, не поразительных, но
уж и не таких скучных, как с нашими почти что людьми. Я думал...
 Поллен помнил, о чем он думал.

 - Черт бы побрал этот ДДТ, - проворчал Кейси. - Мне кажется, мухи
его жрут. Знаешь, я хочу писать дипломную по химии, а потом работать с
инсектицидами. Помоги мне. Я лично заинтересован в том, чтобы
поубивать этих тварей.
 Они были в комнате Кейси. В ней попахивало керосином, так как
недавно опять распыляли средство от насекомых.
 - Мух всегда можно перебить газетой, - пожал плечами Поллен.
 Кейси подумал, что он над ним издевается, и неожиданно спросил:
 - Как ты оцениваешь результаты своих исследований за год? Ну,
помимо истинного итога, который для каждого ученого звучит одинаково:
"ничего".
 - Значит, ничего, - кивнул Поллен.
 - Продолжай, - сказал Кейси. - Ты используешь больше собак, чем
физиологи, а я готов поклясться, что собаки предпочли бы оказаться на
их кафедре. И я их понимаю.
 - Да оставь ты его! - воскликнул Уинтроп. - Дребезжишь как
пианино, у которого, расстроились все восемьдесят семь клавишей.
Зануда!
 Кейси такого говорить не следовало.
 Неожиданно оживившись, он предусмотрительно отвернулся от
Уинтропа и произнес:
 - Я скажу, что ты скорее всего найдешь в животных, если
хорошенько присмотришься. Религию.
 - Какая глупость! - вспылил Уинтроп. - В тебя что, лукавый
вселился?
 - Спокойнее, Уинтроп, - улыбнулся Кейси. - Не забывай, что
лукавый - это эвфемизм для дьявола, а ведь ты у нас не ругаешься.
 - Не читай мне морали. И не богохульствуй.
 - Что же тут богохульственного? Почему блоха не может почитать
собаку и преклоняться перед нею? Она ведь для нее источник тепла, пищи
и прочих блошиных благ.
 - Я не собираюсь говорить на эту тему.
 - Почему же? Тебе будет полезно. Можно также доказать, что
муравьед является для муравья существом высшего порядка. Он слишком
велик, чтобы его осознать, и слишком могуч, чтобы помышлять о
сопротивлении. Он носится среди муравьев, подобно невиданному,
необъяснимому урагану, сея вокруг разрушение и смерть. Но для муравьев
это не горе. Они считают, что разрушения ниспосланы им в наказание за
грехи. А сам муравьед так и не узнает, что был божеством. Да ему это и
не надо.
 Уинтроп побледнел.
 - Ты мелешь все это, лишь бы меня разозлить! Мне жаль, что ты
рискуешь душой ради минутного развлечения. Позволь кое-что тебе
сказать, - голос его задрожал. - Я буду говорить очень серьезно.
Досаждающие тебе мухи - есть твое наказание в этой жизни. Вельзевул,
равно как и прочие силы зла, может быть уверен, что он творит зло, но
это не так. В результате оказывается, что он действовал во имя
окончательного блага. Проклятие Вельзевула тяготеет над тобой ради
твоей же пользы. Может быть, оно заставит тебя поменять образ жизни,
пока еще не поздно.
 Он выбежал из комнаты.
 Кейси посмотрел ему вслед и рассмеялся:
 - Говорил тебе, Уинтроп верит в Вельзевула. Как только люди не
стараются скрыть свои суеверия! - Смех его оборвался неестественно
резко.
 В комнату влетели две мухи и тут же устремились через пары
инсектицида прямиком к Кейси.
 Поллен поднялся и вышел в тяжелом расстройстве. За год ему мало
удалось узнать, но и этого оказалось достаточно, чтобы он почти
перестал смеяться. Только его машины могли правильно анализировать
эмоции животных, сам же он начал слишком глубоко погружаться в эмоции
людей.
 Ему не нравилось видеть свирепую жажду убийства там, где для
остальных налицо была лишь пустяковая ссора.

 Неожиданно Кейси спросил:
 - Слушай, раз уж мы об этом заговорили... Ты ведь пытался
работать над моими мухами? Было такое?
 - Над твоими мухами? Прошло двадцать лет, я не помню, -
пробормотал Поллен.
 - Должен помнить, - сказал Уинтроп. - Мы были в твоей
лаборатории, и ты пожаловался, что мухи достают Кейси даже там. Он
предложил тебе провести эксперимент, и ты согласился. Ты в течение
получаса фиксировал их движение, жужжание и работу крылышек. Ты
работал с целой дюжиной разных мух.
 Поллен пожал плечами.
 - Ну ладно, - сказал Кейси. - Какая разница. Рад был тебя
повидать, дружище.
 Крепкое рукопожатие, толчок в плечо, широкая улыбка... Для
Поллена все это означало болезненное отвращение со стороны Кейси,
вызванное тем, что Поллен все-таки добился успеха.
 - Давай о себе знать, - сказал Поллен.
 Слова глухими толчками сотрясали воздух. Они ничего не значили.
Кейси это знал, Поллен это знал. Все это знали. Но слова
предназначались для сокрытия эмоций, а когда не получалось,
человечество все равно продолжало притворяться.
 Рукопожатие Уинтропа было мягче.
 - Вот и вспомнили старые времена, Поллен. Будешь в Цинциннати,
заходи в наш клуб. Там тебе всегда рады.
 Поллен услышал за этой фразой легкое облегчение. Уинтроп
радовался его явной депрессии. Оказывается, и наука не знает ответа на
многие вопросы; тревожному и мнительному Уинтропу было хорошо в его
компании.
 - Зайду, - сказал Пуллен. Это была обычная вежливая форма отказа.
 Он смотрел, как бывшие однокашники разбрелись по разным группкам.
 Уинтроп никогда не узнает, Поллен был в этом уверен.
 Интересно, знает ли Кейси? Вот будет шутка, если нет.
 Конечно же, он экспериментировал на мухах Кейси, и не раз, а
очень много. И всегда получал один и тот же ответ! Один и тот же не
подлежащий публикации ответ.
 Поллен вдруг увидел оставшуюся в комнате муху, и его невольно
пробрала холодная дрожь. Какое-то мгновение муха бесцельно кружилась,
потом стремительно и преданно полетела в том направлении, куда
удалился Кейси.
 Мог ли Кейси не знать? Могло ли быть так, что смысл первородного
наказания и заключался в том, что ему никогда не суждено узнать, что
он и есть Вельзевул?
 Кейси! Бог Мух!

==============


НАВЕРНЯКА

Sure Thing
© 1977 by Isaac Asimov
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997

Перед вами еще одна миниатюра — между прочим, одна из самых любимых среди всех моих коротких рассказов. Я буду сильно разочарован, если у вас не заболит горло после всех оханий, хмыканий и иных неодобрительных звуков, которые вы издадите, прочитав сей рассказец.

Всем, кто живет в нашем тридцатом столетии, известно, что космическое путешествие — штука скучная и занимает довольно много времени. В качестве развлечения многие члены экипажей, несмотря на запреты карантинной службы, подбирают на обитаемых мирах, которые исследуют, разные живые существа и делают их своими домашними животными. У Джима Тише был небольшой камешек, который он назвал Едеш. Едеш просто сидел на месте и был ужасно похож на камень, но иногда он приподнимал свою нижнюю часть и засасывал внутрь сахарную пудру. Никто никогда не видел, чтобы он передвигался с места на место, хотя временами он оказывался совсем не там, где его ожидали увидеть. Существовала теория, что Едеш предпочитает делать это, когда на него не смотрят.

У Боба Лаверти была зеленая спироулитка по имени Долли, обладающая способностью к фотосинтезу. Долли частенько переползала с места на место, туда, где было больше света; она сворачивала свое тело в кольца и медленно продвигалась вперед, в эти моменты ужасно напоминая крутящуюся спираль.

Однажды Джим Тише решил поспорить с Бобом Лаверти — и предложил устроить гонки.

— Мой Едеш, — заявил он, — сможет обогнать твою Долли.

— Твой Едеш, — фыркнул Лаверти, — и ходить-то не умеет.

— Пари! — воскликнул Тише.

В этом событии принял участие весь экипаж. Даже капитан рискнул половиной кредита. Все ставили на победу Долли. Она, по крайней мере, двигалась.

Джим Тише копил свое жалованье в течение трех экспедиций и выложил все до последнего милликредита на Едеш.

Гонка началась в одном конце Большого салона. В другом для Едеш положили кучку сахарной пудры, а для Долли зажгли яркий свет. Долли мгновенно свернулась в кольцо и медленно покатилась к источнику света. Болельщики радостно взревели.

Едеш не шевелясь сидел на месте.

— Сахар, Едеш, сахар, — сказал Тише и показал на кучку сахарной пудры.

Едеш еще больше, чем обычно, походил на самый обыкновенный камень, но Тише это совершенно не беспокоило.

В конце концов, когда Долли добралась до середины салона Джим Тише, как бы между прочим, пообещал своему камешку

— Если ты туда не отправишься, Едеш, я возьму молоток превращу тебя в гальку.

Именно тогда люди впервые обнаружили, что камешки вроде этого умеют читать мысли. И тогда же люди впервые обнаружили, что они обладают способностью к телепортации.

Не успел Тише произнести свою угрозу, как Едеш просто исчез с того места, где сидел, и возник поверх кучки сахара.

Тише, естественно, победил и медленно и с удовольствием принялся считать свой выигрыш.

Лаверти с горечью в голосе произнес:

— Ты знал, что эта чертова штука может телепортировать себя!

— Ничего подобного, я и понятия об этом не имел, — возразил Джим Тише. — Но я был уверен, что мой любимец победит. Я ставил наверняка.

— Как это?

— Кто ж не знает старую поговорку: «Тише едешь — дальше будешь»?

==============


НАРОДЫ В КОСМОСЕ
The Nations in Space
M. Гутов, перевод, 1997

Современная сказка

Как известно, народы Гладовии и Саронина на протяжении многих веков считались заклятыми врагами. В средние века каждому из них довелось брать верх над соперником, и оба народа с горечью помнили все тяготы угнетения. Даже в крупнейших войнах двадцатого века нации сражались на противоположных сторонах.

За опустошительными войнами последовало мирное столетие. Гладовия и Саронин тоже не воевали, но относились друг к другу с презрением и насмешкой.

И вот наступил 2080 год. Вокруг Земли вращались запущенные в космос энергетические станции. Они собирали солнечную энергию и передавали ее при помощи микроволн народам планеты.

Последнее обстоятельство существенно изменило жизнь людей. Поступающая в неограниченных количествах солнечная энергия позволила значительно сократить потребление ископаемых горючих материалов, что, в свою очередь, уменьшило опасность парникового эффекта (хотя и породило опасность тепловой поллюции).

Появление нового источника энергии и контроль за рождаемостью подняли уровень жизни. Решилась продовольственная проблема, разумнее стали распределяться ресурсы, короче говоря, наступила эра процветания и довольства.

Неизменным осталась лишь неприязнь гладовиан к гражданам Саронина и ненависть саронинцев к Гладовии.

Разумеется, солнечные станции нуждались в человеческом надзоре и управлении. Несмотря на высокий уровень автоматизации и широкое применение роботов, люди должны были периодически осматривать и инспектировать состояние орбитальных комплексов, следить за тем, чтобы крошечные частицы космического мусора или порывы солнечного ветра не влияли на работу компьютеров и самих роботов.

Отобранные для работы на станциях люди регулярно заменялись, чтобы эффект невесомости не сказывался на здоровье. После проведенной на орбите смены следовал период длительного отдыха на Земле.

По чистой случайности в экипаже космического обслуживания (так они назывались) летом 2080 года среди прочих специалистов оказались двое гладовиан и двое саронинцев. В процессе работы исконным врагам пришлось трудиться рука об руку. Они добросовестно делали все, что положено, стараясь, однако, свести общение до минимума.

Однажды более молодой по возрасту гладовианин по имени Томач Бригон подошел к своему старшему земляку Хамишу Мансе и, сдержанно улыбаясь, сообщил:

— Ну вот. Этот придурок-саронинец наконец-то прокололся.

— Который? — поинтересовался Манса.

— Тот, чье имя звучит как шипение змеи. Я не могу передать это дурацкое сочетание. Представь себе, тупорылый саронинец запорол компьютер А-5.

— Результат? — встревоженно спросил Манса.

— Пока никакого. Но как только плотность солнечного ветра превысит уровень в одну и три десятых, отключится половина энергетических установок и сгорит несколько компьютеров.

— Что ты предпринял? — глаза Мансы едва не вылезли из орбит.

— Ничего, — сказал Бригон. — Произошло это при мне. Все зафиксировано. Саронинец подтвердил, что именно он управлял компьютером. Теперь, когда полетят энергетические установки и сгорят компьютеры, весь мир узнает, что это сделал бестолковый саронинец. — Бригон с наслаждением потянулся и довольно произнес: — Планета придет в негодование, ненавистный саронинский народец будет презираем всеми без исключения.

— Да, но целая энергетическая система выйдет из строя! Поставки энергии на Землю возобновятся в полном объеме лишь через несколько месяцев, а может быть, через год или два.

— Достаточно, чтобы всем миром стереть с лица земли саронинцев. Тогда наш славный народ сможет занять по праву принадлежащие ему территории.

— Подумай сам, — сказал Манса. — При таких колоссальных энергетических потерях люди попытаются оградить себя от последствий катастрофы. Никому не придет в голову мстить.

Остановятся промышленные предприятия, нависнет угроза голода, отчаявшиеся люди начнут бороться за источники энергии... Наступит всеобщий хаос!

— Тем хуже для Саронина...

— Но хаос поразит и Гладовию. Наш славный народ зависит от солнечной энергии, как и все население Земли. Наступит всемирная катастрофа, от которой Гладовия может пострадать даже больше, чем Саронин. Никто не знает, чем закончится дело.

У Бригона отвисла челюсть, он растерянно произнес:

— Ты в самом деле так считаешь?

— Конечно. Немедленно иди к этому типу, чье имя звучит как шипение змеи, и попроси его перепроверить свою работу. Не надо говорить, будто ты знаешь, что он ошибся. Просто ты там был, а потом у тебя вдруг возникли сомнения. Когда он исправит ошибку, не издевайся над ним. Это может оказаться опасным. И поторапливайся! Ради славного народа Гладовии! И, конечно, всего остального мира.

У Бригона не было другого выбора. Он сделал, как ему велели, и несчастье было предотвращено.

Мораль:

Люди всегда любят себя больше других. Но в мире все настолько сложно и взаимосвязано, что, причиняя вред одному, ты вредишь всем, и лучшим проявлением любви к себе становится любовь ко всему миру.

============



 Айзек Азимов. Нашли!
 Isaac Asimov. Found!
--------------


 Компьютер-Два, как и три другие, которые сидели друг у друга на
хвосте, гоняя по орбите вокруг Земли, был гораздо больше, чем требовалось.
 Будь он и в десять раз меньше в диаметре, его объема вполне хватило
бы для складирования всей накопленной и накапливаемой информации,
необходимой для слежения за космическими полетами.
 Дополнительное пространство, однако, нужно было для того, чтобы, если
понадобится, туда могли войти мы с Джо. И нам понадобилось.
 Компьютер-Два вполне мог позаботиться о себе сам. В нормальных,
разумеется, условиях. Он обладал дублирующей системой. Все задачи он решал
параллельно трижды, причем все три программы должны были быть идеально
совместимы, а все три результата должны были точно соответствовать друг
другу. Если же они в чем-то не сходились, ответ задерживался на несколько
наносекунд, пока Компьютер-Два проверял себя, находил неисправный блок и
заменял его.
 Обыкновенные люди никогда не знали наверняка, сколько раз он ловил
себя. Возможно, ни разу. А может, и по два раза на день. Задержку,
вызванную ошибкой, мог измерить лишь Центральный Компьютер, и лишь
Центральный Компьютер знал, сколько блоков пошло на замену. Но Центральный
Компьютер никогда об этом не распространялся. Ведь единственная достойная
репутация - это безупречность.
 А Компьютер-Два действительно был безупречен. До сих пор нас с Джо ни
разу к нему не вызывали.
 Мы с Джо - аварийные наладчики. Мы появляемся там, где случается
настоящая беда, когда Компьютер-Два или какой-то другой не в состоянии сам
себя скорректировать. За те пять лет, что мы занимаемся этим делом, такого
еще не случалось. Такое иногда случалось в прежние времена, но это было
еще до нас.
 Мы - практики. Не поймите меня неправильно. Не найдется компьютера,
которому мы с Джо не могли бы поставить диагноз. Назовите нам ошибку, и мы
назовем вам причину неисправности. Во всяком случае, Джо назовет. Я не из
тех, кто сам себя хвалит. Факты говорят сами за себя.
 И все же на этот раз ни один из нас не сумел поставить правильный
диагноз.
 Прежде всего, на Компьютере-Два резко упало внутреннее давление.
Факт, безусловно, не беспрецедентный, и это, безусловна, не фатально. В
конце концов, Компьютер-Два может работать и в условиях вакуума. В былые
времена, когда предполагалось, что Компьютер-Два постоянно будут
сопровождать наладчики, на нем была создана внутренняя атмосфера. И она
так и поддерживалась по традиции. Кто это сказал, будто ученые не скованы
цепями традиций? В свободное от ученых занятий время они ведь тоже люди.
 Судя по степени снижения давления, сделали вывод, что в Компьютер-Два
угодило метеорное тело размером с кусочек гравия. О его точном радиусе,
массе и энергии сообщил сам Компьютер-Два, взяв в качестве расчетных
данных скорость падения давления и ряд других отклонений.
 Более того, пробоина так и осталась незаделанной, а атмосфера -
невосстановленной. После чего Компьютер-Два стал лепить ошибку за ошибкой,
и тут уже пригласили нас.
 Ситуация казалась совершенно необъяснимой. Простецкое лицо Джо
исказилось страдальческим выражением, и он сказал:
 - Да тут, наверное, наберется целая дюжина неполадок.
 - Вполне вероятно, этот кусок гравия срикошетил, - заметил кто-то из
находившихся на Центральном Компьютере.
 - При такой энергии на входе он бы прошел насквозь, - возразил Джо. -
Никаких рикошетов. Даже при рикошетах, я полагаю, компьютер получил бы
несколько малоприятных ударов.
 - Ну и что же нам теперь делать?
 Вид у Джо был явно обеспокоенный. Наверное, именно в тот момент до
него дошло, что нам предстоит. Вопрос не оставлял сомнений в том, что
наладчики должны явиться на место происшествия, - а Джо никогда еще не
бывал в космосе. Он говорил мне 2 в степени "х" раз - причем этот "х"
представляет собой довольно большое число, - что согласился на эту работу
лишь потому, что ему никогда не придется летать в космос.
 Поэтому я ответила на него:
 - Придется нам подниматься.
 Единственным выходом для Джо было бы заявить, что вряд ли он
справится с работой, и мне представилась возможность понаблюдать, как
гордость в нем постепенно выступает вперед, опережая малодушие. Не так уж
и намного, вы понимаете, - скажем, всего лишь на нос.
 Хочу напомнить тем, кто не бывал на космических кораблях последние
пятнадцать лет - думаю Джо здесь не исключение, - что единственная
неприятная штука - это начальное ускорение. Его, разумеется, не избежать.
 Зато потом - сущие пустяки, если не считать возможной скуки. Вы
превращаетесь в обыкновенного зрителя. Космический корабль полностью
автоматизирован и компьютеризирован. Романтические времена пилотируемых
космических полетов навсегда ушли в прошлое. Мне представляется, они
возвратятся на время, когда наши космические поселения начнут перемещаться
к астероидному поясу, о чем постоянно твердят, - да и то лишь до тех пор,
пока на орбите не появятся дополнительные компьютеры, чтобы обеспечить
необходимые добавочные вычислительные мощности.
 Во время ускорения Джо затаил дыхание - во всяком случае, так
казалось. (Должна признаться, я и сама чувствовала себя не особенно уютно.
Это был лишь мой третий космический полет. Я пару раз в отпуск летала с
мужем в поселение Роу, вот и весь мой опыт.) Потом Джо немного полегчало,
но лишь на время. Вскоре он снова помрачнел.
 - Надеюсь, эта штуковина хоть знает, куда летит, - раздраженно
произнес он.
 Я протянула руки, ладонями вверх, и почувствовала, как мой корпус
слегка откачнулся в поле нулевой гравитации.
 - Ты же, - сказала я, - специалист по компьютерам. Разве ты сам не
знаешь, что он знает?
 - Разумеется, но ведь Компьютер-Два вышел из строя.
 - Не он же нас ведет, - объяснила я. - Есть три других. Даже если бы
работал всего один, он запросто обеспечил все космические полеты,
предпринимаемые в обычный день.
 - Могут выйти из строя все четыре. Если Компьютер-Два ошибается,
почему его примеру не могут последовать другие?
 - Тоща мы перейдем на ручное управление.
 - Я полагаю, этим будешь заниматься ты. Ты ведь знаешь, как с ним
управляться, - или нет?
 - Да уж придется.
 - Помилуй, Бог, - простонал он.
 На самом же деле, полет проходил нормально. Мы благополучно неслись к
Компьютеру-Два, и не прошло и двух суток после взлета, как нас поставили
на орбитальную парковку метрах в десяти за ним.
 Не все, однако, шло столь гладко. Примерно через двадцать часов после
взлета мы получили сообщение с Земли, что и на Компьютере-Три тоже падает
внутреннее давление. То, что поразило Компьютер-Два, собиралось поразить и
остальные, а когда все четыре компьютера выйдут из строя, космические
полеты прекратятся. Их, разумеется, можно было бы перевести на ручное
управление, но на это уйдет по меньшей мере несколько месяцев, если не
лет, не говоря уже о том, что это грозит серьезными экономическими
катастрофами на Земле. Самое же страшное заключалось в том, что несколько
тысяч человек, находящихся в космосе, наверняка погибнут.
 Думать об этом было невыносимо, и ни я, ни Джо об этом не говорили,
но настроение у Джо нисколько не улучшалось, и, что греха таить, у меня
тоже.
 Земля висела за двести тысяч километров под нами, только Джо
волновало не это. Он был занят своим крепежным тросом и реактивным
пистолетом. Он хотел быть уверен, что доберется до Компьютера-Два и потом
благополучно вернется на корабль.
 Вы бы удивились, если никогда этого не пробовали, до чего трудно
передвигаться в открытом космосе. Не сказала бы, что нам далось это так уж
просто, и половину топлива мы израсходовали впустую, пока наконец-то не
добрались до Компьютера-Два. Мы едва не ударились, причаливая к нему.
(Разумеется, звук удара слышно даже в вакууме, поскольку вибрация
распространяется по металлоидной ткани скафандра, но удара почти не было -
так, какой-то шелест.)
 Понятное дело, наше столкновение с Компьютером-Два и сообщенный нами
импульс слегка изменили его орбиту, зато мы почти не израсходовали
топлива, так что особенно не переживали. Орбиту исправят Компьютер-Два,
ибо, насколько мы могли судить, с ним не произошло ничего такого, что
как-то отразилось бы на его внешней деятельности.
 Естественно, прежде всего мы осмотрели все снаружи. Была
исключительно велика вероятность того, что небольшой кусочек гравия прошил
Компьютер-Два насквозь и оставил дырочку. Скорее всего, даже две дырочки -
одну на входе, а другую на выходе.
 Вероятность подобного происшествия - одна двухмиллионная на любой
данный день, то есть это может иметь место раз в шесть тысяч лет.
Маловероятно, как понимаете, но все же возможно. Вероятность же того, что
в какой-то день в него может угодить метеорное тело, достаточно большое,
чтобы его разрушить, вообще ничтожно мала.
 Я не упомянула об этом, чтобы Джо, чего доброго, не подумал, что и
нам грозит подобная опасность. Право же, такой удар нанес бы гораздо
больший ущерб нашим мягким и нежным телам, нежели стойкой и крепкой
машине, и мне не хотелось, чтобы Джо еще больше нервничал.
 Однако это оказалось не метеорное тело.
 - Что это? - спросил наконец Джо.
 На корпусе Компьютера-Два торчал небольшой цилиндрик - первая
аномалия, которую мы обнаружили в его внешнем виде. Цилиндрик примерно
полсантиметра в диаметре и сантиметров шесть в длину. Ни дать ни взять,
сигарета - сравнение, понятное любому, кто еще не избавился от архаической
привычки курения.
 Мы вытащили свои фонарики.
 - Эта штуковина - явно не внешний компонент, - сказала я.
 - Разумеется, - буркнул Джо.
 Вдоль цилиндрика, от одного конца до другого, бежал едва заметный
спиральный след. Ничего больше. Что касается остального, он был явно
металлический, но какой-то странной зернистой текстуры - по крайней мере,
на глаз.
 - Сидит он неплотно, - сказал Джо и слегка коснулся цилиндрика
толстым пальцем в рукавице. Тот поддался, отлепился от поверхности
Компьютера-Два, и наши фонарики высветили отверстие.
 - Вот почему давление внутри упало до нуля, - заметила я.
 Джо что-то буркнул, надавил посильнее, и цилиндрик отскочил совсем и
поплыл, но мы его почти тут же поймали. На корпусе Компьютера-Два зияла
совершенно круглая дырочка, с полсантиметра в диаметре.
 Джо сказал:
 - Эта штуковина, чем бы она ни была, всего лишь фольга.
 Цилиндрик легко уступал под его пальцами, его стенки были тонкими, но
пружинистыми. Джо надавил посильнее, и на цилиндрике появилась вмятина.
Джо положил его в карман, который застегнул на молнию.
 - Обойди вокруг и посмотри, нет ли на корпусе еще чего-нибудь такого,
- бросил он. - Я зайду внутрь.
 С этим заданием я справилась быстро, затем тоже вошла внутрь.
 - Корпус чист, - доложила я. - Эта штуковина - единственная. И
дырочка единственная.
 - Достаточно и одной, - мрачно произнес Джо.
 Он посмотрел на гладкую алюминиевую стену, где в свете фонарика четко
обрисовывался черный кружочек.
 Залатать отверстие не представляло особого труда. Несколько труднее
оказалось восстановить атмосферу. Запас газообразующих веществ на
Компьютере-Два был невелик, и блоки управления требовали ручной настройки.
Солнечная батарея барахлила, но нам удалось включить свет.
 Наконец мы сняли рукавицы и шлемы, но Джо осторожно положил рукавицы
в шлем и надежно прикрепил все к одному из колец на скафандре.
 - Надо держать их под рукой, а то вдруг давление снова станет падать,
- кисло заметят он.
 Я последовала его примеру.
 На стене рядом с отверстием была какая-то отметина. Я обратила на нее
внимание еще при свете фонарика, когда заделывала отверстие. Теперь, при
свете ламп, ее стало отчетливо видно.
 - Ты видишь, Джо? - спросила я.
 - А как же.
 На поверхности стенки была узкая вмятина, в общем-то не очень
заметная, однако стоило провести по ней пальцем, как все сомнения
рассеивались. Ее можно было разглядеть чуть ли не с метрового расстояния.
Как будто кто-то соскреб очень тонкий слой металла на пробу, и поверхность
стала явно не такой гладкой, как в любом другом месте.
 - Пожалуй, нам лучше позвонить вниз, на Центральный Компьютер, -
предложила я.
 - Если ты имеешь в виду - на Землю, то так и скажи, - окрысился Джо.
- Ненавижу это фальшивое космическое сюсюканье. И вообще, мне ненавистно
все, что связано с космосом. Вот почему я и выбрал работу на родине - я
хочу сказать, на Земле, - во всяком случае, до сих пор я так считал.
 - Нам следует связаться с Центральным Компьютером на Земле, -
терпеливо поправилась я.
 - Для чего?
 - Чтобы сообщить, что мы нашли неполадку.
 - О-о?! И что же мы нашли?
 - Дырочку. Помнишь?
 - Представь себе, помню. И откуда же она взялась? Во всяком случае,
не от метеорного тела. Сроду еще не видел, чтобы после него оставалось
совершенно круглое отверстие без каких-либо следов прогиба или оплавления.
Как не видел, чтобы после него оставался цилиндрик, - он вытащил цилиндрик
из кармана на скафандре и задумчиво разгладил вмятину на тонком металле. -
Ну, так откуда же взялась дырочка?
 - Не знаю, - призналась я без колебаний.
 - Если мы свяжемся с Центральным Компьютером, нам зададут тот же
самый вопрос, а мы ответим, что не знаем, ну и чего мы этим добьемся,
кроме бесплодного разбирательства?
 - Если мы не выйдем на связь с ними, Джо, они сами свяжутся с нами.
 - Ну конечно. А мы им не ответим, правда?
 - Тогда они решат, что мы от чего-то погибли, Джо, и пошлют наверх
спасательную команду.
 - Ты же знаешь, какие они там, на Центральном Компьютере. Им
понадобится два дня, чтобы решиться на это. К тому времени мы уже
что-нибудь выясним, а уж тогда сами свяжемся с ними.
 Внутреннее устройство Компьютера-Два не было рассчитано на проживание
там людей. Зато оно предусматривало временное присутствие аварийных
наладчиков. Это означает, что там должно было быть пространство для
маневрирования, а также инструменты и запас продовольствия.
 Кресел там, правда, не оказалось. Как не оказалось и гравитационного
поля или хотя бы его центробежной имитации.
 Мы оба плавали в воздухе, медленно дрейфуя туда и сюда. Иногда кто-то
из нас касался стены и слегка отскакивал от нее. Или один сильно задевал
другого.
 - Не суй мне ногу в рот, - сказал Джо и с силой оттолкнул мою ногу.
 И совершил ошибку, потому что мы оба завращались волчком. Разумеется,
нам так не казалось. Казалось, вращается интерьер Компьютера-Два, что было
неприятней всего, и нам понадобилось какое-то время, чтобы снова обрести
относительный покой. Теоретически-то мы здорово поднатаскались во время
наземной подготовки, но нам недоставало практики. Очень недоставало.
 Когда мы более или менее обрели покой, я ощутила неприятный приступ
тошноты. Можете называть это тошнотой, или астротошнотой, или космической
болезнью, но, как бы вы ее ни называли, это была самая настоящая рвота, а
в космосе это хуже, чем где-либо еще, потому что содержимое вашего желудка
не опускается вниз. Оно плавает вокруг вас в виде облака из шаровидных
частиц, а вам жуть как не хочется плавать вместе с ним. Поэтому мне
пришлось сдержаться, сдержался и Джо.
 Я сказала:
 - Джо, тут явно сломался компьютер. Давай заглянем внутрь него.
 Что угодно, только бы отвлечь мысли от моих внутренностей и дать им
успокоиться. К тому же, дела у нас шли недостаточно быстро. Я никак не
могла перестать думать о Компьютере-Три, дни которого, а может, уже и
Компьютеров Один и Четыре, сочтены, и о тысячах людей, находящихся в
космосе, - ведь их жизнь зависит теперь от того, что делаем мы с Джо.
 Джо тоже слегка позеленел, но, тем не менее, сказал:
 - Сначала мне надо подумать. Что-то проникло внутрь компьютера. Явно
не метеорное тело, потому как, что бы это ни было, оно прогрызло
аккуратную дырочку в корпусе. Ее ведь не вырезали, поскольку кружочка
металла я нище внутри не нашел. А ты?
 - Нет. Но я даже и не подумала о том, чтобы поискать.
 - Зато я поискал, и здесь его нигде нет.
 - Он ведь мог вывалиться и наружу.
 - Это когда цилиндрик закрывал отверстие, пока я его не оторвал?
Весьма вероятно. Ты видела, чтобы что-нибудь вылетало?
 - Нет.
 Джо продолжал:
 - Мы еще можем, разумеется, обнаружить его здесь, только я в этом
сильно сомневаюсь. Кружочек этот каким-то образом растворился, и что-то
проникло внутрь.
 - Что значит что-то? Откуда оно?
 Улыбка у Джо вышла на удивление злая.
 - Тебе непременно надо задавать вопросы, на которые нет ответа? Будь
это в прошлом веке, я бы сказал, что русские каким-то образом приклеили
этот приборчик на корпус Компьютера-Два с внешней стороны - только,
пожалуйста, без обид. А ты бы сказала, будь это в прошлом веке, что тут не
обошлось без американцев.
 Я решила обидеться и сухо, с преувеличенным русским акцентом,
сказала:
 - Нам же нужно что-то такое, что имеет смысл в нашем веке,
ничтожество.
 - Остается предположить, что появилась какая-то группа диссидентов.
 - Тогда, - продолжала я, - следует допустить, что они имеют
возможность летать в космос, и настолько изобретательны, что могут
придумать такой необычный прибор.
 - Космический полет, - ответил Джо, - не представляет никаких
проблем, достаточно нелегально подключиться к орбитальным компьютерам, что
уже не раз делалось. Ну, а что касается цилиндрика, тут, вероятно, будет
больше смысла, когда на Земле - внизу, как сказали бы вы, космофилы, -
сделают его анализ.
 - И все равно это бессмысленно, - возразила я. - Зачем выводить из
строя Компьютер-Два?
 - Возможно, это лишь часть программы, имеющей целью покончить с
космическими полетами.
 - Тогда страдают все. В том числе и диссиденты.
 - Но это же привлекает к себе всеобщее внимание, разве нет? И о вас
вдруг везде говорят, что бы вы там ни сделали. Либо же план заключается в
том, чтобы всего-навсего вырубить Компьютер-Два, а затем угрожать вырубить
остальные три. Реального ущерба никакого, зато потенциальный - огромный, и
страшная шумиха.
 Он тщательно обследовал все части интерьера, медленно осматривая
квадратный сантиметр за квадратным сантиметром.
 - Я бы рискнул сказать, что эта штуковина придумана не человеком.
 - Не болтай глупостей.
 - Хочешь, чтобы я все обосновал? Цилиндрик коснулся корпуса и
приклеился к нему, после чего нечто, находившееся внутри него, выело
кусочек металла и проникло в Компьютер-Два. Оно сползло по внутренней
стенке, съев по какой-то причине тонкий слой металла. Это похоже на
что-нибудь, созданное человеком?
 - Мне такое не известно, но я ведь знаю далеко не все. Даже ты не все
знаешь.
 Джо пропустил мою колкость мимо ушей.
 - Вопрос, стало быть, в том, как оно - что бы это ни было - проникло
в компьютер, несмотря на то, что он хорошо герметизирован. Причем сделало
это настолько быстро, что почти сразу же лишило компьютер способности
повторной герметизации и регенерации воздуха.
 - А это не то, что ты ищешь? - указала я.
 Он хотел было резко остановиться, но перевернулся назад и крикнул:
 - Именно то!
 В возбуждении он замолотил руками и ногами, что, разумеется, ничего
не дало. Я схватила его, и какое-то время мы оба пытались совершать толчки
в нескоординированных направлениях, но это тоже оказалось безрезультатно.
Джо принялся обзывать меня всякими словами, но я не осталась в долгу,
причем здесь у меня было преимущество. Я в совершенстве владею английским,
пожалуй, лучше самого Джо, тогда как его знание русского, мягко говоря,
фрагментарно. Ругательства же на языке, которого не понимаешь, всегда
производят больший эффект.
 - Вот оно, - сказал Джо, когда мы, наконец, разъединились.
 Джо смахнул в сторону цилиндрик, и там, где экранирующая обшивка
компьютера смыкалась со стенкой, появилась небольшая круглая дырочка.
Цилиндрик был точно такой же, как и на внешнем корпусе, только тоньше.
Когда Джо к нему прикоснулся, он рассыпался.
 - Пожалуй, нам лучше влезть внутрь компьютера, - сказал Джо.
 В компьютере царил разгром. Я вовсе не хочу сказать, будто он
напоминал деревянную балку, изъеденную термитами.
 Собственно говоря, окинув его небрежным взглядом, вы могли бы
поклясться, что он цел-целехонек.
 Стоило, однако, приглядеться повнимательней, как обнаружилось, что
некоторые части куда-то пропали. И чем внимательнее вы вглядывались, тем
лучше понимали, насколько велико разорение. Хуже всего было то, что от
запчастей и материалов, которыми Компьютер-Два пользовался при
саморемонте, почти ничего не осталось. Мы смотрели и смотрели, обнаруживая
недостачу то одного, то другого.
 Джо вытащил цилиндрик из кармана и покрутил его в руках.
 - Я подозреваю, - заговорил он, - что это почти чистый кремний.
Разумеется, утверждать с полной уверенностью я не могу, но думаю, что
боковая поверхность здесь в основном из алюминия, а торец из кремния.
 - Ты хочешь сказать, - спросила я, - что эта штуковина - солнечная
батарея?
 - Частично - да. Именно так она получает энергию в космосе - энергию,
чтобы добраться до Компьютера-Два, энергию, чтобы проесть в нем дырку,
энергию, чтобы... чтобы... не знаю, как еще выразиться. Энергию, чтобы
оставаться живой.
 - Ты называешь ее живой?
 - А почему бы и нет? Вот послушай. Компьютер-Два может сам себя
ремонтировать. Он может отторгнуть негодные блоки оборудования и заменить
их работоспособными, но ему непременно нужен запас блоков, с которыми он
мог бы работать. Имей он достаточно всевозможных запчастей, он мог бы
построить подобный себе компьютер, если его запрограммировать на это. Но
без этого запаса он не может обойтись, поэтому мы не считаем его живым.
Объект же, который проник в Компьютер-Два, определенно сам снабжает себя
всем необходимым. Это подозрительно жизнеподобно.
 - Ты хочешь сказать, мы имеем дело с микрокомпьютером, настолько
высокоразвитым, что его можно считать живым?
 - Я не знаю, что я хочу сказать.
 - Кто ж мог сделать такую штуковину?
 - Сделать?
 - И тут я обнаружила что-то еще. "Что-то" было похоже на обрубленную
авторучку, плавающую в воздухе. Я увидела это всего лишь краешком глаза, и
оно отпечаталось в моем сознании как ручка.
 При нулевой гравитации вещи выплывают из карманов и медленно
удаляются. Если только пространство физически не ограничено, невозможно
ничего удержать на месте. Естественно, вы ожидаете, что ручки, монеты и
любые другие предметы, которые вырвутся на свободу, будут плыть туда, куда
увлекут их воздушные потоки и инерция.
 И вот мой разум зарегистрировал "ручка", я рассеянно потянулась за
ней, и, конечно же, пальцы мои на ней не сомкнулись. Стоит только
потянуться за чем-нибудь, как сразу же возникает воздушный поток, который
этот же предмет и отталкивает. Сначала нужно завести за него одну руку, а
уж потом осторожно тянуться за ним другой. Схватить какой-нибудь небольшой
предмет в воздухе - это операция, требующая участия обеих рук.
 Я повернулась, чтобы посмотреть на этот предмет и уделить побольше
внимания его возвращению на место, когда до меня дошло, что моя ручка в
полной безопасности в своем кармашке. Я ее нащупала - она была на месте.
 - Ты не потерял ручку, Джо? - окликнула я.
 - Нет.
 - А что-нибудь подобное? Ключ? Сигарету?
 - Я же не курю. Ты это знаешь.
 Глупый ответ.
 - Но хоть что-нибудь? - раздраженно спросила я. - Мне тут уже
мерещится всякое.
 - А никто никогда и не говорил, что у тебя устойчивая психика.
 - Смотри, Джо. Вон. Вон там.
 Он метнулся за ней. Мне бы следовало сказать ему, что ничего из этого
не выйдет.
 От суматохи, которую мы подняли в компьютере, эти штуковины тоже
пришли в беспорядочное движение. Мы видели их везде, куда бы ни
посмотрели. Они плавали в воздушных потоках.
 Наконец, я остановила одну. Или, скорее, она сама остановилась,
потому как оказалась на локте скафандра Джо. Я отдернула ее и вскрикнула.
Джо в ужасе подпрыгнул и чуть не выбил ее у меня из рук.
 - Смотри! - сказала я.
 На скафандре Джо появился блестящий кружочек - в том месте, где я
оторвала эту штуковину. Она уже собиралась прокладывать себе путь, проедая
ткань.
 - Дай-ка ее сюда, - сказал Джо.
 Он осторожно взял ее у меня и приложил к стене, чтобы удержать ее на
месте. Затем, сняв тонкий, как бумага, слой металла, осторожно развернул
ее.
 Внутри оказалось что-то, очень напоминающее столбик сигаретного
пепла. На него упал свет, и оно заблестело, как аморфный металл.
 Была в нем и какая-то влага. Штуковина медленно корчилась, один ее
конец, казалось, чего-то слепо ищет.
 Этот конец соприкоснулся со стенкой и прилип к ней. Джо отбросил
штуковину от стенки пальцем. Для этого оказалось достаточно
незначительного усилия. Джо потер этот палец о большой и заметил:
 - Похоже на масло.
 Металлический червь - не знаю, как еще его назвать, - казалось, после
прикосновения Джо совершенно обмяк и больше уже не двигался.
 Я вся корчилась и извивалась, стараясь оглядеть себя.
 - Джо, - попросила я, - ради Бога, нет ли одного из них где-нибудь на
мне?
 - Не вижу ни одного, - ответил он.
 - Ну же, посмотри на меня. Ты должен следить за мной, Джо, а я буду
следить за тобой. Если наши скафандры испортятся, мы не сможем вернуться
на корабль.
 - Тогда давай двигаться, - сказал Джо.
 Жуткое это чувство - оказаться в окружении голодных металлических
червей, грозящих продырявить твой скафандр в любом месте, где бы они к
нему ни прикоснулись. Увидев какого-нибудь из них, мы старались поймать
его и одновременно убраться с его пути, что было почти невозможно. Один,
довольно длинный, подплыл к моей ноге, и я его пнула: глупо, конечно,
ведь, попади я в него, он мог бы и приклеиться. А так, воздушный поток,
который я вызвала, подогнал его к стене, где он и остался.
 Джо потянулся за ним - только чересчур поспешно. Его тело отскочило
назад, он сделал сальто, нога в ботинке слегка стукнулась о стену рядом с
цилиндриком. Когда Джо, наконец, выпрямился, цилиндрик все еще был там.
 - Я его не раздавил?
 - Нет, - сказала я. - Промахнулся примерно на дециметр. Он не уйдет.
 Я подставила руки с двух сторон. Он был в два раза длиннее того, что
мы нашли перед этим. По сути, он напоминал два цилиндрика, соединенных
торцами, с перехватом в месте соединения.
 - Акт размножения, - заметил Джо, содрав металлическую оболочку. На
этот раз внутри оказался столбик пыли. Два столбика. По одному с каждой
стороны от перехвата.
 - Убить их довольно просто, - сказал Джо. Ему явно полегчало. - Я
думаю, нам ничто не грозит.
 - Они и впрямь кажутся живыми, - неохотно признала я.
 - И не просто живыми. Они вирусы - или нечто эквивалентное вирусам.
 - Ты что имеешь в виду?
 - Пусть я техник-компьютерщик, а не вирусолог, - заговорил Джо, - но,
насколько я понимаю, вирусы на Земле, или внизу, как сказала бы ты,
состоят из молекулы нуклеиновой кислоты в протеиновой оболочке.
 Вторгаясь в какую-нибудь клетку, вирус, применив соответствующий
энзим, продырявливает стенку клетки, или мембрану, и нуклеиновая кислота
проникает внутрь, оставляя протеиновую оболочку снаружи. Материал для
новой протеиновой оболочки для себя он находит внутри клетки. Фактически,
он умудряется воспроизвести себе подобных и производит новую протеиновую
оболочку для каждой копии. Как только он лишит клетку всего, что в ней
было, клетка распадается, а вместо одного интервента-вируса появляются
несколько сотен дочерних вирусов. Знакомая картина?
 - Да. Весьма. Именно это и происходит здесь. Но откуда он взялся,
Джо?
 - Очевидно, не с Земли и не из земной колонии в космосе. Я полагаю,
откуда-то еще. Они плавают в космосе, пока не обнаруживают подходящую
среду для размножения. Они выискивают крупные металлические конструкции.
Вряд ли они могут расплавлять руды.
 - Но ведь крупные объекты из металла с компонентами из чистого
кремния и некоторыми другими аппетитными штучками - это продукты лишь
разумной жизни, - заметила я.
 - Совершенно верно, - согласился Джо. - Значит, мы имеем
превосходнейшее подтверждение того, что разумная жизнь распространена во
Вселенной, и объекты, подобные тому, на котором мы сейчас находимся,
получили широкое распространение, иначе было бы невозможно поддерживать
существование этих вирусов. Это также означает, что разумная жизнь стара,
возможно, ей десять миллиардов лет, - достаточно стара, чтобы в результате
своего рода металлической эволюции появилась металло-кремниево-масляная
жизнь, точно так же, как в свое время появилась
нуклеиново-протеино-водяная жизнь. И вот на артефактах космического века
эволюционировал паразит.
 - По-твоему, - сказала я, - каждый раз, когда какая-нибудь форма
разумной жизни развивает космическую культуру, последняя вскоре
подвергается паразитической инвазии.
 - Совершенно верно. И это надо держать под контролем. К счастью, эти
существа легко убить, особенно теперь, когда они еще только формируются.
Позже, когда они будут готовы покинуть Компьютер-Два, я полагаю, они
вырастут, их оболочки станут толще, а внутренняя организация устойчивей, и
после этого они будут способны, как споры, дрейфовать миллион лет, прежде
чем отыщут себе новый дом. Тогда, вероятно, с ними уже будет не так-то
легко справиться.
 - А как ты собираешься их убивать?
 - А я уже убил. Того первого, когда он инстинктивно выискивал металл,
чтобы начать вырабатывать новую оболочку, поскольку я сорвал с него
старую. Я просто коснулся пальцем, и это прикосновение его прикончило.
Второго я даже не касался, а ударил по стене рядом с ним, и от звуковых
вибраций в металле его внутренности рассыпались в металлическую пыль. Так
что до нас им не добраться - да и до остальной части компьютера тоже, -
если мы их как следует встряхнем.
 Дальше не нужно было объяснять - во всяком случае, столь пространно.
Он не спеша надел рукавицы и стукнул одной рукой по стене. Удар отбросил
его назад, и он пнул стену ногой там, где в следующий раз приблизился к
ней.
 - Делай то же самое! - крикнул он.
 Я повиновалась, и какое-то время мы оба этим занимались. Вы и не
представляете, как трудно ударить по стене при нулевой гравитации, причем
ударить достаточно сильно, чтобы стена зазвенела. Добрую половину раз мы
просто промахивались или наносили бесполезные скользящие удары, от которых
лишь кружились волчком. Скоро мы уже задыхались от злости и усталости.
 Но постепенно приспособились. Мы продолжали заниматься этим делом, и
вскоре подобрали еще несколько вирусов. В каждом из них внутри была только
пыль. Они определенно адаптировались к пустым автоматизированным
космическим объектам, избавленным, наподобие современных компьютеров, от
вибрации. Это-то, я полагаю, и сделало возможным появление исключительно
хрупких сложных металлических образований, которые не обладали достаточной
устойчивостью и были наделены свойствами простейших существ.
 - Ты думаешь, мы поубивали их всех? - спросила я.
 - Откуда я знаю? Если остался хоть один, он сожрет других и начнет
все сначала. Давай еще постучим.
 И мы снова принялись за работу, пока не вымотались до такой степени,
что нам уже было все равно, остался хоть один из них в живых или нет.
 - Разумеется, - заметила я, переводя дыхание, - Планетарная
ассоциация развития науки останется недовольна тем, что мы убили их всех.
 Предложение Джо, куда может катиться ПАРН, было весьма сильно, но
невыполнимо. Потом он сказал:
 - Послушай, наша задача - спасти Компьютер-Два, несколько тысяч
жизней и, как оказывается, собственные жизни тоже. А теперь пусть сами
решают, восстанавливать этот компьютер или построить его заново. Это их
детище.
 ПАРН может кое-что узнать и по мертвым образцам, а это тоже немало. А
нужны живые - так, я подозреваю, они могут найти их плавающими в космосе в
этих краях.
 - Ну что ж, - согласилась я. - Предлагаю сообщить на Центральный
Компьютер, что мы кое-как подлатаем этот компьютер - пусть выполняет хоть
какую-то работу - и останемся, чтобы воспрепятствовать повторной инвазии,
пока наверх не пришлют команду для капитального ремонта или как они там
решат. А тем временем им лучше побывать на других компьютерах и установить
на них какую-нибудь систему, которая вызывала бы сильную вибрацию, как
только начнется падение внутреннего давления.
 - Довольно просто, - язвительно заметил Джо.
 - Нам повезло, что мы нашли их вовремя.
 - Постой, постой, - сказал Джо, и в его глазах промелькнуло выражение
сильной тревоги. - Не мы их нашли. Это они нашли нас. Если возникла
металлическая жизнь, неужели ты думаешь, что она проявляется только в этой
форме?
 А что если формы подобной жизни каким-то образом сообщаются друг с
другом, и в бескрайних космических просторах другие сейчас устремились
сюда, чтобы поживиться? Другие виды - и всем им подавай роскошный новый
корм еще нетронутой космической культуры. Другие виды! Одни достаточно
крепкие, чтобы выдержать вибрацию. Другие достаточно развитые, чтобы живее
реагировать на опасность. Третьи достаточно оснащенные, чтобы вторгнуться
в наши поселения на орбите. Четвертые, Юнивак [торговая марка
универсального компьютера], пожалуй, могут оказаться способными
вторгнуться на Землю - ведь там столько металла в городах!
 Вот это я и сообщу, просто обязан сообщить: нас нашли!

============



Айзек Азимов. Небывальщина
Перевод К. Сенина и В. Тальми
--------------

 Первый приступ тошноты миновал, и Ян Прентисс воскликнул:
 - Черт возьми, ты же насекомое!
 Это звучало как констатация факта, отнюдь не как оскорбление, и
нечто, сидевшее на рабочем столе Прентисса, подтвердило:
 - Разумеется...
 В нем было около фута росту. Тонюсенькое, со стебельками-ручками и
кочерыжками-ножками, оно казалось маленькой неумелой пародией на
разумное существо. И ручки и ножки брали свое начало в верхней части
тела. Ножки были длиннее и толще, чем ручки, длиннее, чем само
туловище, и в коленях переламывались не назад, а вперед. Нечто сидело
на этих своих коленях, и конец его пушистого брюшка почти касался
поверхности стола.
 Времени, чтобы подметить все эти подробности, у Прентисса было хоть
отбавляй. Нечто вовсе не возражало, чтобы его разглядывали. Казалось,
оно привыкло вызывать восхищение, привыкло, чтобы им любовались.
 - Откуда ты взялось?
 Задавая свой вопрос, Прентисс был не слишком уверен, что поступает
здраво. Пять минут назад он сидел себе за машинкой, неторопливо
выстукивая рассказ, обещанный Хорасу Даблъю Брауну еще для прошлого
номера журнала "Небывальщина и чертовщина". Настроение у Прентисса
было самое обыкновенное, чувствовал он себя превосходно - и умственно
и физически. И вдруг какая-то часть пространства тут же, рядом с
машинкой, замерцала, заклубилась и сконденсировалась в этот нелепый
кошмар, свесивший блестящие черные ножки над краем стола...
 - Я авалонец, - высказался кошмар. - Из Авалона, другими словами...
- Крошечное его личико заканчивалось роговыми челюстями. Пара
качающихся трехдюймовых антенн поднималась из прыщей над глазами,
фасеточные глаза сверкали множеством мелких граней, - и не было даже и
признака ноздрей.
 "Естественно, их нет, - пришла неясная мысль. - Оно должно дышать
отверстиями в брюшке. Стало быть, и говорить оно должно брюшком. Или,
может, с помощью телепатии..."
 - Авалон? - зачем-то переспросил Прентисс. А про себя подумал:
"Авалон? Страна эльфов из времен короля Артура?"
 - Разумеется, - подтвердило создание, непринужденно отвечая на
мысль. - Я эльф.
 - Нет, нет!.. - Прентисс поднял руки к лицу, прижал их, но, когда
отнял, увидел, что эльф по-прежнему тут, и ножки его постукивают по
верхней доске стола. Прентисс не был ни алкоголиком, ни психопатом.
Напротив, соседи считали его весьма прозаической личностью. У него был
приличный животик, заметные, хоть и не очень, остатки волос на черепе,
привлекательная жена и деятельный десятилетний сын. Конечно же, соседи
пребывали в полном неведении, что взносы за дом он выплачивает,
сочиняя фантастические рассказы для второсортных журналов.
 До сих пор, однако, тайный этот порок никогда не отражался пагубно
на его психике. Само собою, его жена не раз укоризненно качала головой
- мнение ее сводилось, в сущности, к тому, что он растрачивает и даже
извращает свои талант.
 - И кто только это читает? - говаривала она. - Демоны, гномы,
эльфы... Детские сказочки!..
 - Ты совершенно не права, - ответствовал ей Прентисс. - Современные
фантазии представляют собою вольные и, если хочешь, утонченные
переработки народных мотивов. Под маской нереальности нередко кроется
острый комментарий к злободневным событиям...
 Бланш пожимала плечами.
 - Кроме того, - добавлял он обычно, - за фантазии платят, и неплохо
платят, не так ли?
 - Может, и так, - отвечала она, - но как было бы славно, если б ты
перестроился на детективы... По крайней мере, мы могли бы сказать
соседям, чем ты зарабатываешь на жизнь...
 Прентисс застонал - беззвучно, про себя. Ведь Бланш могла войти в
любую минуту и застать его разговаривающим с самим собой. Нет, это
все-таки слишком реально для сна - вероятно, галлюцинация. Уж после
такого позора волей-неволей придется переключаться на детективы...
 - Вы заблуждаетесь, - сказал эльф. - Я не сон и не галлюцинация.
 - Почему же ты не исчезаешь? - спросил Прентисс.
 - Дайте срок - исчезну. Перспектива поселиться здесь навсегда мне
совсем не улыбается. Но вам придется последовать за мной.
 - Мне? Придется? Черт побери, по какому праву ты распоряжаешься
мной?
 - Если вы полагаете, что это вежливо так обращаться с
представителем древней культуры, то остается лишь пожалеть, что вы не
получили хорошего воспитания...
 - Какая там древняя культура!
 Он хотел было добавить: "Просто плод моего воображения!" - но он
слишком давно начал писать для того, чтобы скомпрометировать себя
подобным штампом.
 - Мы, насекомые, - молвил эльф свысока, - существовали за
полмиллиарда лет до того, как на Земле появилось первое млекопитающее.
Мы видели, как воцарились динозавры, и видели, как они вымерли. А что
до вас, человекообразных тварей, - вы-то уж и вовсе новоселы...
 - Так стоило ли, - заметил Прентисс, - растрачивать на нас свое
высокое внимание?
 - Не стал бы, - ответил эльф, - поверьте, не стал бы, если б не
насущная потребность...
 - Послушайте, времени у меня в обрез. Бланш... моя жена, может
зайти сюда с минуты на минуту. Она будет очень расстроена...
 - Она не придет, - заверил эльф. - Я заблокировал ее сознание.
 - Что???
 - Совершенно безвредно, уверяю вас. В конце концов, вы и сами не
хотите, чтобы нас потревожили, не правда ли?
 Прентисс сжался в кресле, ошеломленный и несчастный.
 - Мы, эльфы, начали сотрудничество с человекообразными сразу же,
как только наступил последний ледниковый период. Вы себе представить
не можете, какое это было скверное для нас время. Не могли же мы
носить звериные шкуры или жить в пещерах, как ваши неотесанные предки.
Понадобилось невероятно много психоэнергии, чтоб сохранить тепло...
 - Невероятно много чего?
 - Психоэнергии. О ней вы ровным счетом ничего не знаете. Ум ваш
слишком груб, чтоб уловить хотя бы суть концепции. И не перебивайте
меня, пожалуйста...
 Необходимость вынудила нас поставить эксперимент. Ваш человеческий
мозг незрел, но велик. Клетки его неэффективны и медлительны, зато их
множество. Вот нам и удалось применить ваш мозг как усилитель, как
своеобразную линзу, концентрирующую психолучи, и многократно увеличить
сумму используемой нами энергии. Оледенение мы пережили довольно
сносно, и нам не пришлось эвакуироваться в тропики, как в эпохи
предыдущих оледенений...
 Разумеется, мы избаловались. Когда тепло вернулось, мы не бросили
человекообразных, нет! Мы использовали их, чтобы поднять наш жизненный
уровень в целом. Чтоб передвигаться быстрее, питаться лучше, успевать
больше. И мы навсегда утратили наш старый, простой, целомудренный
образ жизни. А потом - еще и молоко...
 - Молоко? - удивился Прентисс. - Не вижу связи.
 - Божественная жидкость! Сам я пробовал ее лишь однажды, но
классическая поэзия эльфов воспевает ее в таких выражениях... В
прежние времена, бывало, вы снабжали нас молоком в достатке. Какое
несчастье, что человекообразные отбились от рук!
 - Отбились?..
 - Двести лет назад.
 - Уже неплохо.
 - Да не будьте вы таким ограниченным! - сказал эльф жестко. -
Сотрудничество было полезным для обеих сторон, покуда вы,
человекообразные, не научились сами управлять энергией. С вашей
стороны это было просто гнусно, - впрочем, чего еще от вас ждать...
 - Почему же гнусно?
 - Ну как вам объяснить!.. Было так хорошо освещать ночные наши
пирушки светлячками - это требовало психоэнергии всего на две
человечьих силы. Но вы провели повсюду электрический свет. Наши
антенны годны для связи на целые мили, но вы придумали телеграф,
телефон и радио. Наши слуги-кобольды добывали всевозможные руды куда
эффективней, чем вы, покуда не был изобретен динамит. Вам понятно?
 - Нет.
 - А вы полагаете, чувствительные создания высшего порядка, эльфы,
могли равнодушно взирать на то, как кучка волосатых млекопитающих
теснит их и обгоняет? Это, может, и не было бы трагично, если бы мы
были способны развить свою электронику или скопировать вашу, но для
такой цели наша психоэнергия оказалась, увы, неприменима. И вот мы
ушли от мира. Мы рассердились, зачахли, упали духом. Назовите это
комплексом неполноценности, если угодно, но за последние два столетия
мы мало-помалу расстались с человечеством и удалились в такие
местечки, как Авалон...
 Прентисс напряженно размышлял.
 - Давайте-ка без обиняков. Значит, как я понимаю, вы способны
читать мои мысли?
 - Разумеется. Труд довольно грязный и неблагодарный, но могу, если
надо. Ваша фамилия Прентисс, и вы сочиняете рассказы о том, что
считаете небывальщиной. У вас есть детеныш, который сейчас находится в
так называемой школе. Я знаю о вас достаточно много.
 Прентисс поморщился.
 - А где находится Авалон?
 - Вы его все равно не найдете. - Эльф щелкнул челюстями два-три
раза подряд. - И не помышляйте даже о том, чтобы вызвать полицию. Вы
окажетесь в сумасшедшем доме. Авалон - если уж вы надеетесь, что это
вам как-то поможет, - находится в самой середине Атлантики и к тому же
совершенно невидим. Когда вы, человекообразные, придумали пароходы, то
взяли себе в привычку плавать как попало, очертя голову, и мы были
вынуждены накрыть весь остров психоэкраном.
 Разумеется, оградить себя от инцидентов мы все-таки не могли.
Однажды корабль, огромный до безобразия, стукнул нас точнехонько
посередине, и потребовалась психоэнергия всего населения, чтобы
придать нашему острову вид айсберга. Кажется, "Титаник" - вот какое
название было на борту корабля. А сегодня над нашими головами то и
дело проносятся самолеты, и с ними происходят аварии. Один раз мы
подобрали несколько ящиков сгущенного молока. Тогда-то я его и
попробовал...
 - Ну, так почему же, черт возьми, - воскликнул Прентисс, - вам не
сидится на вашем Авалоне? Почему вы здесь, а не там?
 - Меня выслали, - сказал эльф со злостью. - Дурачье!..
 - Выслали?..
 - Вы же знаете, чем это пахнет, когда вы разнитесь ото всех хотя бы
на самую малость. Я не такой, как они, и бедное дурачье, слепо
верующее в традиции, вознегодовало. Они приревновали ко мне. Вот оно,
лучшее объяснение. Приревновали!..
 - Чем же это вы не такой, как они?
 - Подайте мне вон ту лампочку, - сказал эльф. - Нет, нет, просто
выверните ее из патрона...
 Содрогнувшись от отвращения, Прентисс сделал, что ему было велено,
и передал лампочку в лапки эльфа. Тот осторожно, пальчиками, тонкими и
гибкими, словно усики, коснулся цоколя снизу и сбоку. Нить накаливания
слабо засветилась.
 - Боже милостивый, - вымолвил Прентисс.
 - Это, - заявил эльф гордо, - мой величайший талант. Я говорил вам,
что мы, эльфы, не способны применять психоэнергию к электронике. Зато
я - я могу! Я не просто заурядный эльф. Я мутант! Суперэльф! Новая
ступень в нашей эволюции! Этот накал, как вы понимаете, возник лишь
благодаря активности собственного моего мозга. Теперь взгляните, что
получится, когда я использую ваш как линзу...
 И едва он произнес это, лампочка раскалилась добела, на нее стало
больно смотреть. Где-то внутри, глубоко под черепом, у Прентисса
возникло смутное, но отнюдь не противное ощущение сродни щекотке.
Лампочка погасла, и эльф положил ее на стол позади машинки.
 - Я еще не пробовал, - сказал он горделиво, - но подозреваю, что
сумел бы даже расщепить ядро урана...
 - Но постойте, чтоб зажечь лампочку, нужна энергия. Нельзя же
просто взять ее и...
 - Я ведь говорил вам - психознергия. Великий Оберон, ну постарайся
же понять, человекообразный!..
 Прентисс чувствовал растущее беспокойство, но ограничился
осторожным вопросом:
 - И что вы намерены делать с этим вашим даром?
 - Вернуться в Авалон, разумеется. Я мог бы предоставить дурачье их
собственной судьбе, но эльфам не чужд известный патриотизм... Мы
вернемся обратно вместе, вы и я.
 - Но постойте...
 - Подумать только, - продолжал эльф, раскачиваясь взад и вперед в
своего рода экстазе, - наши ночные пирушки на волшебной лужайке озарит
причудливое сияние неоновых трубок. В свои летающие тележки мы
впрягали раньше осиный рой - теперь мы приспособим к ним двигатели
внутреннего сгорания. Когда наступало время спать, мы завертывались в
листья - теперь мы покончим с этим обычаем, построим заводы по
производству матрасов. Мы заживем, доложу я вам!.. А они, которые меня
выслали, будут ползать передо мной на коленях...
 - Но я не могу отправиться с вами, - заблеял Прентисс. - У меня
обязательства. У меня жена и ребенок. Вы же не станете отрывать
человека от его... от его детеныша? Не станете, правда?
 - Я не жесток, - сказал эльф, уставив свои глазищи прямо на
Прентисса. - У меня нежная душа эльфа. Однако есть ли у меня выбор?
Мне необходим человеческий мозг, чтоб сфокусировать его на стоящих
передо мной задачах, или я ничего не свершу. И вовсе не всякий
человеческий мозг пригоден для этой цели...
 - Почему же не всякий?
 - Великий Оберон, ну пойми же ты, существо! Мозг - это тебе не
пассивный кусок дерева или камня. Чтоб принести пользу, он должен
вступить в сотрудничество. А сотрудничество возможно, только если сам
мозг уверен, что мы, эльфы, действительно способны им управлять. Я
могу, например, использовать твой мозг, но мозг твоей жены был бы для
меня бесполезен. Понадобились бы годы, чтобы она поняла, кто я и
откуда.
 - Это черт знает что, - оскорбился Прентисс. - Уж не хотите ли вы
убедить меня, что я верю в сказки? Считаю своим долгом сообщить вам,
что я полный рационалист.
 - Неужто? Когда я впервые тебе явился, у тебя мелькнуло было
сомненьице по части снов и галлюцинаций, но ты говорил со мной, ты
принял меня как факт. Твоя жена, наверно, завизжала бы и забилась в
истерике...
 Прентисс молчал. Он не мог придумать никакого ответа.
 - В том-то и горе, - признался эльф уныло. - Практически все вы,
люди, позабыли о нас с тех самых пор, как мы вас покинули. Ваши умы
закрылись для нас, сделались бесполезными. Конечно, детеныши ваши
верят еще в легенды о "маленьком народце", но их мозги недоразвиты и
годны лишь для самых простых процессов. Повзрослев, они тут же теряют
веру. Честно, я и не знаю, что бы я делал, если б не вы,
писатели-фантасты...
 - Что вы имеете в виду?
 - Вы принадлежите к тем немногим взрослым, которые еще способны
поверить в наше существование. Ты, Прентисс, более всех других. Ведь
ты сочиняешь свои фантазии вот уже двадцать лет...
 - Вы не в своем уме. Я вовсе не верю в то, что пишу.
 - И не хочешь, а веришь. Сие от тебя не зависит. В том смысле, что
если уж пишешь всерьез, то всерьез принимаешь и сюжет, и все, что к
нему относится. Один-два абзаца - и вот уже твой мозг обработан
настолько, что способен войти в контакт... Но к чему спорить? Я же
тебя использовал. Ты видел, как загорелась лампочка. Так что придется
тебе отправиться вместе со мной...
 - Но я не хочу! - Прентисс скрестил упрямо руки. - Или вы можете
заставить меня против воли?
 - Мог бы, но насилие, видимо, принесло бы тебе вред, а этого не
хочу я. Предположим, будет так. Или ты отправляешься со мной
добровольно, или я пропускаю ток высокого напряжения через твою жену.
Насколько я понимаю, у тебя в стране принято казнить врагов
государства именно таким способом, так что тебе, вероятно, подобная
мера не покажется слишком уж отвратительной. Не хотелось бы мне
выглядеть чрезмерно жестоким даже по отношению к человекообразному...
 Волосики на виске у Прентисса начали слипаться от пота.
 - Погодите, - сказал он, - не делайте ничего такого. Давайте еще
раз все обсудим...
 - Обсудим, обсудим... Мне это надоело. У тебя, конечно, есть
молоко. Не очень-то ты заботливый хозяин, если не предложил мне
освежиться по собственному почину...
 Прентисс постарался припрятать возникшую у него мысль, схоронить ее
как можно дальше, в самой глубине сознания. Он произнес небрежно:
 - У меня найдется кое-что получше, чем молоко. Сейчас, минуточку...
 - Ни с места! Позови жену. Пусть она подаст.
 - Но я не хочу, чтоб она вас видела. Она еще испугается...
 - Не волнуйся, - сказал эльф. - Я управлюсь с ней так, что она не
почувствует ни малейшей тревоги...
 Прентисс поднял руку.
 - Учти, - предупредил эльф, - как бы стремительно ты ни напал,
электрический ток прошьет твою жену насквозь неизмеримо быстрее...
 Рука упала. Прентисс сделал шаг к дверям кабинета.
 - Бланш! - крикнул он на лестницу. - Принеси банку с гоголь-моголем
и стаканчик, ладно?
 - Что такое гоголь-моголь? - спросил эльф.
 Прентисс постарался вложить в свой ответ весь энтузиазм. на какой
только был способен.
 - Это смесь молока, сахара и яиц, взбитая и восхитительно вкусная.
Простое молоко по сравнению с ней совершеннейшая ерунда...
 Вошла Бланш с гоголь-моголем. Ее миловидное личико ровным счетом
ничего не выражало. Хотя она взглянула на эльфа, но осталось
непонятным, видит ли она его.
 - Пожалуйста, Ян, - сказала она и присела на старенькое, крытое
кожей кресло у окна. Руки ее безвольно упали на колени. Какое-то время
Прентисс с тревогой смотрел на жену.
 - Вы что, собираетесь так ее здесь и оставить?
 - За ней будет легче следить... Ну что же ты, предложишь мне свой
гоголь-моголь?
 - О, конечно! Пожалуйста!
 Он налил густую белую жидкость в стаканчик для коктейлей. За два
дня до того он приготовил пять таких банок для своих друзей из
Нью-Йоркской ассоциации фантастов и щедрой рукой замешал туда вино,
поскольку хорошо известно, что фантасты именно это и любят.
 Антенны эльфа яростно затрепетали.
 - Небесный аромат, - пробормотал он.
 Кончиками тоненьких своих лапок он обнял стакан за донышко и поднял
его ко рту. Уровень жидкости в стаканчике сразу упал.
 - Когда твой детеныш вернется из так называемой школы? - спросил
эльф. - Он мне нужен.
 - Скоро, скоро, - ответил Прентисс нервно. Он взглянул на ручные
часы. Действительно, Ян-младший должен был появиться, пронзительно
требуя пирога с молоком, минут эдак через пятнадцать, не позже.
 - Подливайте себе, - настойчиво сказал Прентисс, - подливайте...
 Эльф весело прихлебывал.
 - Как только детеныш будет здесь, - заявил он, - ты сможешь идти.
 - Идти?
 - В библиотеку и сразу обратно. Ты возьмешь там книги по
электронике. Мне нужно точно знать, как строят телевизоры, телефоны и
все такое прочее. Мне нужны инструкции по телефонной связи, правила
производства вакуумных ламп. Все как можно точнее, Прентисс, и как
можно подробней! Перед нами стоят огромные задачи. Нефтепромыслы,
перегонка бензина, моторы, научная агротехника. Мы с тобой построим
новый Авалон. Технический. Волшебную страну по последнему слову науки.
Новый, небывалый мир!..
 - Великолепно! - воскликнул Прентисс. - Но не забывайте про свое
питье...
 - Вот видишь! Ты уже загорелся моей идеей. И ты будешь
вознагражден. Ты получишь дюжину самок человекообразных для себя
одного...
 Прентисс опасливо глянул на Бланш. Никаких признаков, что она это
слышала, но кто знает?..
 - А какой мне прок, - сказал он, - от дюжины сам... женщин, я хотел
сказать?
 - Не прикидывайся, - осадил его эльф, - будь правдив. Вы,
человекообразные, известны моему народу как распутные и лживые
созданья. Вот уже много поколений матери пугают вами свое потомство!..
- Он поднял стакан с гоголь-моголем и, провозгласив: - "За мое
потомство! - осушил его.
 - Подливайте себе, - сказал Прентисс сразу же, - подливайте.
 Эльф так и сделал.
 - У меня будет много детей, - сказал он. - Я продолжу и разовью
расу суперэльфов. Расу электр... - он икнул, - электронных чудодеев,
расу необозримого будущего...
 Громко хлопнула дверь внизу, и юный голос позвал:
 - Мам! Эй, мама!..
 Блестящие глаза эльфа, пожалуй, были слегка затуманены.
 - Затем мы приступим, - говорил он, - к перевоспитанию
человекообразных. Некоторые и сейчас верят в нас, остальных мы будем,
- он опять икнул, - учить... Настанут прежние времена, только еще
счастливее: эльфократия будет становиться все совершеннее,
сотрудничество все теснее...
 Голос Яна-младшего прозвучал уже ближе и с оттенком нетерпения:
 - Мам, эй! Тебя что, нет дома?..
 Бланш сидела неподвижно. Речь эльфа стала чуть хрипловата,
равновесие он держал как-то неуверенно. Если Прентисс вообще собирался
рискнуть, сейчас, вот сейчас настало самое время...
 - Сиди смирно, - потребовал эльф властно, - не валяй дурака. Что в
твоем гоголь-моголе есть алкоголь, я узнал в тот же миг, когда ты
задумал свой идиотский план. Вы, человекообразные, весьма и весьма
коварны. У нас, эльфов, про вас есть много пословиц. К счастью,
алкоголь на нас почти не влияет. Вот если бы ты взял кошачью мяту и
добавил к ней капельку меду... А-а, детеныш! Как поживаешь, маленький
человекообразный?
 Эльф застыл на столе, бокал с гоголь-моголем - на полпути к его
челюстям, а Ян-младший - в дверях. Яну-младшему было десять, лицо у
него было замазюкано, волосы встрепаны. В серых его глазах читалось
величайшее изумление. Потертые учебники болтались на конце ремешка,
зажатого в кулаке.
 - Пап! - позвал он. - Что случилось с мамой? И - и что это такое?
 Эльф повернулся к Прентиссу.
 - Бегом в библиотеку! Нельзя терять ни минуты. Какие мне нужны
книги, ты знаешь...
 От притворного опьянения не осталось уже и следа, и Прентисс
окончательно упал духом. Существо играло с ним как кошка с мышью. Он
поднялся, чтобы идти.
 - И без фокусов, - предупредил эльф. - Никаких подлостей. Твоя жена
по-прежнему заложница. Убить ее я могу и с помощью мозга детеныша, на
это его хватит. Правда, мне не хотелось бы прибегать к крайним мерам.
Я член Эльфетарианского общества этики, и мы выступаем за гуманное
отношение к млекопитающим, так что можешь рассчитывать на мое
благородство, если, конечно, будешь подчиняться моим приказам...
 Прентисс, спотыкаясь, направился к двери.
 - Пап, а оно разговаривает! - вскричал Ян-младший. - Оно грозится,
что убьет маму. Эй, не уходи!..
 Прентисс был уже за порогом, когда услышал, как эльф сказал:
 - Не пялься на меня, детеныш. Я не причиню твоей матери вреда, если
ты будешь делать все точно, как я скажу. Я эльф, волшебник и чародей.
Ты, разумеется, знаешь, кто такие волшебники...
 И Прентисс был уже на крыльце, когда услышал, как дискант
Яна-младшего сорвался на резкий крик... Мощные, хоть и невидимые
вожжи, тянувшие Прентисса из дому, вдруг порвались и исчезли. Он
бросился назад, вновь обретая контроль над собой, и взлетел вверх по
лестнице.
 На столе лежал сплющенный черный панцирь, из-под него сочилась
бесцветная жидкость.
 - Я его стукнул, - всхлипывая Ян-младший. - Стукнул своими
книжками. Оно обижало маму...

 Понадобился час, чтобы Прентисс понял, что нормальный мир
потихоньку возвращается на место и что трещины, пробитые в реальности
созданием из Авалона, мало-помалу затягиваются. Сам эльф превратился
уже в горстку пепла в печи для мусора на заднем дворе, и о нем
напоминало теперь лишь влажное пятно под столом.
 Бланш была еще болезненно бледна. Говорили они шепотом.
 - Как там Ян-младший? - спросил Прентисс.
 - Смотрит телевизор.
 - С ним все в порядке?
 - О, с ним-то все в порядке, зато меня теперь неделями будут мучить
кошмары...
 - Знаю. Меня тоже, пока мы не заставим себя выбросить все это из
головы. Не думаю, чтобы здесь еще раз появилось что-нибудь...
что-нибудь подобное.
 - Не могу передать тебе, - сказала Бланш, - какой это был ужас. Я
ведь каждое его слово слышала, даже пока была еще внизу в гостиной.
 - Телепатия, видишь ли...
 - Просто двинуться не могла, и все. Потом, когда ты вышел, я
набрала сил чуть-чуть пошевелиться. А потом Ян-младший шарахнул его, и
я тотчас же освободилась. Не понимаю, как и почему.
 Прентисс ощутил своеобразное мрачное удовлетворение.
 - А я, пожалуй, знаю, в чем тут дело. Я был под его контролем,
поскольку допускал, что он существует на самом деле. Тебя он держал в
повиновении через меня. А когда я вышел, он решил, что пришла пора
переключиться с моего мозга на мозг Яна-младшего. Это и была его
ошибка.
 - Почему же ошибка? - спросила Бланш.
 - Он считал само собою разумеющимся, что дети, все без исключения,
верят в эльфов и волшебников. Он заблуждался. Сегодняшние американские
дети ни в каких волшебников не верят. Они просто никогда о них не
слышали. Они верят в Тома Корбетта и Дика Трэси, в неустрашимых
сыщиков и неуловимых преступников, в сверхчеловека и во множество
других вещей, но только не в волшебников. И когда он попытался
завладеть сознанием Яна-младшего, ему это просто не удалось...
 Прентисс засунул руки в карманы и медленно ухмыльнулся.
 - Знаешь, Бланш, когда я увижусь с Уолтом Рэем, я, наверно, намекну
ему, что писал до сих пор чепуху. Пришло, наверно, время, чтоб соседи
и впрямь узнали...
 Ян-младший, держа в руке огромный бутерброд, забрел в кабинет к
отцу в погоне за недавним, но уже тускневшим воспоминанием. Папа то и
дело похлопывал его по спине, и мама совала ему пирожки и печенье, а
он уже забывал почему. Там, на столе, сидело какое-то чучело, которое
могло разговаривать...
 Все случилось так быстро, что сам он ни в чем не успел разобраться.
 Он пожал плечами и глянул туда, куда ударил луч предвечернего
солнца - на частично уже напечатанную страницу в машинке, затем на
стопку бумаги, ожидавшую на столе. Прочел немножко, скривил губу и
буркнул:
 - Ха! Опять чародеи. Небывальщина. Детские сказки.
 И убежал на улицу.

============


НЕСТАБИЛЬНОСТЬ
The Instability

Профессор Файербреннер объяснил все очень подробно: — Восприятие времени зависит от структуры Вселенной. Когда Вселенная расширяется, нам кажется, что время идет вперед; когда она сжимается, нам кажется, что время идет назад. Если бы удалось каким-нибудь образом заставить Вселенную застыть на месте, не расширяться и не сжиматься, время бы остановилось.

— Разве можно остановить Вселенную? — потрясено пробормотал мистер Аткинс.

— Всю — нет, но небольшую ее часть я остановить смогу, — сказал профессор. — Как раз чтобы в ней поместился корабль. Время остановится, и мы сможем сдвинуться вперед или назад, в зависимости от нашего желания. Все путешествие продлится не более мгновения. Прикованные к материи мира, мы застынем на месте, а остальная Вселенная продолжит свое движение. Земля будет вращаться вокруг Солнца, Солнце — вокруг центра Галактики, Галактика — вокруг своего центра тяжести, и даже скопления галактик продолжат движение в прежнем направлении.

- Я просчитал траекторию и пришел к выводу, что через двадцать семь с половиной миллионов лет на месте нашего Солнца окажется красный карлик. Если за это мгновение нам удастся продвинуться в будущее на двадцать семь с половиной миллионов лет, то красный карлик окажется в непосредственной близости от нашего корабля. Мы сможем провести необходимые наблюдения и вернуться назад.

— Это действительно возможно? — вытаращил глаза Аткинс.

— Я запускал во времени подопытных животных, но все они пропадали, поскольку не могли пользоваться приборами. Если мы сами отправимся в путешествие, то всегда сумеем вернуться.

— Вы хотите, чтобы я находился рядом с вами?

— Конечно. Нас должно быть двое. Одному могут просто не поверить. Соглашайтесь, я обещаю вам невероятное приключение!

Аткинс осмотрел корабль. «Глен-фьюжн» модели 2217 смотрелся великолепно.

— Предположим, — произнес он, — корабль приземлится внутри красного карлика.

— Не приземлится, — отмахнулся профессор. — А если приземлится, то в этом и заключается наш риск.

— Но когда мы решим вернуться, и Земля и Солнце пройдут определенное расстояние. Мы окажемся в пустоте.

— Естественно, мистер Аткинс. Но мы потратим на изучение звезды не более нескольких часов. Они не успеют уйти далеко. На таком корабле мы всегда догоним нашу любимую планету. Вы готовы?

— Готов, — тяжело вздохнул Аткинс.

Профессор Файербреннер подстроил приборы и пригвоздил корабль к материи Вселенной на двадцать семь с половиной миллионов лет, которые пролетели за одно мгновение, после чего время снова потекло в нормальном темпе и они присоединились к движению Вселенной.

Профессор Файербреннер и мистер Аткинс увидели в иллюминатор космического корабля маленький диск звезды красного карлика.

Профессор улыбнулся:

— Мы с вами, Аткинс, — первые в мире, кому довелось увидеть с такого близкого расстояния другую звезду.

В течение двух с половиной часов ученые фотографировали красного карлика и его спектр, а также соседние звезды, проводили исследования короны, определяли химический состав межзвездного газа, после чего профессор Файербреннер неохотно произнес:

— Думаю, нам пора возвращаться.

После необходимой подстройки приборов корабль вновь оказался прикован к материи Вселенной. Менее чем за мгновение они промчались на двадцать семь с половиной миллионов лет в прошлое и оказались там, откуда стартовали.

Вокруг простирался черный космос. Не было ничего.

— Что случилось? — встревожился Аткинс. — Куда подевались Земля и Солнце?

Профессор нахмурился:

— Наверное, возвращение во времени происходит по-другому. Очевидно, сдвинулась вся Вселенная.

— Куда она могла сдвинуться?

— Этого я не знаю. Все тела смещаются вместе со Вселенной, но сама Вселенная должна сохранять единое направление. Мы находимся в абсолютном вакууме, в первородном Хаосе.

— Но мы находимся здесь. Значит, это уже не первородный Хаос.

— Верно. Выходит, мы внесли нестабильность в точку, в которой находились, из чего следует...

Не успел профессор закончить свою мысль, как Большой Взрыв уничтожил и его, и мистера Аткинса. Родилась и начала расширяться новая Вселенная.

============


НИЧТО НЕ ДАЕТСЯ ДАРОМ

Nothing for Nothing
© 1979 by Isaac Asimov
© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод, 1997

Люди часто предлагают мне идеи. Обычно я их не использую—либо они мне не нравятся, либо требуют подготовительной работы в том направлении, с которым я плохо знаком, либо я не вижу интересующих меня следствий, морали. Но иногда — редко-редко — что-то вдруг получается. В июле 1978 года я завтракал с археологом Александром Маршаком, который в то время организовал чрезвычайно популярную выставку искусства ледникового периода в музее естественной истории, и он сказал мне:

— Послушайте, Айзек, почему бы вам не написать о... Я с изумлением его выслушал и ответил:

— Алекс, это отличная идея! Я сделаю из нее рассказ, но не волнуйтесь: вас я никак не упомяну.

— Вот и хорошо, — кивнул он.

Но почему бы и нет? Так вот, рассказ «Ничто не дается даром» был построен на идее Александра Маршака, которая родилась в результате его интереса к искусству ледникового периода. Джордж Скизерс опубликовал рассказ в феврале 1979 года в журнале Азимова.

Дело происходило на Земле. И не то чтобы существа со звездолета думали об этом, небесном теле как о Земле. Для них это был лишь набор символов в бортовом компьютере; третья планета звезды, расположенной в определенном месте на пути от их родной планеты к черной дыре, отмечающей центр Галактики и перемещающейся с определенной скоростью.

Время действия: примерно за пятнадцать тысячелетий до Рождества Христова.

И не то чтобы существа со звездолета считали время именно таким способом. Для них это был промежуток времени, определенный в соответствии с их системой летоисчисления.

— Пустое занятие! — раздраженно бросил капитан. — Планета представляет собой сплошной ледник. Пора улетать.

Но исследователь хладнокровно возразил:

— Нет, капитан. — И этого было более чем достаточно. Пока звездолет находился в космосе или гиперпространстве, слово капитана было законом, но как только они выходили на орбиту какой-нибудь планеты, решение оставалось за исследователем. Он знал чужие миры! Это было его специальностью.

К тому же положение данного исследователя было очень прочным. Он обладал удивительным чутьем на выгодную торговлю. Именно благодаря его талантам экипаж звездолета получил три «Награды за Выдающиеся Достижения» — по одной за каждый из трех последних полетов! Три из трех!

Поэтому, когда исследователь сказал: «Нет», капитан и помыслить не мог о том, чтобы сказать: «Да». И даже если бы он решился на это, команда почти наверняка взбунтовалась бы. Для капитана «Награда за Выдающиеся Достижения» — всего лишь блистающий диск, который можно повесить в кают-компании, а для команды — весьма существенная прибавка к жалованью, увеличение отпуска и пенсии. А этот исследователь сумел добыть их для команды трижды. Три раза из трех.

— Ни один из необычных миров нельзя оставлять неисследованным, — заявил исследователь.

— А что необычного в этом мире? —поинтересовался капитан.

— Предварительные пробы показывают, что на находящейся внизу замерзшей планете существует разумная жизнь.

— Ну, насколько мне известно, такие случаи бывали и раньше.

— Не видно никакой системы, — несколько смущенно сказал исследователь. — Я не знаю почему, но мне никак не удается увидеть логики в развитии жизни на этой планете. Мы должны изучить ее более тщательно.

На этом, естественно, все споры и закончились. В Галактике существовало по меньшей мере полтриллиона планетарных миров, если считать лишь те, что непосредственно связаны со звездами. А если добавить сюда множество миров, которые перемещаются по Галактике независимо, то это огромное число увеличивалось еще в десять раз.

Даже при помощи компьютера невозможно классифицировать все эти миры, но у опытного исследователя, не имевшего в жизни никаких других интересов, постоянно изучающего новые и новые отчеты об экспедициях, делающего статистические расчеты даже во сне, иногда возникает мистическая интуиция.

— Следует послать зонды по полной программе, — сказал исследователь.

Капитан даже не попытался скрыть своего негодования. Полная программа означала неторопливое изучение планеты в течение нескольких недель, а стоили подобные операции просто немыслимо.

И он попытался возразить:

— Неужели это необходимо?

— Думаю, да, — спокойно сказал исследователь, хорошо знающий, что любое его желание — закон для команды.

Зонды доставляли на звездолет множество разных предметов — ничего интересного, как капитан и предполагал. Разумные существа напоминали своих дальних родственников в пятом рукаве Галактики — что было довольно необычно, но могло представлять интерес лишь для узких специалистов.

Так или иначе, но местные разумные существа находились на первом уровне технологического развития — пройдут многие тысячелетия, прежде чем здесь можно будет найти хоть что-нибудь полезное.

Так капитан и сказал, не в силах сдержать свое недовольство, но исследователь, просматривая отчеты, не обратил на слова капитана ни малейшего внимания.

— Странно, — пробормотал он и призвал к себе торговца. Это было уже слишком. Преуспевающий капитан никогда не станет ссориться со своим исследователем, но существует предел всякому терпению.

И капитан сказал, стараясь говорить вежливо и даже дружелюбно:

— До каких пор это будет продолжаться, исследователь? Чего можно ожидать на таком уровне технологического развития?

— У них есть инструменты, — задумчиво проговорил исследователь.

— Камень! Кость! Дерево! Или соответствующие эквиваленты. Вот и все. Не вызывает сомнения, что мы здесь не найдем ничего интересного. 

— И все же я чувствую некую необычность.

— А нельзя ли поинтересоваться, в чем она заключается, исследователь?

— Если бы я знал, как ответить на этот вопрос, капитан, то никакой необычности не было бы и мы могли бы прекратить дальнейшие работы. Да, капитан. Я вынужден настаивать на участии торговца.

Торговец был взбешен не меньше капитана, но у него имелось куда больше возможностей выказать свое неудовольствие. Его специальность была не менее важной, чем любая другая на корабле, а по его собственному мнению (оно совпадало с мнением многих других), работа его группы имела такое же принципиальное значение для экспедиции, как и вклад исследователя.

Капитан пилотирует звездолет, исследователь способен обнаружить интересные цивилизации по самым незначительным признакам, но окончательный успех зависит от торговца и его команды, которые вступают в контакт с чужаками, выискивая в их культуре все, что окажется полезным, а в обмен предлагают то, что нужно туземцам.

И это делается с большим риском. Ни в коем случае нельзя нарушать местную экологию. Запрещено наносить вред разумным существам, даже если речь идет о спасении собственной жизни. На то существуют весьма серьезные причины, и за свою опасную работу торговцы получали соответствующее вознаграждение, но зачем рисковать зря?

— Там нет ничего интересного, — заявил торговец. — По моим оценкам полученных отчетов выходит, что мы столкнулись с полуразумными животными. Их полезность равна нулю. А опасность весьма велика. Мы знаем, как вступать в контакт с представителями чуждых разумных рас — торговцы редко гибнут в результате общения с ними. Но никому не известно, как себя поведут эти животные — вы не забыли, что нам не разрешено даже защищаться по-настоящему?

— Эти существа, — возразил исследователь, — даже если они и в самом деле недалеко ушли от животных, сумели адаптироваться к ледникам. Я замечаю незначительные отклонения от обычной схемы развития и полагаю, что они не будут для вас опасны; более того — могут оказаться полезными. Я чувствую, что их стоит изучить более внимательно.

— Но что возьмешь с существ, живущих в каменном веке? — спросил торговец.

— Вот вы и отыщите ответ на этот вопрос.

«Конечно, — мрачно подумал торговец, — в результате придется отдуваться нам».

Он хорошо знал историю и цели межзвездных экспедиций. Когда-то, миллион лет назад, не было торговцев, исследователей и капитанов, а были только технология каменного века да предки — похожие на животных, над миром которых они сейчас кружили. Как медленно продвигалась вперед наука, развивался разум — до тех пор пока цивилизация не достигла третьей ступени. Тогда появились звездные корабли и разные культуры обогатили друг друга. Именно с этого момента и начинается настоящее движение вперед.

— Исследователь, я с должным уважением преклоняюсь перед вашей интуицией. Но в данном случае прошу довериться моему практическому опыту. Ни одна цивилизация, не достигшая третьего уровня развития, не может дать нам ничего полезного.

— А это, — возразил исследователь, — есть обобщение, в истинности которого я не уверен.

— И все же это так. Даже если местные полуразумные животные располагают чем-то для нас полезным — впрочем, очень трудно себе такое представить, — что мы сможем предложить им взамен?

Исследователь молчал.

— Столь неразвитый интеллект, — не унимался торговец, — не в состоянии воспринять стимуляцию со стороны. Специалисты по чуждым цивилизациям давно пришли к такому выводу, да и мой опыт подсказывает то же самое. Прогресс должен исходить от самих существ — до тех пор пока они не достигнут второго уровня. А мы обязаны с ними расплатиться; ничто не дается даром.

— В том, что говорит торговец, есть резон, — вмешался капитан. — Ведь стимулируя эти цивилизации, мы создаем предпосылки для сбора будущего урожая.

— Меня сейчас не интересуют причины, — нетерпеливо прервал его торговец. — Так принято у тех, кто выбрал для себя нашу профессию. Мы ни при каких условиях не причиняем вреда и расплачиваемся за все, что берем. Здесь нет ничего, что мы хотели бы взять; но даже если мы и найдем что-нибудь, нам нечем будет расплатиться. Это пустая трата времени.

Исследователь покачал головой:

— Я прошу вас посетить какое-нибудь крупное поселение, торговец. Когда вы вернетесь, я подчинюсь вашему решению, каким бы оно ни было.

На этом, ясное дело, дебаты закончились.

В течение двух дней маленький флайер торговца летал над поверхностью планеты в надежде найти крупное поселение с продвинутой технологией. Ничего.

Полномасштабные поиски могли занять долгие годы, но есть ли в них смысл? Трудно представить, что такой центр надежно спрятан. Обладатели высокоразвитой техники просто не имеют сильных врагов. Торговцы давно усвоили этот универсальный закон.

Красивая планета уже успела наполовину покрыться ледниками. Белое, синее и зеленое. Дикая, такая разнообразная и прекрасная. Нетронутая.

Однако подобные мысли не должны занимать торговцев. Когда кто-нибудь из команды начинал говорить с ним в подобном духе, торговец живо обрывал его.

— Совершаем посадку, — наконец заявил он. — Здесь сосредоточено достаточное количество разумных существ. Лучше места все равно не найти.

— А что мы будем тут делать, Маэстро? — спросил его заместитель.

— Зарегистрируйте животных — разумных и неразумных, и не забудьте про артефакты, которые удастся обнаружить. Позаботьтесь о том, чтобы все изображения были голографическими.

— Уже можно сделать вывод... — начал заместитель.

— Мы уже можем сделать вывод, — перебил его торговец, — но нам необходимо иметь доказательства, которые покажутся нашему исследователю убедительными, иначе придется просидеть здесь до конца жизни.

— Он хороший исследователь, — сказал кто-то из членов команды.

— Он был хорошим исследователем, — мрачно заявил торговец, — но значит ли это, что он останется таковым навсегда? Возможно, успех заставил нашего исследователя возомнить о себе невесть что. Вот мы и поможем ему спуститься с небес на землю — если получится.

Из флайера они вышли в скафандрах. Местная атмосфера их вполне устраивала, но им не хотелось подвергать себя воздействию ветров — даже если бы температура воздуха и была вполне подходящей, что никак не соответствовало действительности. Тяготение тоже было слишком большим, хотя и терпимым.

Разумные существа, одетые в шкуры других животных, с опаской отошли в сторонку и настороженно наблюдали за непрошеными гостями. Торговец облегченно вздохнул. Любое отсутствие враждебности следует приветствовать — особенно когда ты не можешь себя защитить.

Торговец и его команда не пытались войти в контакт. Кто знает, какие жесты эти существа считают дружественными? Вместо этого торговец создал телепатическое поле, которое постарался насытить доброжелательностью — оставалось надеяться, что эти существа в состоянии его воспринять.

Возможно, так оно и было, поскольку некоторые из них продолжали стоять неподвижно, с любопытством наблюдая за пришельцами. Торговцу показалось, что он уловил какие-то мысли, однако подобная реакция была уж совсем маловероятной — как-никак эта планета находилась всего лишь на первом уровне, — поэтому он даже не попытался в них вникнуть, а вместе со своей командой решительно принялся за голографическую съемку растительности и стада травоядных, которые, впрочем, быстро куда-то скрылись. Большое животное с двумя длинными белыми зубами постояло немного, потом неспешно удалилось по своим делам.

Вся команда работала слаженно, постепенно продвигаясь вперед и делая голографическую съемку всего, что попадалось на пути.

Призыв на ментальном уровне — с таким мощным зарядом удивления и благоговения, что вся информационная часть осталась непонятной.

— Маэстро! Сюда! Скорее!

Его заместитель даже не позаботился о том, чтобы сообщить направление. Торговец был вынужден следовать за лучом, который вел в расщелину, окруженную с двух сторон скалистыми выступами.

Другие члены команды со всех ног бежали туда же, но торговец всех опередил.

— Что такое? — нетерпеливо спросил он.

Заместитель стоял в каменном гроте, окруженный сиянием, которое испускал его скафандр. Торговец осмотрелся:

— Это естественное углубление, а не результат технологического воздействия на камень.

— Да, но вы посмотрите сюда!

Торговец поднял глаза и секунд на пять замолчал. Потом послал экстренный сигнал, чтобы остальные не подходили близко.

— Это искусственного происхождения?

— Да, Маэстро. Видите, оно еще не закончено.

— Но кем?

— Этими существами. Разумными существами. Я заметил, как один из них работал здесь. Вот это источник света — горящее растение. А вот инструменты.

— А где он сам?

— Убежал.

— Ты и в самом деле его видел?

— Я даже успел сделать запись.

Торговец задумался. Потом снова поднял взгляд.

— Тебе когда-нибудь попадалось что-нибудь подобное?

— Нет, Маэстро.

— Поразительно!

Торговец продолжал смотреть вверх, ему явно не хотелось уходить.

— Маэстро, — негромко проговорил заместитель, — что будем делать?

— Что?

— Мы наверняка выиграем за это четвертый приз для нашего корабля.

— Несомненно, — с грустью согласился торговец, — если сможем забрать.

— Я уже сделал запись, — с сомнением признался заместитель.

— Да? Но как мы этим воспользуемся? Нам нечего дать им взамен.

— Мы же все сняли. Какая разница, чем мы с ними расплатимся?

— Что ты говоришь? — рассердился торговец. — Здешние аборигены слишком примитивны, они не в состоянии принять то, что мы можем предложить. Пройдет не меньше миллиона лет, прежде чем советы со стороны принесут им какую-нибудь пользу. Придется уничтожить запись.

— Но ведь мы знаем, Маэстро.

— Значит, придется держать язык за зубами. Наше ремесло имеет свою этику и традиции. Тебе это прекрасно известно. Ничто не дается даром!

— Даже это?

— Да, даже это.

Суровое выражение лица торговца скрывало невыносимые страдания, которые он испытывал при мысли, что придется отказаться от такой потрясающей находки. Поэтому он стоял, не зная на что решиться.

Его заместитель почувствовал это.

— Давайте попробуем предложить им что-нибудь, Маэстро.

— Думаешь, они смогут извлечь какую-нибудь пользу из того, что мы им дадим?

— Главное, чтобы не было вреда.

— Я приготовил презентацию для всей команды, — заявил торговец, — но сначала я должен показать это вам, исследователь — с глубоким уважением и извинениями за свои тайные мысли. Вы были правы. В этой планете действительно есть нечто необычное. Хотя разумная жизнь едва достигла первого уровня, а технология предельно примитивна, аборигенам удалось развить концепцию, которая оказалась совершенно для нас новой. Насколько мне известно, ничего подобного мы не встречали и на других мирах.

— Я не могу себе представить, что бы это могло быть, — смущенно проговорил капитан.

Он хорошо знал, что торговцы, стараясь подчеркнуть свою значимость, склонны преувеличивать важность находок.

Исследователь не сказал ничего. Он был смущен даже больше, чем оба его собеседника.

— Это некая форма оптического искусства, — сказал торговец.

— Обыгрывается цвет? — предположил капитан.

— И форма — но эффект достигается поразительный. — Он включил голографический проектор. — Смотрите!

Перед ними возникло стадо четвероногих травоядных. Массивные, с косматой шкурой и двумя рогами. Животные постояли немного, потом побежали прочь, поднимая копытами тучи пыли.

— Уродливые создания, — пробормотал капитан.

Повинуясь указаниям торговца, голографическое изображение застыло на месте, увеличилось, и одно животное заняло все изображение: массивная голова опущена, ноздри раздуваются.

— Посмотрите внимательно, — продолжал торговец, — а теперь сравните эту тварь с примитивным изображением, сделанным при помощи разноцветных минералов — мы обнаружили его на стене пещеры.

Вот оно! То самое животное, которое они видели на голограмме, но плоское и одновременно живое!

— Какое удивительное сходство, — заметил капитан.

— Не удивительное, — возразил торговец, — а совершенно сознательное! Там были дюжины подобных фигур, запечатленных на стене в разных позах — самых разных животных. Сходство слишком детальное, чтобы оказаться случайным. Вы только представьте себе дерзость самой концепции — расположить краски в таких комбинациях, чтобы создалась иллюзия, будто вы смотрите на реальный объект! Аборигены сумели создать искусство, отражающее реальность. Я полагаю, его можно назвать искусством образов. И это еще не все. Мы обнаружили, что они работают и в трех измерениях. — Торговец извлек несколько маленьких фигурок, вырезанных из серого камня и желтоватой кости. — Здесь местные жители явно стремились изобразить самих себя.

Капитан был потрясен.

— Вы видели, как они производятся?

— Нет, при этом я не присутствовал, капитан, — признался торговец. — Один из моих людей заметил, как существо мазало цветным минералом стену пещеры, но эти штуки мы нашли уже готовыми. Нет никаких сомнений в том, что они вырезаны из кости вполне сознательно. Эти предметы не могли принять подобную форму в результате случайных процессов.

— Очень любопытно, только мне не понятен мотив, — произнес капитан. — Разве голографическое изображение не решает поставленную задачу лучше? Впрочем, сейчас аборигены и помыслить о голографии не могут.

— Этим дикарям не дано знать, что через миллион лет появится голографическое изображение. К тому же я не уверен, что голография лучше. Если вы сравните изображение с оригиналом, то заметите упрощения и небольшие изменения, которые лишь подчеркивают специальные характеристики. Я верю, что это необычная форма искусства, которая улучшает оригинал и дает новые возможности для самовыражения.

Торговец повернулся к исследователю:

— Я восхищен вашими способностями. Вы можете объяснить, как вам удалось почувствовать уникальность этого разума?

Исследователь вздохнул:

— Я ничего подобного не ждал. Вы сделали очень интересное и полезное открытие — хотя я и не уверен, сумеем ли мы контролировать форму и цвет так, чтобы у нас получилось нечто похожее. Однако ваше открытие, в некотором смысле, отвечает той тревоге, которую я ощущал. Как вам удалось получить все это? Что вы дали взамен? Вот в чем заключается главная странность.

— Ну, — ответил торговец, — откровенно говоря, вы правы. Я не думал, что мы сумеем что-нибудь дать этим примитивным существам, но открытие показалось мне столь важным, что я решил не жалеть усилий. Поэтому я выбрал среди группы существ, которые создали эти предметы, то, чья аура показалась мне наиболее интенсивной, и попытался передать ему наш дар.

— И вам, естественно, сопутствовал успех, — не выдержал исследователь.

— Да, мне повезло, — радостно согласился торговец, не заметивший, что исследователь не задавал вопроса, а сделал утверждение. — Эти существа убивают животных, швыряя в них длинные палки с заостренными камнями на конце; иногда они пробивают шкуру животных, что заметно тех ослабляет. В результате разумным существам удается убивать противников, которые сильно превосходят их размерами. Я показал, что меньшая палка с каменным наконечником может быть выброшена с большей силой и с большего расстояния, если натянуть на другую палку жилу.

— Подобные механизмы, — проворчал исследователь, — находили среди других примитивных культур, впрочем, заметно более развитых. Палеонтологи называют этот механизм луком со стрелами.

— Но как аборигены сумели воспринять новое знание? — спросил капитан. — Ведь на их уровне развития это просто невозможно.

— Однако сумели. Вне всякого сомнения. Ответ на ментальном уровне был полнейшим выражением восторга. Неужели вы думаете, что я взял бы эти предметы искусства, будь они даже в двадцать раз ценнее, если бы не смог расплатиться? Ничто не дается даром, капитан.

— Вот она странность, — подавленно проговорил исследователь. — Аборигены приняли ваш дар. Но, торговец, они не готовы. Мы наносим им непоправимый урон. Они будут использовать лук и стрелы друг против друга, а не только при охоте на больших животных.

— Мы не причинили им ни малейшего вреда. А что они станут делать друг с другом и к чему это может привести — нас не касается.

Капитан и торговец ушли, чтобы приготовить все для демонстрации в кают-компании корабля, а исследователь сказал, печально глядя им вслед:

— Но они приняли наш дар. И они будут процветать среди ледников. И через двадцать тысяч лет это станет нашей заботой.

Исследователь знал, что капитан и торговец ему не поверят, и его охватило отчаяние.

==============


Айзек Азимов. Новая игрушка


 Неяркое солнце мягко заливало светом кухню. Миссис Дарли,
негромко напевая, готовила обед. Сын, Джонни, куда-то убежал ни
свет, ни заря, и до сих пор его не было. Но миссис Дарли уже
привыкла к таким походам сына. С тех пор, как он на
заработанные в каникулы деньги купил компьютер, эти отлучки
стали привычным делом. Джонни был из тех "фанатов", которые
всюду стремятся быть первыми. Он готов был стоять ночи напролет
у дверей магазина, чтобы только стать обладателем новой дискеты
с гордой цифрой "1". "Подумать только, ведь на следующий день
этими дисками будут завалены все лавчонки в округе! ", -
вздохнула миссис Дарли. - "Так нет, обязательно ему надо быть
первым! ".
 Хлопнула входная дверь.
 - Хелло, мам! Смотри, что я купил!!, - восторженно
закричал Джонни. Радость и усталость смешались на его лице. В
руке он держал дискету в яркой упаковке с золотым орлом на
этикетке и большой цифрой "1".
 - "Это новая игра фирмы "Аэроспейс Имитэйторс", и совсем
недорого!.
 - Ладно, ладно, Джонни, скорей мой руки - и за стол, -
мягко прервала его мама. - Поторопись, обед уже готов.
 - Сейчас, мам, только проверю, работает ли программа,
ладно? - и, не дожидаясь ответа, Джон шмыгнул в свою комнату.
 "И откуда в нем такая любовь к компьютеру? ", - удивилась
про себя миссис Дарли, накрывая на стол. - "Конечно, мы с мужем
не боимся компьютеров и умеем с ними работать - да иначе и
нельзя в наш-то век, - но чтобы так прилипнуть к нему... "

 Джон действительно будто помешался на этой машине. Летом
работал, как черт, и все из-за компьютера. Все заработанные
деньги потратил, но теперь у него не машина, а конфетка -
мощная, скоростная, с прекрасным дисплеем, связанная с другими
компьютерами в сеть. Парень не только играл на ней, но и
работал. И как всегда, стремился быть первым. И надо сказать,
ему это удавалось. Одну из его программ даже купила какая-то
фирма. А в играх Джон был настоящим богом.
 Джонни включил компьютер, вставил диск в дисковод. На
экран выплыло изображение золотого орла, такого же, как на
этикетке. Это был фирменный знак "Аэроспейс Имитэйторс". Джонни
нажал пробел и погрузился в мир новой игры...

...

 На взлетной полосе стоял небольшой истребитель. Джонни
видел через стекла кабины серый бетон и белые полосы аэродрома,
изумрудную зелень травы, красную кирпичную диспетчерскую будку.
Джонни осмотрел приборную доску. Он не раз играл в подобные
игры, и теперь легко ориентировался в мерцающих индикаторах.
Самолет был полностью снаряжен и заправлен. Он ждал пилота,
чтобы рвануться вверх, в небо, навстречу огню и металлу боя.
 Джонни включил двигатели. Они мягко запели. Самолет
задрожал, как будто в нетерпении. Маленький пилот отпустил
тормоза, и истребитель побежал по полосе. Все быстрее и быстрее
проносились мимо строения, радары, люди... Джонни мельком
подумал, что такой красивой и подробной игры он еще не видел,
но тут же забыл обо всем и, нажав клавишу со стрелкой, оторвал
нос самолета от земли. Он летел!
 Набрав высоту, Джонни решил освоиться с самолетом. "В
таких играх главное - уметь управлять самолетом", - думал
Джонни, нажимая на кнопки и наблюдая на экране, как вертится
земля перед носом его истребителя. - "Ну что ж, пора бы и
врагам появиться, сколько можно летать без толку!.. А может,
надо подлететь поближе к их базе?.. Надо было бы, конечно,
руководство почитать, да и без него разберусь. " Джон
решительно остановил бешеное вращение самолета, выровнял его и
направил в море. Внизу под ним быстро пробегал остров, с
которого он только что взлетел. Крыши ангаров, бетон взлетной
полосы и трава - маленький островок в океане. Вдали виднелась
какая-то темная полоска, к ней и направил машину Джонни.
 "Так, что-то показалось... Ба, да это целый лайнер -
совсем как "Боинг"! Интересно, сколько за него дадут очков? ",
- с этими словами Джон довернул истребитель и бросил его в
атаку. Две ракеты, прочертив дымные следы, метнулись к
лайнеру. Джонни был уверен в успехе и, не сбрасывая скорости,
пронесся над целью. Однако компьютер, по-видимому, не хотел так
просто отдавать ему победу. "Боинг", как испуганный бегемот,
резко нырнул вниз, и ракеты прошли мимо. "Ах так! Ну держитесь,
ребята! " Джонни развернул истребитель и длинной очередью из
пушек прошил крылья гиганта. Торжествующей свечой взмыл он
вверх. Теперь-то лайнер не увернется! Мертвая петля - и Джонни
удивленно уставился на экран. Такого он не видел никогда! От
разорванного тела лайнера отделился пассажирский салон. Над ним
вспухли белые купола парашютов. Внизу видны были купола
поменьше - видно, экипаж.
 "Вот это программисты! " - с долей зависти подумал Джон.
- "Такое учесть и нарисовать! Знают, на чем подловить игрока -
мол, будет считать, что надо только попасть в самолет, и все.
Не на того напали! Сейчас и парашюты уничтожу. Хм, интересно, а
это они учли... " И Джонни крылом ударил по стропам парашютов,
несущих салон. Белые купола тут же свернулись, погасли, и салон
понесся вниз, к волнам океана.
 Внимание пилота привлекла новая точка, показавшаяся на
горизонте. Да это не точка, а перехватчик! Ну что же,
наконец-то достойный противник!
 Джонни прицелился во врага. От перехватчика отделилась
небольшая точка. Парень переключил оружие и расстрелял ракету,
которая неслась к нему. "Теперь моя очередь... ", подумал
Джонни и выпустил ракету по перехватчику. - "Да, сложный
уровень я выбрал: ловко он уклонился!... Ах ты, черт, как он
развернулся... В хвост заходит... Ракета летит, ракета, где же
здесь клавиша... ЧЕРТ!!! "

...

 Из рапорта командира авиаполка ПВО.
 "28 декабря сего года в 12. 25 неизвестный истребитель
нарушил воздушное пространство страны в районе международного
коридора для гражданских самолетов. Истребитель атаковал и сбил
авиалайнер компании ***, выполнявший рейс согласно расписанию.
В 12. 28 перехватчик под командой капитана Шорта вступил в бой
с нарушителем и уничтожил его двумя ракетами. Экипаж
перехватчика представлен к наградам. Поиски членов экипажа и
пассажиров сбитого авиалайнера продолжаются. "

 Из хроники происшествий.
 "28 декабря в нашем городе произошел весьма загадочный
пожар, который привлек внимание полиции. По утверждению
сержанта Дулитла, пожар в доме семьи Дарли по Аппер-стрит был
вызван сильным взрывом, происшедшим около половины первого в
комнате Дарли-младшего. От дальнейших комментариев сержант
воздержался. Причины взрыва расследуются полицией. "

 А на маленьком островке в океане из ангара с золотым
орлом на стене техники выкатывали небольшой истребитель,
готовый к старту. Еще один обладатель новой программы выбрал
усложненный уровень игры...

==============


Айзек Азимов

Озарение

Birth of a Notion (1976)

Перевод: И.Васильева

Время бежит. Сам-то я всегда молодой, но все вокруг стареет. Подумать только: в апреле 1976
года старейший из журналов научной фантастики - «Эмейзинг Сториз» («Удивительные исто-
рии») - отметил полувековой юбилей!

На апрельском выпуске «Эмейзинг Сториз» 1926 года было написано: «Том 1, номер 1». Это
было самое первое издание первого в мире журнала, полностью посвященного научной фантасти-
ке, - и это было пятьдесят лет тому назад.

Хьюго Гернсбэк родился в Люксембурге в 1884 году, а в 1904 году эмигрировал в Соединен-
ные Штаты. Он писал умопомрачительно плохую научную фантастику с умопомрачительно точ-
ными предсказаниями, издавал журнал, включая в него научно-фантастические рассказы (или
науко-фантастику, как он их называл), и подумывал об издании журнала, целиком посвященного
этому жанру. В 1924 году он разослал предварительный проспект, не имевший никакого успеха, а
в 1926 году безо всякой шумихи и рекламных фанфар выпустил новый журнал.

Сол Кохен, нынешний издатель журнала, позвонил мне осенью 1975 года и спросил, не желаю
ли я внести свою лепту в празднование полувекового юбилея. Хотя, как обычно, я был по уши за-
гружен и связан другими обязательствами, пропустить такое событие я не мог. Двадцать второго
ноября 1975 года я сел за «Озарение» и был представлен этим рассказом в юбилейном выпуске
журнала.

То, что изобретатель первой в мире действующей машины времени был поклонником
научной фантастики, отнюдь не случайное совпадение. Иначе и быть не могло. С чего бы
иначе вполне нормальному во всех остальных отношениях физику взбрело на ум копаться во
всяких безумных теориях, признававших возможность перемещения во времени вопреки са-
мой Теории Относительности?

Конечно, машина требовала энергии. Все машины ее требуют. Но Симеон Уэйл был го-
тов заплатить любую цену. Любую (ну, почти любую) - лишь бы сбылась его тайная научно-
фантастическая мечта.

Загвоздка заключалась в том, что ему никак не удавалось взять под контроль направле-
ние и расстояние хронологического броска. Результат целиком и полностью зависел от слу-
чайных темпоральных столкновений сверхсветовых частиц - тахионов. Уэйл мог заставить
исчезнуть мышей и даже кроликов, но в прошлом или будущем - этого он сказать не мог.
Одна мышь вернулась, побывав, очевидно, в недавнем прошлом. Путешествие, похоже, не
причинило ей вреда. А другим? Как узнаешь?

Уэйл приспособил к машине автоматический возвратный механизм. Теоретически он
должен был изменять изначальное направление броска (каким бы оно ни было) на противо-
положное и возвращать объект обратно (куда бы его ни занесло). Механизм срабатывал не
всегда, но пять кроликов вернулись целыми и невредимыми.

Если бы возвратный механизм был понадежнее, Уэйл испытал бы машину сам. Ему до
смерти хотелось ее испытать - желание неподобающее для физика-теоретика, зато вполне
естественное для фана научной фантастики, который особенно любил произведения середи-
ны века, предпочитая их книгам нынешнего 1976 года.

И конечно же, что должно было случиться, то и случилось. Уэйл ни за что не шагнул
бы между темподами намеренно. Он знал, что шансы на возвращение не больше трех из пя-
ти. Но ему до смерти хотелось испытать машину, поэтому он споткнулся на ровном месте о
собственную большую ступню и влетел в пространство между темподами. Совершенно слу-
чайно. Только бывают ли на свете совершенные случайности?

Его могло занести и в прошлое, и в будущее. Случилось так, что он очутился в про-
шлом.

Его могло занести за тысячи лет или за полтора дня. Случилось так, что он очутился в
двадцать пятом году нынешнего столетия, когда в стране вовсю кипел скандал под крышкой
«чайника»* , хотя народ хранил спокойствие и не скулил под властью Кулиджа** , а также
твердо верил в то, что никто в мире не может побить Джека Демпси*** .

Но были кое-какие детали, о которых теории не поведали Уэйлу. Так, например, он
знал, как ведут себя при перемещении во времени сами частицы, но не мог предсказать, что
случится со связями между ними. А где эти связи сложнее всего, если не в мозге?

Случилось так, что, когда Уэйл переместился во времени назад, извилины у него в моз-
гах размотались. К счастью, не совсем - иначе, если учесть что за год до полуторавекового
юбилея Америки Уэйл еще не был зачат, мозг с менее чем нулевым развитием явился бы для
него досадной помехой.

Извилины размотались частично, но грубо и неуклюже, и когда Уэйл очутился в парке
на скамейке неподалеку от своего дома в Манхэттене, где он экспериментировал в 1976 году
в сомнительном симбиозе с Нью-йоркским университетом, то очутился он там в году тысяча
девятьсот двадцать пятом с жуткой головной болью и не совсем ясным представлением, на
каком он свете.

Он уставился на человека лет сорока с прилизанными волосами, выдающимися скула-
ми и орлиным носом, сидевшего на той же скамейке.

Человек выглядел озадаченным.

- Откуда вы взялись? - спросил он. - Минуту назад вас здесь не было.

Уэйл не знал, что сказать. Он не помнил. Но одно слово, похоже, пробилось сквозь хаос
под черепом, хотя значение его осталось для Уэйла довольно туманным.

- Машина времени, - выдохнул он.
Человек насторожился.

- Вы читаете псевдонаучные романы?

- Что? - удивился Уэйл

- Вы имели в виду «Машину времени» Уэллса?

Повторение этого словосочетания слегка успокоило Уэйла. Головная боль немного
утихла. Фамилия Уэллс казалась знакомой - или то была его собственная фамилия? Нет, его
фамилия Уэйл.

- Уэллс? - сказал он. - Я Уэйл.
Человек протянул ему руку.

- А я Хьюго Гернсбэк. Я пишу иногда псевдонаучные романы, хотя, конечно, называть
их «псевдо» неправильно. Смахивает на какую-то подделку. На самом же деле, если вещь
написана как следует, она соединяет в себе и научный подход, и фантастику. Я называю этот
жанр, - черные глаза его заблестели, - науко-фантастикой.

Скандал под крышкой «чайника» - скандал, связанный с коррупцией в высших эшелонах власти и раз-
разившийся в 1924 году, когда общественности стало известно о тайной сдаче в аренду частным компаниям
нефтяных земель в Вайоминге и Калифорнии, где нефть должна была сохраняться нетронутой для будущих
нужд флота. Своим названием скандал обязан скале, похожей по форме на чайник, находящейся в одном из
нефтяных районов Вайоминга.

" Калвин Кулидж (1871 - 1933) - тридцатый президент США (1923 - 1929).

Джек Демпси (1895 - 1983) - американский боксер, чемпион мира в тяжелом весе с 1919 по 1926 год.

- Да, - сказал Уэйл, отчаянно стараясь привести в порядок хаотичные проблески по-
знаний и размотавшиеся воспоминания. Но в голове вспыхивали лишь разрозненные образы
и впечатления. - Науко-фантастика. Лучше, чем «псевдо». Но как-то не совсем…..

- Если вещь написана как следует. Вы читали мою книгу «Ральф 124С41+»?

- Хьюго Гернсбэк, - сказал, нахмурясь, Уэйл. - Известный…..

- Правда, в узком кругу, - кивнул человек. - Я несколько лет издавал журналы об изо-
бретениях в области радио и электричества. Вам не приходилось читать журнал «Наука и
изобретение»?

Уэйл ухватился за слово «изобретение», и оно почти прояснило ему, что он имел в виду
под «машиной времени».

- Да, да, - сказал он, охваченный нетерпением.

- И что вы думаете о науко-фантастике, которую я помещаю в каждом номере?
Опять «науко-фантастика». Слово действовало на Уэйла успокаивающе, хотя звучало

не совсем правильно. Что-то тут не так, решил он. Чего-то тут явно не хватает…..

- Явно не хватает….. - проговорил он вслух.

- Не хватает? То есть рассказов слишком мало? Да, я тоже об этом думал. Год назад я
разослал проспекты с предложением подписаться на журнал, в котором не будет ничего,
кроме науко-фантастики. Я назвал бы его «Науко-фантастика». Но почти никто не отклик-
нулся. Почему, как вы думаете?

Уэйл не слушал его. Он по-прежнему сосредоточенно размышлял о слове «науко-
фантастика», силясь сообразить, что в нем звучит не так.

- Неправильное слово, - сказал он.

- Вы имеете в виду название? Возможно, вы правы. Я и не думал как следует о назва-
нии. Вообще-то нужно что-то броское, способное сразу привлечь внимание читателя и вы-
звать интерес. Да, в этом все дело. Если бы мне удалось придумать хорошее название, я бы
начал издавать журнал и наплевал на проспекты. Я не стал бы задавать вопросов - просто
разослал бы журнал по всем киоскам Соединенных Штатов будущей весной, вот и все.

Уэйл непонимающе уставился на него.

- Мне, конечно, хотелось бы, - продолжал тот, - чтобы истории, помещенные в журна-
ле, просвещали читателей в научном плане и в то же время развлекали. Они должны открыть
перед людьми широкие перспективы мира будущего. Аэропланы будут совершать беспоса-
дочные перелеты через Атлантику…..

- Аэропланы? - В голове у Уэйла возник мимолетный образ большого стального кита,
взлетающего с помощью собственных испражнений. Мгновение - и образ поблек. - Боль-
шие, - сказал Уэйл, - с сотнями пассажиров на борту, летят быстрее звука.

- Конечно. Почему бы и нет? А связь с землей поддерживают по радио.

- Спутники.

- Что? - пришел черед удивляться собеседнику Уэйла.

- Радиоволны отражаются от искусственных космических спутников.
Человек энергично закивал.

- Я предсказал использование радиоволн для определения расстояния в «Ральфе
124С41+». Космические отражатели? Я их тоже предсказал. И телевидение, конечно. И энер-
гию атома тоже.

Уэйл оживился. Образы беспорядочно вспыхивали у него в мозгу один за другим.

- Атом, - сказал он. - Да. Атомная бомба.

- Радий, - самодовольно заявил человек.

- Плутоний, - возразил Уэйл.
-Что?

- Плутоний. И термоядерная реакция. Имитирующая Солнце. Нейлон и пластмасса.
Пестициды для избавления от насекомых. Компьютеры для избавления от проблем.

- Компьютеры? Вы имеете в виду роботов?

- Карманные компьютеры, - с воодушевлением продолжал Уэйл. - Такие маленькие
штучки. Берешь его в руки и решаешь все проблемы. Маленькие радиоприемники, тоже пе-
реносные. Фотоаппараты, проявляющие снимки прямо в камерах. Голограммы. Трехмерные
изображения.

- Вы тоже пишете науко-фантастику? - спросил человек.

Уэйл не слушал его. Он пытался уловить и удержать в памяти мысленные образы, ко-
торые становились все более четкими.

- Небоскребы, - сказал он. - Стекло и алюминий. Скоростные автострады. Цветные те-
левизоры. Человек на Луне. Зонды на Юпитере.

- Человек на Луне, - повторил Хьюго Гернсбэк. - Жюль Верн. Вы читаете Жюля Вер-
на?

Уэйл затряс головой. В ней почти уже прояснилось. Мозг определенно выздоравливал.

- По телевизору. Все смотрели по телевизору, как он ступил на поверхность Луны. И
снимки Марса. На Марсе нет каналов.

- Нет каналов? - изумился его собеседник. - Но их же видели!

- Это не каналы, - твердо сказал Уэйл. - Кратеры вулканов. Самый большой из них -
Каньон. Транзисторы, лазеры, тахионы. Обуздать тахионы. Заставить их двигаться против
течения времени. Перемещение во времени. Перемещение во времени. У-ди-ви…

Черты Уэйла начали расплываться, голос стал еле слышным. Случилось так, что его
собеседник в этот момент не смотрел на Уэйла; он уставился в голубое небо, бормоча себе
под нос:

- Тахионы? Что он такое болтает?

Гернсбэк думал о том, что неподдельный интерес, проявляемый к науко-фантастике
случайно встреченным в парке незнакомцем, - это добрый знак: стало быть, пора издавать
журнал. Но тут он вспомнил, что так и не придумал названия, и с сожалением оборвал свои
мечты.

Он оглянулся как раз вовремя, чтобы услышать последние слова Уэйла:

- Путешествия во времени …. Тахионы….. Удивительная история…..
И Уэйл исчез, вернувшись в свое собственное время.

Хьюго Гернсбэк с ужасом воззрился на пустое место, где только что сидел человек. Он
не видел ни его появления, ни ухода, но разум отказывался поверить в мгновенное исчезно-
вение. И вообще - странный он какой-то, этот парень, и одежда у него странная, и, если за-
думаться, говорил он тоже как-то странно. Бессвязно и почти безумно.

Да, незнакомец правильно сказал - удивительная история. Его последние слова.

И тут Гернсбэк, затаив дыхание, еле слышно прошептал:

- Удивительная история….. «Удивительные истории»?
И улыбка приподняла уголки его губ.

==============


Айзек Азимов. Они не прилетят
Перевод А. Шарова
---------------


 Они не прилетят

О следующем рассказе «Они не прилетят» лучше будет сказать лишь несколько слов,
не то комментарии займут больше места, чем сам рассказ. Написал я его 29 июля
1957 года, и его отвергли два журнала, прежде чем Боб Лаундес любезно оказал
ему гостеприимство. Он вышел в февральском номере «Фьючер» за 1958 год.



 Нарон, представитель умудренной жизнью ригеллианской расы, был
галактическим летописцем в четвертом поколении.
 У него было две книги - большая, содержащая перечень многочисленных
разумных рас из всех галактик, и поменьше, куда заносились лишь цивилизации,
достигшие зрелости и мастерства в той степени, которая позволяла им вступить
в Галактическую Федерацию.
 Из большой книги были вычеркнуты те расы, которые в силу разных причин
потерпели крушение: невезение, биохимические и биофизические несовершенства
и социальная несправедливость взимала свою дань.
 Зато ни один из членов Федерации, внесенных в маленькую книгу, не был
оттуда вычеркнут.
 Грузный и неправдоподобно древний Нарон поднял глаза на подошедшего
гонца.
 - Нарон! - воскликнул тот. - Единственный Великий...
 - Ну-ну, поменьше церемоний. Что такое?
 - Еще одна группа организмов достигла зрелости.

 - Превосходно. Превосходно. Быстро же они теперь взрослеют, года не
проходит без новичков. Кто это на сей раз?
 Гонец назвал код галактики и внутригалактические координаты планеты.
 - Да, да, - проговорил Нарон. - Я знаю этот мир.
 Гладким почерком вписал он имя планеты в первую книгу и перенес его во
вторую, по традиции использовав то наименование, под которым планета была
известна большей части своих обитателей. Он написал: Earth.
 - Эти юные создания поставили рекорд, - сказал он. - Никто другой не
проходил путь от зарождения разума до зрелости с такой быстротой. Надеюсь,
здесь нет ошибки?
 - Нет, сэр, - сказал гонец.
 - Они получили термоядерную энергию, не так ли?
 - Да, сэр.
 - Ведь это главный критерий, - Нарон усмехнулся. - Скоро их корабли
начнут разведку пространства и вступят в контакт с Федерацией.
 - Дело в том, Единственный Великий, - неохотно проговорил гонец, - что,
по сообщениям Наблюдателей, они еще не проникли в пространство.
 - Как? - изумился Нарон. - Так-таки и не проникли? Даже на уровне
космических станций?
 - Пока нет, сэр.
 - Но если у них есть термоядерная энергия, где они проводят испытания и
мирные взрывы?
 - На своей планете, сэр.
 Нарон выпрямился во весь свой двадцатифутовый рост и загремел:
 - На своей планете?!
 - Да, сэр.
 Нарон медленно вытащил свой стилос и перечеркнул последнюю запись в
малой книге. Такого прежде не бывало, но ведь Нарон был очень мудр и,
подобно любому другому жителю Галактики, мог видеть неизбежное.
 - Глупые ослы, - пробормотал он.


 Боюсь, это еще один рассказ с моралью. Но, видите ли, когда и США, и СССР разработали термоядерную бомбу, ядерная опасность возросла, и мне опять стало горько.

==================


